Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Ранчо

Ранчо
Ранчо Даниэла Стил Три женщины. Три подруги. Три судьбы. Безупречная Мэри Стюарт Уолкер – на первый взгляд любимая жена успешного юриста и счастливая мать, а в действительности женщина, живущая под гнетом ужасной трагедии. Блистательная Таня Томас – звезда шоу-бизнеса, обладающая славой и достатком, но заплатившая за это непомерно высокую цену. Неутомимая Зоя Филлипс – известный врач-терапевт из Сан-Франциско, помогающая смертельно больным людям, но сама оказавшаяся в безвыходном положении. В университете они были неразлучны, как сестры. С тех пор прошло много лет, но в трудный момент жизни они снова оказываются вместе. Смогут ли подруги забыть старые обиды, найти свет и вновь обрести надежду? Даниэла Стил Ранчо Виктории и Нэнси, бесценным подругам, врачующим мое сердце. С ними я смеюсь, с ними плачу, они всегда рядом со мной.     С любовью Д.С. Глава 1 В любом другом супермаркете эта женщина, толкающая тележку по проходу между стеллажами с бесчисленными банками и разнообразными специями, выглядела бы белой вороной, попавшей сюда по недоразумению. Тщательно расчесанные каштановые волосы до плеч, огромные карие глаза, стройная фигура, ухоженные ногти с маникюром. Респектабельный облик дополнял элегантный синий костюм – раздобыть такой можно разве что в Париже. Голубые, в тон костюму, туфли на высоком каблуке, синяя сумка от Шанель завершали наряд, свидетельствующий о прекрасном вкусе. Мэри Стюарт Уолкер частенько заглядывала по дороге домой в «Гристед» на углу Мэдисон-авеню и Семьдесят седьмой улицы. Все необходимое для дома обычно добывала прислуга, но ей нравилось и самой делать покупки. Она любила готовить ужин и встречать Билла по вечерам. Они всегда обходились без кухарки, даже когда дети были еще маленькие. Жили Уолкеры неподалеку от пересечения Семьдесят восьмой улицы и Пятой авеню вот уже пятнадцать лет. Мэри Стюарт пеклась о своем фешенебельном и уютном доме. Дети порой подтрунивали над ней, дразня за стремление к безупречности во всем – все должно выглядеть образцово: и жилище, и его обитатели, и прежде всего она сама. Даже в жаркий июньский нью-йоркский вечер, после шести часов изнурительных заседаний где-нибудь в музейном совете, губы Мэри Стюарт по-прежнему блестели свеженанесенной помадой, а из прически не выбивался ни единый волосок. Она везла к кассе два небольших бифштекса, две упаковки картофеля для варки, немного свежей спаржи, фруктов, несколько йогуртов. Как хорошо она помнила времена, когда доверху нагружала магазинную тележку! Как ни хмурилась Мэри Стюарт, разыгрывая неодобрение, трудно было отказать дочери и сыну в лакомствах, которых они, насмотревшись рекламы по телевизору, дружно требовали. Ей доставляло удовольствие лишний раз побаловать их фруктовыми жвачками, раз это было для них так важно. К чему отказывать детям в таких мелочах, заставляя поглощать здоровую, но ненавистную им пищу? Подобно большинству ньюйоркцев их круга, они с Биллом ожидали от своих детей очень многого: самых лучших отметок в школе, впечатляющих спортивных достижений, целостности натуры. Ожидания оправдались. Алиса и Тодд стали гордостью родителей: они блистали повсюду, показывая отличные результаты в школе и вне ее и отличаясь достоинством и благородством. С раннего детства Билл как бы шутя твердил им, что ждет от них совершенства, но дети и сами прекрасно понимали, что и на самом деле отец и мать возлагали на них большие надежды. Алиса и Тодд громко стонали, слыша надоевшие призывы, однако знали, насколько это серьезно. Отец требовал, чтобы они полностью выкладывались в школе и за ее пределами. Абсолютный успех возможен, конечно, не всегда, но стремиться к нему необходимо. Соответствовать таким завышенным требованиям нелегко, но Билл Уолкер всегда держал планку на большой высоте, не давая детям поблажки. Мать только выглядела ярой поклонницей совершенства, отец же был несгибаем: он ждал, что и они, и их мать не будут жалеть сил, стремясь к идеалу. Билл держал в напряжении не только своих детей, но и жену. Мэри Стюарт была образцовой женой на протяжении вот уже почти двадцати двух лет. Прекрасно вела домашнее хозяйство, родила и воспитала великолепных детей, всегда отлично выглядела, радушно принимала его гостей и вообще делала все с большим воодушевлением. Их дом, попавший на страницы журнала «Аркитекторал дайджест», оставался милым уголком, куда всегда было приятно возвращаться. Казалось, жене все дается без малейшего напряжения, хотя невозможно себе представить, что подобных успехов можно достичь, не прилагая усилий. Просто таков раз и навсегда установленный порядок, который она как бы с легкостью поддерживала день за днем, искренне стремясь сделать приятное мужу. Уже несколько лет она устраивала благотворительные кампании, заседала в музейных комитетах, не щадила себя, помогая раненым, больным, обделенным судьбой детям. Теперь, когда ей сорок четыре и подросли ее собственные дети, она, кроме того, бесплатно трудилась в гарлемской больнице для детишек с физическими и умственными недостатками. Мэри Стюарт заседала в советах Метрополитен-музея и Линкольновского центра сценических искусств, а также участвовала в ежегодных кампаниях по сбору средств в разные фонды, ибо ее помощи желали все. Она буквально тонула в делах, особенно теперь, когда дома ее уже не дожидались дети, а муж допоздна засиживался на работе. Билл являлся одним из руководителей международной юридической фирмы на Уолл-стрит и отвечал за все ее важнейшие дела, связанные с Германией и Англией. Он начал карьеру адвокатом и значительно продвинулся по служебной лестнице во многом благодаря репутации Мэри Стюарт как активного общественного деятеля. На первый взгляд прошедший год у семейства Уолкеров выдался относительно спокойным. Билл провел его большую часть за границей, особенно подолгу отсутствуя в последние месяцы, – занимался подготовкой крупного судебного процесса в Лондоне. Сама Мэри Стюарт с головой ушла в больничные хлопоты. Алиса училась на первом курсе в Сорбонне. У Мэри Стюарт появилось немного времени и для самой себя. Она много читала, а выходные проводила в больнице. Случалось, по воскресеньям позволяла себе и отдохнуть, подолгу не вставая с постели, зачитавшись романом или решив изучить от первой до последней страницы «Нью-Йорк таймс». Выглядела Мэри Стюарт много моложе своих лет. Хотя за последний год она сильно похудела, но это как будто пошло ей на пользу. Благодаря природной мягкости она завоевала всеобщую симпатию, особенно у детей, с которыми работала. Ее искренняя душевная доброта уничтожала все социальные перегородки и заставляла забыть, из какого мира спустилась эта леди в мир страданий. Она была отзывчива, даже, казалось, испытывала грусть, словно понимала подлинные муки и сама их немало пережила. Но при этом от нее вовсе не веяло тоской. В общем, на первый взгляд жизнь Мэри Стюарт являла собой образец удачливости. Дети – умнейшие из умных, красивейшие из красавцев. Мужу неизменно сопутствует успех по всем статьям – и в материальном смысле, и в профессиональном: ведь он выигрывает один за другим известные в стране и за рубежом судебные процессы, пользуется уважением и в деловой среде, и в кругу их знакомых. Выходит, у Мэри Стюарт есть все, о чем мечтает каждая женщина. Но почему в ее облике сквозит какая-то странная печаль? Внешне это почти никак не проявляется, а скорее угадывается интуитивно. Как ни странно, этой хрупкой молодой женщине хотелось посочувствовать: она казалась такой одинокой! Невероятно – такая уникальная женщина, как Мэри Стюарт, с ее красотой, другими достоинствами, не может мучиться от одиночества! Есть ли основания так думать? Однако стоит к ней как следует приглядеться, как мимолетное ощущение перерастает в уверенность. За элегантной внешностью скрыты невидимые миру слезы. – Как поживаете, миссис Уолкер? – Кассир приветливо улыбнулся. Он симпатизировал этой покупательнице, не только очень красивой, но и неизменно вежливой, никогда не забывавшей расспросить его о семье, жене, здоровье матери, пока старушка была жива. Раньше она наведывалась в магазин с детьми, теперь они уехали, и леди приходит одна и всегда развлекает его беседой. Не восхищаться этой женщиной попросту невозможно! – Спасибо, Чарли, неплохо. – Улыбка делала ее еще моложе. Наверное, миссис Уолкер мало изменилась с тех пор, как по выходным приходила в магазин за покупками в простых джинсах и футболке – должно быть, выглядела в точности так, как ее дочка сейчас. – Ну и жара сегодня! – пожаловалась она, хотя ее вид менее всего говорил о том, что леди испытывает неудобство от сюрпризов погоды. Миссис Уолкер всегда выглядит одинаково хорошо. Зимой одевается изящно, хотя остальных холод заставляет кутаться, обуваться в неуклюжие сапоги, чтобы преодолевать сугробы и не промочить ноги, обматываться шарфами, уродовать себя наушниками. Летом, когда другие изнемогают от нещадного зноя, она, как всегда, невозмутима. Казалось, даже не знает, что такое испарина и одышка, и относится к редкой породе людей, у которых никогда ничего не валится из рук и которые в любой ситуации ведут себя одинаково ровно. Зато он нередко видел ее, веселящуюся со своими детьми. Дочка просто куколка, да и сынок славный малый. Такая уж это семья. Но, по мнению Чарли, муж такой женщины мог бы быть менее сдержанным… С другой стороны, разве угадаешь, что делает людей счастливыми? Словом, загляденье, а не семья! Он предположил, что мистер Уолкер вернулся из очередной поездки: недаром она купила две порции картошки и мяса. – Передали, что завтра будет еще жарче, – предупредил он, укладывая ее покупки в пакет и заметив, как миссис Уолкер покосилась на «Энквайер» и неодобрительно нахмурилась. На первой странице красовалась знаменитая певица Таня Томас. Надпись гласила: «ТАНЕ ПРЕДСТОИТ НОВЫЙ РАЗВОД, БРАК ТРЕЩИТ ПО ШВАМ ИЗ-ЗА ЕЕ СВЯЗИ С ИНСТРУКТОРОМ». Здесь же были напечатаны ужасные фотографии самой певицы, а также снимок, изображающий мускулистого инструктора в майке, и еще один снимок – ее теперешний муж, спасающийся от журналистов и закрывающий от камер лицо у входа в ночной клуб. Чарли тоже взглянул на них и пожал плечами: – На то и Голливуд! Они там все спят с кем попало. Непонятно, зачем им вообще жениться?.. – Сам он прожил со своей женой тридцать девять лет, и голливудские причуды казались ему из ряда вон выходящими. – Не надо верить всему, что пишут, – назидательно отчеканила Мэри Стюарт. Ее брови дрогнули, и у переносицы появилась чуть заметная складочка, в ласковых карих глазах читалось беспокойство. Он улыбнулся в ответ: – Больно вы ко всем добры, миссис Уолкер! Уверяю вас, они там совсем не такие, как мы. Уж он-то знал эту породу! Некоторые киношные знаменитости являлись его многолетними клиентами и вечно приходили с новыми спутниками или спутницами. С ними не соскучишься! Зачем их защищать? Между этой публикой и Мэри Стюарт Уолкер нет ничего общего. Он не сомневался, что ей вообще невдомек, о чем он толкует. – А вы, Чарли, все равно не верьте, – повторила она, причем необычным для нее твердым тоном, после чего забрала покупки и простилась до завтра. От супермаркета до дома, где они жили, рукой подать. Был уже седьмой час, но духота все еще не спадала. Билл, видимо, вернется домой в свое обычное время, примерно в семь, и поужинает в половине восьмого или в восемь, как сам пожелает. Сейчас она поставит картофель в духовку, примет душ и переоденется – ведь Мэри Стюарт только выглядела бодрой. На самом деле женщина смертельно устала от жары и бесконечных совещаний. Музей готовил осеннюю грандиозную кампанию по сбору средств на благотворительные цели. В сентябре планировалось дать большой бал, где Мэри Стюарт учредители предлагали взять на себя роль хозяйки. Пока что ей удавалось найти благовидные предлоги и отказаться от этого предложения, ограничив свое участие в организации бала несколькими ценными советами. Ей не хотелось вникать в еще одно сложное дело: в последнее время больница для детей-инвалидов и приют для обездоленной гарлемской детворы отнимали у нее много времени. Привратник поприветствовал ее у входа, взял у нее пакет и передал лифтеру. Поблагодарив, она молча доехала до своей квартиры, занимающей весь этаж. Дом был старый, величественный и очень красивый. На Пятой авеню она знала всего несколько ему под стать. Из окон их квартиры открывался великолепный вид, особенно зимой, когда Центральный парк засыпан снегом и высокие дома с противоположной стороны парка выступают особенно контрастно на фоне неба. Летом тоже красиво: все вокруг покрыто буйной зеленью и с их четырнадцатого этажа выглядит очень мило и беззаботно. Сюда не доносится уличный шум, здесь нет пыли и можно вздохнуть полной грудью и расслабиться после хлопотного дня. В этом году весна выдалась поздняя, и почки на деревьях и первые цветы распустились совсем недавно, положив конец затянувшейся промозглой зиме. Мэри Стюарт поблагодарила лифтера за помощь, заперла за ним дверь, затем вошла в просторную белоснежную кухню, которую очень любила. Если не считать трех французских гравюр в рамках на стенах, кухня была белоснежной: белые стены, белый пол, белые столы. Пять лет назад именно дизайн кухни Уолкеров привлек репортеров из «Аркитекторал дайджест». На одной из фотографий, помещенных в журнале, фигурировала сама Мэри Стюарт. Она сидела на кухонном табурете в белых джинсах и белом ангорском джемпере. Уолкеры пользовались теперь помощью приходящей прислуги, поэтому вечером квартира встречала хозяйку тишиной. Мэри Стюарт вынула из пакета покупки, включила духовку и надолго застыла у окна, выходящего в парк. Недалеко от дома находилась детская площадка. Глядя на нее, она вспомнила, сколько времени провела там, когда дети были маленькие, как мерзла зимой, качала их на качелях, наблюдала за их играми с приятелями. Как же давно это было! Казалось, минуло тысячелетие! Но ведь еще недавно дети жили дома, каждый вечер за ужином рассказывали родителям, перебивая друг друга, о своих делах, планах, проблемах. Как ей сейчас не хватает этого! Даже самый отчаянный спор между Алисой и Тоддом стал бы для нее отрадой – настолько Мэри Стюарт устала от тишины в доме. Она с нетерпением ждала осени, когда Алиса должна вернуться из Парижа и продолжить учебу в Йеле. Тогда дочь будет хотя бы иногда заглядывать домой на уик-энд. Мэри Стюарт покинула кухню и перешла в свой маленький кабинет. Здесь был установлен автоответчик. Стоило ей нажать кнопку, как раздался голос Алисы. Мэри Стюарт улыбнулась. «Привет, мам. Жаль, что я тебя не застала. Просто хотела сообщить, что жива, и узнать, как твои дела. Здесь десять часов, я бегу с друзьями в кафе. Меня долго не будет, так что не звони. В выходные я обязательно перезвоню. Увидимся через несколько недель. Пока». Потом, спохватившись, дочь добавила: «Ой! Я тебя люблю». После этого раздался щелчок – Алиса повесила трубку. Автоответчик зафиксировал время звонка. Мэри Стюарт посмотрела на часы и покачала головой: жаль, что ее не оказалось дома. Когда Алиса позвонила, в Нью-Йорке было четыре. С тех пор прошло два с половиной часа. Мэри Стюарт собиралась к дочери в Париж через три недели, чтобы провести вместе с ней каникулы на юге Франции, а потом в Италии. Она планировала пробыть в Европе две недели – Алиса намеревалась вернуться домой в конце августа, за несколько дней до начала занятий в университете. Дочери не хотелось покидать Европу, и она предупредила, что после учебы вернется в Париж. Пока что Мэри Стюарт не думала об этом – за год, проведенный без Алисы, она извелась от одиночества. «Мэри Стюарт! – Этот голос принадлежал мужу. – Сегодня я не поспею домой к ужину. До семи у меня совещание, потом – ужин с клиентами, как я только что узнал. Увидимся в десять-одиннадцать. Извини». Щелчок. Билл, как водится, лаконичен, ограничился самой необходимой информацией. Она привыкла – его всегда дожидаются клиенты, и он терпеть не может автоответчиков. По его утверждениям, он органически не способен с ними общаться и никогда не оставит ей на автоответчике сообщения личного свойства. Иногда жена подшучивала над ним по этому поводу. Раньше таких поводов было гораздо больше, но теперь все в прошлом. Последний год оказался для них нелегким. Столько неожиданностей, разочарований, даже ударов… Внешне, впрочем, все оставалось по-прежнему, Мэри Стюарт поражалась: как она вообще продолжает жить?! С разбитым вдребезги сердцем варит кофе, покупает простыни, перестилает постели, присутствует на совещаниях. Каждое утро она вставала, умывалась, одевалась, вечером ложилась спать. Кажется, часть ее существа уже умерла. В былые времена она не понимала, как другие люди переносят подобные удары судьбы. Даже восхищалась их стойкостью, от души им сочувствуя. Что ж, теперь ей ясно: человек просто продолжает жить. Сердце его бьется по-прежнему, он передвигает ноги, произносит слова, дышит. Но внутри у него – пустота. «Здравствуйте! – Еще один мужской голос. – Звонит Тони Джонс. Ваш видеомагнитофон отремонтирован. Можете забрать его в любое время. Спасибо и до свидания». Далее последовали сообщения о заседаниях совета и изменении сроков их проведения, о бале в музее – касательно ее участия в подготовительном процессе, от руководительницы группы добровольных помощниц в гарлемском приюте. Сделав несколько пометок в блокноте, Мэри Стюарт вспомнила, что надо выключить духовку, Билл не придет ужинать… Опять!.. Слишком уж упорно он работает. Что ж, таков его способ выживания. Она тоже старалась забыться, погружаясь в водоворот собраний, заседаний и комитетов. Мэри Стюарт выключила духовку и решила сварить себе яйца, но не сейчас, потом. Из кухни она направилась к себе. Стены ее спальни бледно-желтые, с золотым оттенком, украшены старыми гравюрами и акварелями, на одной висит старинный вышитый ковер, купленный ею в Англии. В углу – красивый мраморный камин, на каминной полке фотографии детей в серебряных рамках. По обеим сторонам камина – удобные, мягкие кресла; они с Биллом любили посидеть здесь вечером или в выходной с книжкой или газетой. Супруги уже год как не выезжают из города по выходным. Прошлым летом они продали свой дом в Коннектикуте, который стал им не нужен, – дети больше с ними не жили, а Билл был постоянно в разъездах. – В нашей жизни наступил период сужения, – пошутила как-то Мэри Стюарт в разговоре с подругой. – Дети с нами не живут, Билла вечно нет дома, вот мы и уменьшаемся в масштабах. Даже квартира нам теперь великовата. – Впрочем, продать квартиру не хватило бы духу. Как-никак здесь выросли ее дети. Войдя в спальню, она невольно подняла глаза на фотографии, как всегда, буквально впившись в них взором. Для нее очень важно по-прежнему видеть здесь детей – в четыре, в пять, в десять, в пятнадцать лет, – собаку, которую им завели, когда они были совсем еще малышами: огромного и дружелюбного бурого лабрадора по кличке Мусс. До чего же замечательно смотреть на них и вспоминать!.. Как часто в мыслях она возвращалась в прошлое, когда так легко разрешались любые проблемы. Или почти любые. На нее глянула веселая мордашка Тодда. Она увидела его мальчуганом, гонящимся за собакой, вспомнила очень отчетливо его падение в бассейн, когда ему было всего три года, как бесстрашно нырнула за ним прямо в одежде. Тогда она его спасла. Он и Алиса всегда могли надеяться на свою мать. А вот рождественская фотография: они стоят втроем обнявшись, хохочут и дурачатся. Бедняга фотограф умаялся, умоляя их хоть немного побыть серьезными, чтобы он смог сфотографировать… Тодд вечно распевал дурацкие песенки, вызывавшие у Алисы веселый хохот; даже Мэри Стюарт и Билл не могли удержаться от смеха. Как хорошо было дурачиться! С ними вообще всегда было хорошо… Мэри Стюарт отвернулась от фотографий, испытывая нестерпимую муку и в то же время необъяснимое удовлетворение. Эти родные лица на снимках одновременно терзали ей сердце и утоляли ее печаль. Почувствовав комок в горле, Мэри Стюарт поспешила в ванную, где, умыв лицо, сурово посмотрела на себя в зеркало. «Прекрати!» Она покорно кивнула. Главное – не давать волю чувствам, забыться. А забывшись, она оказывалась в какой-то незнакомой пустынной местности. Здесь ей было тоскливо и невыносимо одиноко. Ей казалось, что и Билл блуждает по той же пустыне, стараясь вырваться из собственного ада. Вот уже более года она пытается его там разыскать, но пока безуспешно… Она задумалась – не поужинать ли? – но решила, что не голодна. Сняв костюм, натянула розовую тенниску и джинсы. Потом вернулась в свой миниатюрный кабинет, уселась за письменный стол и стала просматривать бумаги. Часы показывали семь, но на улице было еще светло. Ей вдруг захотелось позвонить Биллу. Теперь у них осталось крайне мало тем для разговора, разве что его работа да ее совещания, однако она упорно продолжала ему названивать. Лучше так, чем полное уныние. Как ни тяжко им было последний год, Мэри Стюарт все же не опускала рук, не желая признавать себя побежденной. В выстроенной ею жизненной схеме вообще не было места поражению. Прожив вместе столько лет, они слишком многим друг другу обязаны. Дурная погода – еще не повод покидать судно. Мэри Стюарт скорее предпочла бы пойти на дно вместе с кораблем, терпящим бедствие. Она набрала номер и терпеливо ждала, пока секретарь взяла трубку. Нет, мистера Уолкера нет на месте. Он все еще на совещании. Она обязательно передаст ему о звонке миссис Уолкер. – Спасибо. – Мэри Стюарт повесила трубку и повернулась в кресле, снова залюбовавшись видом из окна. Чуть приподнявшись, она могла бы увидеть влюбленные парочки, наслаждающиеся в парке теплым июньским закатом. Но сейчас такие сцены не для нее. На ее долю осталась одна боль. Боль и воспоминания обо всем том, что они некогда делили с Биллом. Возможно, это еще возродится. Возможно… Но как быть, если нет? Об этом не хотелось даже думать. Упрекнув себя за слабость, она вернулась к бумагам и просидела над ними еще целый час. Пока солнце клонилось к закату, она составляла список кандидатур в комитет и предложения рабочей группе, с которой впервые встретилась днем. Когда Мэри Стюарт наконец оторвалась от писанины, за окном было уже совсем темно. Бархатная ночь поглотила город и ее саму. В квартире было так тихо, так пусто, что ей захотелось хоть кого-то окликнуть, до кого-то дотронуться. Увы, рядом ни души! Она закрыла глаза и откинулась в кресле. Неожиданно раздался телефонный звонок. – Алло! – Ее голос прозвучал удивленно и очень звонко, волосы растрепались по плечам. Любой, кто ее сейчас мог бы разглядеть в наступившей темноте, залюбовался бы ею. – Мэри Стюарт? Первый звук и неповторимая интонация этого тягучего голоса заставили ее улыбнуться. Голос был ей знаком вот уже двадцать шесть лет. Несколько месяцев она его не слышала, но сейчас, когда Мэри Стюарт так нуждалась в его обладательнице, та вспомнила о ней, словно для интуиции Тани Томас не существовало колоссального расстояния, разделявшего подруг. Старая дружба создает порой связи, неподвластные рассудку. – Это ты? А я было приняла тебя за Алису, – продолжал голос в трубке с явно техасским выговором. – Нет, это я. Алиса все еще в Париже. – Мэри Стюарт радостно улыбнулась. Поразительно, насколько верно Таня всегда чувствует, что пришла пора ей появиться. Так бывало уже не раз. Что бы они друг без друга делали? Мэри Стюарт вспомнила о фотографиях в газете, попавшейся ей на глаза в «Гристед», и нахмурилась: – Как твои дела? Я сегодня про тебя читала. – Недурно, правда? Особенно если учесть, что мой теперешний инструктор по фитнесу – женщина. Парня, попавшего на обложку, я уволила еще в прошлом году. Сегодня он мне звонил и угрожал судом: его жена, видите ли, в ярости! Ничего, пусть знает, что такое журналисты. – Сама Таня уже давно знакома с работой репортеров во всех ее проявлениях. – Теперь отвечаю на твой вопрос. Хорошо! Вроде бы хорошо… Проникновенно урчащий тембр ее голоса буквально сводил с ума мужчин. Мэри Стюарт улыбнулась. Звонок подруги словно принес ей дуновение свежего ветерка в душной комнате. Они вместе учились в колледже в Беркли двадцать шесть лет назад. То были беззаботные годы, да и сами они были тогда безумно молоды. Четыре закадычные подруги: Мэри Стюарт, Таня, Элеонор и Зоя. Первые два года они жили в общежитии, затем вместе сняли домик. Четыре года были неразлучны, как сестры. Незадолго до выпуска умерла Элли, и с тех пор все изменилось. После колледжа подруги разом повзрослели, и каждая зажила собственной жизнью. Таня всего через два дня после выпуска выскочила замуж. Избранником стал друг детства из ее родного городка на востоке Техаса. Молодоженов обвенчали в церкви. Брак продержался два года. Танина карьера спустя год после выпуска стартовала, как ракета, и разнесла всю ее прежнюю жизнь, в том числе и замужество, в клочья. Бобби Джо крепился еще год, но в конце концов не выдержал, почувствовав, что сел не в свои сани. Его с самого начала подавляли образованность и талант жены, а уж сладить со звездой он и подавно не сумел. Очень старался, но не смог. Больше всего ему хотелось жить в Техасе и продолжать отцовское дело – строительные подряды, тем более что дела шли недурно. Ему вовсе не были нужны вся эта журнальная шумиха, агенты, концерты, визжащие поклонники, даже многомиллионные контракты. Таня же без всего этого не мыслила своей жизни. Она любила Бобби, но не желала отказываться от карьеры, о которой так мечтала. Во вторую годовщину свадьбы они разъехались, а к Рождеству оформили развод. Ее бывший не сразу оправился от потрясения, но в конце концов снова женился, и теперь у него шестеро детей. Таня пару раз виделась с ним и рассказывала, что он располнел, полысел, но остался «так же мил». Мэри Стюарт видела, что подруга понимает, какую цену заплатила за фантастический успех. Прошло двадцать лет, а она по-прежнему занимала первые строчки хит-парадов и национальных рейтингов. Таня и Мэри Стюарт остались добрыми подругами. Мэри Стюарт тоже вышла замуж вскоре после выпуска. Зато Зоя вместо замужества поступила на медицинский факультет университета. Она всегда отличалась бунтарским нравом, подруги шутили, что Зоя опоздала с поступлением в Беркли лет на десять. Она являлась у них цементирующим началом, во всем требовала ясности и справедливости, всегда вступалась за пострадавшего… Это она нашла Элл мертвой и проливала по ней самые горькие слезы, но при этом у нее хватило сил оповестить о случившемся родных несчастной. Какой ужас они тогда пережили! Элли, чудесная, нежная девушка, идеалистка и мечтательница, была более всего близка именно с Мэри Стюарт. Когда они учились на первом курсе, ее родители погибли в автокатастрофе, семью ей заменили подруги. Иногда у Мэри Стюарт появлялись сомнения, что Элли сумеет справиться с трудностями самостоятельной жизни – до того она казалась хрупкой, даже невесомой, нереальной. В отличие от остальных, ставивших себе в жизни определенные цели, строивших вполне выполнимые планы, она только тем и занималась, что мечтала. Бедная девушка не дожила трех недель до выпуска. Таня была готова отложить по случаю траура свою свадьбу, но подруги убедили ее, что Элли этого не одобрила бы. Позже Таня призналась: Бобби Джо убил бы ее, если бы она попыталась потянуть со свадьбой еще чуть-чуть. На Таниной свадьбе Мэри Стюарт была первой среди подружек невесты. Таня обязательно присутствовала бы на свадьбе Мэри Стюарт, но приехать ей помешал первый концерт в Японии. Зоя же не могла пропустить занятия на факультете. Свадьба Мэри Стюарт состоялась в родительском доме в Гринвиче. О втором замужестве Тани Мэри Стюарт узнала из теленовостей. Двадцатидевятилетняя поп-звезда вышла замуж за своего менеджера. «Скромная» церемония бракосочетания в Лас-Вегасе освещалась журналистами и фоторепортерами. За новобрачными следовали вертолеты, бригады телерепортеров и все корреспонденты, каких только удалось собрать в радиусе тысячи миль от Лас-Вегаса. Новый Танин муж Мэри Стюарт не понравился. Подруга утверждала, что на сей раз желает завести детей, что они с мужем купят дом в Санта-Барбаре или Пасадене и начнут жить по-настоящему. Намерения ее были вполне серьезны, но муж их не разделял, зациклившись совсем на другом: на карьере жены и ее деньгах. Он делал все возможное, заставляя ее их зарабатывать. Таня признавала, что с профессиональной точки зрения муж ей очень помог. Полностью изменил ее имидж, программы, устраивал для нее выступления по всему миру, добывая выгодные контракты, превратил ее из суперзвезды в живую легенду. Перед ней стали открываться любые двери, каждое ее желание моментально выполнялось. За пять лет их брака вышли три ее платиновых диска и пять золотых; ей доставались самые престижные премии и прочие музыкальные награды, о которых можно только мечтать. В конце концов, покидая ее, он унес с собой практически все нажитое состояние. Тем не менее даже будущее родственников певицы было обеспечено: мать ее жила в хьюстонском особняке стоимостью пять миллионов долларов, а сестре и зятю она купила участок с домом по соседству с особняком Армстронга. Что уж говорить о самой Тане? Сама она владела одним из очаровательнейших домиков в Бель-Эр и десятимиллионной виллой в Малибу, на которой никогда не появлялась: на этой покупке в свое время настоял муж. Деньги и слава у нее были, а вот детей она так и не завела. После развода Таня начала сниматься в кино. В первый же год она сыграла две роли, во второй – выиграла награду Американской академии киноискусства. В тридцать пять лет Таня Томас достигла всего, о чем, по мнению большинства, она могла мечтать. Но она была лишена обыкновенного женского счастья: не было взаимопонимания с Бобби Джо, пылкой любви, собственных детей, внимания и поддержки со стороны близких. Через шесть лет Таня в третий раз вышла замуж – за торговца недвижимостью из Лос-Анджелеса, раньше постоянно появлявшегося на людях в обществе не менее полудюжины захудалых актрисок, но теперь находившегося под сильным впечатлением от Тани Томас. Мэри Стюарт была вынуждена признать, что Тони Голдмэн – достойный человек и питает к подруге серьезные чувства. Друзей Тани – а их к тому времени набралось немало – очень волновало: сохранит он голову на плечах или тронется рассудком в лучах Таниной славы. За три года у Мэри Стюарт сложилось впечатление, что дела у них идут неплохо. Ей, следившей за Таниной карьерой на протяжении двадцати лет и остававшейся ее близкой подругой, лучше остальных известно, что журнальные разоблачения не стоят выеденного яйца. Мэри Стюарт знала, что главным в жизни Тани стали трое детей Голдмэна от прошлого брака. Ко дню свадьбы мальчикам исполнилось девять и четырнадцать лет, девочке – одиннадцать. Таня души в них не чаяла. Сыновья были от нее без ума, дочка и подавно отказывалась верить, что женой ее папы стала сама Таня Томас. Девочка без устали хвасталась своим везением перед подружками и даже пыталась подражать Тане во внешности и одежде. Правда, одиннадцатилетнему ребенку это плохо удавалось, и Тане пришлось водить падчерицу по магазинам и покупать новые стильные наряды, чтобы успокоить. Она отлично ладила с детьми мужа, но упрямо твердила, что хочет родить сама. К моменту замужества с Тони ей стукнул сорок один год, и ее начали мучить сомнения – не поздновато ли. Тони не слишком желал еще детей, и она перестала настаивать: в жизни примадонны поп-музыки и без того хватало забот. За первые два года их брака она провела один за другим два концертных тура – вполне успешно, но не давали покоя глянцевые журналы, объявившие охоту на певицу. В конце концов Таня затеяла два судебных разбирательства. В такой обстановке трудно сохранить рассудок, но она продолжала дарить любовь детям Тони. Муж даже признавался, что в ее лице они получили лучшую мать, чем его первая жена. Впрочем, Мэри Стюарт насторожило одно обстоятельство. Несмотря на то, что Тони продолжал признаваться жене в любви, Таня занималась своими делами одна. Самостоятельно нанимала менеджеров и адвокатов, устраивала концертные туры, сама разбиралась с угрозами покушения, сама переживала все тревоги и невзгоды. Тем временем Тони занимался своим бизнесом и играл с приятелями в гольф в Палм-Спрингсе. Жизнь Тани его волновала меньше, чем надеялась Мэри Стюарт. Ей лучше других известно, как нелегко живется подруге, как ей бывает одиноко, как напряженно она трудится и как жестоки порой требования неистовых поклонников, какую боль причиняют предательства. Как ни странно, Таня редко жаловалась на жизнь, чем вызывала у Мэри Стюарт еще большее восхищение. Правда, миссис Уолкер раздражала самоуверенность, с которой Тони держался перед телекамерой, когда они с супругой шествовали за очередным «Оскаром» или «Грэмми». Казалось, в радостные моменты он тут как тут, а в трудные – до него не докричишься. Об этом Мэри Стюарт вспомнила и сейчас, когда Таня упомянула жену инструктора, вздумавшую угрожать ей судом. – Тони тоже не в восторге, – тихо проговорила Таня. Мэри Стюарт встревожил ее тон, в котором угадывались тревога и одиночество. Слишком долго ей приходилось вести одни и те же бои, а бесконечная война изматывает силы. – Всякий раз, когда газеты или журналы клевещут, будто я завела любовника, он начинает нервничать, говорит, что я компрометирую его перед друзьями. Что ж, его можно понять. Мэри Стюарт обреченно вздохнула. Здесь подруга была совершенно бессильна: унять клеветников нет никакой возможности. Пресса обожала травить темпераментную Таню. Продажные репортеришки отказывались верить, что популярная певица – обычная женщина, предпочитающая шампанскому заурядный «Доктор Пеппер», – ведь такая информация не способствует повышению тиража их желтых листков. Однако никакая клевета не могла испортить светлый образ ее подруги. Таня долгие годы оставалась блондинкой с роскошными волосами, огромными синими глазами, потрясающей фигурой и с помощью косметики сохраняла облик юной грешницы. В настоящий момент она представлялась тридцатишестилетней, ей удалось зарыть где-то восемь лет, но Мэри Стюарт, ее ровесница, не винила подругу – такова жизнь публичных людей. – Мне самой не слишком нравится, когда про меня болтают, будто я меняю любовников. Да и те, кого мне сулят в ухажеры, такие чудные, что я махнула бы на все это рукой, если бы не Тони. И дети. – Клевета ставила в трудное положение всех, но борьба за свою репутацию заведомо обречена на поражение. – Такое впечатление, что компьютерный перечень возможных кавалеров давно исчерпан, вот они и называют кого попало. Таня положила ноги на кофейный столик и прикрыла глаза, представляя себе Мэри Стюарт. Подруги не болтали уже несколько месяцев. Из их компании только они сохранили самые тесные связи. Мэри Стюарт много лет назад потеряла след Зои, да и Таня не особо отличалась: она и Зоя перезванивались раз в год, а то и в два, изредка посылали друг другу рождественские открытки. Таня знала, что Зоя работает врачом-терапевтом в Сан-Франциско. Так и не вышла замуж, не родила детей. Она целиком ушла в работу и даже в свободное время вела прием в бесплатной клинике для неимущих пациентов. Именно такая жизнь влекла ее с ранней молодости, Таня не виделась с ней вот уже пять лет, то есть с последнего своего концерта в Сан-Франциско. – А ты как? – поинтересовалась вдруг Таня у Мэри Стюарт. – Как тебе живется? – Вопрос был задан проникновенным тоном, но Мэри Стюарт была наготове. – Все в порядке. Занимаюсь прежними делами: благотворительные комитеты, собрания, помощь гарлемскому приюту. Сегодня провела весь день в Метрополитен-музее – обсуждали большое мероприятие, запланированное на сентябрь. – Голос ее звучал ровно, тон хладнокровен. Но Таня достаточно хорошо знала подругу, и Мэри Стюарт не питала на сей счет никаких иллюзий – она многих могла ввести в заблуждение, порой даже Билла, но Таню – никогда. – Я не об этом. – Последовала длительная пауза: обе не знали, что сказать. Таня терпеливо ждала ответа Мэри Стюарт. – Я о том, как тебе живется. По правде. Мэри Стюарт вздохнула и посмотрела в окно. На улице уже совсем стемнело. Она была одна в квартире. Так в одиночестве она провела уже больше года. – Все в порядке. – Ее голос дрожал, но чтобы распознать эту дрожь, надо было обладать тончайшим слухом и чутьем. Год назад, встретившись с Мэри Стюарт в ужасный дождливый день, Таня увидела женщину, готовую поставить крест на собственной жизни. – Помаленьку привыкаю. Сколько же всего переменилось! Гораздо больше, чем она ожидала. – А Билл? – Он тоже ничего. Наверное. Я его почти не вижу. – Звучит не слишком бодро. – Повисла новая продолжительная пауза. Впрочем, рассудила Таня, они давно к этому привыкли. – Как Алиса? – Надеюсь, хорошо. Ей очень нравится в Париже. Через несколько недель я полечу к ней. Мы вместе немного отдохнем в Европе. У Билла крупный процесс в Лондоне, он проведет там все лето. Вот я и решила съездить к дочери. Эта тема придала голосу Мэри Стюарт больше бодрости. Таня улыбнулась. Мало к кому она относилась так хорошо, как к Алисе Уолкер. – Ты будешь с ним? – спросила Таня со своим тягучим южным акцентом. Мэри Стюарт помялась, потом быстро ответила: – Нет. Во время таких процессов он бывает слишком занят, чтобы обращать на меня внимание. К тому же здесь у меня масса дел. Масса дел… Она знала все правильные слова – язык прикрытия, язык отчаяния: «Обязательно надо как-нибудь встретиться… Нет, все просто отлично… Дела идут великолепно… Билл сейчас просто утонул в работе… Он в отъезде… У меня совещание… Надо составить список комитета… Еду в центр… Еду обратно… В Европу, к дочери…» Тактика игры в прятки, умение произносить нужные слова, потребность в одиночестве, в молчании. Так она забивалась в угол, чтобы молча горевать, не привлекая к себе внимания и не напрашиваясь на жалость. Так она отталкивала от себя всех, чтобы не объяснять, как худо обстоят дела. – Не очень-то у тебя ладно, Мэри Стюарт. – Таня вцепилась в нее мертвой хваткой. Упорство – главная черта ее характера. Она не поленится перевернуть все камни до одного, чтобы докопаться до истины. Безудержное стремление к правде – общее их с Зоей свойство. Впрочем, Таня всегда шла к ней обходным путем и, найдя искомое, сразу смягчалась. – Почему ты увиливаешь и не говоришь мне правды, Стью? – Я говорю тебе правду, Тан, – стояла на своем Мэри Стюарт. Стью, Тан, Танни… Как далеко в прошлом остались эти дружеские имена! Там же остались все обещания, надежды. Там было начало. Настоящее больше всего походило на конец: все паруса обвисли, руки опускаются, вместо того чтобы сжиматься в кулаки. Мэри Стюарт ненавидела свою теперешнюю жизнь. – У нас все в порядке, честное слово. – Ты говоришь неправду, но я тебя не виню. Ты вправе. В этом и состояла разница между Зоей и Таней. Зоя ни за что не позволила бы ей лгать, прятать голову под крыло. Она сочла бы своим долгом вывести ее на чистую воду, пролить беспощадный свет на омут ее боли, воображая, что этим ее исцелит. Таня по крайней мере отдавала себе отчет, что крайними мерами ничего не добиться. К тому же ей самой сейчас несладко. Любовная интрига, конечно, выдумана желтой прессой, но журналы близки к истине, утверждая, что у нее с Тони намечается разлад. Раньше он получал удовольствие от огласки, но теперь стал ежиться в бесстыжих лучах прожекторов, направленных на них, стыдился лжи, негодовал от угроз, преследования, судебных исков, стараний разных жуликов любыми средствами нажиться на имени его жены и втоптать его в грязь. Это доводило до безумия и напрочь лишало спокойствия. Настоящая Таня неминуемо должна была потонуть в этом мутном потоке. В последнее время Тони все настойчивее жаловался на происходящее, и жена не могла ему не сочувствовать. Единственный способ покончить со всем этим – сойти со сцены. А этого от нее не требовал даже он. Все другое приносило облегчение ненадолго. Время от времени им удавалось улизнуть, но путешествия – хоть на Гавайи, хоть в Африку, хоть на юг Франции – не решали проблему, являясь короткой приятной передышкой. Весь ее феноменальный успех, огромная слава, миллионы обожателей и поклонников – в общем, жизнь звезды превращала ее из триумфаторши в жертву. Мало-помалу Тони это надоело. Она могла пообещать ему лишь одно: стараться как можно меньше быть на виду. На прошлой неделе она даже не навестила в Техасе мать, хотя собиралась, – до того боялась, что, уехав, только подкинет хворосту в костер сплетен и слухов. В последнее время муж без устали повторял, что он и дети больше не в силах терпеть такое, причем тон, которым это говорилось, ужаснул Таню – ведь она отдавала себе отчет, что не может изменить ситуацию: все их мучения проистекали извне. – На следующей неделе я буду в Нью-Йорке, потому и звоню, – объяснила Таня. – Зная, как ты занята, я решила заранее договориться с тобой о встрече, иначе ты удерешь ужинать с губернатором, чтобы выжать из него деньжат на свои благие дела. Много лет Таня с поразительной щедростью жертвовала на подопечных Мэри Стюарт, дважды, не жалея времени, давала концерты. Впрочем, с тех пор утекло уже немало воды. Теперь она слишком занята. У нее не оставалось минутки даже на себя. Ее теперешние импресарио и менеджер жестче предыдущих: те хотя бы немного ее жалели, а эти только и делают, что следят за соблюдением расписания. Ведь можно сколотить несметное состояние, продавая альбомы с записями концертов, права на куколок и духи, выпуская новые компакт-диски и кассеты. Таня шла нарасхват. Дельцам, спешившим погреть на этом руки, нет числа. Но сама она в данный момент склоняется к тому, чтобы еще раз сняться в кино. – В Нью-Йорке у меня телевизионное шоу, – известила она Мэри Стюарт, – но главное – переговоры с агентом насчет книги. Позвонил издатель и предложил мне написать книгу. Это не слишком интересно, но выслушать их предложения я готова. Разве обо мне еще можно сказать что-то новое? Ей уже были посвящены четыре биографические книжки, написанные невесть кем, – злобные и по большей части неточные, – но Таня относилась к авторам снисходительно. Только после первой она позвонила Мэри Стюарт среди ночи в истерике. Много лет они утешали друг друга в трудную минуту и не сомневались, что так будет всегда. В зрелые годы столь верных друзей уже не завести. Такая дружба вызревает медленно, ее холишь, как крохотный саженец, которому требуются десятилетия, чтобы превратиться в раскидистый дуб. Более поздние годы не так благоприятны для корней. Дерево их дружбы укоренилось давно и теперь на удобренной почве могло выдержать любой ураган. – Когда ты появишься? Давай я встречу тебя в аэропорту, – предложила Мэри Стюарт. – Лучше встретимся по пути и вместе поедем в отель. Там и поговорим. Во вторник. – Таня собиралась, как всегда, воспользоваться самолетом компании звукозаписи. Ей это было очень легко, все равно что сесть в попутную машину. Мэри Стюарт всегда восхищало, как запросто ее подруга летает по свету. – Я позвоню тебе из самолета. – Буду ждать. – Внезапно Мэри Стюарт почувствовала себя маленькой девочкой. У Тани неподражаемая манера подхватывать ее на лету и брать под крыло, не давая упасть, отчего ей снова становилось легко и радостно. В предвкушении скорой встречи Мэри Стюарт заулыбалась. С прошлой – минула целая вечность. Она уже не помнила, когда виделись в последний раз, хотя Таня наверняка ответила бы сразу, спроси ее об этом. – До скорого, подружка. – Таня тоже улыбнулась и добавила серьезно и так ласково, что Мэри Стюарт зажмурилась: – Я тебя люблю. – Знаю. – У Мэри Стюарт выступили на глазах слезы. Эта доброта невыносима. Вытерпеть свое одиночество не в пример проще. – Я тебя тоже люблю, – проговорила она из последних сил. – Прости… – Она зажмурилась еще крепче, борясь с волной переживаний. – Не надо, деточка. Все хорошо. Я знаю, знаю… – Хотя в действительности она ничего не знала. Никто ничего не знал. Никто не смог бы понять, что она сейчас чувствует, даже ее собственный муж. – Значит, увидимся на следующей неделе. – Мэри Стюарт взяла себя в руки, но Таню трудно провести. Мэри Стюарт возвела дамбу, чтобы сдержать поток боли, но Таня сомневалась, что это сооружение продержится долго. – До вторника. Надень простые джинсы. Мы съедим по гамбургеру, а может, закажем еду в номер. Пока. В трубке – короткие гудки. Она пропала. Мэри Стюарт стала вспоминать, какой она была в Беркли. Тогда, в самом начале, все виделось так просто… Простота кончилась со смертью Элли. И они вошли в настоящий мир. Вспоминая, она смотрела на фотографию, стоящую у нее на ночном столике. Вся их четверка на первом курсе – совсем еще дети, младше даже ее собственной дочери… Длинноволосая блондинка Таня, сексапильная, глаз не оторвать; Зоя с длинными рыжими косами и честным, пристальным взглядом; неземная Элли с нимбом белых кудряшек; сама Мэри Стюарт – глазастая, высокая, с длинными каштановыми волосами, уставившаяся в камеру… Казалось, с тех пор минуло целое столетие. Так и есть. Она долго вспоминала былое, пока не уснула, как была, в джинсах и тенниске. Билл вернулся домой в одиннадцать и застал ее спящей. Он долго смотрел на нее, потом выключил свет. Не разбудив и не дотронувшись до жены, позволил ей проспать в джинсах всю ночь. Утром, проснувшись, Мэри Стюарт обнаружила, что он уже уехал на работу. Снова скользнул по ее жизни, как чужой человек, каковым теперь, собственно, и был. Глава 2 Когда Таня проснулась на следующий день в своей спальне в Бель-Эр, Тони уже принимал душ. У них была общая спальня и две отдельные просторные гардеробные, каждая со своей ванной. Спальня большая, в старофранцузском стиле, с пышными гардинами из розового шелка и обилием розовой ткани с цветочным орнаментом. Ее гардеробная и ванная выложены розовым мрамором, здесь тоже хватало светло-розового шелка. Зато у Тони в ванной преобладал черный цвет: мрамор и гранит, даже полотенца и шелковый занавес черные – настоящая мужская ванная комната. Она купила этот дом много лет назад и все в нем переделала, когда вышла замуж за Тони. Ему тоже сопутствовал успех в делах, но она знала, как он гордится ее успехами. Да, это связано с головной болью, но он все равно любил напоминать людям, что женат на самой Тане Томас. Голливуд всегда обладал для него притягательной силой, и, проведя много лет на обочине, а потом очутившись в самом сердце, он почувствовал себя счастливчиком, сорвавшим небывалый куш. Ему нравилось посещать голливудские тусовки, болтать со звездами, присутствовать на церемониях присуждения «Оскаров» и «Золотых глобусов», в особенности на гала-вечерах Барбары Дейвис. Он наслаждался всем этим куда больше самой Тани. Отдавая работе по восемнадцать часов в день, она при первой возможности с радостью оставалась дома, отмокала в горячей ванне и слушала музыку в чужом исполнении. Пока он одевался, она накинула поверх кружевной ночной рубашки розовый атласный халат и спустилась вниз – приготовить ему завтрак. В доме и без нее нашлось бы, кому о нем позаботиться, но Таня любила готовить сама, зная, какое значение этому придает Тони. Всякий раз, когда у нее выдавалось свободное утро, она готовила и детям. У нее хорошо получался бифштекс, она познакомила мужа и детей с овсянкой, и они полюбили это блюдо, хоть и осыпали ее насмешками. Еще ей нравилось кормить мужа макаронами. Она много чего любила для него делать. Ей нравилось заниматься с ним любовью, оставаться наедине, путешествовать вместе, исследуя новые места на карте. Впрочем, ей вечно не хватало времени: бесконечные репетиции, звукозапись, съемки, концерты, бенефисы, невыносимое корпение в обществе юристов над контрактами и прочими заковыристыми документами. Теперь Таня являлась не просто певицей и актрисой, – она превратилась в бренд – отдельную единицу рекламной индустрии – и была вынуждена многое узнать про шоу-бизнес. Дожидаясь мужа, она налила в стаканы апельсиновый сок и разбила над сковородой яйца, когда зашипело масло. Заложив в тостер ломтики хлеба и поставив варить кофе, она открыла утреннюю газету. При виде заголовка на первой странице она чуть не вскрикнула. Бывший ее сотрудник подал на нее в суд вроде бы за сексуальное домогательство. О таком она еще не слышала. Прочитав статью, вспомнила своего телохранителя: он прослужил у нее в прошлом году всего две недели и был уволен за воровство. Мерзавец дал газете пространное интервью, в котором утверждал, что она пыталась его соблазнить и выгнала с работы без всяких объяснений, когда он не поддался на угрозы. Ей стало тошно: это дело, подобно всем предыдущим, завершится уплатой крупной суммы компенсации очередному подонку в обмен за отказ от иска. Иного способа защитить репутацию не существовало. Она никому не могла доказать свою невиновность, убедить, что все это ложь, заурядный шантаж. К счастью, муж знал цену подобным обвинениям и первым советовал ей не доводить дело до суда, каким бы абсурдным ни был наговор. Это действительно было проще всего. Но одновременно она представила, как побледнеет Тони, увидев газету. Она тщательно сложила ее и убрала с глаз долой. Спустя несколько секунд он вошел в кухню, свежий и с иголочки одетый для игры в гольф. – Ты не едешь на работу? – спросила она как ни в чем не бывало, с невинным видом нарезала авокадо и аккуратно расставила тарелки на столе. – Где ты была последние три года? – спросил он удивленно. – По пятницам я всегда играю в гольф. Тони Голдмэн – интересный, хорошо сложенный брюнет на исходе пятого десятка. Он активно занимался теннисом и гольфом, тренировался в гимнастическом зале, пристроенном к дому сзади, с личным инструктором – не тем, которого недавно вытащила из небытия бульварная пресса. – Где газеты? – поинтересовался он, садясь и озираясь. По утрам Тони просматривал «Лос-Анджелес таймс» и «Уолл-стрит джорнэл». Он был удачливым бизнесменом и заработал состояние торговлей недвижимостью во времена, когда та еще чего-то стоила. Но его деньги Таню не интересовали. Она польстилась в свое время на его доброту, детей, преданность семейным ценностям. Для нее он был честным тружеником, ежедневно отправляющимся на работу и по выходным гоняющим с сыновьями мяч. Больше всего ей нравилось то, что он не имеет отношения к шоу-бизнесу. Но в погоне за счастьем Таня проморгала другое его не совсем приятное качество: Тони оказался тщеславным человеком, куда более падким на голливудские ловушки для простаков, чем она сама. Его привлекала мишура, но не цена, которой за все это приходилось расплачиваться. Таня в отличие от него сознавала, что одно не существует без другого, а Тони жаловался на неприятности, которые на них обрушиваются, и на безобразные выдумки журналистов. «Любишь кататься – люби и саночки возить», – втолковывала она ему когда-то. Пьянящая слава обязательно приносит похмелье. Когда газеты – впервые после их свадьбы – вылили на нее очередной ушат помоев, припомнив всех ее прежних приятелей, она обмолвилась об уходе со сцены. Тогда муж настоял, чтобы она оставила эти мысли. Он полагал, что ей будет скучно сидеть без дела. Она предложила: «Давай все бросим и заведем лучше ребенка». Но где там! Ему нравилось иметь жену-звезду. Поэтому она осталась звездой эстрады и по-прежнему подвергалась нападкам, выслушивала угрозы и выступала ответчицей в суде. Она отказывалась нанимать постоянного телохранителя и прибегала к услугам охраны, только когда появлялась на приемах во взятых напрокат драгоценностях. – Так где же газета? – снова спросил он, приступив к яичнице и поглядывая на нее. Выражение Таниных глаз сразу ему подсказало, что дело неладно. – Что случилось? – Ничего, – безразлично ответила она, наливая себе кофе. – Перестань, Таня. – Он уже не на шутку встревожился. – На твоем лице все написано. При такой игре «Оскара» тебе не видать. Она грустно улыбнулась и обреченно опустила плечи. Все равно новость от него не скрыть. Просто ей не хотелось портить ему настроение за завтраком. Она молча подала мужу газету и стала наблюдать за ним. Вначале напряглись его лицо и шея, затем, молча дочитав статью, он отложил газету и поднял на нее потухшие глаза. – Это выльется в кругленькую сумму. Я слышал, что иски о сексуальных домогательствах стали выгодным бизнесом. – Тони произнес эти слова бесстрастным тоном, но она видела, как муж рассержен. – Что ты ему наговорила? – Он впился в нее взглядом. Таня была ошеломлена этим вопросом: – Что я ему наговорила?! Ты спятил?! Неужели принимаешь этот бред на веру? Я сообщила ему, где студия и когда я должна быть на репетиции. Больше ни единого слова! Как ты вообще смеешь задавать мне такие вопросы? – В ее глазах появились слезы. Тони смущенно заерзал и поставил чашку с кофе на стол. – Просто хотел узнать, не сказала ли ты чего-нибудь такого, на чем он может выстроить свое обвинение, только и всего. Ведь этот парень столько всего наплел! – Все они много плетут, – грустно ответила она, не сводя с Тони взгляда. – Этот ничем не отличается от остальных. Его, как и предшественников, обуяли алчность и зависть. Увидел деньги – и захотел запустить в них лапы. Решил, что сможет меня смутить и заставить раскошелиться, чтобы он соизволил заткнуться. Она через все это прошла не один раз. Ей предъявляли иски и за дискриминацию, и за незаконное увольнение, и за нарушения при совершении сделок на приобретение недвижимости, и за виновность в несчастных случаях, происшедших с бывшими сотрудниками. Все истцы надеялись погреть руки. Это давно стало обычным делом и в Голливуде, и других местах, но всякий раз, когда это случалось, ответчик испытывал горькое чувство. Муж понимал, откуда дует ветер, но Таня отказывалась привыкать к этой мерзости. Да и он не мог с этим свыкнуться и твердил, что это плохо отражается на детях, семье, превращает его в объект насмешек и дает пищу для обвинений его первой жене. Зачем ему все это? Таня отлично изучила реакцию Тони на подобные скандалы. Сначала он клялся, что ему наплевать, потом начинал все больше беспокоиться и в конце концов вместе с адвокатами оказывал на нее давление, чтобы дело кончилось миром. Причем вел себя как пострадавшая сторона. Потом, заставив ее расплатиться и немного выждав, он радовал ее своим прощением. Все это, естественно, не доставляло ей ни малейшего удовольствия. – Ты собираешься заплатить ему отступное? – озабоченно спросил Тони. – Я еще не говорила со своим адвокатом, – ответила она недовольно. – Как и ты, я только что прочла эту чушь в газете. – Если бы год назад, выгоняя его, ты действовала с умом, этого бы не случилось, – заметил он у двери, надевая пиджак. – Ничего подобного! Ты прекрасно знаешь, как это делается. Мы все это уже проходили. Просто плата за славу. Хоть на уши встань, все равно клеветы не избежишь. – Таня всегда была так осторожна, даже щепетильна, но никому не приходило в голову воздать ей за это хвалу. Никогда не отличалась неразборчивостью в связях, не буянила, не употребляла наркотиков, не третировала своих сотрудников, не пьянствовала в общественных местах. Но при всех ее стараниях она вела жизнь, попросту подразумевавшую дикие поползновения со всех сторон, которым неискушенная публика склонна верить. Иногда им верил даже Тони. – Прямо не знаю, чего еще от тебя ожидать! – рассерженно бросил он. Муж всегда твердил, что она ставит его в неловкое положение. Развернувшись на каблуках, он покинул кухню. Через минуту она услышала, как отъезжает от дома его машина. Как только Тони уехал, она позвонила Беннету Пирсону, своему адвокату, но тот встретил ее звонок извинениями: они получили бумаги только вчера, под конец дня, и не успели поставить ее в известность. – Хорошенький сюрприз к завтраку! – произнесла она с сильным техасским акцентом. – В следующий раз желательно получать заблаговременное предупреждение. Тони все это не слишком одобряет. На прошлой неделе – инструктор в «Энквайер», теперь – охранник… Она являлась не просто мишенью для многомиллионных исков и всяческих шантажистов, но еще и признанной миллионами фанатов секс-бомбой. Понятно, почему газеты так любят копаться в ее грязном белье. Со слезами на глазах она повесила трубку. Охранник утверждал, что она донимала его неприличными предложениями, постоянно вгоняла в краску и привела к эмоциональному срыву. У него был наготове психиатр, готовый дать свидетельские показания в его пользу. По словам адвокатов, иск относился к разряду заурядных, однако Таня помнила истца – порядочная дрянь, лишенная всякой совести. В былые времена она бы расплакалась, но за двадцать лет привыкнешь и не к такому. Она понимала, почему это происходит. Причина – в ее успехе и влиятельности, в способности оставаться в первых рядах благодаря упорному труду и необыкновенной решительности. Неудивительно, что люди толпятся в очереди, лишь бы отщипнуть от нее кусочек. В Голливуде, как и повсюду, не счесть разочарованных, готовых бороться с чужим счастьем. К сожалению, это явление стало обычным. На ее вопрос, как поступить с новым иском, адвокат посоветовал ей махнуть рукой на подобную ерунду. Он пообещал все уладить. Наделав шуму, истец будет только рад пойти на мировую. Видимо, его цель с самого начала в этом и состояла, ведь в наше время уплата за отказ от иска по делу о домогательстве может достигать нескольких миллионов. – Чудесно! Как же мне быть? Может, просто подарить ему мой дом в Малибу? Вы его спросите, как он относится к солнышку и загару. Или он предпочтет дом в Бель-Эр? Тут, правда, поменьше места. – Ей трудно было удержаться от цинизма, еще труднее не раскричаться, не почувствовать себя жертвой насилия, предательства со стороны людей, только и ждущих, как бы сделать ей больно, поживиться за ее счет, пусть даже они никогда с ней не сталкивались. Все нападки на нее были настолько дикими, что очень напоминали отстрел дичи из движущегося автомобиля. Было девять утра, когда явилась ее секретарша – нервная девушка по имени Джин, работавшая прежде у президента компании звукозаписи и прослужившая у Тани уже больше года. Девушка работящая и вполне заслуживающая доверия, но Тане не нравилась ее чрезмерная торопливость, тогда как Тане хотелось, наоборот, чувства успокоенности. В течение часа Джин приняла три звонка из Нью-Йорка, два из журналов, просивших об интервью, и один из телепередачи, в которой ей предстояло принять участие. Дважды звонил адвокат, один раз – агент, требовавший поскорее принять решение о следующем концертном турне. Она еще не дала согласия, и на нее наседали, иначе в турне уже нельзя будет включить Японию. Звонил также ее британский агент насчет какого-то контракта. Был звонок с предупреждением о предстоящем очередном скандальном разоблачении, еще один, касающийся технической проблемы с ее новой записью. На следующий вечер у нее был назначен благотворительный концерт, и ей звонили с приглашением на репетицию к полудню. Киноагент изъявлял желание поговорить с ней об участии в новом фильме. – Что это сегодня с ними со всеми? Уж не полнолуние ли? Или все разом посходили с ума? – Таня откинула с лица свои длинные светлые волосы, принимая у Джин чашку с кофе и выслушивая напоминание, что до половины пятого она должна дать ответ по поводу турне. – Ничего я не должна, черт возьми! Не включат Японию – тем лучше. Не позволю давить и вытягивать из меня решение до того, как я буду к этому готова сама! – Говоря это, она хмурилась, что было ей несвойственно. Обычно с ней с удовольствием общались, но сейчас на нее навалилось сразу столько всего, что это трудно выдержать. Она не сверхчеловек, когда же наконец это уяснят?! – Как насчет интервью для «Вью»? – спросила неутомимая Джин. – Сегодня утром они ждут вашего ответа. – Почему бы им не позвонить тем, кому я плачу за то, чтобы они занимались паблик релейшнз? – Раздражение увеличивалось с каждым мгновением. – Нечего звонить мне напрямую! Вам следовало их предупредить. – Я хотела, но они и слушать меня не пожелали. Вы же знаете, Таня, как это бывает: стоит людям заполучить ваш номер, как у всех появляется охота побеседовать с вами лично. – Как у меня. – Это Тони. Он вернулся из гольф-клуба и стоял у дверей кабинета с несчастным видом. – Можно с тобой поговорить? – Конечно. – Ей сделалось не по себе. Через полчаса ее ждали в студии, но она не хотела отказывать ему. Видно, у него к ней весьма срочное дело. Джин вышла. Таня подождала, пока муж сядет. Он определенно задумал сообщить ей что-то важное, только она не была уверена, что готова к этому. – Что-то случилось? – спросила она тревожным шепотом. – В общем-то, нет. – Он вздохнул, отвернулся и стал смотреть в окно. – Все как обычно. Главное, мне не хочется, чтобы ты меня неверно поняла. – Он опять взглянул на нее, и она увидела, как он разгневан, каким обманутым себя чувствует. Дело не столько в ней или в глупой болтовне телохранителя, сколько в том, что сама их жизнь невозможна без таких передряг, от которых некуда скрыться. Да, знаменитости не имеют права ни на частную жизнь, ни даже на элементарную порядочность по отношению к ним – ведь каждая высосанная из пальца история, каждая выдумка о ней под защитой закона. – Меня не рассердила сегодняшняя газетная статейка, – солгал он, видимо, скорее самому себе, чем ей. Ему нравилось думать, что он к ней справедлив, даже когда этого не было и близко. – Она ничуть не хуже всего того, что уже успели про нас насочинять. Я очень тебя уважаю, Тан, и просто не представляю, как ты проглатываешь все эти гадости. – Оба знали, что гадостей про них понаписали огромное множество. На прошлое Рождество им пришлось приставить телохранителей ко всем троим детям, поскольку поступила весьма серьезная угроза, касавшаяся всей семьи, особенно самой Тани. У бывшей жены Тони в связи с этим случился нервный припадок. – Тобой нельзя не восхищаться. Ей стало не по себе от того, с каким видом он все это произнес. В его глазах читалось что-то недоброе. Что ж, весь последний год она чувствовала, что рано или поздно это случится. Он смертельно устал, но по крайней мере еще мог отойти в сторону. Разница между ними заключалась в том, что ей некуда отходить. Даже если бы она решила сегодня же закончить свою карьеру, ее еще долго, очень долго, может быть, до самой смерти не оставили бы в покое. Она хорошо это понимала. – Что ты хочешь мне сказать? – Она прилагала усилия, чтобы ее голос не звучал цинично, но это плохо получалось, как всегда. С ней такое часто происходило – с разными людьми по-разному. Она твердила себе, что готова ко всему, но в глубине души знала, что это иллюзия. На самом деле всегда хочется надеяться, что теперь-то все сложится иначе, что близкий человек проявит силу духа, сумеет войти в твое положение и оказать помощь. Вот чего ей всегда больше всего хотелось – даже больше, чем детей: настоящей прочной связи с мужчиной, который не струсит и не отойдет в сторону в критический момент. Это должно рано или поздно наступить, она предупреждала Тони с самого начала. Надо отдать ему должное – он крепился почти три года и только в самое последнее время стал раздражительным. Честно говоря, слишком раздражительным. – Намекаешь, что я для тебя слишком хороша, что я заслуживаю большего, чем способен предложить ты? Ну, произноси свою речь, чтобы у меня кружилась от гордости голова, пока ты будешь выбегать в дверь. – Она смотрела ему в глаза и отчетливо выговаривала каждое слово. Наступила развязка, и прятать голову в песок не имеет смысла. – Что ты несешь? Я еще никогда так не поступал. – Он выглядел обиженным, и ей стало совестно. Возможно, она поспешила с обвинениями. – Не поступал, но все чаще подумываешь, что стоило бы, – тихо возразила Таня. Он долго смотрел на нее, не подтверждая, но и не отрицая «предположение». – Я сам не знаю, какие тебе говорить слова. Скажем так: я устал. Ты живешь трудной жизнью – более трудной, чем кто-либо, не ощутивший этого на себе, способен понять. – Я предупреждала, – сказала она, чувствуя себя альпинисткой, покорительницей Эвереста, которую на самом решающем этапе восхождения перестал страховать напарник. – Я тебе говорила, чем это грозит. Здешняя жизнь не сахар, Тони. В ней много чудесного, я люблю свое дело, но все остальное сводит меня с ума. Я прекрасно вижу, чего это стоит тебе, детям, всем нам… И знаю, какой это ужас. Хуже всего то, что я ничего не могу с этим поделать. – Конечно. Я не вправе жаловаться. – В его взгляде читалось замешательство и нешуточная боль, но глядя на него, она поняла: для него все кончено. Этого нельзя не разглядеть. Он наконец разобрался, что такое Голливуд. Его роман с такой жизнью подошел к концу. – Я знаю, какие трудности ты испытываешь, и меньше всего хочу их усугублять. Ты очень стараешься, потому что всегда стремишься к совершенству, но беда отчасти заключается и в этом. На меня у тебя уже не остается времени, и немудрено: сплошь концерты, репетиции, записи. Ты штурмуешь высоту за высотой, а я тем временем сижу и читаю про нас с тобой в газетах. – Может, ты не только читаешь, но и веришь прочитанному? – резко спросила она. Неужели это правда? Он способен поверить подобной ахинее? А что, телохранитель, собирающийся тащить ее в суд, хоть и полный сукин сын, но чертовски привлекателен как мужчина… – Нисколько не верю, – ответил он со вздохом, – но согласись: наслаждаться всем этим я тоже не могу. Скажем, люди, с которыми я играл сегодня в гольф, только об этом и говорили. Некоторые считают, что даже забавно, когда твоя жена проходит ответчицей по делу о сексуальных домогательствах. По их словам, их жены отказываются спать даже с ними… Таня ухватила суть: друзья издеваются над Тони и ему осточертело ходить оплеванным. Что ж, претензия вполне обоснованна, но и она уже давно устала – от разговоров на эту тему. Бульварная пресса и потенциальные «истцы» метят в нее, а не в ее мужа. – В общем, я даже не знаю, что сказать… – проговорил Тони через силу. – Во всем этом очень мало радости, верно? – Верно, – тоскливо согласилась она. В его глазах читался приговор, и она отказывалась напоминать о смягчающих ее вину обстоятельствах. В жизни всегда одерживают верх мерзавцы. Клевета, судебные иски, угрозы, давление со всех сторон – все это погубит отношения с любым нормальным человеком. – В общем, ты намекаешь, что просишься на волю? – пролепетала она. Он не стал любовью всей ее жизни, но с ним ей было хорошо и удобно, она доверяла ему, любила его и его детей. Если бы это зависело от нее, то она всеми силами защищала бы их брак. – Не уверен, – признался Тони. Он уже давно об этом подумывал, но еще не пришел к окончательному решению. – Честно говоря, не знаю, сколько еще кругов смогу пробежать. Хочу быть с тобой честным. Все это начинает здорово действовать на нервы. Я подумал, что тебя следует поставить в известность. – Ценю твою откровенность. – Таня по-прежнему смотрела на него в упор. Он предавал ее уже тем, что хотел отойти в сторонку, стеснялся ее, не говоря уж о желании оставить. – Я бы с радостью все изменила. – А я был бы рад, если бы мог сносить все это спокойно. Раньше я не думал, что это будет так меня задевать. Когда смотришь на подобные вещи со стороны, то все это по-человечески понятно, а потом, сам в это окунувшись, оказываешься в роли Алисы в Стране чудес. Ты попадаешь в совершенно нереальный мир и падаешь, падаешь, никак не достигая дна… Слушая его, Таня до конца осознала, что любит его. Это был умный, незаурядный человек, с которым, несмотря на все их разногласия, у нее оставалось очень много общего. – Оригинальный подход, – произнесла она с вымученной улыбкой. Чутье подсказывало, что Тони уже принял решение. – А как же дети? – В ее тоне появилось смятение. – Если ты уйдешь, мне можно будет с ними видеться? – Этот вопрос она задала со слезами на глазах. Пока что разрыв обходился без крови, сопровождавшие его речи звучали разумно. Видимо, за этим разговором последуют другие. Увидев ее потухший взгляд, Тони дотронулся до ее руки. Содеянное ужаснуло его. Он уже ненавидел себя за жестокость. С другой стороны, разве он только сегодня почувствовал, что с него довольно? Просто материал в утренней газете переполнил чашу терпения. – Все равно я люблю тебя, Тан, – прошептал он. – Просто я решил рассказать тебе о своих чувствах. Даже если нам не удастся преодолеть этот кризис, я не стану тебе препятствовать встречаться с детьми. Они ведь тебя любят. Она ненавидела его за то, что он так красив. Он полностью сохранил свою привлекательность для нее, был прекрасен, умен и соблазнителен. Да, она далеко не всегда могла на него опереться, но всегда готова его простить. От его проникновенного взгляда у нее разрывалось сердце. Он прощался, не произнося слова «прощай». Она поняла, что все кончено. Кончено для него, не для нее. – И я их люблю. – Она тихо заплакала. Он сел с ней рядом и обнял ее за плечи. – Тебя любят и они, и я. Она отказывалась ему верить. Когда любишь, в голову не приходят мысли покинуть любимую. – А как же Вайоминг? Они поедут? А ты? – Ее охватило отчаяние и страх. Она теряла его и, вероятно, их. Чего ради им видеться с женщиной, от которой ушел их отец? Сумела ли она так сильно с ними подружиться за истекшие три года, чтобы у них возникло это желание? Подняв глаза, она увидела, что Тони как-то странно на нее смотрит. – По-моему, им стоит с тобой поехать. Они будут в восторге… По его смущению она сразу смекнула, куда он клонит. – Сам ты не поедешь, да? – Вряд ли. Нам самое время сделать перерыв. Лучше я наведаюсь в Европу. – Когда ты принял это решение? Только сегодня, за игрой в гольф? Что вообще происходит? Как давно он вынашивает планы дезертирства? Он смешался, не выдержав ее осуждающего взгляда. – Я начал подумывать об этом некоторое время назад, Тан. Конечно, в один миг, за утренней газетой, такие вещи не происходят. Просто газета сыграла роль катализатора. До того был «Энквайер» на прошлой неделе, «Стар» неделей раньше. С тех пор как мы поженились, я только и слышу, что об исках, кризисах, обещаниях растерзать тебя в клочья. – Я думала, ты к этому привык, – пробормотала она. – Кто же к такому привыкнет? Ты сама и то не можешь. – Порой он высказывал удивление, откуда она берет силы переносить столь невероятные перегрузки. Даже люди ее цветущего возраста нередко ломаются от стрессов и накладывают на себя руки. Он всерьез недоумевал, как ей удается не последовать их примеру. – Поверь, Таня, мне очень жаль, что все так получилось. – Как нам теперь быть? Она не знала, что лучше: подняться наверх и собрать его вещи или все же затянуть его в постель и постараться отговорить от опрометчивого шага. Как принято поступать в таких случаях, чего он от нее ожидает? А что важнее для нее самой? Она не могла разобраться – его решение слишком глубоко ранило ее. – Понятия не имею, – честно признался он. – Мне хотелось бы еще об этом поразмыслить. Но, по-моему, я правильно сделал, что предупредил тебя. – Просто какое-то стихийное бедствие. – Она попробовала улыбнуться, но из глаз по-прежнему лились слезы. Джин постучала и просунула голову в дверь. – Вы опаздываете в студию на целый час. Звонил продюсер с напоминанием, что счетчик включен. Музыканты хотят отпроситься на ленч и вернуться через час. Еще звонил ваш агент, которому нужен ответ сегодня до половины пятого. Беннет Пирсон просил, чтобы вы позвонили ему как можно быстрее… – Ладно, ладно! – Таня подняла руку, заставляя ее замолчать. – Пускай музыканты идут на ленч. Я приеду через полчаса. Попросите Тома подождать: мы обо всем договоримся. – Ее не волновало, как она сможет петь, принимать решения насчет Японии, нового фильма, турне, уплаты отступного шантажисту, продавшему свои бредни утренней газетенке? Дождавшись, когда Джин убрала голову из двери, она посмотрела на мужа: – Наверное, ты прав: все это совсем невесело. – Иногда бывает весело, даже очень, но чаще – наоборот, – согласился он. – Слишком велика цена. – Он встал. Чувствовал себя отвратительно, но втайне ликовал, что вырвался из ада. Ее жизнь как была, так и останется беспросветным кошмаром. – Езжай записываться, Тан. Извини, что задержал. Поговорим в другой раз. Сейчас мы все равно ничего не решим. Сожалею, что отнял у тебя столько времени. Какие могут быть возражения? Хоть один час, хоть все три года! Благодарю за компанию. Кто же осудит его за желание унести ноги? Она проводила его взглядом, разрываясь между унынием и ненавистью. – Все в порядке? – Джин принесла ей кучу записок и напомнила, что через пять минут ей выезжать на студию. – Да-да, еду! Все в порядке. «Все в порядке!» У нее всегда все отлично, даже когда из рук вон плохо. Интересно, сколько времени уйдет у репортеров, чтобы пронюхать, что ее бросил Тони? Это вызовет новую лавину отвратительных сплетен. Перед отъездом она умылась, приказала себе перестать лить слезы и надела на всякий случай темные очки. За руль села Джин. Из машины она сделала несколько звонков, сообщила агенту, что совершит концертное турне с заездом в Японию. Из этого следует, что на будущий год она проведет четыре месяца на гастролях. Не беда, время от времени она будет прилетать домой. Это турне сейчас важнее важного для ее карьеры. Она поспешила в студию и пробыла там до шести вечера, после чего отправилась на репетицию благотворительного концерта. Домой вернулась только к одиннадцати. На кухонном столе ее ждала записка от Тони. Он уехал на выходные в Палм-Спрингс. Она долго стояла, держа перед собой записку и размышляя, что стало с их жизнью и сколько времени уйдет у него на то, чтобы поставить точку. Не надо обладать способностями провидицы, чтобы понять: он принял окончательное решение. Она была готова остановить его на полпути, позвонить в Палм-Спрингс, напомнить о своей любви к нему и о том, как она переживает, что причиняет ему столько неприятностей. Но, взяв трубку, не стала набирать номер. Почему он отказывается подставить плечо, почему не разделяет ее невзгоды? Почему мечтает о бегстве? Напрашивался один-единственный разумный вывод: Тони Голдмэн никогда ее по-настоящему не любил. Спрашивать об этом у него самого теперь бессмысленно. Она положила трубку и, не утирая слез, медленно побрела в безмолвную спальню. Глава 3 Таня вылетела в Нью-Йорк самолетом компании звукозаписи и, желая побыть одна, не захватила с собой секретаршу. Программа ограничивалась участием в одном телешоу и встречей с литературным агентом. Для этого Джин ей не была нужна. Кроме того, хотелось спокойно поразмыслить о Тони. Проведя уик-энд в Палм-Спрингсе, он, как положено, вернулся в воскресенье вечером домой. Они поужинали вместе с детьми и весь вечер старались избегать разговоров о последних событиях. Промолчал Тони и тогда, когда журнал «Пипл» подхватил тему с иском. Он знал, что уже сказал достаточно. Во вторник они разъехались: его путь лежал, как всегда, в контору, ее – в аэропорт. Самолет дожидался ее одну. Это было все равно что самостоятельно распоряжаться рейсовым лайнером. В салоне уже сидел один из боссов компании. Он наверняка знал, кто она такая, но ограничился холодным приветствием. Она делала записи, звонила по телефону, работала с нотами. На полпути к Нью-Йорку ей позвонил адвокат: бывший телохранитель соглашался отказаться от иска за миллион долларов. – Передайте ему, что мы увидимся в суде, – храбро заявила Таня. – По-моему, это не самое разумное решение, – возразил Беннет Пирсон. – Не собираюсь оплачивать наветы шантажистов! Все равно он ничего не сумеет доказать. Какие у него улики? Одни выдумки! – В суде это будет выглядеть, как его слово против вашего. Вы – звезда. По его утверждениям, вы его домогались, нанесли ему травму тем, что уволили, испортили ему жизнь за то, что он отказался заниматься с вами сексом… – Хватит, Беннет! Зачем повторять всю эту грязь? Я знаю содержание иска. – У него могут найтись сочувствующие. В наши времена присяжные ведут себя непредсказуемо. Советую вам как следует поразмыслить. Вдруг они оценят его страдания в целых десять миллионов? Как вам это понравится? – Тогда у меня зачешутся руки его прикончить. – Вот и пораскиньте мозгами. По-моему, проще откупиться. Миллион – миленькая круглая сумма. – А вам известно, каких трудов мне стоило заработать эту миленькую сумму? Такие деньги никто не платит просто так. – На будущий год вам предстоит большое турне. Отнимите от будущего заработка миллион и махните на него рукой. Считайте, что у вас в доме произошел пожар, а вы не успели застраховаться. – Это какое-то безумие! Настоящий грабеж, разве что невооруженный. – Совершенно верно. Утешайтесь тем, что так уже бывало. И с вами, и с кучей других людей. – Платить ни за что ни про что? Меня от этого тошнит! – Все равно подумайте. У вас и без судебного разбирательства хватает хлопот. Меньше всего вам нужно давать показания, которые растиражируют журнальчики. Ведь все разбирательство – от начала до конца – станет достоянием прессы! – Хорошо, я подумаю. – Позвоните мне из Нью-Йорка. Боже, какая же гадость! Неудивительно, что Тони спешит катапультироваться. Ей тоже иногда хочется махнуть на все рукой, но, увы, на это не приходится даже надеяться: все эти уродства пристали к ней, как бородавки. Она долетела до Нью-Йорка всего за пять часов и перед приземлением позвонила Мэри Стюарт – договориться о встрече через полчаса. Мэри Стюарт с нетерпением ее ждала. Через полчаса она перезвонила ей уже из машины. Подруга спустилась в вестибюль своего дома в джинсах и легкой блузке. Женщины обнялись. В полутьме машины Таня старалась как можно лучше разглядеть Мэри Стюарт. Та за истекший год похудела и посерьезнела: этот год дался ей нелегко. Таня знала, что, отправив Алису в Париж, Мэри Стюарт еще больше страдает от одиночества. Впрочем, дочери требовалось побыть немного подальше от родных. Зная это, Мэри Стюарт не жаловалась. – Боже, ты все такая же! – восхищенно воскликнула Мэри Стюарт. Возраст совершенно не сказывался на Таниной красоте. Время, как видно, над ней не властно. – Как это у тебя получается? – Профессиональная тайна, дорогая! – Подруга загадочно засмеялась, Мэри Стюарт тоже. Возможно, дело в пластической операции, но у Тани к тому же чудесная кожа, прекрасные волосы, фантастическая фигура. От всего ее облика всегда веяло неувядающей молодостью. Мэри Стюарт тоже неплохо выглядела, но ее моложавость не шла ни в какое сравнение с Таниной. Впрочем, сохранять внешность не является для Мэри Стюарт профессиональной необходимостью. – Ты тоже превосходно выглядишь, детка, невзирая ни на что, – смело проговорила Таня. Трудно поверить, что за плечами у подруги остался самый тяжкий период ее жизни и, видимо, жизни Билла, хотя он никогда бы в этом не признался. – Сдается мне, ты заключила договор с самим дьяволом. – Мэри Стюарт удрученно покачала головой. – Как это немилосердно по отношению к нам, простым смертным! Сколько тебе лет теперь? Тридцать один? Двадцать пять? Девятнадцать? Меня, чего доброго, примут за твою мамашу! – Перестань! Это ты выглядишь на десять лет моложе. И не говори, что это для тебя новость. – Хотелось бы мне, чтобы ты оказалась права… – Увы, Мэри Стюарт знала, какой отпечаток оставил на ней прошедший год. Достаточно посмотреть в зеркало… По давней привычке они заехали в закусочную «Мелонс» и еще какое-то время продолжали рассыпаться в комплиментах друг другу. Потом Таня сообщила, что зимой уезжает в концертное турне. – Как к этому относится Тони? – Мэри Стюарт рассматривала подругу, поедая гамбургер. Беседа ненадолго застопорилась. Взгляд Тани, устремленный на Мэри Стюарт, стоил пера писателя или кисти художника. – Он еще не знает. В последнее время я его редко вижу. У нас… В общем, у меня, кажется, возникла проблема. – Мэри Стюарт озабоченно нахмурилась. – Он уехал на несколько дней в Палм-Спрингс. И вообще считает, что летом нам лучше пожить врозь. Он поедет в Европу, а я – в Вайоминг с детьми. – У него что, религиозное паломничество или ты не все рассказываешь? – Нет. – Таня отложила недоеденный гамбургер и скорбно взглянула на подругу. – Это он не все рассказывает, но скоро плотина прорвется. Пока колеблется. Ему кажется, что он еще не принял окончательного решения. Но я-то знаю, что оно принято. – Почему ты так считаешь? – Как ни жалела ее Мэри Стюарт, слова подруги не вызвали у нее удивления. Образ жизни Тани в силу ее профессии приводил к многочисленным жертвам, и подруги это хорошо понимали. Правда, это не излечивало Таню от разочарования и уныния. – Сердце не обманешь. Я не так молода и наивна, какой стараются меня сделать врачи. – У Мэри Стюарт это замечание вызвало улыбку. – Я научилась заранее чувствовать неприятности. Он уже ушел от меня, хотя сам для очистки совести еще сомневается. Он больше не может выносить это давление: суды, сплетни, всяческие нападки – всю эту грязь, стыд, унижение. Мне не в чем его винить. – Ты ничего не забыла? Неужели в твоей жизни нет ничего хорошего? – мягко спросила Мэри Стюарт. – Есть, наверное, но как-то меркнет в общей суете. Ты, например, о хорошем помнишь, я тоже, потому и говорю, что он не виноват. Мне приятно то, чем я занимаюсь, только когда я пою, записываюсь, на концерте, когда я выкладываюсь на все сто. Мне даже не нужны аплодисменты, в такие моменты для меня важнее всего музыка. Но этим наслаждаюсь я, а не он. Ему достается только мусор, а мне еще и слава. Странно ли, что ему это осточертело? Скажем, на этой неделе в газетке появилось интервью одного подонка, который недолго работал у нас в прошлом году. Он утверждает, что я к нему неровно дышала, а когда он отказался со мной переспать, я его вышибла. Ну, сама понимаешь: такая невинная домашняя заготовка. Материал дали на первой полосе. Тони почувствовал себя опозоренным. Кажется, это стало для него последней каплей, переполнившей чашу. – А ты? Как к этому относишься ты сама? – Мэри Стюарт всерьез встревожилась. Они много лет переживали друг за друга, пускай даже редко разговаривали, еще реже встречались, жили в разных городах. Их согревала уверенность, что они друг другу небезразличны. – Из твоих слов следует, что он от всего этого устал и решил тебя бросить. – Сам он еще этого не сказал, но его намерение именно таково. Сейчас он запросил всего лишь отгул, чтобы проветриться в Европе. Мне придется ехать с его детьми на ранчо в Вайоминг. Что ж, меня это устраивает. Я обожаю его детей. – Это мне известно. Но вот их отец не очень-то способен на настоящую преданность и рыцарство… – Ладно, давай лучше о новостях, – внезапно оборвала ее Таня и стиснула ей руки. – Что хорошего у тебя? Как поживает Билл? Переживает так же сильно, как ты? – По лицу Мэри Стюарт было видно, как она исстрадалась. – Наверное… – Мэри Стюарт пожала плечами. – Мы мало об этом говорим. Что тут скажешь? Случившегося не изменить. – Как и того, что они успели друг другу наговорить по этому поводу… Следующий Танин вопрос был рискованным, но ее весь год мучили подозрения, что корень проблемы – именно в этом. – Он винит в происшедшем тебя? – Таня произнесла эти слова шепотом, но даже в переполненной закусочной они показались Мэри Стюарт оглушительными. – Вероятно. – Она тяжело вздохнула. – Наверное, мы с ним обвиняем друг друга за то, что оказались слепыми и не видели, что назревает. Но он считает ответственной прежде всего меня: как это я не уследила? Я должна была предвидеть катастрофу и успеть ее отвести. Билл наделяет меня волшебными способностями предвидения, когда ему удобно. Я ни в коем случае не слагаю и с себя вину. Но разве это что-то меняет? Было бы иллюзией воображать, будто нам под силу повернуть стрелку часов вспять и не дать разразиться трагедии, если мы сможем ткнуть пальцем в виноватого. Так не бывает. Все кончено. – В ее глазах появились слезы, она резко отвернулась. Таня уже жалела, что затронула эту тему. – Прости. Напрасно я об этом заговорила. – Что толку извиняться? Она обругала себя за глупость. Мэри Стюарт утерла слезы и уже утешала саму Таню: – Ничего, Тан, не обращай внимания. Боль все равно не дает о себе забывать. Это как отрубленная рука. Иногда совершенно невозможно выносить, иногда с ней можно жить, но боль не прекращается ни на минуту. – Так не может продолжаться вечно, – проговорила Таня, сочувствуя ей всей душой. Мэри Стюарт постигло неизбывное горе, но она ничем не могла ей помочь. – Очень даже может, – обреченно ответила Мэри Стюарт. – Люди сплошь и рядом мирятся с болью – от артрита, ревматизма, несварения желудка, даже рака. Тут что-то похожее: отмирание сердца, утрата всякой надежды, потеря всего, что было для тебя важным. Это жестокий вызов, брошенный душе. Ее терзала невыносимая боль, но она переносила это так мужественно, что Таня сама мучилась, глядя на нее. – Почему бы тебе не поехать в Вайоминг со мной и детьми? – предложила она неожиданно для самой себя. Ничего другого ей не пришло в этот момент в голову. Мэри Стюарт встретила предложение грустной улыбкой. – Я лечу в Европу к Алисе. А то бы с радостью согласилась. Обожаю верховую езду! – Она нахмурилась, смущенная воспоминаниями, но довольная, что они оставили болезненную тему. – В отличие от тебя. – Верно! – Таня усмехнулась. – Ненавижу ездить верхом! Но место там, кажется, сказочное, вот я и решила, что детям это пойдет на пользу. – Она замялась, но быстро пришла в себя. – Думала, что Тони тоже туда захочется, но ошиблась. Детям сейчас двенадцать, четырнадцать и семнадцать лет, и они без ума от коней. Ничего лучше для них нельзя и придумать. – Не сомневаюсь. Ты тоже превратишься во всадницу? – спросила Мэри Стюарт. – Если найдутся симпатичные всадники, – ответила Таня с техасским акцентом. Обе засмеялись. – По-моему, я была единственной девушкой на весь Техас, ненавидевшей лошадей. Впрочем, Мэри Стюарт помнила, что Таня хорошо ездит верхом, хоть и не любит. – Вдруг Тони еще передумает и поедет с тобой? – Сомневаюсь, – тихо ответила Таня. – Судя по всему, он уже все решил. Может быть, поездка в Европу пойдет ему на пользу. – Сама Таня не считала, что это к чему-то приведет. Мэри Стюарт склонялась к тому же мнению, хотя и держала его при себе. Все указывало на то, что Тане уже не восстановить с мужем прежних отношений. Они еще поболтали – об Алисе, следующей Таниной кинокартине, ее концертном турне, намеченном на зиму. Мэри Стюарт представляла, каких усилий это потребует, и восхищалась Таниной отвагой. Потом речь зашла о телевизионной передаче, стоявшей в программе следующего утра. Таня была приглашена в самое популярное в стране дневное ток-шоу. – Я все равно должна была прилететь в Нью-Йорк для переговоров с литературным агентом, потому и согласилась с этим предложением. Очень надеюсь, что речь не зайдет о последнем судебном иске. Мой агент уже предупредил их, что я отказываюсь обсуждать этот вопрос. – Она вспомнила о своем намерении пригласить Мэри Стюарт на один нью-йоркский раут. – У моей знакомой состоялась на прошлой неделе премьера. Говорят, удачная, во всяком случае, отзывы самые благоприятные. Постановка будет идти все лето, а если ей будет сопутствовать успех, то и зиму. Если хочешь, я раздобуду тебе билетик. Завтра вечером она устраивает прием. Я согласилась прийти. Если пожелаешь, с радостью возьму и тебя с собой. А Биллу это понравилось бы? Приглашение распространяется и на него. Правда, не знаю, любит ли он такие мероприятия и не слишком ли занят? – Да и разговаривают ли сейчас Мэри Стюарт и Билл? – Ты прелесть! – Мэри Стюарт улыбнулась Тане. Подруга всегда вносила в ее жизнь разнообразие и радость. Больше двух десятков лет Таня не давала подругам киснуть, вечно вовлекая их в свои безумные замыслы, веселила вопреки даже самому мрачному настроению. Однако Билла даже ей не растормошить. Они уже много месяцев не появлялись на людях, не считая случаев, когда этого требовал бизнес. К тому же он работал допоздна, готовясь к лондонскому процессу. Через две недели Билл улетит на все лето. Правда, Мэри Стюарт надеялась, путешествуя с Алисой по Европе, навестить его в Лондоне и провести вместе хотя бы один уик-энд. Он уже предупредил их, что будет слишком занят и не сможет уделить им много времени. После этого Мэри Стюарт возвратится в Штаты. Он обещал уведомлять ее о ходе процесса. Если вдруг у него появится возможность, то жена наведается к нему снова. В сущности, это мало отличалось от того, что слышала Таня от своего Тони. По всей видимости, обе вот-вот должны лишиться мужей и не в силах этого предотвратить. – Не уверена, что Билл сможет к нам присоединиться. Он работает и вечерами, так как готовится к важному судебному разбирательству в Лондоне. Но я все равно его спрошу. – Может, тебе лучше прийти без него? Моя знакомая – милая особа. – Таня смутилась: можно подумать, речь идет о неизвестной актрисе. – Пожалуй, скажу тебе, что это Фелиция Дейвенпорт, не то ты, чего доброго, при виде ее хлопнешься в обморок. Я знакома с ней много лет. Увидишь, она тебе понравится. – Вот это связи! – Мэри Стюарт не удержалась от смеха. Ее звали на прием к одной из великих звезд Голливуда, начавшей теперь карьеру на Бродвее. Не далее как в воскресенье Мэри Стюарт прочла об этом в «Нью-Йорк таймс». – Молодец, что предупредила! Ты права: я могла бы умереть от гордости. С тобой не соскучишься. Выходя из закусочной, они весело смеялись. Таня пообещала, что следующим утром сообщит Мэри Стюарт подробности предстоящего приема. Фелиция ждала гостей в особняке в районе Шестидесятых улиц. Таня завезла Мэри Стюарт домой. Та дала слово, что утром будет любоваться ею по телевизору, и на прощание крепко обняла подругу. – Спасибо, Таня. Была счастлива с тобой увидеться! – Повидавшись с подругой, она с новой силой ощутила свое одиночество. С Биллом они вот уже целый год почти не разговаривали, и она чувствовала себя цветком, который долго не поливали. Встреча с Таней равносильна ливню, который снова напитал ее жизненными соками. Она вошла в вестибюль с улыбкой на устах, пружинистой походкой и радостно кивнула привратнику. – Добрый вечер, миссис Уолкер! – Тот по привычке приподнял фуражку. Лифтер сообщил ей, что Билл вернулся домой несколькими минутами раньше. Войдя, она застала его в кабинете: он собирал со стола какие-то бумаги. Находясь в приподнятом расположении духа, она улыбнулась мужу. Он был поражен ее веселостью, словно давно забыл, что значит веселиться, встречаться с друзьями и даже просто разговаривать. – Где ты была? – спросил он недоуменно, увидев, как жена преобразилась. Он терялся в догадках, где она могла побывать в такой час, да еще в джинсах. – Приехала Таня Томас. Мы вместе поужинали. Как здорово было снова ее увидеть! – Мэри Стюарт чувствовала себя очень глупо. Она улыбалась мужу, словно забыла о скорби, довлевшей над ними целый год, о молчании, стеной разделявшем их. Отметила, что слишком громко говорит, слишком оживлена. – Прости, что так поздно вернулась. Я оставила тебе записку… – Она поперхнулась, съежившись от его укоризненного взгляда. Его глаза были ледяными, лицо ничего не выражало. Точеные черты, прежде такие любимые, теперь как бы застыли, как и он сам. Он так от нее отдалился, что она перестала его видеть, не говоря о том, чтобы понимать. – Не вижу никакой записки. – Это была констатация, а не обвинение. Глядя на него, она порой сожалела, что он настолько красив. Биллу сорок четыре года, в нем больше шести футов роста, он атлетически сложен и строен. К этому надо добавить пронзительные голубые глаза, которые за последний год превратились в льдинки. – Прости, Билл, – пробормотала она. Ей казалось, она всю жизнь только и делает, что извиняется перед ним за что-то, в чем никто не имел права ее упрекать. А сейчас она знала, что он никогда ее не простит. – Я оставила записку в кухне. – Я поел на работе. – Как дела? – спросила она. Он собрал в портфель бумаги. – Спасибо, прекрасно. – Можно подумать, что перед ним секретарь или совершенно чужой человек. – Мы почти готовы. Получится очень любопытный процесс. – С этими словами он погасил в кабинете свет, словно намереваясь ее выставить, и понес портфель в спальню. Год назад он ни за что бы так не поступил. Впрочем, это мелочь, на которую не стоит обращать внимания. – Кажется, мы улетим в Лондон раньше, чем собирались. – Теперь он не советовался с ней, как раньше, о своих планах, словно необходимость в этом отпала раз и навсегда. Она хотела спросить, когда именно, но не посмела. Раз он улетает раньше, то она, возможно, поступит так же, хотя ее поездка еще не до конца продумана. У нее с дочерью были забронированы номера в отелях Парижа, Сен-Жан-Кап-Ферра, Сан-Ремо, Флоренции и Рима; в Лондоне они собирались остановиться в «Кларидже», как и Билл. Путешествие обещало быть интересным. После нескольких месяцев разлуки с дочерью Мэри Стюарт с замиранием сердца предвкушала встречу. В апреле Алисе исполнилось двадцать лет. Ее день рождения отмечали за неделю до дня рождения Тодда. Оба эти дня значили для Мэри Стюарт очень много. Билл поставил портфель и собрался уединиться в ванной. Мэри Стюарт вспомнила о приглашении Тани и передала его Биллу. – Кажется, это будет премилый вечер. Прием устраивает Фелиция Дейвенпорт. Как оказалось, они с Таней друзья. У него было такое выражение лица, что она почувствовала себя подростком, испрашивающим у отца разрешения побывать на вечеринке у старшеклассников. Он пришел в ужас от этого предложения. – Возможно, тебе бы там понравилось, – обмолвилась она. – О новой пьесе Дейвенпорт хорошие отзывы, Таня ее тоже хвалит. – Не сомневаюсь, но завтра вечером мне придется задержаться на работе. Пойми, Мэри Стюарт, мы готовим грандиозный процесс. Я думал, ты давно поняла. – Это даже не отказ, а упрек. Ее разозлил его тон. – Я поняла. Но согласись, приглашение интересное. По-моему, нам следовало бы его принять. – Ей очень хотелось к людям. Она устала сидеть дома и горевать. Увидев Таню, вспомнила, как велик мир, – та, несмотря на ворох проблем – с Тони, исками, сплетнями, – не сидела дома и не скулила в уголке. Благодаря ей Мэри Стюарт взглянула на все другими глазами. – Об этом не может быть речи – для меня, – твердо заявил он. – Иди одна, если тебе так хочется. – Он закрыл дверь ванной изнутри. Выходя, он увидел на лице жены решительное выражение. – Хорошо, – согласилась она, упрямо посмотрев на мужа, словно ждала возражений. – Ты о чем? – Она совершенно сбила его с толку. Если бы он не знал ее так хорошо, то подумал бы, что она выпила лишнего. Ее поведение показалось ему очень странным. Он не обратил внимания ни на ее спокойствие, ни на то, как она похорошела. – Я пойду на прием, – твердо проговорила Мэри Стюарт. – Прекрасно! А я не могу. Надеюсь, ты меня понимаешь? Тебе будет интересно пообщаться с такими людьми. У Тани много забавных знакомых, чему, впрочем, не приходится удивляться. Казалось, он сразу забыл об этом разговоре и взял с собой в постель стопку журналов, чтобы просмотреть статьи на темы юриспруденции и бизнеса, среди которых были и материалы о его клиентах. Мэри Стюарт заперлась в ванной и вышла оттуда в белой ночной рубашке. Что бы на ней ни оказалось – хоть кольчуга, хоть власяница, – муж не обратит на это ровно никакого внимания. Пока он читал, она тихо лежала рядом, вспоминая разговор с Таней и думая о себе и Тони. Права ли Таня? Действительно муж собрался от нее уйти или он еще способен передумать? Мэри Стюарт казалось верхом несправедливости его нежелание поддерживать Таню, но та как будто уже смирилась с его малодушием и ничего другого от него не ждет. Может быть, Тане следовало проявить характер и поднажать на мужа, заставить его дать задний ход? До чего же просто рассуждать о чужой жизни и решать за других, как им надо поступить! Зато в ее собственной никак не удавалось навести порядок. Вот уже целый год она не может достучаться до Билла. Муж стал недосягаем, отгородился ледяной стеной, день ото дня становившейся все толще. Ей казалось, они уже много месяцев не общаются друг с другом. Мэри Стюарт совершенно не представляла себе, как сложится их будущее, и не заводила с ним разговор на эту тему, боясь, что Билл не так ее поймет. Сегодня он уже принял ее за умалишенную, а она всего лишь вернулась домой в приподнятом настроении, с улыбкой на лице. Он смотрел на нее как на инопланетянку. Не приходилось сомневаться, что их супружеские отношения, любая близость между ними остались в далеком прошлом. Мэри Стюарт до конца осознала, как все плохо, только после приезда дочери домой на Рождество. Алиса пришла в ужас и сразу же стала собираться обратно в Париж. Однако Мэри Стюарт не имела ни малейшего понятия, как положить этому кошмару конец. Закончив чтение, Билл выключил свет, не сказав жене ни единого словечка. Она лежала на боку, закрыв глаза, притворяясь спящей. Станет ли он когда-нибудь прежним, захочет ли обнять ее снова? И вообще: появится ли в ее жизни еще мужчина, который прикоснется к ней, признается в любви? Или все это в прошлом? В сорок четыре года ее жизнь, казалось, окончательно разбита. Глава 4 Следующим утром Мэри Стюарт устроилась перед телевизором. Очень скоро она пришла в такую ярость, что ей захотелось разбить экран. Задав Тане всего один вопрос – о детстве в маленьком техасском городке, интервьюер сразу же перешел к свежим сплетням о ее романе с инструктором, а потом подло намекнул на иск сотрудника, пострадавшего от домогательств поп-звезды. К удивлению Мэри Стюарт, Таня и бровью не повела, лишь отделалась снисходительной улыбкой, отмахнувшись от обвинений, как от шантажа и очередных вымыслов желтой прессы. Но спокойствие далось певице не просто. После окончания съемки она и рукой не могла шевельнуть от напряжения, и все тело покрылось холодной испариной; голова раскалывалась от нестерпимой боли. – Хватит с меня телевидения, – пожаловалась она сопровождавшей ее даме. Встреча с издательским агентом, предлагавшим ей написать книгу о себе, также разочаровала. От нее ждали только сенсаций и отмахивались даже от намека на серьезный тон будущего произведения. Устав от всего этого, она позвонила Джин и узнала, что о ней снова трубят все газеты Лос-Анджелеса: раскопали, что ее муж проводит уик-энд в Палм-Спрингсе с молоденькой актрисой, имя которой не называли. – Уж не с проституткой ли? – поинтересовалась она у Джин. Та рассмеялась и вместо ответа прочла ей о развитии истории с иском. Слушая, Таня с трудом сдерживала слезы. Уволенный телохранитель заявлял, что Таня неоднократно пыталась его соблазнить, разгуливая по дому нагишом, когда они оставались одни. В другое время она бы просто посмеялась, но навалившиеся неприятности лишили ее сил. – Хотелось бы мне вспомнить, когда я в последний раз оставалась в этом доме одна! – огрызнулась она. О том, как на это прореагирует Тони, не хотелось даже думать. На предложение Джин зачитать сообщения, касающиеся его самого, она ответила отказом. Повесив трубку, она сама сходила за газетой и, изучив материал, беспомощно развела руками. На фотографиях фигурировал Тони, пытающийся скрыться от фотографов, и смутно знакомая Тане актриса максимум лет двадцати. Было совершенно невозможно понять: фотографии подлинные или компьютерная подтасовка с целью выпачкать обоих? В наши дни можно усомниться в подлинности любой фотографии, однако эта мысль не успокаивала. Немного поколебавшись, Таня позвонила мужу в офис, поймав его перед самым уходом. – Кажется, мое имя снова озарено светом рампы? – посетовала она, найдя силы для шутки даже в самой отвратительной из всех возможных ситуаций. – Вот именно! Твой приятель Лео немало про тебя знает. Ты читала? – Он был настолько вне себя, что даже не старался этого скрыть. – Я услышала об этом от Джин. Полнейшая ересь! Надеюсь, тебе не надо объяснять? – Я уже ни в чем не могу быть уверен. – То, что они написали про меня, ничуть не хуже откровения насчет тебя и девки, которую ты якобы таскал с собой в Палм-Спрингс. В газетке даже есть твоя фотография. – Ей хотелось его подразнить. – Ведь это тоже липа. Чего тут переживать? Последовала долгая пауза, после которой он медленно проговорил: – Это правда. Я как раз собирался все тебе рассказать, но не успел: ты уехала. У нее было такое впечатление, будто ее огрели тяжелой дубиной. Он изменяет ей, и это становится известно презренным фоторепортерам, да еще смеет в этом сознаваться! Настала ее очередь выдержать продолжительную паузу. Что тут скажешь? – Вот это да! Ну и какой же, по-твоему, должна быть моя реакция? – Ты вправе рвать и метать, Таня. Я не стану тебя обвинять. Кто-то навел журналистов на след. Не могу себе представить, как они нашли отель. Я надеялся, что это не попадет в газеты. – Ты староват, милый, для такой наивности. Столько лет проторчать в Голливуде и не знать, как работает его кухня! Ну и кто, по-твоему, вызвал фотографов? Она сама! Это же для нее шикарная реклама: ведь встречается с мужем самой Тани Томас! Нет, Тони, девица попросту не имела права упустить такой шанс. Конечно, она говорит гадости, но даже подобная гадость может быть горькой правдой. Прозрение пришло к нему слишком поздно. Он долго, нестерпимо долго молчал. – Теперь вы тоже знаменитость, мистер Голдмэн. Нравится? – Собственно, мне нечего тебе сказать, Тан. – Это точно. Мог бы, на худой конец, действовать с оглядкой или присмотреть бабенку, которая не выдала бы тебя и меня со всеми потрохами. – Не хочу играть с тобой в игрушки, Таня, – проговорил он смущенно и одновременно сердито. – Завтра же переезжаю. Он снова надолго умолк. Она же молча кивала, борясь со слезами. – Так я и думала, – хрипло отозвалась Таня. – Не могу больше так жить! Кто это вытерпит – служить постоянной мишенью для чертовых журналистов? – Я тоже не в восторге, – грустно молвила она. – Разница только в том, что у тебя есть выбор, а у меня – нет. – Сочувствую. – Его тон был неискренним, в нем вдруг появились злобные нотки. Что ж, поймали со спущенными штанами – чему тут радоваться? Тони не устраивает роль второй скрипки, ему не нравится, когда его продают и выставляют на посмешище. Словом, ждет не дождется, когда наконец уйдет из ее дома и из ее жизни, выскользнет из лучей рампы, в которых оказался, женившись на ней. Сначала ему нравилась известность, но потом лучи стали чересчур жгучими, а это, как выяснилось, невозможно долго выносить. – Прости, Тан… Не хотел говорить все это по телефону. Я собирался побеседовать с тобой завтра, дома. – Она кивнула, заливаясь слезами. – Ты меня слушаешь? – Слушаю. Ей казалось, что она вот-вот распадется на кусочки. Удар слишком жесток, перспектива одиночества невыносима. За всю жизнь Таня столько всего перенесла, ее нещадно эксплуатировали, подвергали такому бесчеловечному обращению! Менеджер, за которого она сдуру выскочила замуж, обчистил ее до нитки… А Тони не выдержал и трех лет, сломался и стал таскаться в Палм-Бич развлекаться со статистками! Неужели он воображал, что газеты закроют на это глаза? Надо же оказаться настолько беспечным болваном! – Мне очень жаль!.. – пролепетал он, но она уже ничего от него и не ждала. – Знаю. Ничего, вот вернусь, тогда и поговорим. – Ей не терпелось от него отделаться: слишком больно он ранил ее. Вдруг она кое-что припомнила: – А как же Вайоминг? – Возьми с собой детей. Им это пойдет на пользу, – сказал он с облегчением. Ему не терпелось поскорее сорваться с крючка, хотелось быстрее отплыть в Европу, прихватив с собой ту самую статисточку. – Спасибо. Да, Тони… Мне тоже жаль. – Чтобы не разразиться рыданиями, она поспешила повесить трубку. Когда телефон зазвонил снова, Таня еще пребывала в слезах и не хотела отвечать, уверенная, что это опять Тони – заботливый муж, беспокоящийся о настроении обманутой жены. Но она ошиблась: звонила Мэри Стюарт. Подруга сразу поняла, что Таня чем-то сильно расстроена. Всхлипывая, та объяснила, что ее только что бросил Тони. Она поведала об обеих статейках и об измене Тони в Палм-Спрингсе. Рассказ был путаным, и понять что-либо было очень трудно, но Мэри Стюарт разобралась и настояла на встрече. До приема оставалось еще много времени, если они вообще на него пойдут. Тане теперь хотелось одного – домой, но самолет должны прислать за ней только на следующее утро. – Немедленно приезжай! Выпьешь чашечку чаю или стакан воды, умоешься. Перестань! Смотри, не приедешь – нагряну сама. – У Тани на душе скребли кошки, но ее тронула настойчивость подруги. – Со мной все в порядке. Поверить в это было трудно: через секунду она разрыдалась пуще прежнего. – Хорош порядок! Ах ты, лгунья! – И тут Мэри Стюарт прибегла к самой страшной и действенной угрозе: – Если не приедешь, я обзвоню все газеты. Таня прыснула. – Ну надо же! – Смех ее звучал сквозь слезы. – Целый год тебя не видела, а стоило повстречаться, пожалуйста, через два дня – развод. – Вот и хорошо, что я рядом: кто же еще тебя утешит? Поторопись, пока я не начала звонить в «Энквайер», «Глоб», «Стар» и вообще повсюду. Может, мне самой за тобой приехать? – мягко спросила она. Таня высморкалась. – Не надо, сама доберусь. Буду через пять минут. Через пять минут она предстала пред очи Мэри Стюарт всклокоченная, с красным носом и зареванными глазами. Но даже это не могло затмить ее красоту, о чем подруга поспешила ее уведомить, обнимая и успокаивая, как обиженное дитя. У Мэри Стюарт богатая практика на этот счет: она была хорошей матерью Тодду и Алисе и за двадцать два года поднаторела в искусстве вытирать сопли и слезы. Но Тодда она утешала недостаточно, иначе все сложилось бы по-другому… – До сих пор не верю… Все рухнуло за какие-то несколько минут! – твердила Таня, продолжая оплакивать свое замужество. И не имело сейчас никакого значения, что обе знали: в действительности разрыв назревал давно. Тони не первый день выражал недовольство, негодовал по поводу ее образа жизни, просто до поры до времени помалкивал. Оглядываясь назад, она была вынуждена признать, что улавливала тревожные симптомы, но закрывала на них глаза. Несмотря на жаркий день, Мэри Стюарт вскипятила чай. Таня присела с горячей чашкой в безупречно белой кухне. – Чем ты тут занимаешься? – спросила она, озираясь. – Заказываешь по телефону готовые блюда? – Нет, готовлю сама, – коротко ответила Мэри Стюарт, улыбаясь подруге. Та выглядела раздавленной, но уют благотворно сказывался и на ней. – Просто мне нравятся чистота и порядок. – Нет, – возразила Таня, – твой идеал – полное совершенство, и не отрицай. Но полное совершенство не всегда возможно, иногда все идет кувырком, и мы не властны что-либо изменить. Тебе необходимо это признать. У меня впечатление, что ты терзаешься из-за случившегося. – Так оно и было, и сейчас Тане больше всего на свете хотелось избавить подругу от мучения, которое явно читается в ее взгляде. – Разве ты на моем месте не обвиняла бы себя? – тихо промолвила Мэри Стюарт. – Что еще мне остается? Билл тоже меня винит… Он даже смотреть в мою сторону не может. Живем как чужие люди. Даже не враги больше. Сначала были ими, а теперь мы друг другу никто. – Он будет на приеме? – поинтересовалась Таня, жалея обоих. В последнее время жизнь обходилась с ними жестоко. Мэри Стюарт отрицательно покачала головой: – Он сказал, что будет работать допоздна. – Прячется от людей. Подобно большинству смертных, Таня была мудрой провидицей в отношении других и беспомощной в отношении себя, не в силах найти себе подходящего мужа. Таков уж ее удел. – Знаю, – ответила Мэри Стюарт, направляясь с подругой в гостиную. – Он прячется, а я не нахожу. Ищу повсюду – и все без толку. Здесь живет мужчина, с виду – Билл, только я знаю: это не он – и понятия не имею, куда подевался настоящий. – Главное – не прекращать поиски, – с пылом проговорила Таня, удивив Мэри Стюарт своей убежденностью, и добавила: – Пока еще не все кончено. Каким-то образом Таня чувствовала, что брак подруги стоит того, чтобы за него побороться. Недаром они с Биллом прожили вместе двадцать два года. Шутка ли! Но, с другой стороны, люди расстаются, прожив вместе и еще дольше. Если Мэри Стюарт так и не найдет его, то надо рвать – нечего продолжать за него цепляться. Просто Таня не советовала ей так быстро сдаваться, поддавшись горю. А Билл, конечно, несправедлив, обвиняя жену в разразившейся трагедии. – К тебе это тоже относится? – спросила Мэри Стюарт. По дороге в гостиную, они миновали одну запертую дверь за другой – Таня заподозрила, что это спальни. – Насчет конца? – Думаю, мой случай особый, – ответила Таня со вздохом. – Вероятно, брак с Тони с самого начала был ошибкой, и его вообще не стоило затевать. Наверное, конец наступил раньше, просто я отказывалась смотреть правде в глаза, не понимала, каким несчастьем обернется для него вся эта грязь. Что ж, если он сходит от всего этого с ума, я ничего не могу поделать. – Она не переставала его любить, но со свойственной ей проницательностью признавала свое поражение. С самого начала их отношения строились на слишком зыбкой почве, что она давно понимала, но не желала признавать. Подруги устроились в гостиной и долго беседовали. Через некоторое время Таня встала и отправилась принять ванну. В холле была небольшая туалетная комната для гостей. Таня направилась туда, зажгла свет – и ахнула. Она поняла, что ошиблась дверью и забрела в комнату Тодда, увешанную призами, картинками и памятными вещицами. Все здесь оставалось на своих местах, словно он вот-вот вернется из Принстона. – Я больше сюда не захожу, – прошептала Мэри Стюарт. Таня вздрогнула и оглянулась: она не слышала, как Мэри Стюарт подошла сзади. Взгляд подруги был таким затравленным, что Таня инстинктивно заключила ее в объятия. Напрасно комнату оставили нетронутой – она превратилась в святилище Тодда. Одна мысль о близости этого храма должна была стать для матери невыносимой. На письменном столе стояла чудесная фотография парня с двумя школьными друзьями. Как похож улыбающийся Тодд на мать! Таня не могла удержаться от слез. – Мэри Стюарт… – пробормотала она, видя, что глаза подруги тоже наполняются слезами. – Прости меня! Я открыла не ту дверь, я не хотела… Подруга улыбнулась ей сквозь слезы и сделала шаг назад. Стоя рядом с Таней, Мэри Стюарт не спускала взгляда с фотографии на столе. – Он был такой хороший, Тан… Чудесный мальчик! Всегда поступал правильно, всегда блистал. Все хотели ему подражать, все его любили… – Слезы медленно катились по ее щекам. Тане казалось, что юноша с фотографии сейчас заговорит или появится в своей комнате. Увы, обе знали, что этого не произойдет. – Да. Отлично его помню. Он был так похож на тебя, – тихо проговорила Таня. – Все еще не верю, что это произошло. Мэри Стюарт присела на кровать. Она не заглядывала сюда с самого Рождества. В Сочельник пришла, упала на кровать сына, обняла подушку и прорыдала несколько часов. А позже не посмела признаться Биллу, что была в комнате Тодда, – муж считал, дверь лучше заколотить. Когда она спросила, как поступить с вещами Тодда, Билл разрешил ей действовать по собственному усмотрению. У нее же не хватило духу что-либо отсюда вынести. – Может, тебе лучше убрать его вещи? – грустно предложила Таня. Она догадывалась, как тяжело это будет, но полагала, что в конце концов принесет пользу. Возможно, правильнее было бы вообще продать эту квартиру. Но посоветовать такое она не осмелилась. – У меня не поднялась рука, – ответила Мэри Стюарт. – Не могу. – От мысли о сыне, жившем здесь, слезы потекли по ее щекам ручьями. – Я так по нему горюю… все мы горюем. Билл помалкивает, но я-то знаю, что и ему больно… Она знала, как известие сразило Алису. Однажды она видела, как та заглянула в комнату брата. Мать догадывалась, почему дочь хочет остаться в Париже. Никто не стал бы ее за это винить. Дома у нее разрывалось от горя сердце, и искать утешения было не у кого. Ни мать, ни отец не оправились от удара. – Ты не виновата, – твердо произнесла Таня, обнимая подругу и глядя ей в глаза. У Мэри Стюарт мелькнула мысль, что она забрела сюда не по ошибке. – Пойми, не виновата! Когда он принял решение, ты уже не могла его остановить. – Как же я проглядела, что с ним творилось? Я так его любила и оказалась настолько слепа! – Мэри Стюарт знала, что никогда не простит себе случившегося. – Мальчик вырос и имел право на секреты. Он не хотел, чтобы ты знала, иначе сказал бы. Ты не могла знать всего, даже того, что творится в душе собственного ребенка. Поверь! – Сама Таня не могла и представить себе, как Билл мучил жену весь истекший год, не позволяя ей расстаться с чувством вины. Наоборот, он убеждал ее в этом чувстве – своими поступками, молчанием… – Я обречена на чувство вины, – грустно молвила Мэри Стюарт, но Таня не выпустила ее из объятий, полная решимости извлечь подругу из бездны горя. В этом и состоит дружба. Иначе Мэри Стюарт долго не выдержит. – Ты не имела тогда для него никакого значения, – тихо произнесла она жестокие, ранящие слова. – Как бы ты его ни любила, для него оказалось важнее другое. У него была собственная жизнь, свои друзья, мечты, разочарования, беды. Как бы ты ни хотела, ты бы не смогла заставить его делать то, чего ему не хочется, и не делать того, что хочется. Другое дело – если бы он сам к тебе прибежал, умолял его остановить… Но он никогда бы так не поступил: он был слишком погружен в себя – совсем как ты сейчас. – Таня говорила серьезно, как никогда, понимая, что подруге нужны именно эти слова. – Я бы ни за что так не поступила, – возразила Мэри Стюарт, прикованная взглядом к фотографии сына – казалось, мать спрашивает его, почему это случилось. Впрочем, все давно знали ответ. Все до смешного просто. Девушка, которую он любил четыре года, погибла в автокатастрофе на обледенелом шоссе в Нью-Джерси, и Тодд четыре месяца пребывал в непрекращающейся депрессии. Никто не догадывался о силе его страданий, его отчаяния после гибели любимой. На Пасху он вроде бы повеселел, и все решили, что Тодд начал приходить в себя. Но никто не догадывался, что он тогда, вернувшись в Принстон, принял страшное решение. Как близки в те дни были мать и сын! Они долго гуляли в парке, беседовали на философские темы, смеялись, он даже затрагивал, пусть в общих чертах, тему своего будущего и признался, что теперь верит в вечное счастье. И в первую же ночь после возвращения из дома покончил с собой – за две недели до двадцатилетия в своей комнате в Принстоне. Его нашел парень, живший по соседству; пришел о чем-то попросить и обнаружил Тодда в постели спящим. У парня сразу же возникли подозрения – он его осмотрел, попытался сделать искусственное дыхание, потом вызвал пожарных и полицию. Как выяснилось, Тодд пролежал к этому времени мертвым несколько часов. Юноша оставил каждому в семье по записке: наконец-то он спокоен и счастлив. Конечно, это трусость с его стороны, он сожалел, что причинил им боль, но жизнь без Натали невозможна – он проверял, – и просил простить его и найти утешение в мысли, что отныне они с Натали навечно пребудут вместе на небесах. Родители считали, что сын еще молод для женитьбы, но он все равно собирался сделать это летом, после выпуска. Теперь они в некотором смысле обвенчались… И сразу же после случившегося и еще долго потом Билл обвинял в трагедии жену. Он твердил, что это Мэри Стюарт вбила сыну в голову разные глупости и романтические иллюзии, позволила ему слишком сильно увлечься Натали и на целых четыре года потерять рассудок. Если бы мать не сделала его настолько религиозным, он не заразился бы абсурдной верой в Бога и загробную жизнь. По убеждению Билла, Мэри Стюарт подготовила трагедию, а посему самоубийство Тодда лежит всецело на ее совести. Подобные обвинения она бы еще стерпела, но сама не могла пережить ужас утраты единственного сына – первенца, света в окошке, подарившего ей столько радости, внушавшего матери такую гордость… Слушая Мэри Стюарт, Таня воображала, как хватает Билла за плечи и что есть силы трясет. Никогда еще она не слышала до такой степени безумных обвинений мужа в адрес матери его детей – ясно, что он пытается облегчить собственную боль, заставляя мучиться Мэри Стюарт. Последствия для самой Мэри Стюарт тоже нетрудно угадать: душа ее уже мертва – при смерти может оказаться и плоть. – Бедный мальчик! – Мэри Стюарт беззвучно рыдала, сидя с подругой в комнате сына. – Он был настолько влюблен, что, узнав об аварии, едва не умер. В конце концов это и случилось. Авария убила не только его, но и всю семью. От Мэри Стюарт, Билла, их брака не осталось почти ничего. Все умерло вместе с Тоддом. Во всяком случае, самое главное – сердца, души, мечты… Слишком несправедливо обошлась с ними судьба, отняв сына, которого они так любили. – Ты хотя бы разозлилась на него? – спросила Таня. Мэри Стюарт вздрогнула: – На Тодда?! За что? – За боль, которую он вам причинил. Он украл часть твоей жизни. Сдрейфил, когда надо было найти силы и жить дальше. Не признался родной матери, как сильно страдает. – Я должна была сама его понять. – Мэри Стюарт упорно обвиняла одну себя. Тане необходимо было избавить бедную женщину от самобичевания. – Обо всем догадаться невозможно. Ты не телепатка, а обыкновенный человек. И великолепная мать. Он не имел права так с тобой поступить. Мэри Стюарт никогда не позволяла себе подобных мыслей, даже слушать такие речи ей было страшно. – Сама знаешь, как это несправедливо с его стороны. А теперь жестокость проявляет Билл: какое право он имеет тебя винить?! Может, настало время на них рассердиться? Слишком тяжелую ношу они на тебя взвалили, Мэри Стюарт. Она долго смотрела на Таню, не произнося ни слова. – С той минуты, когда я узнала о его смерти, я обвиняла в ней одну себя. – Знаю. Это удобно всем. А сейчас настало время поделиться ответственностью за содеянное с самим Тоддом. Заодно и с Биллом. Нельзя же покорно соглашаться с обвинениями и молча тащить такой груз! Тодд вошел в историю как герой, а не как слабак, дурачок, совершивший непростительную глупость и обрекший близких на вечные угрызения совести. Ладно, чем бы он ни руководствовался, такова, видно, его судьба. Сделанного не воротишь. Все это – дело его собственных рук. Билл не имеет права клеймить тебя и при этом обелять себя. Если уж говорить о вине, то о совместной. Пускай и он помучается. Ты вовсе не единственная виновная, Мэри Стюарт, как раз наоборот. Ты стала козлом отпущения для своих домашних! – Знаю, – тихо отозвалась она. – Я уже давно пришла к такой мысли. Но разве анализ ситуации что-то меняет? Билл никогда этого не признает. Ему непременно надо кого-то обвинять. И он давно нашел кого – меня. – В таком случае брось его! Или хочешь позволить ему казнить тебя по гроб жизни? Готова простоять еще сорок-пятьдесят лет на коленях, шепча покаянную молитву? Не чересчур ли велик срок для искупления вины? Ты еще молода. – Ее слова производили поразительное действие: казалось, в темной комнате постепенно раздвигались тяжелые занавески, до этого не пропускавшие яркий солнечный свет. Мэри Стюарт целый год просидела в темном углу, скорбя и посыпая голову пеплом. Самое странное, что все говорилось именно в этой комнате. Казалось, рядом стоит сам Тодд. Сказанное Таней буквально всколыхнуло в ней все, что накопилось за год. Ей вдруг захотелось обозлиться на Билла, наорать на него, наподдать хорошенько. Как можно быть таким глупцом?! Почему он не щадит их брак? – Не знаю, что и подумать, Таня. Все так запутанно… Представь ужас бедняжки Алисы, когда она приехала на Рождество! Она застала нас в таких растрепанных чувствах, что сразу стала рваться обратно в Париж. – В итоге дочь улетела на четыре дня раньше, чем усугубила чувство вины, сжигающее мать. – В твоем распоряжении время, чтобы наладить с ней отношения. В данный момент важнее заняться собой, собственными потребностями. Хватит позволять Биллу над собой измываться! Пора примириться со случившимся. Хорошо об этом подумай, потом потолкуй с Биллом – уж больно легко он выкрутился! – Вряд ли, – возразила Мэри Стюарт, качая головой. – По-моему, он весь покрылся льдом, а теперь боится оттаять, что еще больнее. – Если не решится, погубит тебя и ваш брак. Если уже не погубил… Таня еще не разобралась, до какой степени подруге необходимо спасение. Она была рада, что забрела в комнату Тодда. – Спасибо, Тан. – Мэри Стюарт встала, Таня положила руку ей на плечо, Мэри Стюарт распахнула шторы, и комната наполнилась светом. – Он был славным мальчиком. Мне все еще не верится, что его больше нет. – Мы никогда его не забудем, – подбодрила ее Таня. Они покинули комнату рука об руку, со слезами на глазах. Таня выпила вторую чашку чая и уехала в отель переодеться для приема. После ее ухода Мэри Стюарт еще раз заглянула в комнату сына и задернула занавески. Закрыв дверь, она вернулась к себе. Возможно, Таня права. Вероятно, она не так уж и виновата, а виновен один Тодд, и никто другой. Но сердиться на сына она все равно не могла. Гораздо проще рассердиться на его папашу, так же как последнему – свалить вину на Мэри Стюарт за то, что случилось. Она сидела и размышляла об ударах и уроках, которые преподносит нам судьба, когда позвонила Алиса. Поболтав немного с дочерью, Мэри Стюарт рассказала о Тане, но о разговоре в комнате Тодда промолчала. Она сказала, что Таня зовет ее с собой к Фелиции Дейвенпорт, но Мэри Стюарт хочет отказаться – чувствует себя эмоционально опустошенной. Алиса возмутилась, что мать собирается упустить такую возможность: – Ты с ума сошла! Тебе ведь никогда больше не представится такого шанса! Ступай, мама. Приоденься и ступай. Я вешаю трубку, чтобы тебя не отвлекать. Надень черное платье от Валентино. – Которое ты сама все время носишь? Разговор с дочерью ее оживил. Они всегда были близки, а после смерти Тодда стали еще ближе. Алиса никогда не подводила мать, всегда была рядом, пусть и не в прямом смысле. Мэри Стюарт хотела извиниться перед ней, что так долго хандрила, но решила не говорить о грустном. Повесив трубку, она заставила себя принять ванну, привела в порядок и натянула платье, которое ей посоветовала надеть дочь. В красивом платье, в туфлях на высоком каблуке, с расчесанными до блеска волосами она преобразилась, превратясь в утонченную, элегантную даму. Она умело нанесла косметику, надела бриллиантовые серьги – давний подарок Билла – и, осмотрев себя в зеркале, удовлетворенно улыбнулась. Она осталась довольна своим видом, только непривычно появляться на людях без мужа… Таня позвонила и обещала за ней заехать. Мэри Стюарт спустилась вниз и дождалась лимузин подруги. Сев в машину, она затаила дыхание; на Тане была свободная, почти прозрачная розовая шифоновая блузка и черные атласные брюки, подчеркивавшие потрясающую фигуру – плод усилий умелых тренеров. На ногах – черные атласные туфли на высоком каблуке. Светлые густые волосы были тщательно уложены и выглядели роскошно. Она была невероятно красива и сексуальна. Впрочем, нужно признать, что внешний вид Мэри Стюарт тоже не вызывал нареканий. – Ты так элегантна! – воскликнула Таня. – Не придерешься. Одно из достоинств Мэри Стюарт, всегда вызывавшее у нее восхищение, – безупречность. Та была аккуратна до мельчайших деталей, вплоть до ноготка и волоска. У нее – бесподобные ноги, отличные волосы, пышущие здоровьем. Сегодня впервые за целый год ее карие глаза, огромные и теплые, не смотрели затравленно. – Ты уверена, что я тебя не скомпрометирую? – робко поинтересовалась Мэри Стюарт. – Как раз наоборот! Скорее ты весь вечер только и будешь делать, что отмахиваться от кавалеров. – Таня усмехнулась и приподняла одну бровь. – Или сразу найдешь, кому отдать предпочтение… Мэри Стюарт печально покачала головой – она никого не искала, во всяком случае, пока. И это пока грозило превратиться в никогда. Несмотря на обнадеживающий разговор с Таней в комнате Тодда, свет в конце тоннеля для Мэри Стюарт еще не зажегся… Прием оказался даже лучше, чем они ожидали. Фелиция Дейвенпорт была очень внимательна и ласкова с обеими. Они с Мэри Стюарт долго обсуждали Нью-Йорк, театральные события города, даже детей. Мэри Стюарт хозяйка вечера понравилась. Таня провела почти весь вечер в окружении мужчин, у Мэри Стюарт тоже хватало восхищенных поклонников. Она ни от кого не скрывала, что замужем, и не прятала обручальное кольцо. Прием благотворно подействовал на ее настроение. Уезжала она в отличном расположении духа. Таня предложила еще разок побаловаться гамбургерами, но Мэри Стюарт предпочла поехать прямо домой – она еще не совсем готова злоупотреблять только что обретенной независимостью и бросать вызов Биллу. Таня довезла ее до дому. Мэри Стюарт пригласила ее зайти, но Таня спешила в гостиницу – ей необходимо сделать несколько звонков и отдохнуть. – Большое тебе спасибо за вечер. И не только за него. – Мэри Стюарт благодарно улыбнулась. – Как обычно, ты помогла мне. Поразительно, тебе всегда это удается! – Фокус в том, что я тебе навязываюсь не чаще одного раза в год. – Теперь займись собой, слышишь? – предупредила ее Мэри Стюарт. Подруги рассмеялись и обнялись. Мэри Стюарт стояла на тротуаре и махала вслед лимузину, пока он не исчез за поворотом. Входя в свой дом, она чувствовала себя Золушкой. Танино появление всегда меняло ее жизнь, пускай всего лишь на короткое время, и напоминало об их дружбе, которая была, есть и будет, наверное, впредь. Во всяком случае, они постараются. Сейчас она чувствовала себя лучше, чем когда-либо за целый год. Таня нагрянула вовремя. Сама переживая переломный период в жизни, она тем не менее умудрилась вдохнуть в Мэри Стюарт новые силы. – Мистер Уолкер только что поднялся, – монотонно сообщил лифтер. Войдя в квартиру, она мельком увидела мужа, входящего в спальню. Он слышал, как она вошла, но не соизволил оглянуться. Это как пощечина: он даже не желает на нее смотреть! – Привет, Билл! – Она вошла в спальню следом за ним. Только сейчас он обратил на нее внимание, бросив мельком взгляд через плечо. В руках он держал портфель. – Не видел, как ты вошла. Неправда! Просто не пожелал обернуться. О, Билл, как никто, умел обижать и отвергать. – Как прием? – Очень интересно. Масса приятных людей. Это как свежая струя. Фелиция Дейвенпорт – прелесть, ее друзья по большей части тоже. Я чудесно провела время. – В кои-то веки она обошлась без покаяния. Почему-то в этот раз она не ощущала необходимости ползти к нему побитой собачонкой, вымаливая прощение за непростительное прегрешение. Кажется, Таня помогла ей сегодня выбраться на свободу. – Жаль, что ты не смог пойти! – Я ушел с работы двадцать минут назад, когда ты еще развлекалась. – Реплика была не очень дружелюбной, но он произнес ее с улыбкой. – Через три дня мы уезжаем в Лондон. Она очень удивилась. – Это гораздо раньше, чем ты собирался! – упрекнула она его, снова почувствовав себя наказанной и брошенной. Не существовало никаких серьезных причин, почему бы ей не полететь с ним в Лондон. Но Билл уже давно дал ясно понять, что об этом не может быть и речи, не хотел, чтобы она путалась под ногами, пока он работает. Еще один способ держать ее на расстоянии. – Увидимся, когда ты привезешь Алису, – пообещал он, словно читая ее мысли. Увы, два дня за три месяца – слишком мало, чтобы удержать на плаву брак. После путешествия с дочерью по Европе она проведет остаток лета в Нью-Йорке одна. Ее вдруг осенило: а не слетать ли на несколько дней в Калифорнию навестить Таню? Других дел у нее все равно не будет: все ее благотворительные комитеты прерывали на лето свои заседания. Об этом стоило поразмыслить, хотя она знала, что вряд ли осуществит свое намерение. Билл удалился в ванную, откуда вышел переодетый в пижаму. Казалось, он вовсе не замечает ее, несмотря на чудесное платье и привлекательный вид. Можно было подумать, что после смерти сына он перестал воспринимать ее как женщину. Она уединилась в ванной, чтобы медленно избавиться от платья от Валентино, а заодно от иллюзий о своей привлекательности и, главное, независимости. Вернулась в спальню в халате. Билл лежал к ней спиной, занятый чтением каких-то бумаг. Какая-то сила, которой она не смогла противостоять, вдруг заставила ее бросить ему вызов. Ее голос прозвучал спокойно, но очень отчетливо. Ее удивили слова, которые у нее вырвались, но не так напугали, как его. – Я не стану вечно это терпеть, Билл. – Высказавшись, она немного постояла молча, дожидаясь, пока он обернется и удивленно взглянет на нее. – Что ты хочешь этим сказать? – Он прибег к сокрушительной интонации, отрепетированной в суде, но на сей раз она не испугалась. Танины речи вселили в нее отвагу. – То, что сказала. Я не стану больше жить так, как сейчас. Надоело! Ты со мной не говоришь, ведешь себя так, словно я пустое место. Не обращаешь на меня внимания, избегаешь, отталкиваешь, а теперь вообще уезжаешь в Лондон на два, а то и три месяца и воображаешь, что я буду довольствоваться двухдневным свиданием. Это больше не супружество, а настоящее рабство! С рабами и то обходились лучше, чем ты со мной. Никогда она еще не говорила ему подобных резкостей, а за истекший год и подавно. – Считаешь, что я еду за удовольствиями? Кажется, ты забыла, что я буду там работать, – произнес он ледяным тоном. – Это ты забыл, что мы женаты. Он отлично понял, о чем речь. – Год был очень трудным для нас обоих. Только что исполнился год со дня смерти Тодда, но время не залечило, а только разбередило рану. – У меня такое чувство, что мы умерли вместе с ним, – печально молвила Мэри Стюарт, глядя на мужа. Она была удовлетворена уже самим фактом разговора. – А с нами – и наш брак. – Не обязательно. Думаю, нам обоим требуется время, – медленно проговорил он. Она понимала, что Билл кривит душой не только с ней, но и с самим собой, тешит себя надеждой, что в один прекрасный день все само собой встанет на свои места. Но она-то знала, что этого не произойдет. – Одним ожиданием ничего не исправишь. Прошел уже целый год, Билл! – напомнила она ему, гадая, как долго он сможет выдерживать атаку, и подозревая, что скоро начнется контрнаступление. – Знаю! – отрезал он, после чего наступила тишина. – Я многое знаю. Но что для меня новость – так это твои ультиматумы. – Он давал понять, что удручен. – Я не собиралась предъявлять ультиматум, а только довела до твоего сведения свои намерения. Даже если бы я собралась терпеть вечно, у меня это вряд ли бы вышло. – Можешь делать всё, что тебе захочется. – Ах, так? Значит этого я по-твоему хочу?! Хочу, чтобы ко мне относились как к мебели на протяжении всей оставшейся жизни? Это не супружество, а кошмар. – Раньше она ему этого не говорила. Вместо ответа он опять отвернулся, нацепил очки и вернулся к бумагам. – Не могу поверить! Ты способен меня игнорировать даже после таких слов? Билл ответил ей, не оборачиваясь. Ей трудно было представить себе, что когда-то они вместе смеялись, тепло относились друг к другу, любили… Еще труднее поверить, что она по-прежнему его любит, что он – отец ее детей. – Мне больше нечего тебе сказать. – Он не отрывался от бумаг. – Я тебя выслушал и оставляю твое выступление без комментариев. Невероятно! Неужели он настолько напуган, испытывает такую боль, что превратился в ледяную глыбу? Как бы это ни называлось и как бы ни произошло, она наконец-то взглянула правде в лицо: она не могла больше этого выносить. Когда она легла в постель, он погасил свет. Не повернулся к ней и не сказал больше ни слова. Она долго лежала с открытыми глазами, размышляя о Тане и о людях, с которыми познакомилась на приеме у Фелиции. Многие стремились с ней поговорить, проявляли интерес. Казалось, Таня распахнула перед ней окно, и она впервые за долгий срок осмелилась выглянуть наружу. Впечатление было интригующим, и она пребывала в нерешительности, как быть дальше. После ее отповеди муж тоже не знал, как поступить. Они очутились по разные стороны пропасти. А раньше это была река под названием «брак», по которой они плыли вместе. Что ж, наконец она поняла: даже в сорок четыре года нужно продолжать жить. Глава 5 Следующие несколько дней Билл и Мэри Стюарт практически не виделись. Работая почти до полуночи, он, казалось, вообще переехал жить в контору. Впрочем, Мэри Стюарт успела к этому привыкнуть – она весь год провела в одиночестве. Правда, теперь ей уже не приходилось готовить ужин. В результате она начала худеть, но Билл не обращал на это внимания. За день до его отлета Мэри Стюарт позвонила ему на работу и предложила собрать его вещи – раньше он никогда сам не собирал чемоданов в дорогу. Ответ Билла ее удивил: он приедет домой во второй половине дня и все сделает сам. – Ты уверен? – Получалось, что он вообще больше в ней не нуждается. Боже, как все изменилось с тех пор, как умер Тодд! – Я могла бы сама тебя собрать. Ей хотелось что-нибудь для него сделать, к тому же это было хоть каким-то занятием. Она до сих пор не освоилась с мыслью, что муж будет отсутствовать два-три месяца. Не считая поездки с Алисой, она проведет все лето одна. Сама мысль об этом была невыносима. Его нежелание брать жену в Лондон еще более увеличивало пропасть между ними. Он утверждал, что ей там будет скучно, а его она отвлечет от дела. Но в былые времена Билл обязательно повез бы ее с собой. – Я с удовольствием помогу тебе собрать вещи, – настаивала Мэри Стюарт, однако он ответил, что хочет собраться сам, так как должен тщательно подобрать одежду для выступлений в лондонском суде. – Я приеду в четыре, – предупредил он, давая понять, что ему некогда. Отлучка с работы на несколько месяцев – сложное мероприятие, нужно продумать массу деталей. Он брал с собой помощницу. Если бы она была моложе и симпатичнее ее, Мэри Стюарт не колебалась бы с выводом. Но они знали друг друга не первый десяток лет – секретарем у мужа была умная и порядочная во всех отношениях особа на шестом десятке. – Хочешь поужинать дома или в ресторане? – спросила Мэри Стюарт. Она хотела застыть в отчаянии, совершая попытку за попыткой вывести Билла из эмоциональной комы, но изображала оживление. Теперь они даже не разыгрывали близость и теплоту… – Перекушу тем, что найдется в холодильнике, – рассеянно ответил Билл. – Можешь не утруждать себя. Оба терпеть не могли молчаливые ужины на пару, и появившаяся у него привычка работать допоздна принесла ей облегчение. Это даже пошло им на пользу: оба постройнели. – Я куплю готовые блюда в «Уильям Полл» или «Фрейзер Моррис», – предложила она и отправилась по делам: купить для него книжку – почитать в самолете, и забрать из химчистки его одежду. Торопясь по Лексингтон-авеню, Мэри Стюарт порадовалась, что и сама скоро уезжает: пусть их теперь и разделяет пропасть, но без него она вообще завянет от одиночества. Она купила в «Уильям Полл» еды, приобрела книгу, журналы, сладости и жевательную резинку, повесила на плечики чистые рубашки мужа в ожидании его возвращения домой. Явившись в половине пятого, он не сказал ей ни слова, а тут же принялся доставать чемоданы и собирать одежду. Она увидела его снова только в семь в кухне. Билл так и не снял крахмальную белую рубашку, в которой работал, но был без галстука, волосы были слегка взъерошены – так он выглядел моложе. Ее больно кольнула мысль о невыносимом сходстве между отцом и сыном, но она отважно ее отбросила. – Готово? Я так хотела сделать это сама! – Мэри Стюарт накрывала на стол. День выдался жаркий, очень кстати – ей не пришлось готовить горячее. – Мне не хотелось тебя затруднять, – сказал он, усаживаясь на табурет за высокой кухонной стойкой, словно сложенной из белого гранита. – Я больше не дарю тебе счастья. Несправедливо нагружать тебя только работой и горем. Зачем играть на твоих нервах? Лучше ничего не усложнять. Впервые Билл дал оценку их отношениям. Это было так неожиданно, что она удивленно уставилась на него. Всего несколько дней назад, попытавшись что-то ему сказать, она натолкнулась на глухую стену: Билл полностью ее проигнорировал, она даже сомневалась, что он тогда вообще расслышал ее слова. – Я не берегу от тебя свои нервы, – ответила она, садясь напротив него. Ее темно-карие глаза источали тепло. Раньше Билл любил смотреть на жену. Ему нравился ее вид, стиль, взгляд. Но последний год ее взгляд полон боли, и это настолько невыносимо, что проще стало ее избегать. – В браке состоишь не для того, чтобы соблюдать дистанцию. Супруги все делят на двоих. Так у них всегда и было. Почти двадцать один год они делили радость, а на протяжении последнего года – горе без дна. И вот в том-то и беда, что разделить это горе им не удалось – каждый скорбел в одиночку. – В последнее время мы с тобой мало что делили, – грустно отозвался он. – Боюсь, я был слишком занят работой. Оба знали, что дело в другом. Она молча смотрела на него, он медленно дотянулся до ее руки – первый жест такого рода за долгие месяцы. От прикосновения его пальцев у нее на глазах выступили слезы. – Мне тебя не хватало, – призналась она шепотом, он молча кивнул. Билл чувствовал то же самое, но не мог себя заставить выразить это в словах. – Я буду по тебе скучать, пока ты будешь в отъезде, – тихо сказала она. Впервые им предстояла такая долгая разлука, но он сам настоял, чтобы она осталась. – Тебя так долго не будет! – Время пролетит быстро. Уже в следующем месяце вы с Алисой меня навестите, а к концу августа я надеюсь возвратиться. – За два месяца мы проведем вместе всего два дня, – проговорила она, глядя на него с отчаянием и убирая руку. – Браку это не способствует, во всяком случае, хорошему. Пока ты на работе, я могла бы сама себя занимать. – В Лондоне у них хватало друзей, чтобы она не знала скуки денно и нощно на протяжении нескольких месяцев, о чем ему хорошо известно. Она вдруг застеснялась, что навязывается ему. – Меня бы это отвлекло от дела, – ответил он недовольно. Они уже неоднократно обсуждали это и давно пришли к решению. Он не хотел, чтобы она находилась в Лондоне сколько-нибудь долго, и согласился только на один уик-энд вместе с ней и дочерью. – Раньше я не была тебе обузой. – Она снова чувствовала себя просительницей и презирала себя и его. – Просто это слишком долго, вот и все. Кажется, мы оба понимаем. Неожиданно Билл буквально впился в нее взглядом. Глаза его посуровели. – Что ты хочешь этим сказать? – Впервые он выглядел по-настоящему обеспокоенным. Он был интересным мужчиной, и она не сомневалась, что в Лондоне на него будут обращать внимание женщины. Но чтобы он волновался из-за нее – нет, такого она не могла себе представить. Она всегда была образцовой женой. Но с другой стороны, он еще никогда не бросал ее одну на целое лето, тем более когда позади остался такой ужасный год. – Я хочу сказать, что два месяца – долгий срок, особенно сейчас. Ты уезжаешь на два месяца, может, и дольше… Не знаю, как я к этому привыкну, Билл. – Она смотрела на него в волнении. Ответ разволновал ее еще больше. – Я тоже не уверен. Просто подумал, что нам было бы полезно побыть какое-то время врозь, все взвесить, прикинуть, как жить дальше, как вернуть все на свои места. Мэри Стюарт не верила своим ушам. Еще час назад она сомневалась, готов ли он признать, до какой степени разошлись их пути за истекший год, а тем более необходимость возвращать что-то на прежнее место. – Не пойму, каким образом двухмесячная разлука способна нас сблизить, – сказала она бесстрастно. – Возможно, это прочистит нам мозги. Не знаю… Ясно одно: мне необходимо пожить отдельно от тебя, поразмышлять кое о чем, погрузиться с головой в работу. Теперь ее пугали не только его слова, но и глаза: в них появились слезы. Она не видела, чтобы он плакал, с того дня, когда забрали из Принстона тело Тодда. Даже на похоронах он держался. Все это время он прятался за своей стеной и только сейчас позволил себе высунуться. А вдруг он тоже не в восторге от предстоящей разлуки? – Мне хотелось побыть одному, спокойно поработать. Пойми, Мэри Стюарт, стоит мне тебя увидеть… – У него дрожали губы, в глазах блестели слезы. Она снова взяла его за руку и несильно стиснула. – Всякий раз, когда я на тебя смотрю, я думаю о нем. Такое впечатление, что нам друг от друга никуда не деться. Мне необходимо сменить обстановку, перестать думать о нем, о том, что мы могли бы знать, но не знали, могли бы сказать, но не сказали, могли бы сделать, но не сделали, о том, как все могло бы сложиться, если бы… Я буквально схожу с ума. Вот и решил, что Лондон внесет свежую струю, что расстаться на время будет полезно и мне, и тебе. Наверное, ты чувствуешь то же самое, стоит тебе меня увидеть. Она улыбнулась сквозь слезы. Его слова тронули ее, но в то же время усилили ее уныние. – Ты так на него похож! Когда ты сейчас появился в кухне, я даже испугалась. Билл кивнул. Он все прекрасно понимал. Оба чувствовали себя в западне в этой квартире, куда по-прежнему нет-нет да и приносили почту для Тодда, где осталась его комната, в которую отец никогда не заглядывал. Даже Алиса иногда напоминала им сына, унаследовав, как он, глаза и улыбку матери. Все это было невыносимо больно. – Разбежаться мы можем, но от памяти о сыне не уйти, – грустно молвила Мэри Стюарт. – Это была бы двойная потеря: так мы лишились бы не только его, но и друг друга. На самом деле это уже произошло, подумали оба. – Ты справишься в мое отсутствие? – спросил он. Впервые Билл чувствовал себя виноватым. До этого он убеждал себя, что поступает разумно, бросая ее одну. В конце концов, в Лондоне его ждет не что-нибудь, а работа. Но в действительности он испытывал облегчение от возможности расстаться, а сейчас это стремление казалось неразумным, даже глупым, но он не собирался ничего менять. – Справлюсь, – ответила она, больше заботясь о своем достоинстве, чем об истине. Разве у нее есть выбор? Для него не имеет значения, что она будет сидеть дома и лить слезы. Что она вообще этого не перенесет. Она может выдержать и не такое. Мэри Стюарт уже успела привыкнуть к одиночеству. По сути, Билл бросил ее, как только не стало Тодда, по крайней мере душой. Теперь за душой собирался последовать и он сам. Она уже провела в одиночестве год, так что еще два месяца мало что добавят… – Если у тебя возникнут трудности, не стесняйся мне звонить. Может, побудешь какое-то время с Алисой в Европе?.. Она ощутила себя престарелой тетушкой, которую мечтают сбагрить родне или отправить в долгий круиз. Мэри Стюарт знала, что будет лучше себя чувствовать дома: в Европе, таскаясь по отелям, совсем зачахнет. – Алиса едет в Италию с друзьями. У нее собственные планы… Как и у него. У всех свои планы. Даже Таня едет в Вайоминг с детьми Тони. Всем есть чем заняться, кроме нее. Ей предстояло ограничиться короткой поездкой с Алисой, он полагал, что остальную часть лета она проведет в пассивном ожидании. Поразительная самонадеянность! Впрочем, она больше этому не удивлялась, понимая, во что превратилась их жизнь. Они поели без аппетита, обсудили то, что ей следовало знать: финансы, страховую выплату, которую он ожидал, почту, которую он просил ему пересылать. Ей полагалось оплачивать счета и продолжать вести хозяйство. В Лондоне во время процесса у него будет слишком мало свободного времени. Закончив разговор, он вернулся в спальню, чтобы дособирать бумаги. Когда в спальню пришла она, то не застала его – слышно было, как в душе шумела вода. Вышел из ванной в халате, с мокрыми волосами. От него пахло мылом и лосьоном после бритья. Посмотрев на него, она вздрогнула. Теперь, перед самым отъездом, Билл вроде бы немного оттаял. Но в чем причина: то ли ему жаль уезжать, и это делает их чуть более близкими, то ли, напротив, он так воодушевлен, что отбросил осторожность. Улегшись, он не придвинулся к ней, но даже так, на расстоянии, она чувствовала, что напряжение спало. Она многое могла бы ему сказать, но чувствовала, что, несмотря на небольшое потепление, холодная война продолжается: он по-прежнему не готов к разговору по душам, не готов услышать, что она думает об их браке. Эти дни она прожила с чувством полной безнадежности, в глубоком одиночестве. Она ощущала себя ограбленной до нитки. У нее отняли сына, который, по существу, обокрав сам себя, лишил будущего и их. Казалось, он ушел в небытие не один, а отправил туда же и своих родителей. Ей очень хотелось сказать об этом мужу, но, зная, что в предстоящие два месяца им почти не суждено видеться, полагала, что сейчас не время: Билл не готов к такому разговору. Пока она лежала на своей половине супружеской постели, думая о нем, супруг уснул, ни слова не сказав, даже не обняв ее. Все, что мог, он сказал раньше, на кухне. Утром он заторопился. Позвонил на работу, закрыл чемоданы, принял душ, побрился, наскоро позавтракал, почти не заглянув в газету. Она подала ему омлет, хлопья и его традиционный тост из пшеничной муки. Мэри Стюарт предстала перед ним в черных брюках и тенниске в черную и белую полоску, похожая, как всегда, на безупречную женщину с рекламной фотографии. – У тебя сегодня встречи? – осведомился он, глядя на нее поверх газеты. – Нет, – тихо ответила она. От тоски у нее крутило живот. – Ты уже оделась. Собираешься куда-то на ленч? Странно, почему его это занимает, раз он уезжает на целых два месяца. Какая ему теперь разница, чем она займется? – Не хочется везти тебя в аэропорт в джинсах. Он изумленно приподнял брови: – И не думал просить тебя об этом. В десять тридцать за мной приедет лимузин. Заодно подвезу миссис Андерсон. В машине уже будут она и Боб Миллер. По дороге в аэропорт мы собирались поработать. Роботы, а не люди! Не выносят, когда пропадает зря даже секунда. Или это только отговорка, чтобы побыстрее от нее улизнуть? – Если не хочешь, я не поеду, – спокойно сказала она. Он снова взялся за газету. – Вряд ли в этом есть необходимость. Проще попрощаться дома. Проще и не так обременительно. Боже, неужели еще можно надеяться, что муж ее любит?! Или она к нему несправедлива? Накануне вечером в этой самой кухне он снова стал ненадолго человеком. Стена, воздвигнутая им, начала было разрушаться, теперь он ее восстановил. Но ему мало одной стены – он спрятался вдобавок за газетой. – Уверен, у тебя сегодня найдутся более приятные занятия. В это время года в самом аэропорту и на пути туда не протолкнуться. На обратную дорогу у тебя ушло бы несколько часов. – Он улыбнулся ей одними губами – в его улыбке не было тепла. Так улыбаются совершенно чужим людям. Она кивнула и ничего не сказала. Когда он встал, она молча убрала тарелки в раковину и постаралась взять себя в руки, чтобы не расплакаться. Было так странно смотреть, как он уходит… Он вызвал лифт и вынес за дверь свои вещи. В легком сером костюме Билл выглядел красавчиком. Как и условились, в аэропорт она не поехала, а осталась у двери и наблюдала, как лифтер забирает чемоданы и деликатно скрывается в кабине, давая им возможность проститься. – Я позвоню, – пообещал Билл и снова стал похож на мальчишку. Глядя на него, Мэри Стюарт боролась со слезами. Ей не верилось, что он уезжает вот так, без единого жеста, который можно было бы истолковать как проявление чувства. – Смотри не подкачай, – с трудом выдавила она. – Я буду по тебе скучать. – Он нагнулся и механически поцеловал ее в щеку. Что-то заставило Мэри Стюарт обнять мужа. – Прости. За все… – откуда-то издалека, словно сквозь пелену слез, еле слышно пролепетала она. Она просила простить ее за Тодда, за весь истекший год, за то, что ему потребовался двухмесячный отдых от нее, за то, что их брак разлетелся на куски. Ей многого было жаль, трудно даже и припомнить все, но он понял. – Ничего, ничего, все обойдется, Стью… Он целый год не называл ее так. Но обойдется ли? Она больше в это не верит. Они проведут врозь два месяца. Инстинкт подсказывал, что это их не сблизит, а только усилит отчуждение. До чего же Билл глуп, если вообразил, что им нужно именно это! Теперь пропасть между ними станет еще непреодолимее. Он сделал шаг назад, так ее и не поцеловав по-настоящему, и посмотрел на нее с невыносимой грустью: – Увидимся через пару недель. Ее хватило только на жалкий кивок. Слезы бежали по ее щекам, в кабине лифта переминался с ноги на ногу лифтер. – Я люблю тебя, – прошептала она в тот момент, когда он отвернулся. Услышав эти слова, он снова взглянул на нее и кивнул. Дверь лифта бесшумно закрылась. Он так и не удостоил ее ответом. Вернувшись в квартиру, Мэри Стюарт почувствовала, что не может дышать. Какой это ужас – видеть, как он уходит, знать, что его не будет целых два месяца, что они с дочерью увидят его только мельком! Хотя Билл и посулил ей короткую встречу, но она твердо знала: семье настал конец. Она села на диван и залилась горькими слезами, затем медленно побрела в кухню – вымыть грязную посуду и убрать остатки завтрака. Когда зазвонил телефон, она не хотела отвечать. Потом спохватилась: вдруг звонит из машины Билл сказать, что что-то забыл или как он ее любит… Но звонила дочь. – Здравствуй, милая. – Мэри Стюарт попыталась скрыть свое состояние: Алисе ни к чему знать, какую боль причинил ей отъезд Билла. Горя хватает и без жалоб Мэри Стюарт на несчастный брак, тем более родной дочери. – Как Париж? – Красота, жара, романтика… – Последнее слово – новое в ее лексиконе. Мэри Стюарт улыбнулась: быть может, в жизни дочери появился новый мужчина? Уж не француз ли? – Можно спросить почему? – осторожно спросила она, заранее улыбаясь. – Потому что Париж – это так замечательно! Я его обожаю. Не хочу отсюда уезжать. Но ей все равно придется это сделать: когда Мэри Стюарт приедет в Париж, ее девочка съедет с квартиры. – Не могу тебя за это осуждать, – ответила мать, глядя в окно кухни на Центральный парк. Он тоже был зелен и смотрелся неплохо, но обе знали, сколько там грязи, преступников и бродяг. Это определенно не Париж. – Жду не дождусь, когда мы увидимся. – Ей не хотелось вспоминать отъезд Билла. Наверное, за час он успел добраться до аэропорта, но вряд ли позвонит. Сказать ему все равно нечего, к тому же она его смутила, когда не смогла совладать с чувствами. Алиса уже давно молчала, а мать даже не замечала этого. – Ты подготовилась к поездке? – Мэри Стюарт просила дочь подобрать карты для предстоящего путешествия. Эта часть хлопот была возложена на Алису. Остальное взяла на себя фирма Билла. – Ты раздобыла карту Приморских Альп? Я слышала о чудесном отеле в пригороде Флоренции. – Дочь по-прежнему молчала. – Ты меня слышишь, Алиса? В чем дело? Что-то случилось? Что происходит? Влюбилась? Плачет? Но когда Алиса снова подала голос, Мэри Стюарт поняла: дочь спокойна, просто испытывает смущение. – Мам, у меня проблема… Господи, только не это! – Ты беременна? – Ей еще не было двадцати, и Мэри Стюарт предпочла бы избежать такого осложнения, но если так случилось, мать будет с ней рядом. Алису ее предположение повергло в шок. – Ради бога, мам! Нет, конечно! – Тогда извини. Откуда мне знать? В чем же твоя проблема? Алиса набрала в легкие побольше воздуха и затеяла длинный, путаный рассказ – вроде тех, которые сочиняла в третьем классе, – не в силах остановиться. Наконец до Мэри Стюарт стало доходить. Несколько друзей дочери собираются в Нидерланды и хотят захватить ее с собой. Редкая возможность! Потом они побывают в Швейцарии, Германии. Останавливаться будут у друзей или в хостелах. Под конец переедут в Италию, где Алиса раньше планировала с ними встретиться. Алиса считала, что это просто фантастика. – Звучит действительно фантастично. Но я по-прежнему не понимаю, в чем твоя проблема. Алиса вздохнула; иногда мать медленно соображает, но все равно делает это куда быстрее отца. – Они уезжают уже на этой неделе и собираются путешествовать два месяца, прежде чем мы встретимся на Капри. Я бы уже теперь съехала с квартиры и присоединилась к ним, вот только… – Она замялась. Мэри Стюарт все поняла: дочь больше не хочет кататься по Европе с матерью. Понять ее, конечно, можно, но Мэри Стюарт была разочарована. В ее жизни не осталось ровно ничего. Она так ждала это путешествие, надеялась, что поездка с дочерью, теперь единственным ее ребенком, исцелит ее. – Ясно, – тихо проговорила Мэри Стюарт. – Не хочешь ехать со мной. – Тон ее был резок, даже слишком. – Вовсе нет, мам! Я обязательно с тобой поеду, если тебе по-прежнему этого хочется. Просто я подумала… Редко предоставляется такой шанс. Но мы, конечно, сделаем так, как ты захочешь. – Алиса старалась быть подипломатичнее, но видно, что дочь сгорает от желания поехать с друзьями. Нечестно препятствовать ей в этом. – Провести лето в веселой шумной компании… Звучит заманчиво!.. – великодушно согласилась мать. – Думаю, тебе надо соглашаться. – Ты не шутишь? Нет, ты серьезно, мам? Правда? – Казалось, она превратилась в маленькую девочку. Мэри Стюарт представила ее себе прыгающей от восторга по своей парижской квартире. – Мамочка, ты самая лучшая! Я знала, что ты меня поймешь. Только боялась, как бы ты не подумала, что я… Вот теперь Мэри Стюарт действительно об этом подумала – дочь выдал голос. – Дело в молодом человеке? – Мать улыбнулась, хотя ей стало грустно. – Может быть… Но я хочу поехать вовсе не поэтому! Честно, это же чудесное путешествие! – А ты чудесная девочка. Я тебя люблю. Помни, осенью с тебя должок – совместное путешествие. Съездим куда-нибудь вместе на несколько дней перед твоим возвращением в Йель. Договорились? – Честное слово! – Мэри Стюарт знала цену этому слову: старые друзья, волнение и прочее. Путешествие по Франции и Италии нужно ей самой, но дочери гораздо интереснее податься с компанией в Нидерланды. Всю жизнь Мэри Стюарт без колебаний жертвовала собой ради детей. – Когда отъезд? – Через два дня. Ничего, я все успею. Они еще поговорили о том, как она отправит домой вещи, о платежах. Мэри Стюарт предстояло перевести Алисе на счет небольшую сумму денег. Она посоветовала дочери купить дорожные чеки. Потом они долго обсуждали подробности путешествия, под конец мать спросила, собирается ли Алиса в Лондон. – Вряд ли. Англия в наши планы не входит. И потом, когда я в последний раз говорила с папой, он сказал, что будет страшно занят… Он избегал не только жену, но и дочь. Утешения в них для него мало. Повесив трубку, Мэри Стюарт еще долго сидела у окна, глядя на мамаш с детьми на детской площадке: дети носились как угорелые, мамаши сидели на скамеечках и спокойно болтали. Она помнила, как сидела так же, как они, настолько хорошо, словно это было только вчера. Дня не проходило, чтобы она не водила своих детей в парк. Некоторые из подруг рвались побыстрее на работу, она же полагала: важнее оставаться дома, и считала большой удачей, что у нее есть эта возможность. С тех пор дети выросли и оставили ее одну: теперь дочь самостоятельно колесит с дружками по Европе, сын и вовсе удалился в вечность, где она надеется в один прекрасный день с ним воссоединиться. Больше ей не на что было уповать. «Берегите их! – хотелось прокричать беззаботным мамашам. – Удерживайте рядом с собой, сколько будет сил». Все быстро кончается, и ничто не длится без конца. То же и с браком: он также может превратиться в ничто. Мэри Стюарт знала это уже несколько месяцев, но отказывалась смотреть правде в глаза. Стоило вспомнить, как муж уезжал, ничего ей не сказав, как оставил ее, даже когда она призналась, что по-прежнему его любит, – и ее покидали последние сомнения. Ей даже не было дано утешения в виде догадок о другой женщине. Тут некого винить, кроме них самих, времени, обрушившейся на них трагедии, которую не смогли стойко пережить, кроме самой жизни, в конце концов. Так или иначе, ее супружеству настал конец. И ничего не оставалось, кроме как привыкать к этому. На привыкание к свободе ей отведено два месяца. Днем она вышла прогуляться. Медленно бредя по улицам, представляла, как Алиса путешествует с друзьями, как Билл трудится в Лондоне. Мэри Стюарт размышляла над тем, что знала давно, но в чем боялась себе признаться: рано или поздно она останется одна. Но теперь она понимала и то, что жизнь на этом не кончается. Ей предстояло самой во всем разобраться, а главное – наконец примириться с тем, что совершил Тодд. Таня права: нельзя все время прятаться, тем более от себя. Возможно, случившееся произошло и не по ее вине. Хватит думать об этом и казнить себя – нельзя позволить смерти сына превратиться в удавку на ее шее. Вернувшись домой, она вдруг вспомнила о том, что давно собиралась сделать, но не хватало храбрости. Лучше бы не браться за это в одиночку, но теперь пора. Она распахнула дверь комнаты Тодда и на какое-то время застыла. Потом раздвинула занавески и подняла жалюзи. Впустив в комнату солнечный свет, она села за его стол и принялась выдвигать ящик за ящиком. Просматривая бумаги сына, она чувствовала себя непрошеной гостьей. Здесь лежали письма, старые дневники и контрольные работы, памятные мелочи из детства, пропуск в принстонскую столовую. Затем, борясь со слезами, Мэри Стюарт вышла в кухню за коробками. Набивая их вещами Тодда, она горько и безутешно плакала. Дав волю слезам, Мэри Стюарт почувствовала облегчение. Она провела в комнате сына не один час. Все это время телефон молчал – Билл так и не позвонил. Он должен был приземлиться в два часа ночи и где-то в половине четвертого прибыть в гостиницу… Комната опустела. Мэри Стюарт убрала всю одежду сына, оставив немногое, вроде его старой бойскаутской формы, любимой кожаной куртки, свитера, который сама ему связала. Остальное решила раздать, а бумаги с книгами перевезти в подвал. Все его школьные и спортивные призы она разместила на одной полке, надеясь со временем найти для них место. Забрав из комнаты фотографии, будто специально оставленные Тоддом в память о себе, она разнесла их по всей квартире. У себя в комнате она поставила самую лучшую семейную фотографию, еще одну отнесла в спальню Алисы. Мэри Стюарт закончила только к двум ночи, затем ушла в свою белую кухню и застыла там, глядя в темноту за окном, чувствуя сына рядом, видя его лицо, глаза, отчетливо слыша его голос. Иногда ей начинало казаться, что она его забывает, но она знала, что этого никогда не случится. Тодд был для нее несравненно большим, чем оставшиеся вещи. То, что не имело значения, ушло, но самое главное осталось с ней. Она вернулась в комнату сына, сняла с кровати темно-зеленое покрывало и убрала в шкаф с мыслью сдать в чистку, потом подумала о том, что надо бы сменить шторы, – раньше не замечала, как они выгорели. Находиться здесь ей было невыносимо: комната теперь выглядела пустой и тоскливой, хотя и была заставлена коробками. Можно подумать, что сын куда-то переезжает. На самом деле он уже давно съехал… С уборкой его вещей она опоздала на целый год. Медленно бредя в спальню, она вспоминала все случившееся за этот год. Как далеко они зашли и как им всем теперь одиноко! Алиса в Европе – правда, с друзьями, Тодда нет, Билл в Лондоне. Она долго смотрела на фотографию сына. Какие у него были большие, ясные, сверкающие глаза, как он смеялся, когда она его фотографировала… Будто все еще слышит его смех: «Давай же, мама, скорее!» Он дрожал, замерзнув в мокрых плавках на Кейп-Код. Сначала делал вид, что душит сестру, потом кинулся от нее через пляж с лифчиком от ее купальника. Алиса устремилась за ним, прижимая к груди полотенце и визжа. Казалось, с тех пор минуло тысячелетие. Мэри Стюарт легла спать лишь спустя несколько часов. Ей снилась семья: Алиса, доказывавшая что-то и качавшая головой; Тодд, благодаривший ее за то, что она собрала его вещи; где-то далеко – Билл, плетущийся прочь. Она позвала его, но он не оглянулся… Глава 6 Возвращаясь в Лос-Анджелес, Таня не знала, что ее там ждет. Тони говорил, что уедет, но он мог и передумать. Едва войдя в дом, она заглянула в его шкафы и нашла их пустыми. Ее встретила Джин: секретарше не терпелось познакомить ее с последними новостями и со свежими сплетнями. Таня снова красовалась на первых страницах журналов. Статьи об охраннике, подавшем на нее в суд, были, как водится, кошмарны. Кто-то наболтал, что Тони снял себе квартиру, правда, временно; здесь же были свежие фотографии его и артисточки, с которой он удрал, – на сей раз за ужином. – Подумаешь! – устало вздохнула Таня. – Знаю, видела. – Она купила газету в аэропорту. – Съезжу-ка я на пару дней в Санта-Барбару. – Необходимо было убраться отсюда – от фотографов, бесстыжих глаз и пустых шкафов. У нее нет времени горевать о былом. Все ее мысли теперь посвящены одному – как защититься от папарацци. – Это невозможно, – деловито сказала Джин, подавая ей график на четырех страницах. – Завтра вечером у вас благотворительное выступление, потом на протяжении двух дней – репетиции. В конце недели необходимо обсудить с Беннетом ход судебного разбирательства. – Скажите ему, что я не в состоянии! – взмолилась Таня. – Мне нужно два дня, чтобы прийти в себя. – Она никогда еще не манкировала выступлениями и репетициями. Но провести уик-энд с Беннетом Пирсоном, корпя над планами выступлений в суде, превыше ее сил. – Боюсь, расписание у вас жесткое. Дата ваших показаний по делу Лео Тернера уже назначена. К тому же Беннет сказал, что утром ему звонил адвокат Тони. – Так быстро?! – Таня упала в глубокое мягкое кресло с розовой атласной обивкой у себя в спальне. – Он не теряет времени. – Получается, всего за одну ночь пошли прахом целых три года. Что ж, настало время заняться бизнесом. Иногда ей казалось, что бизнес – единственное, что есть серьезного, все остальное – чепуха. Деньги, жадность, бизнес. Агенты, юристы, папарацци, продавцы грязных сплетен, мерзавцы, требующие за свое молчание отступного, кучи людей, воображающих, что она должна расплачиваться именно с ними за свой успех, потому что ей повезло, а им – нет… – Мне нужен день, – спокойно сказала она секретарше тоном, не терпящим возражений. Разве кто-нибудь из ее окружения способен понять, насколько это серьезно? Она больше не может продолжать в прежнем духе, не может петь, улыбаться, вкалывать на них всех. Иногда ей начинает казаться, что она трудится только для того, чтобы с ними расплачиваться. Времени на жизнь не оставалось. Работай и плати, остальное никого не интересует. – Он думает, что Лео можно купить за пятьсот тысяч, – не унималась Джин. И это еще не все: у нее в запасе была куча бумаг, и она не обращала внимания на мрачное настроение Тани. – К черту Лео! Так и передайте Беннету. Джин кивнула и продолжила дудеть в свою волынку. Тане хотелось, чтобы она провалилась сквозь землю, но Джин была не только старательной, но и неутомимой. – Сегодня нам звонили из «Лос-Анджелес таймс». Они хотят знать подробности развода. Чего желает Тони: алиментов, раздела имущества или того и другого? На что вы согласны, на что нет. – Какое им дело? Это вопрос его адвоката или газеты? – Таня пребывала в замешательстве и расстройстве. В ее жизни не было места личной тайне, какому-либо достоинству, обыкновенным человеческим слабостям. – Газеты. Тони тоже звонил: хочет поговорить с вами о детях. – При чем тут дети? – Она откинула голову и закрыла глаза. Джин села напротив и продолжила свою работу. С этой девчонки все как с гуся вода! Раз уж она решила доложить Тане всю программу, то ее невозможно сбить с толку. Юрист, бухгалтер, дизайнер, предлагающий переоборудовать дом, архитектор, собравшийся помочь ей с переделкой кухни в доме на пляже. Всем им надо платить, со всеми встречаться, всех выслушивать; если кто-то из них решит, что она не оправдывает надежд, то недолго думая подаст на нее в суд. Таковы правила игры, и Тане об этом известно лучше всех остальных. И не важно, что адвокат Тани заставлял их всех подписывать соглашения о конфиденциальности и соблюдении коммерческой тайны, а также брал обещание не продавать сведений желтой прессе. – Почему Тони хочет говорить со мной о детях? – переспросила она секретаршу. Усердная Джин опять просмотрела свои записи. Ее рабочий день длился по десять-двенадцать часов. Работа была нелегкая, зато высокооплачиваемая, к тому же чаще всего с Таней было приятно работать. Джин тоже перепадали «кусочки» славы: ей нравилось бывать с хозяйкой на концертах, появляться вместе с ней на приемах, носить ее одежду, наслаждаться в ее тени. Когда-то ей тоже хотелось стать певицей, но не сложилось: то ли голоса не оказалось, то ли удачи, то ли таланта. У Тани всего этого в избытке, и Джин нравилось просто находиться при ней. – Точно не знаю, – последовал четкий ответ. – Он не объяснил. Но очень просил позвонить. Деловые вопросы отняли еще полчаса. Потом Джин сказала Тане, что в кухне для нее оставлен ужин. Вместо того чтобы поесть, Таня налила себе бокал вина, просмотрела записи, забрала у Джин контракты. Все они были переданы ее адвокатами и составлены антрепренерами концертных туров. В девять вечера, когда Джин наконец-то удалилась, Таня набрала номер Тони. – Привет, – произнесла она измученным голосом. День выдался слишком долгим: в Нью-Йорке она встала рано, а здесь ее поджидало слишком много неприятностей. Иногда она удивлялась, как вообще умудряется выжить. – Джин сказала, что ты просил позвонить. – Просил. – Его тон был смущенным и каким-то чужим. – Как Нью-Йорк? – Более или менее. Повидалась с Мэри Стюарт Уолкер – ради одного этого стоило туда слетать. Была у Фелиции Дейвенпорт. В утреннем шоу об меня вытерли ноги, а потом добавили грязи газеты. – Все это с ней уже было, и не раз. Ее уже ничто не удивляло, но нравиться это все равно не могло. – Встреча с человеком из издательства оказалась напрасной тратой времени, – говоря все это, она понимала, что никак не перейдет к главному. Он больше не интересуется ее жизнью. – Сейчас речь, наверное, не об этом? Или бизнес всегда на первом месте? – Всегда, а как же! Что же еще? Твоя работа, твои концерты, твоя карьера, твои репетиции, твоя музыка. – Вот, значит, как ты теперь на это смотришь! По-моему, кое-что упустил. Мы что-то делали вместе: путешествовали, занимались детьми… Конечно, их жизнь не сводилась только к ее карьере и музыке. Он поступал несправедливо, говоря ей это, лишь бы найти оправдание своему бегству, но ей сейчас не до споров. Она знала, почему потеряла его: бывшего допекли не только ее работа и постоянное давление, которое оказывали СМИ, но и унижение в деловых кругах – сплетни наносили урон репутации. Чтобы любить человека, сделавшего карьеру в шоу-бизнесе, надо иметь очень толстую кожу, а он оказался недостаточно толстокож. – Кстати, как ты представил все это детям? – Вопрос был не праздный. Она хотела позвонить им из Нью-Йорка, но раздумала, чтобы дать Тони возможность предупредить их первым. – Вместо меня об этом позаботилась их мать! – сердито отозвался он. – Она показывает им все желтые бредни. – Жаль! – Таня всерьез расстроилась: как это больно для всех, особенно для детей! – И мне. – В его тоне прозвучало маловато искренности. Казалось, он испытывает облегчение. Но в следующей его фразе почувствовалось замешательство. – Это Нэнси попросила меня с тобой поговорить. Раз о нас такое пишут, она считает… По ее мнению, дети… В общем, в данный момент она не хотела бы, чтобы они соприкасались с тобой, твоим образом жизни. – Он брезгливо выплюнул эти слова, как испорченные устрицы. – Мой образ жизни?.. – Таня была ошеломлена. – Что за образ жизни? Разве с прошлой недели что-то изменилось? – Впрочем, понять не составляло труда. Нэнси прочла все фантазии в газетах, включая вымысел Лео о ее сексуальных домогательствах и расхаживании по дому в костюме Евы. – Опомнись, Тони! Дети прожили с нами около трех лет. Разве это им как-то повредило? Разве я сделала хоть что-то дурное? Каких выходок она ждет от меня теперь? Неужели что-то изменилось? – Конечно. Я больше с тобой не живу, поэтому она не видит повода, зачем им с тобой оставаться. Они смогут тебя навещать, когда я буду поблизости. – Он едва не поперхнулся: позиция Нэнси поражала даже его. – Но она против, чтобы они у тебя жили. – Значит, мы говорим о праве посещения? – Неужели дело зашло так далеко? Еще минута – и речь зайдет об условиях развода. Но это можно обсуждать только в присутствии адвокатов… – Еще нет, но дойдет и до этого, – отозвался Тони. До этого, а также до многого другого, в частности до дома в Малибу, который она купила на свои деньги уже после замужества с Тони, но который он очень любил. Ведь домом пользуется только он. У нее на это никогда не находится времени. – В данный момент речь о Вайоминге. Таня надолго смолкла; за окном становилось все темнее. Итак, Нэнси не желает, чтобы Таня везла пасынков и падчерицу в Вайоминг. – Может быть, это можно обговорить? – спросила она разочарованно. Планировалась веселая поездка, которую она предвкушала уже много месяцев. Но теперь все пошло наперекосяк. Тони ее бросил, детей не отпускает от себя их мать. – Пойми, Тони, там так хорошо! Все повторяют в один голос, что место просто сказочное. Детям понравится. Сам он с самого начала не собирался туда ехать. У нее тоже были прежде сомнения. Однако она уже забронировала на две недели трехкомнатный домик. – Что же мне делать с заказом? – Отменить. Тебе вернут деньги? – Нет. Но дело не в этом. Мне хотелось устроить с детьми что-то новенькое, особенное. – Ничего не могу поделать, Тан, – ответил Тони смущенно. Вся эта история доставляла всем одни неудобства. Он знал, как она жаждала этой поездки, и ему действительно было совестно, тем более что он ее бросил. – Нэнси категорически против. Я сделал все, что смог, но не переубедил ее. Возьми с собой подруг. Скажем, Мэри Стюарт. – Спасибо за совет. – В данный момент ее волновали более серьезные проблемы. – Мне необходимо знать, на каком я свете. Мне будет разрешено с ними видеться? – Ей хотелось услышать об этом только от него. Какое они имеют право так с ней поступать? Уже задавая этот вопрос, она чувствовала, как у нее глаза наполняются слезами. – С кем? – Он изображал тупицу, хотя отлично знал, что ее интересует. К тому же решение принимал не он, а их мать. – Ты отлично понимаешь с кем, не морочь мне голову! С детьми! Мне будет разрешено с ними видеться? – Я обязательно… Я уверен, что Нэнси… – Она чувствовала, что он хочет уклониться от ответа. – Скажи правду. О чем вы с ней договорились? Мне разрешат с ними встречаться? – Она обращалась к нему, как к чужаку. Он, конечно, отлично ее понимал, но не знал, как ответить, чтобы не привести ее в бешенство. – Тебе придется обсудить это с твоим адвокатом, – сказал он, желая избежать ссоры. – Как прикажешь это понимать? – Она уже кричала на него, теряя контроль над собой. Внезапно ее охватила паника. Почему у нее всегда все отнимают? Деньги, которые она зарабатывает такими муками, репутацию, даже детей! – Вы позволите мне с ними видеться или нет? – Своим криком она заставила его заюлить. – Решение принимаю не я, Тан. Будь на то моя воля, никто бы их у тебя не отнял. Но решающее слово принадлежит их матери. – Плевать я на нее хотела! Этой стерве нет до них никакого дела! Разве ты не знаешь? Именно поэтому ты от нее ушел. Поэтому, а также из-за ее пристрастия к спиртному и к азартным играм; кроме того, у него не осталось ни одного знакомого, с которым она бы не переспала. Сколько раз ему приходилось мчаться в Вегас и разыскивать там ее и детей! Это, впрочем, не мешало Тане обожать его детей; она знала, что им с ней хорошо. Ей хотелось остаться в их жизни. Нэнси не имела права ей мешать. – Разберись с адвокатом. – Через несколько минут разговор иссяк. Она весь вечер проходила вокруг дома, как голодная львица. Ей не верилось, что с ней творится такое. Он бросил ее, забрал детей, изменил ей, представил дурочкой в прессе, а теперь в довершение издевательств его бывшая беспутная жена не позволяет ей видеться с детьми! Вечером ей позвонил адвокат с неутешительными вестями. – Конечно, у мачехи тоже есть права, – терпеливо объяснял невозмутимый Беннет. Она уже ненавидела его голос. Вечно одно и то же: они объясняют, что права обыкновенных людей – это одно, а права знаменитости – совсем другое, и почему. Даже когда обстоятельства на твоей стороне, тебе некуда деваться. – Поймите, Таня, в последнее время ваш имидж в прессе не совсем отвечает представлениям об образе непорочной Девы Марии. Лео представил вас СМИ несколько по-иному. Он наговорил о вас гадостей, и бывшая жена Тони, наверное, не желает, чтобы ее дети становились свидетелями подобного поведения. Думаю, если бы дело дошло до суда и ее адвокат стал вас допрашивать, то, будь вы хоть трижды невинной, к концу допроса вам не позволили бы даже напоить детей чаем в соборе Святого Павла, не то что держать их в своем доме или везти в Вайоминг на каникулы. – От его слов у нее выступили слезы на глазах. Он даже не представлял себе, какую боль ей причиняет. – Простите, Таня. Ничего не поделаешь. Лучше вам временно уступить. Дождитесь хотя бы, пока уляжется пыль после предыдущего скандала. – Ах, так, значит, он не последний? Будет и следующий? – простонала она, высмаркиваясь. Она слишком хорошо знала сценарий. – Вы о чем? – Ей удалось сбить Беннета с толку. – Еще один скандал? Это что-то новенькое! – Пока нет, но скоро будет. С прошлого минула всего неделя. Дайте мне хотя бы пару дней. – Не надо цинизма. – Она права, ему ли этого не знать! Она превратилась в постоянную мишень. Неудивительно, что ее бросил Тони! Сейчас она ненавидела свой образ жизни не меньше, чем он. – Давайте поговорим о Лео. Беннет не хотел концентрироваться на ситуации с детьми Тони. Тут он бессилен и не собирается отстаивать в суде заведомо проигрышное дело, да еще перед камерами. Действительно, зачем лишний раз возвращаться к теме, входят ли в Танины привычки разгуливать по дому голышом в присутствии телохранителей и спать с инструктором по фитнесу. Лично он не сомневается, что все это глупые выдумки. – Не желаю говорить о Лео! – отрезала она. У нее было гадко на душе, ее оставили последние силы. – Он готов уступить и согласиться на четыреста девяносто тысяч, если мы перестанем ломаться. Если честно, то вам, по-моему, не стоит дальше испытывать судьбу. – Он сказал это таким деловым тоном, что она чуть не швырнула трубку. – Четыреста девяносто тысяч долларов?! – воскликнула она. Но адвоката невозможно было пронять. – Да вы свихнулись! Какой-то идиот высасывает из пальца разную дрянь, мажет меня ею, а мы торопимся отвалить ему за это полмиллиона? Почему бы ему сразу не попроситься на главную роль в моем фильме? – Потому что о нем никто не слыхал и ему пришлось бы сперва сняться в четырех-пяти фильмах в качестве статиста. На это ушла бы пара лет, да и то если бы ему повезло. Гораздо проще сразу нанести вам удар под дых. – Гадость! Поверить не могу, что вы пойдете на сделку! – Если мы будем тянуть, он удвоит сумму. Могу я позвонить сегодня его адвокату и сказать, что мы согласны? Естественно, будет соблюдена конфиденциальность. Его адвокат сообщил, что одна из телекомпаний уже предлагает его клиенту сниматься в кино. – Боже мой! – простонала она и закрыла глаза. В какой же кошмар превратилась ее жизнь! Тони сбежал куда глаза глядят! Кто станет его осуждать? Таня тоже сбежала бы из этого Вавилона, но не знала иных способов зарабатывать на жизнь. – Сумасшедший дом! Какой отвратительный бизнес! Как я умудрилась в это вляпаться и как до сих пор не пошла ко дну?! – Может, изучите свои налоговые скидки за последний год? Это послужит вам утешением. Она печально покачала головой. Слишком все гадко. Никогда не думала, что придется жить в такой клоаке. – Вот что я вам скажу, Беннет. Это такое дерьмо, что никакие налоговые скидки меня не утешат! Подонки играют с моей жизнью. Они выдумывают гадости не о ком-нибудь, а обо мне. Я превратилась в неодушевленный предмет, в ходячий кассовый аппарат. Любой, кому хочется денежек и кто не прочь ради этого сболтнуть, приврать, пошантажировать примадонну, получает желаемое по первому требованию. Впервые, слушая ее, Беннет помалкивал. Как он ненавидел загонять ее в угол, но иного выхода не существовало. – Так что мне ответить адвокату Лео, Тан? Внесите, пожалуйста, ясность. После долгой горестной паузы она обреченно кивнула. Она умела признавать свое поражение. – Хорошо, – хрипло ответила она. – Скажите, что мы заплатим этой сволочи. – Потом, стараясь не думать о том, что она только что согласилась заплатить полмиллиона человеку, навравшему про нее газетам, задала Беннету другой вопрос: – Как насчет Вайоминга? Вы можете что-то поправить? – В каком смысле? Купить вам целый штат? – Он шутил, пытаясь улучшить ей настроение, хотя заранее знал, что это бессмысленно, и не судил ее за упадок духа. Быть знаменитостью – тяжкий труд, что бы об этом ни думали несведущие люди. Со стороны это выглядит как сплошной праздник, изнутри же наполнено страданием. Увы, относиться к этому безразлично невозможно. Порядочный человек не в силах не переживать. – Вы можете вырвать у нее согласие, чтобы я взяла детей с собой? Я готова сократить срок поездки до одной недели, если это поможет. – Наплевать на двухнедельное резервирование! – Если вы настаиваете, я попробую, но, думаю, это совершенно безнадежно. Даю голову на отсечение: газеты пронюхают, что вам дали от ворот поворот, а это тоже не будет способствовать улучшению вашей репутации. Раз мы используем против Лео версию нарушения конфиденциальности, я бы не советовал тащить все это в газеты. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/daniela-stil/rancho/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.