Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Медный ангел Кэтрин Полански Тихую размеренную жизнь замка Жируар и его хозяйки Камиллы де Ларди нарушил странный незнакомец. Истекающего кровью, его нашли недалеко от имения, и Камилла взяла на себя заботы о раненом. Она даже не догадывалась, какую опасность впустила в свой дом вместе с непрошеным гостем, бегущим от мести самого кардинала Мазарини. Но вскоре поняла, что этот человек послан ей Судьбой… Медный ангел Кэтрин Полански © Кэтрин Полански, 2016 © Наталия Полянская, фотографии, 2016 ISBN 978-5-4483-1839-9 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Автор благодарит Джулию и Мэри за помощь и исключительное понимание Глава 1 Февраль 1643 года, Париж Я возвращаюсь домой. Теодор де Виллеру сидел на краю кровати и думал о доме: о виноградниках, о жарких южных женщинах, о многочисленных родственниках. Его ждал отчий дом: вечерами Теодор, закаленный в боях ветеран, будет рассказывать племянникам и племянницам солдатские байки, ездить на вечеринки к соседям… Может быть, даже женится на дочке местного дворянина, и они станут жить в маленьком сельском доме, растить пухлощеких детей и разводить коз. А потом он умрет, и его похоронят в семейном склепе графов де Виллеру, отпоют, оплачут – и жизнь потечет дальше, своим чередом. Мечты, мечты… Или уже не мечты вовсе? Столько лет прошло с тех пор, как он хлопнул дверью отчего дома? Может, никто его там и не ждет, даже имя блудного сына позабыли. Теодор уже несколько лет не получал известий из дома и сам не писал. Что теперь его ждет в родном поместье? И кто? Кому он там нужен? Скорее всего, никому. В маленькой комнатенке затрапезной гостиницы на окраине Парижа было холодно и сыро, но спускаться в общий зал, где горел камин и веселились нетрезвые постояльцы и местные выпивохи, Теодору не хотелось. Виллеру встал и подошел к окну. Уже февраль на исходе, значит, до родного дома Теодор доберется в самый разгар весенней страды. Может, это и к лучшему. В такое время никакие руки лишними не будут, даже если это руки инвалида. Виллеру взглянул на искалеченную правую руку: замотана чистой тряпицей, но рана заживает плохо, хотя уже около трех месяцев прошло. Полковой врач, виртуоз, назвал его везунчиком: в результате пулевого ранения Виллеру лишился двух пальцев, рана воспалилась, кисть утратила подвижность, однако ампутации удалось избежать. Злосчастная пуля вышибла его из королевского полка и оборвала вполне успешную военную карьеру. Если бы не благосклонность герцога Энгиенского, под началом которого Виллеру служил, остался бы Теодор нищим калекой. Полководец выхлопотал для шевалье достойную пенсию и снабдил деньгами на дорогу домой. Париж – почти незнакомый город, в котором Теодор до сего дня бывал всего несколько раз, – еще не спал, с улицы доносилась веселая песенка, как нельзя лучше рассказывающая о «скорби» горожан по недавно скончавшемуся великому Ришелье. Что ж, народ не любил кардинала при жизни – вот и не печалится после его смерти. Теодор слышал краем уха, что король Людовик XIII тоже плох, что жить ему осталось недолго, а после его смерти страной будет править кардинал-итальянец. «Наша страна обретет форму сапога, – пытался острить один из теперь уже бывших сослуживцев Теодора, – Мазарини выжмет из нее все соки, а потом мы сожрем собственные сапоги с голоду». Неудачная шутка, но выражавшая опасения многих: как бы народ ни роптал на Ришелье, Мазарини удостоился еще большего презрения. Его недолюбливали и в армии. Кажется, грядет смута. Сам Виллеру не имел абсолютно никаких политических пристрастий; ему нравилась военная служба, сражаться он умел хорошо, армией командовали герцог Энгиенский и виконт де Тюренн, два одаренных Богом полководца, – и этого Теодору хватало. Игры вокруг престолов не касаются солдата. Виллеру со вздохом отошел от окна, затекшая правая нога отозвалась тянущей болью – еще одна рана, еще одна причина отставки… Почетная пенсия – об этом многие даже не мечтают. Но Теодор чувствовал, что с удовольствием променял бы и пенсию, и почет на несколько дней на эльзасской границе и героическую гибель в бою. Предаваться печали солдату не положено. Теодор лег в остывшую постель и долго лежал без сна, глядя в темноту. Слова молитвы тихим шепотом слетали с губ. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое… Утром он заказал себе ванну; в Париже это стоило очень дорого, но даже за такие непомерные деньги Теодору налили еле теплой мутноватой воды в большую лохань, а взяли, как за благоуханное омовение в серебряной ванне. Виллеру ополоснулся и облачился в строгий черный костюм, лишь скромно украшенный псевдосеребряным шитьем. Будучи в армии, Теодор не особенно заботился о своем гардеробе, так что, покинув фронт, с удивлением обнаружил, что одежда его поизносилась и давным-давно вышла из моды. Именно поэтому Виллеру заехал в Париж по пути домой, зашел к портному и, заплатив мерзавцу двойную цену (что сильно уменьшило сумму, полученную от герцога Энгиенского), через пару дней стал обладателем гардероба, приличествующего небогатому дворянину. «Нельзя приехать домой в обносках, – нашептывала гордыня, – нельзя признавать поражение». Шпагу Виллеру прицепил справа; еще недавно это доставляло ему кучу проблем, но теперь он уже привык. Теодор нахлобучил шляпу с белыми перьями и, прихрамывая, вышел из комнаты. Как ни странно, конь оказался вычищен, накормлен и оседлан. Теодор с некоторым уважением посмотрел на ленивую физиономию конюха, которого вчера заподозрил в халатном отношении к своим обязанностям, и вознаградил его усилия мелкой монетой. Застоявшийся Фернан, конь Теодора, приветствовал хозяина коротким радостным ржанием. Фернан привык к простору, и здесь, в вонючей парижской круговерти, ему явно было не по себе. – Терпи, – посоветовал ему Виллеру, выводя коня на грязную улицу. Теодор поспешно сел верхом, чтобы как можно меньше запачкать сапоги и одежду. Фернан пробирался по узким переулкам, неся своего хозяина по направлению к воротам Сен-Дени. Парижане – это отдельная нация, решил про себя Виллеру: громогласные, насмешливые, подобострастные, надменные. Простолюдины суетились, как муравьи, важно расхаживали гвардейцы кардинала в красных плащах. Теодор заметил, что передвигаются служивые по двое – по трое, в одиночку никто из них ходить не решался. Это прекрасно характеризовало отношение народа к кардиналу Мазарини, правившему ныне, и его приспешникам. Грохотали колесами кареты, сверкая гербами и позолоченными вензелями на дверцах. Пешеходы безразлично месили грязь: нищие, торговцы, дворяне – все куда-то спешили. Болото, настоящее болото, и множество орущих лягушек. Теодору едва не вылили на голову помои (промахнулись и выругались), несколько раз приходилось останавливаться, чтобы пропустить экипаж, и прижиматься к стенам, чтобы разминуться с верховыми. Пеших же вообще было сложно не задавить: казалось, они специально лезут под копыта коня. – Город самоубийц, – сказал Теодор Фернану. Тот был с ним полностью согласен, хотя и ничего не ответил хозяину. Вот, наконец, и ворота. Шевалье пропустили без вопросов: кому нужно связываться с дворянином, выглядящим, как отъявленный головорез? Теодор не питал иллюзий по поводу своей внешности. Многолетняя служба в армии оставила отметины не только в душе, но и на теле. Некоторые из них не были видны, но рубец на щеке не спрячешь, да и зачем? Хотя гордиться шрамами Теодор тоже не стал бы. Он принимал все как должное. Он вообще был спокойным и сдержанным человеком. Только отчего на душе так неспокойно? Шевалье не привык не понимать себя самого, и, столкнувшись с непонятной внутренней тревогой, несколько растерялся. Однако, решил не обращать на нее внимания – авось ответ сам придет рано или поздно. Итак, из города Теодор выбрался, как ни странно, без приключений, умудрившись не задавить ни единого прохожего, не испачкаться и не столкнуться ни с экипажем, ни с верховым, хотя иногда казалось, что это неизбежно. За заставой сразу стало легче, Виллеру пустил коня легкой рысью. Было очень тихо, Париж таял позади в туманной дымке, предвещавшей резкое потепление. Фернан, повинуясь всаднику, перешел на быструю рысь, из-под копыт коня полетела жидкая грязь. Весна в этом году обещала прийти рано, и в качестве аванса превратила дороги в невразумительное месиво. На эльзасских дорогах грязь подмерзла, ехать было легко, а вот тут поди ж ты – как ни старайся, сберечь сапоги чистыми не удастся. Ну и черт с ним, лишь бы добраться поскорее. Пообедать Теодор остановился в придорожной харчевне. Маленький, грязный домишко ему не понравился, но от добра – добра не ищут, кто знает, когда еще удастся как следует перекусить. В армии Виллеру не особо задумывался над тем, как бы повкуснее поесть самому, в первую очередь его, как хорошего офицера, заботило пропитание солдат. Не в последнюю очередь за это солдаты его любили. Для тех, кто постоянно играет со смертью в прятки, одно из самых больших наслаждений в жизни – вкусно поесть. Вывеска над дверью харчевни была такая старая, что Теодору удалось разобрать на ней лишь одно слово – «свинья». Что ж, судя по всему, название соответствует содержанию. Улыбнувшись, шевалье открыл дверь и вошел, оказавшись в полутемной комнате, где почти не было народу. Трактирщик протирал кружки, за столом в углу сидела парочка «красных плащей», да сомнительного вида бродяга храпел, привалившись спиной к стене. Теодор уселся за стол и махнул трактирщику. Тот, с первого взгляда оценив не сильно многообещающую платежеспособность гостя, сам утруждаться не стал, пнул помогавшего ему парнишку. Тот подбежал к Теодору, принял заказ. Через некоторое время перед шевалье уже стояло блюдо с холодным мясом и кружка с водой. Вино – вещь хорошая, но, во-первых, здесь оно наверняка дрянное, а во-вторых, после болезни Теодор быстро пьянел. И хотя вино могло притупить боль в ноге, ноющей к перемене погоды, оно могло затуманить разум и замедлить продвижение. А Виллеру хотел как можно быстрее достигнуть намеченной цели. Как странно – я стремлюсь к тому, что мне совершенно не нужно. Ему по-прежнему была нужна война, а вот он ей оказался без надобности. Пообедав, Теодор расплатился и вышел. Солнышко пригревало все так же, хотя и поворачивало уже к вечеру. Париж остался далеко позади, дышалось тут гораздо привольнее. Если бы только шевалье оставили в покое. Но нет: давешний бродяга, проснувшийся и успевший выбраться во двор, пристал к Теодору, канюча монетку. Виллеру кинул ему пару су, чтоб отвязался, и, не слушая униженных благодарностей, сел в седло. Разбирая поводья, шевалье поморщился: нога разнылась не на шутку, да и рука от нее не отставала. По-хорошему, следовало бы отлежаться еще пару недель, прежде чем пускаться в путь, но обстоятельства, при которых Теодор покидал армию, не способствовали длительному спокойному отдыху. Дорога извивалась по равнине, грязная и разбитая. Шевалье выехал на холмик, откуда открывался вид на долину реки Иветт. Речка щетинилась сломанным льдом, сахарно сверкавшим на солнце. Глава 2 Замок Жируар просыпался рано – в деревне все встают чуть свет. Хозяйка замка – Камилла де Ларди – любила рассветы, а домочадцам поневоле приходилось разделять эту любовь. Сейчас, в феврале, солнце вставало не так уж рано, так что Камилла поднималась раньше светила. Она просыпалась еще в темноте: огонь в камине едва тлел на обратившихся в угли дровах, служанки спали, а за окнами тихо, словно бездомный пес, подвывал ветер. Камилла выбиралась из-под одеяла, садилась к огню и подбрасывала ему пищу. Дождавшись, когда часы пробьют семь, звонила в колокольчик. Прибегала едва проснувшаяся горничная, помогала хозяйке одеться, и Камилла спускалась вниз. Ее день был заполнен делами, в достаточно большом замке всегда есть чем заняться. Обычно аристократы нанимали управляющего, который следил за жизнью поместья и решал текущие проблемы, но Камилла не слишком доверяла наемным служащим, предпочитая заниматься всем сама. Она помнила, какие припасы хранятся в кладовках, была в курсе, что у кареты треснуло колесо, знала, когда нужно начинать сев и где взять ткани на новые шторы в малой гостиной. В Париже она бывала редко, шумное столичное общество ее утомляло. Родители когда-то давно жаловались, что Камиллу не заставишь танцевать, хотя ведь танцевать умеет, и не хуже многих. Она просто любила одиночество. Конечно, так было не всегда. Но воспоминания о тех, других, временах Камилла от себя гнала. Незачем травить душу. Утро началось с горячего чая, терпкого и немного горьковатого. Рассвело, на кухне готовили завтрак, а Камилла сидела в библиотеке и перелистывала страницы книги стихотворений Франсуа Вийона. Чай Камилла любила, и в доме давно свыклись с маленькой причудой хозяйки, как и с тем, что иногда она не прочь выкурить трубочку. В конце концов, одинокая старая дева тридцати шести лет от роду может себе позволить странные привычки. Камин был растоплен – все-таки еще далеко не весна, а в старом замке вечно гуляют сквозняки. Да, Жируар не похож на новомодные поместья с регулярными парками и воздушными застекленными павильонами, но Камилла здесь выросла и прожила многие годы, и свыклась с этими стенами, как свыкаются с удобными разношенными туфлями. Здесь она почти никогда не чувствовала себя плохо. Одиноко, может быть, но спокойно. Иногда, наедине с собой, когда можно отложить в сторону маску пересмешницы и просто побыть Камиллой де Ларди, какой ни на есть, – она думала, что хорошо бы, если бы у нее был муж и дети. Но она не родилась принцессой крови, никто не стремился устраивать ее брак, а после событий юности Камилла и не была уверена, что сможет найти человека, который никогда не предаст ее, и чье общество до конца жизни ей не наскучит. Когда-то, давным-давно, у нее был такой человек, но больше нет, и остается два пути: травить себе душу воспоминаниями или запереть их в пыльной кладовке памяти и делать вид, что это картины, вроде тех, которыми она гостиную украшает. Никто ей никогда не указывал, что делать, даже в юности не смели. Камилла росла очень непосредственным ребенком, и родители ничего не могли с ней поделать. К чести ее сказать, своей властью маленького дьяволенка Камилла не злоупотребляла. Теперь ее одиночество стало сродни Богу, в которого она верила: вездесущее, всепрощающее, закрывающее от опасностей. Иногда Камилла просыпалась среди ночи и долго лежала без сна, а потом протягивала руку, будто надеясь на невозможное чудо: что сейчас рядом окажется человек, который нужен больше всех на свете, но постель рядом оставалась холодна и пуста, подушка не примята. Камилла никогда не плакала от этого, но некоторое стеснение в груди имело место быть. Женщина гнала от себя тоску, управляла своими землями, писала письма немногим друзьям, гуляла по парку и выезжала верхом, иногда охотилась. Однако в глубине души она знала, что все это – лишь времяпрепровождение, а настоящая жизнь таится где-то там, где ее, Камиллы, нет. Франсуа, будь ты благословен и проклят. Почему я до сих пор не могу освободиться от тебя?.. Пустое. Камилла не могла позволить себе вечно скорбеть, ведь жизнь слишком прекрасна и удивительна. Она подошла к окну и замерла. Рассвет, тишина и спокойствие. В саду полно черных птиц – наверное, вороны, для грачей еще слишком рано, а сам сад старый и довольно запущенный. Он нравился Камилле именно таким. Можно, конечно, нанять садовников из столицы, они привели бы парк в соответствие с модными представлениями о шике и изяществе, но Камилла никогда не стремилась соответствовать общепринятым канонам. Все это ерунда. – У вас прекрасные волосы, госпожа, – заметила Адель, проводя щеткой по длинным каштановым прядям. – Не льсти. – Я не льщу, мадам, я говорю правду, – заулыбалась горничная. Камиллу не слишком радовало то, что она видела в зеркале. Да, лицо миловидное, но слишком худое: чревоугодием и обжорством госпожа де Ларди никогда не грешила. Да, глаза большие, серые, однако нос мог бы быть и покороче, а губы полнее и ярче. Вот волосы хороши: длинные, густые, и чуть вьются от природы. И фигура неплоха, но все же до утонченной красоты светских львиц парижских салонов Камилле далеко. Зачем тебе светские красавицы? Ты всегда их презирала. Проклятая женская натура дает о себе знать, да? В этих мыслях Камилла никогда и никому не призналась бы, но если бы она родилась мужчиной, все давалось бы, наверное, проще. Ну, да что думать о невозможном; сейчас Камилла и не променяла бы свои платья на мужскую одежду. Мужчинам нужно воевать, а войну она ненавидела едва ли не больше всего на свете, хотя и делала вид, что ей интересны вести с полей сражений. – Это платье вам очень идет. – Я же сказала, перестань льстить. – А я… – Знаю-знаю, слышала. Все, ступай, Адель. Горничная тихо покинула спальню хозяйки. Камилла придирчиво оглядела себя в большом зеркале: платье и вправду сидело отлично, девчонка не соврала. Из тяжелого винного бархата, расшитого серебряной нитью, с небольшими кружевными вставками – обилие кружев Камилла не терпела, полагая, что в подобных нарядах выглядит как кремовый торт. Она все-таки женщина, а не десерт. Она никого не ждала к обеду, но привычка стала второй натурой: нужно всегда хорошо выглядеть, для себя в первую очередь. Уложенные в простую, но элегантную прическу волосы блестели, заколотые шпильками с мелкими жемчужинками. Камилла приподнялась на цыпочки и изогнулась, пытаясь заглянуть себе за спину. Так, все в порядке, кажется. Она удовлетворенно вздохнула, взяла с полочки у зеркала простенький веер и вышла из комнаты. Столовая в Жируаре когда-то выглядела весьма мрачно, но Камилла, став единоличной владелицей замка, многое поменяла в обстановке. Сейчас комната стала одним из самых уютных помещений: обитые кремовым шелком стены, картины с изображением охотничьих трофеев, длинный стол и удобные мягкие стулья с высокими спинками. Тот антиквариат, что стоял тут раньше, теперь пылился в дальних комнатах замка, куда люди заглядывали редко: Жируар достаточно велик, к тому же Камилла не держала много прислуги и почти не приглашала гостей. Она села, и Эжен налил ей вина и подал первое блюдо. Но не успела Камилла приступить к еде и – дабы не терять времени – обдумыванию списка дел на завтра, как двери распахнулись. Камилла подняла голову и своим глазам не поверила: на пороге стоял Анри де Вильморен собственной персоной! В сутане и с алмазным крестиком на груди. – Боже мой, – потрясенно выговорила Камилла, роняя ложку, – Боже мой, Анри, неужели это ты?! Он рассмеялся, Камилла поспешно встала из-за стола, и приблизившийся друг заключил ее в объятия. – Это я, дорогая Камилла, на самом деле я! Она отстранилась, жадно разглядывая его. – Ты похудел и выглядишь неважно, – безжалостно констатировала она. – Болел? Трудное путешествие? – Немного и того, и другого. Ты не прогонишь меня? – Анри потянул носом. – Восхитительные запахи. У тебя, как обычно, даже постный обед кажется королевским. – На королевских обедах все обстоит гораздо хуже, можешь мне поверить. – Камилла обернулась. – Эжен, не стой столбом! Быстро подай прибор для аббата де Вильморена. – Слушаюсь, госпожа. – Садись, Анри, – Камилла опустилась на свое место и указала гостю на стул по правую руку от себя. – Рассказывай. Как давно ты вернулся из Испании? – Пару недель назад. – Ты во Франции уже две недели, и не написал мне ни строчки? – возмутилась Камилла. – Я думала, ты по-прежнему сидишь в Мадриде и оплакиваешь нунция. Ты ни слова не написал о том, что собираешься возвращаться. – Ришелье умер, – пожал плечами Анри, – больше ничто не удерживает меня вдали от родины. Теперь я могу свободно находиться во Франции, и даже жить буду неподалеку. Не сердись, Камилла, я всегда говорил, что злость тебе не идет. – Много ты об этом знаешь! – тут же заулыбалась она. Анри де Вильморен не всегда был священником, но лучшим другом Камиллы – всегда. А когда-то – и не только другом. Их связывало очень многое, и те самые воспоминания, которые Камилла тщательно запирала в самой дальней и пыльной кладовке души, были во многом связаны с Анри. – Ты сказал, что будешь теперь жить неподалеку? – Да, верно. – Анри поднял глаза к небу и процитировал: – «Вакантная должность викария, с правом проповедей в церкви, с правом исповедовать через полгода после вступления в должность при условии строгого соблюдения устава, по личной рекомендации преподобного отца де Вернёй. Требования к претенденту: священнический сан, принятый не менее трех лет назад…» Короче, я теперь помощник преподобного де Вернёя в аббатстве Во-ле-Серне. Мне уже выделили келью, и вчера я приступил к выполнению обязанностей. Ты не представляешь, какой у них бардак в бухгалтерских книгах, предыдущий викарий явно больше спал, чем занимался непосредственными обязанностями. Сегодня я с трудом отпросился к тебе на обед, пообещав преподобному, что прочту тебе соответствующее число молитв перед трапезой в Великий Пост. Так что готовься. Вернувшийся Эжен сноровисто расставлял приборы перед аббатом. Камилла же нахмурилась. – Анри, я, конечно, всего лишь слабая женщина и мало смыслю в ваших церковных делах, но разве место помощника аббата захудалого монастыря – взлет карьеры для бывшего секретаря папского нунция в Испании? Вильморен подождал, пока Эжен выйдет, и лишь тогда ответил: – Так пожелал Орден. – А! Это многое объясняет. – Камилла пожала плечами. Анри – брат Ордена Иезуитов, хотя знали об этом немногие, и вряд ли де Вернёй в курсе. Очень мило. Очередные церковные интриги, о которых ей и знать не хочется. – Ладно, можешь не рассказывать, меня наверняка нет в вашем списке посвященных. Хотя потом, через много лет, когда ты станешь Папой, я вытрясу из тебя подробности, напишу мемуары и спрячу их в фамильном склепе. Их найдут века через два-три и смогут оценить, какой великой личностью был Анри де Вильморен! – Ты все смеешься! – Он весело сверкнул синими глазами. – Я всегда смеюсь. Ты же знаешь. После обеда они переместились в любимую малую гостиную Камиллы. Она уселась в кресло, Анри устроился на скамеечке у ее ног, попивая превосходное вино и рассказывая об Испании. Заходящее февральское солнце окрашивало стены комнаты в глубокий золотистый цвет, и от этого цвета, и от огня в камине, а самое главное – от присутствия Анри Камилле было тепло. Вильморен всегда был хорошим рассказчиком, и госпожа де Ларди то смеялась, то хмурилась, слушая его. – Ну, а ты, Камилла? – наконец прервав свой рассказ, поинтересовался он. – Как живешь ты? – Про меня ты все знаешь, я ведь часто пишу тебе. Я ни в каком ордене не состою, так что скрывать мне нечего, – поддела она друга. – Скоро уже весна, пора сеять, чинить дома, выгонять на выпасы овец и коз. Я очень скучная женщина, Анри, зря ты меня об этом спрашиваешь. – Ты умница. – Он поцеловал кончики ее пальцев. – Я же знаю, ты скучаешь здесь. – Вовсе нет. – Вовсе да, Камилла! Почему бы тебе не выезжать в столицу хотя бы зимой? В Жируаре хорошо, но видеть одни и те же стены каждый день вот уже много лет… – Разве лучше видеть одни и те же лица много лет? – тихо осведомилась Камилла. – Ты же знаешь, я не люблю светское общество. Оно нагоняет тоску не меньше, чем февральские ночи. – Тебе нужно найти человека, который будет с тобой, только с тобой, – озвучил Анри ее тайные мысли. – Это что, так очевидно? – Камилла всегда превращала подобные разговоры в обмен ехидными репликами, не хотелось говорить всерьез. Не нужны Анри ее надуманные проблемы, своих хватает. – Спасибо, я как-нибудь справлюсь одна. Но Анри не принял предложенный шутливый тон. – Вот это меня и пугает: что ты все время справляешься сама. – Анри, давай закончим разговор. – Камилла, – мягко заметил Анри, – по-моему, ты сама все усложняешь. – Заезжай в гости почаще, – предложила госпожа де Ларди, будто не расслышав. – Вернёй – очень милый человек, даром что внебрачный сын Генриха Четвертого. Он тебя отпустит, а я пожертвую аббатству сколько-нибудь от щедрот, давно не занималась благотворительностью. – С удовольствием воспользуюсь твоим приглашением, Камилла. И учти, я теперь по средам служу мессу в Санлисе. Ты ведь ездишь туда? – Да, разумеется. Я приеду, Анри, обязательно приеду. Твои проповеди – всегда нечто большее, чем просто слова. Мне их очень не хватало все то время, что ты просидел в Испании. Вильморен снова поцеловал ей руку. – Кажется, и я вправду дома, если самая циничная женщина Франции говорит, что соскучилась по моим проповедям. Камилла невольно расплылась в обычной своей ехидной улыбке. – Не обольщайтесь, господин прелат. Я всего лишь плохо сплю в последнее время, а на твоей проповеди очень легко уснуть! Анри расхохотался. Глава 3 Перед шевалье лежала равнина, дорога вилась через перелески к мосту, который казался отсюда, с холма, игрушечным. Теодор прищурился: глаза болели от сверкания снега, но ему показалось, что он увидел движение на дороге. Какие-то всадники? Шевалье поморгал: нет, привиделось, дорога пуста. Теодор продолжил путь, но какие-то нехорошие предчувствия заставляли внимательно осматривать окрестности. Виллеру имел все основания опасаться разбойников: в конце зимы банды всегда зверствуют больше обычного, а у него с собою немалая сумма денег, и от ранений он оправился не до конца. На первый взгляд – легкая добыча. Предчувствия оправдались, когда всадник въехал в небольшую рощу, и из кустов на дорогу выбралась парочка мрачных личностей. Место для засады было выбрано хорошо: хотя деревья здесь довольно редкие, но весна еще не наступила, вокруг громоздились сугробы, уже начинавшие подтаивать, однако до сих пор слишком высокие, чтобы верховой мог их преодолеть. Не хватало еще, чтоб верный Фернан переломал ноги. Пешком же хромавший Теодор далеко не уйдет от преследователей. Что ж, не впервой шевалье де Виллеру вступать в схватку с превосходящими силами противника. Драться, без сомнения, придется, кто бы ни были эти неизвестные, намерения у них явно враждебные: они приближались быстрым шагом, и тот, что шел впереди, держал в опущенной руке пистолет. Лица бандитов закрыты масками – прелестная деталь, придающая происшествию некую сомнительную романтичность. Видимо, действительно разбойники. Не повезло. А вот кому – им или Теодору – сейчас и предстояло выяснить. Неизвестные не издавали никаких воинственных кличей, не требовали ни денег, ни ценностей, значит, явились не столько грабить, сколько убивать. Теодор втянул воздух сквозь зубы и нехорошо оскалился, он спокойно обозревал разбойников – ибо иначе, чем разбойниками, нельзя назвать людей, нападающих средь бела дня на мирного путника. – Что вам угодно, господа? – поинтересовался Виллеру. Рука его лежала на эфесе шпаги, но вынимать оружие Теодор не спешил. «Господа» ничего не ответили, тот, что шел впереди, вскинул пистолет и прицелился. Все дальнейшее происходило очень быстро, как и происходит обычно в подобного рода столкновениях, лишь после люди останавливаются, недоумевая, как можно столько всего натворить всего за пять минут… Теодор дал шпоры Фернану и понесся прямиком на стрелка, выхватывая из седельной кобуры один из четырех имевшихся у него всегда снаряженных пистолетов. Вражеская пуля свистнула у него над головой, в следующее мгновение он выстрелил сам, но Фернан рыскнул в сторону – и Виллеру промахнулся. Теодор выхватил второй пистолет и разрядил его во врага – на сей раз удачно. Один из разбойников застонал и схватился за плечо, другой прыгнул в сторону, спасаясь от копыт коня шевалье. Теодор немедленно развернул Фернана, не желая оставлять недругов за спиной: раненый в плечо разбойник поднялся и целился в Виллеру из пистолета. Теодор выхватил свой третий пистолет и выстрелил, противник не успел никак среагировать и упал замертво. Не очень хороший результат: три пули на одного врага. Виллеру был собой недоволен. Против ожидания, выстрелов со стороны нападавших более не последовало: они запаслись на удивление малым количеством огнестрельного оружия, как будто рассчитывали покончить с путником довольно быстро. Времени на размышления не оставалось, Виллеру выхватил шпагу. Очень вовремя: едва успел отбить сверкающее лезвие, готовое проткнуть его насквозь. Пеший, сражающийся с конным, всегда находится в невыгодной позиции, но и у конного меньше свободы для маневров – обороняться можно, поворачиваясь лишь в одну сторону и оставляя вторую открытой. Противник Теодора, чудом избежавший увечья под копытами Фернана в первые мгновения схватки, зашел слева, рассчитывая застать шевалье врасплох – и просчитался. Теодор с большим удовольствием прикончил его во мгновение ока и обозрел поле боя: к нему приближались сразу четверо – откуда только взялись. Виллеру с воинственным кличем направил на них коня, шевалье мог себе позволить подобные кличи, он-то честный путник, а не разбойник! Очередной противник умер, не успев парировать удар. Осталось трое, один сиганул в кусты, двое двинулись на Теодора. – И не терпится вам на тот свет! – пробормотал шевалье. Если бы не больная рука, он сражался бы гораздо лучше, а так приходилось неловко отмахиваться сразу от двоих. Однако, вскоре его противники тяжело дышали, по виску одного из них струилась кровь. Раненого Теодор одолел довольно быстро, а вот со вторым пришлось повозиться. Наконец, упал и он. – Кажется, справились! – поговорил Виллеру, обращаясь к Фернану, и убрал шпагу в ножны. Теодора беспокоила судьба сбежавшего разбойника: никак, за подмогой кинулся. Шевалье оглядел ближайший перелесок – никого. Но это не значит, что кто-то не прячется чуть дальше, за холмом. Что ж, следует покинуть поле боя как можно скорее: Виллеру не был трусом, но перебить всех разбойников в лесах Франции – не его жизненная цель. Надо оставить немного головорезов тем, кому платят за их поимку. Не следует жадничать. Теодор, улыбаясь, прикрыл глаза, прислушался и почти сразу услышал конский топот, приближался всадник. Солнце слепило, и потому Виллеру не сразу разглядел, что всадник делает, а когда разобрался, немедленно схватился за шпагу: всадник держал в руке пистолет. Из кустов показался тот самый разбойник, что сбежал, и, ухмыляясь, двинулся на Теодора. Всадник был уже близко. Только вот кому он собирается помогать? Всадник вскинул руку, целясь явно в Виллеру. Все сомнения улетучились, и Теодор, не медля ни мгновения, выхватил правой рукой нож и метнул его. Руку обожгло дикой болью, но шевалье почти не промахнулся: нож ударил по пистолету, который так и не успел выстрелить. Вообще-то, Теодор хотел попасть врагу в руку, но результат все равно оказался неплохим. Оружие полетело в грязь, всадник выругался и выхватил шпагу, а Теодор рванулся к нему навстречу, по пути пристрелив пешего противника. Пистолеты кончились. Если появятся еще разбойники, то плохи его дела. Всадник был дворянином, точно. Лицо его не скрывала маска, надменные глаза смотрели холодно, и все же ощущалось в нем нечто трусоватое – Теодор заметил это по тому, как заоглядывался незнакомец, явно просчитывая пути к отступлению. Не давая ему времени на размышления, шевалье скрестил с ним клинки, правую руку сводило резкой болью, и потому Теодор пропустил один удар – шпага противника слегка оцарапала ему плечо. Виллеру велел себе быть внимательнее. Дворянин наседал на него, под его бешеным, отчаянным натиском Теодор отступал. Кони гарцевали; куда проще было бы вести бой пешим, с тоской подумал Виллеру. Биться верхом, левой рукой, с верховым и, в отличие от шевалье, здоровым противником требовало ловкости и сил, которые и так уже были на исходе. И вдруг незнакомец заговорил: – Сдавайтесь, шевалье, или бегите. Доставьте мне удовольствие! – Благодарю за предложение, – процедил Теодор, – я предпочитаю остаться. Шевалье? Выходит, он знает, на кого напал… Виллеру вгляделся в лицо противника, пытаясь вспомнить, не встречались ли они раньше, но так и не смог сосредоточиться: обстановка не располагала. – Значит, вы предпочитаете умереть! – раздраженно крикнул незнакомец и удвоил усилия. Лошади развернулись, Виллеру позволил себе бросить короткий взгляд на поле боя: не подбирается ли кто еще из кустов. Короткий взгляд стоил Теодору еще одной несущественной царапины. Шевалье устал, противник же его был свеж и яростен, и просто горел ненавистью. Интересно, зачем ему понадобился именно Виллеру? И кто он вообще такой, этот таинственный, так ненавидящий его незнакомец? Глаза дворянина полыхнули – он был уверен в победе. Теодор пошатнулся в седле, приоткрывая правый бок. Незнакомец немедленно воспользовался новой открывающейся возможностью и, ликуя, нанес удар, пронзивший плечо Виллеру… Теодор едва не выронил шпагу, но удержался в седле. Фернан всхрапнул и отпрыгнул в сторону, незнакомец продолжал наступление, но Виллеру, собрав последние силы, нанес ему удар в корпус. Дворянин зашипел от злости: кажется, Теодору удалось его задеть. Но все равно противник оставался вполне здоровым и сильным, а пасть в бою за несколько золотых монет герцога Энгиенского шевалье не желал. Потом он найдет способ рассчитаться с обидчиком, а сейчас придется рискнуть лошадью. Воспользовавшись замешательством разбойника, Виллеру пришпорил коня и направил его прочь с дороги, в сугробы. Дворянин выругался и пустился в погоню. То ли Фернан оказался более выносливым, то ли просто удача нынче была на стороне Теодора, но у реки преследователь отстал. Виллеру пошевелил раненой рукой, кровь все еще струилась из раны. Плохо. Нужно срочно добраться до жилья и попросить помощи, иначе он истечет кровью. Теодор вернулся на дорогу и пришпорил коня. Перед глазами все плыло. Виллеру попробовал зажать рану ладонью, но, конечно же, из этого ничего не вышло. Сил не осталось вовсе, озадаченный Фернан, не чувствуя шпор и поводьев, перешел с рыси на шаг, а потом и вовсе остановился. Чувствуя, что держаться в седле нет сил, Теодор медленно сполз со спины коня и упал в придорожный сугроб, как на пуховую перину. Наверное, он потерял сознание всего на несколько мгновений, потому что когда очнулся, было все еще светло – то ли солнце еще не село, то ли совсем недавно ушло за холмы. Река по-прежнему шумела, но Теодор услыхал и другой шум. Кто-то ехал по дороге, распевая веселую песенку. – Красотка Марго дрожит день и ночь, Старый Жанно ей не может помочь! — выводил молодой звонкий голос. Далее описывались мучения своенравной девушки, которая страдает от холода и немощей дряхлого мужа. Чего только не перепробовала бедная Марго, чтобы не мерзнуть! И накидку меховую надевала, и хворост муж в камин постоянно подкидывал, и даже привез из Парижа меховые чулки как у самой королевы! Тщетно: красавицу продолжало трясти чем дальше, тем сильнее. Судьба ее была бы совсем печальна, если бы не молодой красавец аббат из соседнего монастыря, который проникся несчастьями бедняжки Марго и оказал всю необходимую помощь в этом пикантном вопросе. Теодор, закрыв глаза, с болезненным интересом слушал песенку, совершенно позабыв о собственном бедственном положении. – Синие глаза, завитая прядь! Ах, как жарко с красавцем-аббатом спать! Всадник был уже совсем близко, и песенка внезапно оборвалась, сменившись проклятиями. Неизвестный остановил коня, спрыгнул на землю. Виллеру ощутил, что чьи-то руки аккуратно приподнимают его со снежного ложа. – Сударь, вы живы? Теодор с трудом разлепил веки и уставился в лицо незнакомцу. Достаточно молодой человек, темноволосый, изумительно красивый. Его Виллеру точно никогда не встречал. Впрочем, не в первый раз шевалье пытались убить абсолютные незнакомцы, но этот, кажется, не из их числа. Не в силах ответить, Теодор только пошевелил губами. – О, Святая дева, да вы истекаете кровью! – Исключительная наблюдательность, – прохрипел Виллеру. Незнакомец обрадовался. – Язвите, значит, жить будете. Не беспокойтесь, я позабочусь о вас. Как ваше имя, шевалье? – Теодор де Виллеру. – А я – аббат Анри де Вильморен. Что ж, господин де Виллеру, давайте-ка я помогу вам подняться и сесть на лошадь. Это ведь ваш изумительный конь скучает неподалеку? Вот так, потихоньку, нашими стараниями да Божьей милостью. Теодору удалось взобраться на лошадь, но это потребовало последних сил, которые, как ни странно, у него еще оставались. Земля под копытами коня вздрогнула – и провалилась во тьму. Глава 4 После отъезда Анри Камилла заскучала. Вильморен всегда оживлял ее жизнь, но его визиты не могли длиться вечно или хотя бы случаться чаще. У Анри было много обязанностей, а его жизнь нельзя было назвать скучной. Однако он не звал Камиллу за собой, а она не просила. Госпожа де Ларди устроилась с книгой у огня, но читать не могла. Может быть, Анри прав, и ей следует что-то изменить в жизни? Однако при мысли, что нужно ехать в Париж и начинать охоту за женихами, Камиллу начинало тошнить. Проще здесь и так – а там будь что будет. Господу наверняка нравится ее жизнь, если Он не хочет, чтобы она изменилась. Почти монахиня – только без обетов, без мессы, в бархатных платьях и с еретическими книгами. Камилла усмехнулась. Если бы Он хотел, чтобы я изменилась, Он дал бы знак… А я, возможно, оказалась не настолько глупа, чтобы понять послание. Она вздохнула и захлопнула книгу, и в тот же миг услыхала топот ног. Дверь распахнулась. – Госпожа! – Аннет задыхалась. – Там… там вернулся аббат де Вильморен! – И его возвращение тебя так напугало? – насмешливо сказала Камилла. Аннет помотала головой. – Святой отец привез раненого. Говорит, нашел на дороге… Камилла отбросила книгу, вскочила и бегом бросилась в холл. К счастью, успела вовремя: Анри как раз входил в дом, а за ним шли двое слуг, поддерживавших раненого. Высокий дворянин, руки в крови и еле ступает, а на черной одежде кровь незаметна – и все же госпожа де Ларди с первого взгляда увидала, что дело плохо. – Камилла, срочно нужна комната. И врач. – Анри был по-военному немногословен, не зря столько лет в гвардии отслужил. – Идем. – Камилла кивнула слугам и стала подниматься по лестнице. Раненый, кажется, не понимал, куда его ведут, но ноги покорно переставлял – удивительно. – Что случилось? – Я ехал в аббатство и увидел красный сугроб, – хмыкнул Анри, перешагивая через две ступеньки. – А потом углядел и брошенную лошадь. На шевалье де Виллеру наверняка напали разбойники. Или он – неудачливый дуэлянт. Но что он делал в сугробе у дороги, ума не приложу. Следов борьбы поблизости я не заметил. – Шевалье де Виллеру? – Да, Теодор де Виллеру. Он назвался. Не ведаю, сознательно или нет, но он превосходно язвит в ответ. По дороге мы имели весьма содержательную, хотя и короткую беседу. Он все время порывался куда-то ехать и кого-то спасать. Еле удержал. Камилла распахнула дверь одной из комнат для гостей. То, что нужно: кровать, чистые простыни (а, не жалко), камин здесь растоплен, и до ее собственных комнат недалеко. Слуги осторожно уложили шевалье на постель. – Так, я беру это в свои руки, – решительно сказала Камилла. Огонь в камине казался алым глазом дракона. Виллеру почему-то не мог закрыть глаза и лежал, глядя на пламя. Он почти ослеп, а мир соткался перед ним в оттенках огня, и огонь этот жег пальцы, поднимался по запястьям, змеей обвивал руки и полз, полз все ближе к сердцу… Сердце – тугой алый комочек – бешено пульсировало в неровном ритме. Теодор попробовал нашарить на поясе рукоятку кинжала, но не обнаружил оружия и встревожился. Ах да, кинжал остался на дороге… А где находится он сам? В каком-то доме. Потолок качался. По огненной комнате плясали тени, они танцевали: вот тень с профилем прекрасной женщины протянула руку своему изящному партнеру, то ли в плаще, то ли в сутане… Теодор сморгнул наваждение. В голове гудели все колокола мира. Виллеру чувствовал себя ветхой материей, натягиваемой на деревянную раму ночи. Так тянут, так сильно тянут… Ему не выдержать, слышите, как рвутся старые нитки, как разъезжается плетение? – Отче наш, сущий на небесах… Да святится имя Твое… Шепот полетел в ночь, произнесенные слова исчезали бесследно, будто Виллеру молчал. Распятие – угольно-черный росчерк на алой стене. Бога рядом не было. И Девы Марии тоже. Но какая-то женщина была. Она собственноручно стянула с него камзол и ботфорты, Теодору было уже почти все равно. Реальность утонула в рыжем тумане, и отчетливо он слышал лишь голос этой женщины, неважно, громко она говорила или нет. Ее лицо казалось ему ликом скорбящей Богоматери. Не плачь, Мария, не плачь, на третий день Он воскреснет… – …Вы бормочете молитвы чаще, чем мой друг аббат. Вы не похожи на священника, скорее, на военного. Откуда у солдата за душой столько латыни, а? Ты не понимаешь, хотелось ответить ему. Почему ты не понимаешь? В твоих глазах вся мудрость мира, а ты не можешь меня понять? – Ну же, шевалье, не смотрите на меня так, будто я убила вашу любимую бабушку. Выпейте воды. Выпейте! Он пытался сопротивляться, но его никто не слушал. Голоса тонули в тумане, и только незнакомка продолжала быть и звучать, за ее голос он уцепился, как матрос с затонувшего корабля цепляется за обломок доски. – …Пошлите за лекарем, немедленно. Это лихорадка. Нельзя давать ему вставать. Лежите, шевалье! – Мне нужно… – Я лучше знаю, что вам нужно. Лежите! Он подчинился, иногда так приятно подчиниться женщине… Руки незнакомки выпорхнули из тумана, пробежались по лицу Теодора, омыли его прохладной волной. Слабо понимая, что делает, Виллеру поймал ее руку и прижался губами к ладони. – Останьтесь, сударыня. Я слышу только вас… – Я никуда не уйду, шевалье. – И в сторону: – Как только появится лекарь, ведите его сюда. И, Анри, будьте поблизости, я отправлю записку преподобному де Вернёй, что вы остаетесь у нас. Возможно, ваши услуги понадобятся. Хотя и не хотелось бы. Рыжий туман залепил глаза и уши, и все, что осталось в этом мире, – руки и голос незнакомки. Он проснулся где-то час спустя, было очень холодно, но туман слегка рассеялся. «Временное облегчение?» – четко подумал Теодор. Пока он еще может соображать, хорошо; надо убедиться, что все будет в порядке. Над ним склонилась женщина. Ага, значит, она ему не приснилась, не была порождением бреда. Почему-то это открытие заставило Теодора вздохнуть с облегчением. – Спокойно, шевалье. – Незнакомка улыбалась. – Лекаря еще нет. Голову оторву мерзавцу. – Вы ругаетесь, как площадная торговка, – беззвучно засмеялся Виллеру. – Где я? – В моем замке Жируар. Меня зовут Камилла де Ларди. Анри де Вильморен, мой друг, нашел вас на дороге и привез сюда. – Я это помню. – Очень хорошо. Что с вами случилось? – На меня напали по пути. Неподалеку от реки. – Виллеру поморщился, волной накатила тошнотворная боль. Госпожа де Ларди вовремя поднесла к его губам кружку с водой. – Я их убил. Кажется, шестерых. Седьмой меня ранил, но мне удалось уйти. – Восхитительно, – вздохнула Камилла. – Значит, надо сообщить местным гвардейцам, что наша дорога украшена кучей трупов. – Я не нарочно, – буркнул Теодор. – Конечно, шевалье, вы нечаянно. Не беспокойтесь, я обо всем позабочусь. – Вы очень добры, госпожа. – А вы излишне многословны. Не тратьте силы, молчите. Хотя нет, ответьте мне еще на один вопрос. На вашем теле следы едва заживших ран, откуда они? – Дань последней победе в Эльзасе. – Подробности госпоже де Ларди знать ни к чему. – Я ехал домой, в Лион. Получил отставку. – Возможно, мне следует написать вашей семье? Вряд ли вы сможете быстро покинуть Жируар. То-то они удивятся. – Не стоит. Меня там никто не ждет. – Гм. – Госпожа де Ларди закусила губу. – Ладно. Хотите еще воды? Виллеру кивнул. – Хорошо. – Камилла исчезла, Теодору сразу стало одиноко; но она быстро вернулась, неся кружку с водой, и помогла шевалье напиться. Дверь приоткрылась. – Ваша светлость, приехал лекарь… – Немедленно его сюда, лентяя!.. А, вот и вы, Жерар! Ели на завтрак черепаховый суп? Голоса звучали все дальше и дальше, Теодор закрыл глаза. Зашуршали юбки, Камилла вновь склонилась над ним; от нее пахло лавандой. – Сейчас вам будет плохо, шевалье, но помните, я здесь, я никуда не уйду. – Зачем вам это? – шепотом спросил Виллеру. Он так привык быть один, что забота женщины, которую он впервые увидел нынче вечером, казалась ему странной. – Сама удивляюсь. То ли закон гостеприимства, то ли вы мне симпатичны, то ли я не хочу заставлять Анри читать заупокойную. Мальчик расстроится… Ну, Жерар, он ваш. И не пытайтесь меня выставить, я остаюсь, а ты, Эжен, встань у дверей и никого сюда не впускай. …Он держал за руку Марго – своего ангела с глазами цвета Вечности. Ее хрустальная красота была настолько нереальна, что он, как всегда, опасался коснуться ее лица своими неуклюжими руками. Травы оплели их ноги; но ангел смотрел в небо, готовясь улететь. – Значит, ты уезжаешь? – Да, Теодор, он увозит меня в Италию. Пыльный воздух, солнце и оливы. Каменные дороги Вечного Города. Это навеки. – Я приеду за тобой. – Не надо. – Хочешь, я убью его? – Ты не сделаешь этого. Он не виноват в том, что я его не люблю. Оставайся здесь, а я буду помнить о тебе. – Почему, Марго? – У тебя другая дорога, я знаю. – Я всегда буду любить тебя. – Это я тоже знаю. Но ты не поедешь за мной. Я прошу. Такая малость… Она всегда разговаривала короткими фразами, срубленными на корню. – Хорошо, Марго, но не оставляй меня за дверью, если я однажды появлюсь у тебя на пороге. – Когда ты найдешь мой порог, я впущу тебя. …Она умерла от чахотки три месяца спустя, в Риме. Теодор получил от нее письмо, всего три строки: «Не спешите искать мою дверь; но когда время придет – стучитесь, и отворят вам. Любовь никогда не перестает…» Цитаты из Библии, написанные ее рукой, были на вкус – как ее губы. Марго. Его жемчужный ангел. – Выпейте. Станет легче. Другие руки, другой голос, ни грамма хрусталя – звонкая медь. Крылья с медными перьями, жестко трущимися друг о друга, чаша, наполненная огнем, – у его губ. Ангелы бывают разные. – Вы медный ангел, – сказал он и сделал глоток. Огненные сполохи ее смеха медленно таяли. – Обычно мужчины называют меня дьяволом в юбке. Ангел – это что-то новое. Мне кажется, вы склонны идеализировать женщин. Спите. Спите… Глава 5 Виллеру снова впал в забытье. Камилла поставила на стол опустевшую чашку и вернулась к кровати. Присев на край, она взяла правую руку Теодора, откинула слипшиеся волосы с его лба. От Виллеру шел жар, словно от печки, но он трясся, хотя в комнате было очень тепло. Горит, как в огне. Каждый раз, возвращаясь к его кровати, она опасалась обнаружить на ней кучку пепла. Камилле отчаянно хотелось набить трубку, но здесь это неуместно, а уходить она не желала, ей казалось, стоит выйти и закрыть дверь, и с Теодором что-то случится. Иллюзия, всего лишь иллюзия, которой она зачем-то поддалась, иллюзия того, что она нужна страдающему мужчине. Нужно оставить здесь кого-нибудь из слуг, а самой уйти, – так она говорила себе два часа назад, но потом перестала, лишь приказала принести прямо сюда чай и бисквиты. Они остались нетронутыми, а чай давно остыл. Камилле казалось, что ночь никогда не кончится. Анри она отправила спать – он ничем не мог помочь, а в том, что Вильморен помолится за раненого, Камилла не сомневалась. Время тянулось медленно, и ей ничего не оставалось, как разглядывать нежданного гостя. Она никогда особо не любила блондинов – а он блондин, причем нордический, очень светлый. И глаза у него прозрачные и холодные, как февральский лед. Сейчас они были закрыты, но в момент просветления, когда Теодор осмысленно заговорил с нею, Камилла их хорошо разглядела. Голос у него оказался глуховатый – скорее всего, вследствие солдатской привычки сдерживаться. Черты лица немного ассиметричные, но есть в них завораживающая красота. Шрам на щеке, почти незаметный уже… Госпожа де Ларди находилась в комнате постоянно и помогала раздевать Теодора – потому и увидела, что его тело буквально покрыто шрамами, как старыми, так и едва зажившими. И его правая рука… Камилла осторожно коснулась изувеченной конечности Виллеру, шевалье дернулся, и она поспешно отдернула пальцы. Не хватало ему лишнюю боль причинять. Он похож на архангела Михаила со старых витражей. Теодор опять что-то забормотал, и вновь на латыни. Она погладила его по голове, успокаивая. Волосы у него были жесткие, кое-где уже проглядывала седина, хотя и трудноразличимая в светлых льняных прядях. Кто он? И почему на него напали? На дороге нашли шесть трупов – слуга, посланный к муниципальным гвардейцам, уже вернулся и подтвердил сказанное Теодором. Солидно подготовленное нападение, неслучайное. В том, что это нападение, госпожа де Ларди не сомневалась: о разбойниках здесь слыхом не слыхивали, окрестности замка Жируар славились спокойствием. Грабить тут было особо некого, замок стоял в стороне от оживленных дорог. Камилла прикоснулась к щеке раненого. Лихорадка, надо пойти, приготовить лекарство. Она прихватила покрывало с кресла и вышла. Очаг на кухне давно прогорел, Камилла поплотней закуталась в покрывало. Если закрыть глаза, то можно представить, что за окнами уже лето… Камилла мерзла зимой, не спасали ни меховые накидки, ни куча покрывал, ни жарко натопленные камины. Возможно, помогли бы теплые мужские объятия, но у госпожи де Ларди давным-давно не было любовника. После смерти Франсуа большинство знакомых мужчин казались ей… ненужными. Из оставшихся половина ей не по вкусу, а кое-кому не по вкусу она сама. Ну и, наконец, несколько возможных кандидатов женаты, а Камилла далека от того, чтобы заводить связь с женатым мужчиной. Слишком хорошо она знала, к чему приводят подобные отношения. Насмотрелась. Конечно, оставались еще незнакомые мужчины, так что она искала. Видит Бог, искала. Не нашла. Она разожгла огонь, вскипятила воду, бросила в парящий котелок пучок мяты, немного шиповника и листьев малины. Налила себе вина, и опустилась на стул, ожидая, пока отвар настоится и можно будет его процедить. Она поправила покрывало и глотнула из бокала. Пора возвращаться в комнату к Виллеру. Сейчас снова придет Жерар, которого она заставила остаться в замке, и снова пустит раненому кровь. Отвратительное зрелище, но делать нечего – это единственный способ уменьшить лихорадку, как утверждает лекарь. А Камилла платила ему достаточно, чтобы доверять. Ад существует, Виллеру знал точно. В свой маленький личный ад Теодор спускался не впервые: он шел по ледяной лестнице, а она не заканчивалась. Просто не заканчивалась, и всё. Освещенная лишь мертвенным мерцанием голубого льда, она вела все вниз и вниз. По ней можно бежать и катиться кубарем; можно ползти, пока ладони не почернеют от холода. Самый громкий крик звучал там комариным писком. Лестница была проста и оттого до ужаса реальна. Она никуда не вела, замкнутая в кольцо. Иногда Теодор останавливался и бился, бился об лед, пытаясь расколоть его, но ничего не получалось. Потом появлялся какой-нибудь свет, и лестница таяла. На сей раз, этим светом оказался огонек свечи, стоявшей у изголовья кровати. Теодор моргнул; даже это далось ему с трудом. Ему казалось, что сердце стучится о ребра не чаще, чем раз в полчаса; но, конечно, оно билось чаще. Тело еще хранило холод ледяной лестницы, холод царства неподвижности и смерти, но левой руке было отчего-то очень тепло. Теодор скосил глаза и увидел каштановые пряди, выбившиеся из когда-то бывшей безупречной прически. Камилла спала, положив голову на руку шевалье де Виллеру, под глазами у нее залегли тени. Теодор некоторое время смотрел на спящую женщину, опасаясь ее разбудить. Сон смягчил ее черты, и лицо, ранее решительное, сейчас было невинно-беспомощным, как у ребенка. Брови ее подрагивали: снится что-то плохое. Я совсем не знаю этого медного ангела, так откуда мне известно, какие она видит сны?.. Словно почувствовав его взгляд, Камилла пробудилась; лицо дрогнуло и застыло в привычной маске самоуверенной решительности прежде, чем открылись глаза. – О, шевалье, – она подняла голову, – как приятно, наконец, видеть ваш осмысленный взгляд. Глаза без разума – страшное зрелище, теперь-то я знаю. Да? – Да. И я хочу, чтобы вы помогли мне, шевалье. Будьте любезны, пейте то, что я пытаюсь в вас влить. Мне надоело наблюдать, как из вас сцеживают кровь. Будь я старым вурдалаком, хлопала бы в ладоши от радости, но я не вурдалак, мне вас очень жалко. Пыталась она его рассмешить или нет, но Теодор улыбнулся. Только один вопрос всё еще занимал его: почему хозяйка дома сидит здесь, все в том же, теперь уже измятом платье из винного бархата? – Перестаньте пытаться говорить, я хорошо читаю по глазам. Вы хотите спросить, что я тут делаю. Отвечаю: я тут сплю, – от сдерживаемого смеха у нее на щеках появились ямочки. – Я в своем доме хозяйка, могу спать где угодно, и я выбрала кресло рядом с вашей кроватью. Вдруг вы проснетесь, и вам понадобится кто-то, кто умеет читать по глазам?.. Теодор молчал; Камилла пригладила волосы. – Я слишком много говорю. Надо обратить это на пользу. Закрывайте глаза, шевалье, и постарайтесь снова заснуть, а я использую свое красноречие: расскажу вам сказку. Мне ее в детстве няня рассказывала. Так вот, давным-давно в далеком королевстве жила прекрасная принцесса, но не было у нее настоящей любви. А по соседству жил один дракон… На следующий день Виллеру ни разу не пришел в себя; Камилла просидела рядом с ним всю ночь, не смыкая глаз. Она не молилась – это было предоставлено Анри, который, к сожалению, был вынужден покинуть замок, но обещал, что за Теодора помолится вся братия монастыря Во-ле-Серне. Помня, как Анри умел вдохновлять людей своими пламенными речами, Камилла могла быть уверена, что за Виллеру замолвят не одно латинское словечко. Она сидела в кресле у кровати Виллеру, большей частью просто наблюдала за раненым. Не зная, слышит ли он ее голос, Камилла, тем не менее, говорила; рассказывала ему глупые сказки (а казалось, с детства все позабыла – теперь же вспомнились), читала вслух, просто болтала о пустяках. Она так много не разговаривала, кажется, уже лет десять. После смерти Франсуа ее нелегко было разговорить, только Анри это удавалось. Но Анри – случай особый. Виллеру бредил. Большей частью тихо: Камилла даже разобрать не могла, что он бормочет. Но иногда шевалье начинал говорить четко и резко: отдавал приказы, перед кем-то отчитывался, кого-то о чем-то просил. Имена, которые он произносил, были ей смутно знакомы: Гассион, л'Опиталь, Лаферте-Сенектер – офицеры герцога Энгиенского. Будучи близко знакома с сестрой молодого герцога, Анной-Женевьевой де Лонгвиль, Камилла немало знала о военных кампаниях и участвовавших в них людях – иногда больше, чем ей хотелось бы. Временами Теодор тихо и жалобно шептал молитвы. А иногда звал женщин. Марго. Женевьева. Генриетта. Три имени, больше нет. Камиллу он не звал – да и с чего бы, но иногда его рука принималась слепо шарить по одеялу, и госпожа де Ларди поспешно стискивала его пальцы. Теодор немедленно успокаивался, и некоторое время обходилось без бреда. Потом все начиналось сначала. Жерар пожимал плечами. – Следующая ночь, ваша светлость, решит все. Ночь эта оказалась не страшнее кошмаров, которые иногда снились Камилле в полнолуние. Там, в кошмарах, она раз за разом теряла Франсуа и, просыпаясь, понимала: он потерян на самом деле, его не вернуть. Теперь остается только уповать на милость Божью и встречу в раю или в аду. А шевалье де Виллеру нужно было не потерять прямо сейчас, и исход битвы со смертью напрямую зависел от нее, Камиллы. Какая же я глупая. Почему я опять позволила себе поверить в иллюзию? Эту глупую веру не смогли убить даже годы одиночества. Страшная, тяжелая иллюзия: «Пока я здесь, с ним ничего не случится». Камилла знала, насколько наивно верить в такое. Смерть не разбирается, кто стоит у изголовья ложа, на котором умирает человек: святой, шепчущий молитвы, или совершенно случайная женщина, или возлюбленная. Смерть всегда забирает то, что ей причитается, но все равно до последнего мига надо бороться. Камилла сидела у кровати Виллеру, шептала ему что-то успокаивающее, вытирала стекавший по лицу пот, меняла повязки на ране. Этим должна была бы заниматься сиделка, Жерар так и сказал, – но разве он мог переспорить госпожу де Ларди? Не особо и старался, махнул рукой. – Ну же, держитесь, шевалье, – говорила она раз за разом. – Пока я здесь, с вами ничего не случится. Теодор стонал и бормотал что-то на латыни. – «Starba Mater Dolorosa», – безошибочно определяла Камилла. – «Стояла скорбящая Богоматерь». И почему он не носит сутану, хотела бы я знать?.. К концу ночи Камилла устала так, что окровавленные тряпки падали из рук, и не было сил их подбирать. Она даже не сразу поняла, что вода в тазике, стоявшем на столике у камина, красная не от крови, а от первых рассветных лучей. Иллюзия сработала: Теодор дышал ровнее, жар, кажется, уменьшился. Камилла позвала Жерара, убедилась, что не ошиблась в своих выводах, и отправилась к себе – отдохнуть несколько часов и вернуться на пост. Я тоже солдат. Я сражалась со смертью. Я победила. Теодор проснулся, только когда солнце уже повисло низко над горизонтом, готовясь покинуть небо и окунуть землю во тьму. Виллеру чувствовал себя страшно слабым, но вполне живым; жар немного спал, стало гораздо легче дышать. В комнате, наполненной вечерним светом, Камилла казалась статуей из меди. Виллеру закашлялся, Камилла немедленно встала и склонилась над ним. – Как вы себя чувствуете, шевалье? – Жить буду, – буркнул Теодор, чем вызвал улыбку на лице госпожи де Ларди. – Вот и хорошо. Знаете, хоронить вас не входило в мои планы. Кладбище Жируара небольшое, мест мало. Наверное, он доставил хозяйке замка много хлопот. Теодор ненавидел быть причиной неудобств. Несмотря на слабость, он попытался подняться. – Я чувствую себя уже гораздо лучше. Еще несколько дней, и я смогу покинуть вас, отблагодарив за гостеприимство. Госпожа де Ларди посмотрела на него очень странно и сделала попытку уложить обратно. Так как сил у Виллеру сейчас было не больше, чем у котенка, пришлось подчиниться. – Ах, эти мужчины, – неожиданно жестко сказала Камилла. – Умрут, но долг выполнят. Да, шевалье? Ну-ка, немедленно прекратите свои глупые попытки, иначе рана откроется, и все усилия пойдут насмарку. – Прошу прощения, сударыня, – Теодор не собирался так просто сдавать позиции, – у меня много своих дел. Я уеду как можно скорее. – Не хватало еще доставлять неприятности этой женщине и ее семье. – Сейчас мы их все отменим, ваши дела. – Камилла решительно кивнула, взяла Теодора за руку и начала шепотом считать пульс. Пальцы ее были мертвецки холодными. Какое право она имеет распоряжаться? – Что, так нравится выглядеть несгибаемым героем, шевалье? – Я всего лишь исполняю свой долг, – просто сказал Теодор. Его долг в данном случае состоял в том, чтобы как можно скорее убраться отсюда. Сложить два и два просто: события в армии, предшествовавшие его отставке, и нападение на дороге. За ним охотятся. За ним придут снова. И могут пострадать окружающие его невинные люди. Камилла ничего этого не знала, поэтому фыркнула. – Мужчины и их добродетели. Боже, как же вы мне все надоели, глупые храбрецы! – Ее пальцы легли на лоб Теодора и отдернулись, словно обжегшись. – Всё, что угодно, лишь бы не выглядеть слабым. Доползут куда угодно, держа в зубах собственные кишки. Простите меня за некуртуазность выражений… – Вы ползали? – спросил Теодор, взглянув на хозяйку замка в упор. Камилла опешила. – Что? – Я спрашиваю, вы когда-нибудь ползли по полю боя, оставляя за собой след из собственной крови? – Виллеру едва не сорвался, с трудом восстановил дыхание и продолжил: – Если нет, то не имеете права судить, зачем мы это делаем: из проклятого чувства долга, или из желания выжить… или умереть – достойно. – Зачем достоинство трупу, шевалье? – устало сказала Камилла, ничуть не смущенная его тирадой. – Не все ли равно вашей возлюбленной, умерли вы, скрючившись в три погибели, или как Роланд, прижимая меч к сердцу? Он лег лицом к стране испанских мавров, чтоб Карл сказал своей дружине славной, что граф Роланд погиб, но победил… – Процитировала она. – Всё равно мы будем плакать. Не пытайтесь перевести разговор, меня не удастся отвлечь от главного: вы никуда не поедете, хотя бы потому, что вас никто не ждет. Виллеру дернулся. – С чего… – Вы сами это мне сказали. В этой комнате, двое суток назад. Так что вам меня не переспорить. – Хм. – Теодор снова закашлялся. Боль то уходила, то возвращалась. Хотелось лежать, закрыв глаза и не двигаясь, и поверить в то, что бескорыстие этой женщины – именно бескорыстие. От чужой заботы Виллеру давно отвык. После того, как умерла Марго, он в свое сердце никого не впускал. – Я вас убедила? – спросила Камилла, внимательно наблюдавшая за его лицом. Ее голос стал мягким, успокаивающим. – Подумайте, шевалье, куда вы поедете? Завтра, говорят, будет метель. Вы очень слабы, кашляете с кровью. Вам пробили легкое на войне? – Теодор кивнул. – Тогда неудивительно. Я не гоню вас, вы не доставляете мне неудобств. – А ваша семья?.. – У меня нет семьи, я одна и сама себе хозяйка. Убедила? Почему-то мысль о том, что Камилла – свободная женщина, доставила Теодору смутное удовольствие. Наверное, виною всему было тщательно спрятанное самолюбие: хотелось, чтобы ее внимание сейчас принадлежало только ему. Эта забота была для него нужнее воды и целебных отваров, хотя признаваться себе в этом Теодор не желал. Пусть, об этом можно будет поразмыслить позже. И, возможно, здесь и сейчас его не найдут те, кому он встал поперек дороги. – Хорошо, – холодно сказал Виллеру. – Но только до тех пор, когда я смогу ездить верхом. Камилла скривилась. – Вы уверены, что вы солдат, а не купец? Отлично торгуетесь. Будь по-вашему. Милостиво оставляю за вами право передумать. Он повернул левую руку ладонью вверх, и Камилла, помедлив немного, протянула свою ладонь. Виллеру, сделав над собою усилие, сумел чуть приподняться, иронично улыбнулся, поднял левую руку и поцеловал тонкие пальцы госпожи де Ларди. Вряд ли он ей небезразличен, но, как гостеприимная хозяйка, она безупречна. А нужно ли что-нибудь еще? Только покой. Остроты же можно пропускать мимо ушей, этим искусством Теодор овладел давно. – Вы сумасшедший, – буркнула Камилла, отнимая у него свою руку и поправляя одеяло. – Вы будете спать или нет? И сидела рядом, пока он не заснул. Глава 6 Камилла пыталась за привычными действиями скрыть некоторую растерянность. Виллеру был… странным, иначе и не скажешь. Он чем-то притягивал взгляд, хотелось смотреть на него еще и еще, но что в нем особенного, женщина сказать не могла. Странное, полузабытое ощущение неразгаданной загадки; с подобными мужчинами она сталкивалась достаточно редко. Обычно сразу видно: один – вертопрах, другой – интриган, а третий, упаси Господи, – святоша. И ничего тайного. А тут – одно и то же выражение лица, не меняющееся на протяжении всех разговоров и даже в бреду. Мраморный истукан, да и только. И разговоры холодные, каменные. Чего стоило уговорить его не срываться немедленно с кровати. Не смог, но пытался же. Честно говоря, Камилла обиделась. Спасенный гость пренебрег ее гостеприимством – почему? Что она сказала такого, что он вот так вздумал уезжать? Ничего особенного. То ли упоминание о похоронах ему не понравилось, то ли что-то еще, поди разберись. Перевалило за полночь, но сна не было ни в одном глазу. Камилла сидела и бездумно смотрела в стену. Теодор ровно дышал, госпожа де Ларди и не подозревала, что следит за его дыханием, пока оно вдруг не перешло в кашель. Тогда она вскочила, поддержала его голову, а после дала напиться. – Не проще ли оставить со мной сиделку? – пробормотал Теодор, опускаясь обратно на подушки. – Проще, но в себе я больше уверена. – Я беспокоюсь, что это неудобно для вас, госпожа де Ларди. – Позвольте мне решать, что для меня удобно, а что нет. – Ну вот, опять она разозлилась. Нехорошо. Интересно, есть ли у шевалье де Виллеру другое выражение лица, кроме этого, благородно-вежливого и холодного, как февральский снег? И если есть, надевает ли он его хотя бы по праздникам? – В таком случае, если вас не затруднит, у меня есть просьба. – Это уже что-то новое, – одобрительно кивнула Камилла. – Слушаю. – Я хотел бы, чтобы вы дали мне мою шпагу. Оружие Виллеру лежало тут же, на кресле в углу. Госпожа де Ларди отошла от кровати и спустя несколько мгновений вернулась. – А вы даже спать ложитесь со шпагой? – иронично осведомилась Камилла, кладя оружие рядом с кроватью. – Откуда вы узнали? – сухо сказал Виллеру. – Можно догадаться, – рассмеялась госпожа де Ларди. – Положите мне ее под левую руку, прошу. – А вот это уже слишком. Не приведи Бог, кого-нибудь покалечите в бреду. Я прослежу, чтобы разбойники и убийцы заранее сообщили нам о своем визите. Тогда мы начистим вашу шпагу и дадим ее вам, и вы их всех победите. Зря она старалась: Виллеру и не подумал улыбнуться. – Вам смешно, сударыня? – холодно осведомился он. – Мне – нет. Камилла разозлилась, а когда она злилась, то говорила то, что думает, не заботясь о формулировках. – Послушайте, шевалье. Я понимаю, что мне не повезло и вы на редкость упрямы. Я понимаю, что мой замок кажется вам местным представительством Двора Чудес, и вы только и ждете, когда кто-нибудь перережет вам горло. Если бы я хотела вас убить, я бы позволила Жерару сцеживать из вас кровь до бесконечности, и вы благородно погибли бы, словно Робин Гуд. Но так получилось, что вы оказались на моем попечении. Имейте же хоть толику благодарности и прислушивайтесь к моим советам. Пока я здесь нахожусь, с вами ничего не случится. – Я не за свою жизнь боюсь, – устало сказал Теодор и закрыл глаза. Злость перешла в растерянность. – Очень благородно, – сказала Камилла после длинной паузы. – Тогда постарайтесь выздороветь поскорее, хорошо? – Да, госпожа, – усмехнулся Виллеру, не открывая глаз. – И не делайте мне одолжений. Теодор едва заметно поморщился, но смолчал. На пятые сутки Камилла поняла, что очень устала. Анри в Жируаре не появлялся, видимо, занятый делами в аббатстве. Типичное мужское поведение: оставил ей свою находку, как в детстве приносил раненых птиц, и пропал – тоже, как в детстве. Злиться на него было можно, но никакого практического применения это не имело, поэтому Камилла отложила злость до встречи с вероломным аббатом и продолжала ухаживать за своим пациентом. Через некоторое время она пришла к выводу, что война, видимо, слегка повредила разум Виллеру, и не в последнюю очередь этот факт послужил причиной его отставки. Иначе как можно было объяснить его всепоглощающую осторожность, требования принести ему метательные ножи? Ножей ему Камилла, естественно, не дала, и тогда он, улучив случай, стащил серебряный ножик для фруктов. Убить им, конечно, было нельзя, разве только в глаз воткнуть, как со вздохом пояснил Виллеру Камилле, когда она обнаружила ножик у него под подушкой. Возмущению госпожи де Ларди не было предела. Кому, интересно, в глаз он этот нож втыкать собирается? Однако, поразмыслив, она пришла к выводу, что закаленный в боях солдат, пребывая в полубреду, и не такое удумать может – Анри ей в свое время часто писал и о более диких случаях. Потому Камилла просто старалась следить, чтобы в окрестностях кровати Теодора не было колющих и режущих предметов, а вставать раненый еще не мог, что, с одной стороны, огорчало Камиллу как сиделку, но чрезвычайно радовало как хозяйку, которая абсолютно за всем уследить не может. На шестой день Жерар сказал, что жизнь Виллеру вне опасности, и Камилла сделала себе роскошный подарок – проспала больше двенадцати часов. Она проснулась поздним утром, вызвала Адель, которая помогла ей уложить волосы и надеть платье из желтого шелка. В этот вьюжный день – зима не спешила сдавать позиции – Камилле хотелось выглядеть как можно более ярко. Она с удовольствием вплела бы в волосы цветы, чего не делала много лет, но разорять ради этого замковую оранжерею не показалось ей разумным. Напевая – и фальшивя, разумеется, – она спустилась вниз, позавтракала, полистала книгу и решила, что пора заглянуть к Виллеру, за которым со вчерашнего вечера ухаживала присланная Жераром сиделка. Камилла нашла Теодора сидящим в постели и мрачно вкушавшим какой-то бледный бульончик. – Доброе утро, шевалье! – жизнерадостно приветствовала она хмурого Теодора. – Доброе? – он фыркнул, но от дальнейших дискуссий воздержался. Сиделка сделала реверанс и по знаку Камиллы удалилась, а плошка с бульоном из ее рук перекочевала в руки госпожи де Ларди – сам Теодор был еще слишком слаб, чтобы держать посуду. И зачем оружие требовал?.. – Продолжим ваш завтрак. – Камилла щедро зачерпнула бульончик и поднесла ложку к губам шевалье. – Кушайте. Виллеру, поморщившись, проглотил бульон и только после этого заметил: – Вы не обязаны это делать. – А вы полагаете, я всегда делаю только то, что обязана? – Камилла мстительно влила в своего строптивого пациента еще ложку несоленой жирной жидкости. – Вы сегодня прекрасно выглядите. – Виллеру весьма прямолинейно сменил тему. – Хотелось бы сказать то же самое о вас, шевалье, но истина дороже. Выглядите вы пока не очень, однако я надеюсь это исправить. – Благодарю вас. Все та же изысканная вежливость, и иногда, словно одинокая веточка укропа на блюде, – ирония. Камилла зачерпнула остатки бульона и скормила их Теодору, едва не расплескав. – Жерар сказал, что если вы будете вести себя хорошо, вскоре он позволит вам встать. – И снова благодарю. Камилла только кротко вздохнула. – Есть кое-что, что мне нужно обсудить с вами. Вчера приезжал лейтенант муниципальных гвардейцев. Он хотел поговорить о нападении на дороге. Как я поняла, они опознали кого-то из убитых вами головорезов. Наемный убийца, судя по всему. Вы случайно не игрок в шахматы на поле большой политики? Или не профессиональный Дон Жуан? – Камилла чуть помедлила и пробормотала, будто в сторону: – Нет, на сердцееда он не похож. – Ненавижу политику. – Замечание про Дона Жуана Виллеру решил не комментировать. – Тогда почему они вас преследовали? – Понятия не имею. Возможно, спутали с кем-то. Камилла поставила пустую плошку на столик. – Позвольте мне не поверить вам, шевалье. Вас сложно с кем-нибудь спутать. – У некоторых плохое зрение, знаете ли. Лжет – или сам не знает причин, заблуждается самонадеянно? Камилла затруднялась дать ответ на этот вопрос. Впрочем, это не ее дело, пусть Виллеру лелеет свои маленькие тайны, если они у него есть. А ее задача – поставить его на ноги. Она хотела развлечений, и вот, пожалуйста. – Ладно. Я позову сиделку и зайду к вам перед ужином. Камилла поднялась и направилась к двери. Когда она взялась за дверную ручку, Виллеру еле слышно пробормотал: – Не уходите, пожалуйста. Госпожа де Ларди обернулась – Теодор имел вид бледный и несчастный. – Эта сиделка – чудесная женщина, но разговор с нею не доставляет удовольствия, – продолжил он извиняющимся тоном. – А лежать, смотреть в потолок и прислушиваться к себе – это смертельно… скучно. – А вы обещаете вести себя хорошо? – усмехнулась Камилла. – Я постараюсь. – Постараетесь или будете? – Хорошо, хорошо, буду. – Он даже сделал попытку улыбнуться, Камилла оценила ее по достоинству и вернулась к кровати. – Только не просите меня дать вам шпагу или нож, вы же знаете, я не дам. – Я военный, сударыня, я привык держать оружие под рукой. – Не сейчас. Мой замок – не приют для наемных убийц. Здесь даже суицидальными наклонностями обладаете только вы, пытаясь уехать раньше времени. – Это мой долг. Повторяет как попугай… Камилла чуть слышно хмыкнула. – Догадываюсь я о ваших долгах. – Кое-какие выводы она уже успела сделать, а вот и подходящий случай их озвучить. – Кто кому что должен? Если правильно рассудить, с герцога Энгиенского еще причитается за то, что вы для него сделали, – Камилла, не спрашивая разрешения, склонилась и взяла правую руку Теодора, несмотря на слабую попытку сопротивления. – Вот его долг, да? Чистая работа. – Не считайте мои долги, сударыня, сам сочту. – Списываю вашу дерзость на болезненное состояние. Я вообще чрезвычайно снисходительна к людям, которые находятся на моем попечении. Виллеру вздохнул и мягко, но настойчиво отнял у нее руку. – Сударыня, я бесконечно вам благодарен за вашу заботу. И доброту. – Вот тут вы мне польстили, доброй меня называют редко. – Непростительное упущение. Что это, намек на улыбку? Нет, вряд ли. Статуи улыбаться не умеют. Глава 7 На следующий день – наконец-то! – появился Анри. Камилла была ему чрезвычайно рада – не в последнюю очередь потому, что силой удерживать Теодора на месте она уже устала. Виллеру еще не мог вставать, иногда бредил, и жар возвращался, хотя и не такой сильный, как в первые дни. Тем не менее, Теодор рвался уехать. Камилла не была уверена, что это – не бред, в свою очередь, и очень надеялась на помощь священника в этом вопросе. Выслушав краткий рассказ Камиллы, Анри задумчиво покивал, направился в комнату раненого и пробыл там около четверти часа. Госпожа де Ларди поджидала его в малой гостиной. Из-за Теодора она совсем разучилась читать: брала книгу, листала, но прочитанное не задерживалось в памяти, и приходилось раз за разом просматривать одну и ту же страницу. Анри вернулся от Виллеру, загадочно улыбаясь. Камилла немедленно отложила бесполезную книгу и вцепилась в аббата: – Что он тебе сказал? – Признаюсь, я преуспел не намного больше, чем ты. – Анри уселся в кресло и взял предложенный бокал с вином. Повертел его в руках, посмотрел на свет, кивнул, отпил глоток и продолжил: – Шевалье де Виллеру чрезвычайно сдержан. Но он не безумен, Камилла, нет. Скорее, опасается чего-то. Но не за себя, вот что странно. У меня сложилось впечатление, что он боится навлечь неприятности на тебя. – Он рассказывал о себе? – Кое-что я из него вытянул, но немного: ему нехорошо, и я откланялся. Он долгие годы пробыл в армии, поступил на службу юношей. Естественно, не знает ничего, кроме войны. Мне он показался человеком… болезненно прямолинейным. Наверняка у него были проблемы из-за этого, особенно если он умеет ехидничать, как ты, например. – Анри послал Камилле воздушный поцелуй, женщина ответила возмущенной гримасой. – Ты ведь знаешь, армия – это тот же двор, только женщин, к сожалению, поменьше. Маркитантки горазды выдирать друг другу волосы, но уж никак не плести интриги. Поэтому все интриганство остается на долю мужчин. Как Виллеру с его принципами столько прослужил, меня удивляет. Да еще и на таком посту. – А пост был высоким? Он ведь не генерал, даже не полковник… – Насколько я понял, последние пару лет Виллеру служил лично герцогу Энгиенскому, командовал его персональной охраной. Должность вроде бы не первого разбора, но очень ответственная. И то, что полководец, надежда нации, отослал от себя надежного человека – а мне кажется, что Виллеру был надежен, – говорит о герцоге, как о чертовски неблагодарном человеке. Либо… – Либо? – подтолкнула Камилла замолчавшего Анри. – Либо шевалье – жертва интриг, и в глазах герцога его оклеветали. Я не стал вытягивать из него подробности его отставки, но уверен, что все было не так просто. В любом случае, мне жаль Виллеру. Для такого человека, как он, оказаться в подобном положении, быть выброшенным тем лицом, которому верно служил, – это очень сильный удар по самолюбию. Впрочем, все это только мои предположения. Как было на самом деле, остается лишь гадать. Возможно, через несколько дней мне удастся поговорить с ним, пока же он слишком слаб. Камилла вздохнула. – Сколько ему лет? – Около сорока, я полагаю. Да, так и есть: почти двадцать лет он прослужил Франции. – И вот награда, – скривилась Камилла, – ехать с войны в дом, где его никто не ждет. Не слишком приятная перспектива для человека, который, едва оправившись от ран, может в одиночку прикончить шестерых наемных убийц. – Жизнь вообще несправедлива, – хмыкнул Анри. Камилла сама не понимала, почему Виллеру так ее встревожил. Он небогат, хотя и знатен, у него наверняка ни денег, ни земли, ни большого наследства в перспективе, но разве это важно? Важно другое: что скрывается за его сдержанностью. И важно, почему ей хочется все разгадать. И обидно, что с первого взгляда не удалось, а сам он не проявил к хозяйке дома никакого видимого интереса. А еще она знала, о чем с ним можно поговорить, хотя терпеть не могла эту тему. В конце концов, каждый сам кузнец своего счастья, но иногда случайности так неслучайны… Ей очень хотелось поговорить с Теодором – и она старалась не думать, почему именно. Она уже не первый день старалась не думать ни о чем, это опасно и ненужно, нельзя подпускать людей к себе. Нельзя впускать их в сердце – вырывать их оттуда очень больно, и от сердца ничего не останется, лишь кровоточащие клочки плоти. Когда-то она поклялась себе, что не влюбится больше в солдата, а Виллеру – солдат до мозга костей, пусть и находится сейчас не на эльзасской границе. Она не влюбится, ни за что, он просто друг… хороший знакомый… просто знакомый. Камилла заранее подготовила любезную улыбку, но та выходила несколько кривой. Ничего. За долгие годы я беспредельно усовершенствовала умение притворяться. Камилла прекратила ночные бдения у кровати Теодора, но днем по-прежнему часто заходила к нему в комнату; большей частью, читала или говорила о каких-то пустяках. Виллеру медленно шел на поправку и все чаще принимался спорить с госпожой де Ларди, отказывался пить бесконечные горькие настойки, что хозяйка дома расценивала как верный признак выздоровления. Уходящая зима обрушила на притихший Жируар еще одну снежную бурю – последняя атака перед отступлением. Дни все еще были холодными, но ясными: весна настаивала на своем приходе, с юга возвращались птицы. Камилла иногда открывала окно, и Теодор, сидя в кресле у камина, слушал, как ссорятся грачи на деревьях старого сада. Он понимал, что хозяйка замка считает его странным типом, но не делал ничего, чтобы развеять это впечатление, или сблизиться с ней. Хотя разговоры с Камиллой его развлекали, Виллеру старался не показывать ей, насколько она его заинтересовала и заинтриговала. Женщины, подобные Камилле де Ларди, на его жизненном пути еще не встречались. Больше всего его удивляло, что она не замужем: неужели не нашлось мужчины настолько умного, чтобы прибрать к рукам это неоценимое сокровище? Она ведь очень интересная женщина, Теодор нечасто встречал столь прямолинейных дам. Любопытно, как часто она страдает от своей резкости? Виллеру знал за собою склонность к другому типу женщин – тем, которых надо защищать. Он всегда был рыцарем в сверкающих доспехах, а дама беспомощно смотрела из окна высокой башни и махала платком. Камилла де Ларди совсем не такая – она, скорее, сама возьмет в руки копье и разгонит всех драконов. Ну и пускай, это не его дело. Только вот Теодор заметил за собою, что в ее присутствии ему становилось лучше. Все неприятности как-то забывались, и даже улыбнуться хотелось, слушая ехидные высказывания госпожи де Ларди. Виллеру усилием воли сохранял каменное выражение лица. Дружелюбие – это прекрасно, но он не может позволить себе дружбы. Он уедет как можно скорее. Однако с каждым днем ему все меньше хотелось покидать гостеприимный замок Жируар. Здесь было спокойно, а покой – это то, по чему Теодор истосковался в армии. Может, Господь был излишне милосерден, искалечив его тело и оставив душу живой? Уезжая из ставки герцога Энгиенского, Виллеру и не подозревал, что ему требуется передышка. Теперь, во время болезни, он осознал это – и был даже благодарен злодейке-судьбе за случайную встречу с Камиллой. Госпожа де Ларди приходила каждый день, читала ему, заводила пространные беседы. С ней о многом можно было поговорить, и Виллеру с удовольствием вступал в дискуссии. Камилла была начитанна, а он сам даже в армии находил время на чтение, за что нам ним беззлобно подшучивали друзья. И теперь это пригодилось, можно было спорить, эти негромкие дружелюбные споры развлекали Теодора. Спустя еще неделю ему позволили сойти в сад: туда вынесли кресло, и Виллеру, опираясь на руку слуги, вышел на улицу. Мир поразил его своей громадностью, даже голова в первый момент закружилась. Он позволил усадить себя в кресло и довольствовался обществом Камиллы, сидевшей тут же, на скамеечке. Госпожа де Ларди разговорами не докучала, рассеянно листала пухлый томик. Виллеру же наблюдал за двумя синицами на ветвях ближайшего дерева. Две влюбленные птички перепархивали с ветки на ветку, наслаждаясь первым весенним теплом, и их незамысловатая песенка почему-то растрогала Теодора. Если бы моя любовь была жива, я бы, наверное, радовался весне сейчас. Но ее у меня тоже нет. Ничего нет. – У вас глаза скоро станут круглыми, как у филина, – сказала Камилла, не отрываясь от Вергилия. Теодор с трудом отвел взгляд от птиц. – Простите, что? – Как у филина, – она отложила книгу, сложила пальцы колечками и показала, какие у Виллеру станут глаза. – Вот такие. Вы следите за этими пичужками, не отрываясь… Наверное, они что-то символизируют? Не много-то проку от символов, скажу я вам. – Они символизируют связь, – вздохнул Теодор. – А, я понимаю. И что же, это так неприятно для вас? – Отнюдь. Всегда приятно понаблюдать за тем, чего у самого мало. – Хорошо, что я успела вас немного изучить, иначе решила бы, что вы завидуете. А завидовать вы просто не умеете, мне кажется. Но и рассуждать, как восьмидесятилетний старик, одиноко помирающий в лесной лачуге, вам вовсе не к лицу. Вот у нас с вами дружеская связь, или я напрасно надеюсь? – Вы играете смыслами, – сказал Теодор излишне резко, как всегда, когда Камилла умудрялась попасть в цель. – Я не привык вести дуэли на словах, которые вы мне навязываете. К тому же, я не дерусь с друзьями. Камилла помолчала. – Туше, – сказала она. – Хорошо, я постараюсь впредь выбирать выражения точнее, только не жалуйтесь потом, если они покажутся вам более жестокими. – Я привык спать на жестком, сударыня. Госпожа де Ларди тонко улыбнулась, и Теодор понял, что попался. Теперь она будет его выспрашивать, а говорить о себе ему совсем не хотелось. Но странное, необъяснимое чувство, которое он испытывал к Камилле, было похоже на открытую рану: саднит, но нужно тронуть, стереть кровь и перевязать. Я не хочу уезжать. Дьявольщина. Когда это успело произойти? – Вы сами напросились. Я не могу понять, чем вызвана ваша замкнутость. Кажется, ничего плохого я вам не сделала? Возможно, выиграла спор пару раз. – Она продолжала улыбаться, однако взгляд ее был серьезным. – Вас кто-то сильно ранил в прошлом, и теперь вы опасаетесь, как бы история не повторилась? Или вы сами обидели кого-то, и теперь вас мучает совесть? Теодор напрягся; Камилла, конечно же, знала, что делает ему больно, но, словно врач, предпочитала вскрыть нарыв, а не ходить вокруг да около. Хватит уже, налюбезничались. Она ведь спрашивала о превратностях любви, не о его жизни вообще, сообразил Виллеру. Что ж, любовь – безопасная тема. Или почти безопасная. – Последняя женщина, жизнь которой оказалась связана с моей, умерла. А я не смог этому воспрепятствовать. – Вы что же, мните себя Господом Богом? – изумилась Камилла. – Отнюдь. Но я мог заставить ее остаться во Франции, а не уезжать в Италию, воздух которой ее убил. Не смог ее достаточно очаровать, видимо. – Он развел руками, констатируя факт. – Я совершенно не умею очаровывать женщин. – Вы… – Так, стоп, это лишнее. А что не лишнее? Ах, вот! – Вы ничего не понимаете в женщинах. – В мире должны быть тайны. In hac fide vivere et mori statuo. С этой верой живу и умру. – Опять латынь! Кстати, а почему вы не стали священником, шевалье? Вам бы подошло. – Потому что в свое время я решил, что недостоин служить Богу. Она хмыкнула: – Разве не Бог решает, кто и чего достоин? – Вот именно. Мне не являлись видения, я не слышал гласа небесного, и свечи в храмах всегда были просто свечи, и лик Христа – просто дерево, а мимо как раз проходил вербовщик. Отец отказался оплатить мне офицерский патент, я решил стать просто солдатом. Я заявил отцу, что ухожу, и ушел. Мне стукнуло двадцать один, и я был полон грандиозных планов. – И что с ними случилось, с планами? Теодор задумчиво рассматривал свои руки. – Вам ли не знать, сударыня, что грандиозные планы юности сбываются редко? – Верно, – лицо Камиллы окаменело, но Теодор не обратил внимания, занятый своими призраками. – Куда нашим юношеским планам – до взрослых. Переросли мечты, да, шевалье? – Похоже на то. – Ну, а я не переросла, – она решительно кивнула. – Кисните себе, если хотите, а я буду наслаждаться весной. Скоро можно будет выезжать на верховые прогулки и получать от этого удовольствие, не отмораживая нос и уши. Если бы вы не были таким букой, я бы позвала вас составить мне компанию. – А теперь не позовете? – усмехнулся Виллеру. – Вы же собрались уехать как можно скорей, – резонно заметила Камилла. После паузы она спросила: – Так вы думаете, если бы не отпустили бы от себя ту женщину, то смогли бы ее спасти? – Откуда вы знаете, что я ее отпустил? – Вы просили некую Марго не уезжать. В бреду. – Пояснила Камилла. Интересно, чего он еще наговорил? Но хозяйка замка смотрела бесхитростно. – Я думаю, что отпустить ее было злом с моей стороны. Но она просила не останавливать, и я… послушался женщину. – Будь он проклят, если еще раз так поступит. Впрочем, вряд ли подобный случай представится. – Вспомните свои любимые цитаты, которые вам так нравится бормотать в бреду. «Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона». Неужели вы полагаете, что действительно своей любовью причинили ей зло? – Тот, кто увез ее, мог обидеть… ее душу. – Ее душа вам не принадлежала. Она отправилась своей дорогой, а вы помогли ей в пути. На все воля Господа, шевалье, почему же вы противитесь? Ведь сами знаете, что испытания нужно преодолевать с честью. Теодор закрыл глаза. – Из вас получился бы недурной апостол, сударыня. – Смотря за кем бы пришлось идти. Засмотревшись на пляску цветных пятен под веками, Виллеру пытался понять, так ли права Камилла – и так ли неправ он сам. Он привык настолько лично относиться ко всему в своей жизни – к любви, к просьбам, к службе, привык брать всю ответственность на себя, не оставляя ни капли другим, что в конце концов оказался у разбитого корыта. Осталась честь, старая шпага, осталось еще три пальца на правой руке и все пять – на левой, а больше нет ничего. Может быть, Камилла права, и пора отпустить Марго на небо окончательно. Пусть отдыхает в раю, а бесполезное чувство вины можно закрыть в дальней комнате памяти и не извлекать на свет. – Госпожа де Ларди, вы… Виллеру повернулся к хозяйке замка и обнаружил, что ее нет. Привычка взяла свое: проверив, на месте ли кинжал (шпаги, увы, «больному» так и не полагалось, а вот кинжал ему Камилла вчера все-таки отдала), Теодор встал и бесшумно двинулся в ту сторону, куда, как ему показалось, ушла хозяйка замка. Мало ли, что с ней может случиться… Её серое платье мелькнуло впереди, Теодор ускорил шаг и вышел на одну из лужаек. Камилла стояла у подножия установленной здесь скульптуры. На голове мраморного Давида еще лежала снежная шапка. Госпожа де Ларди молча созерцала белого юношу с фиговым листочком. Теодор остановился неподалеку, боясь помешать. – Память иногда творит с нами странные вещи, да, шевалье? Он вздрогнул. Итак, о чем же был их недавний разговор, – о нем одном или о ней тоже? – Почему вы это сказали? – Опять вы отвечаете вопросом на вопрос. Я покладистее вас, и потому скажу. Сегодня я увидела в ваших глазах эту вселенскую тоску и подумала, что вы видите в моих собственных глазах. Какую-то циничную старуху, да? – Она, наконец, повернулась и посмотрела на Теодора. – Цинизм – великое изобретение человечества, но нельзя вечно быть циником с самим собой. Вы согласны? – Сударыня, вы стоите по колено в снегу, вы замерзнете. – А вот наш общий друг Анри совсем другой, – продолжала она, будто не расслышав. – Поет всё те же песенки, что и в молодости, возрождается из пепла и вместе с тем мудреет… И как-то выжил без цинизма. Ладно, эту сказку я вам потом расскажу. Ну, а вы? Из чего скована ваша броня? А маска какова? – Смотрите и увидите, – сказал Теодор. – Вам виднее, маска к вам обращена… И снова я предлагаю покинуть эту полянку. Не хватало еще, чтобы вы заболели. Камилла бросила взгляд на Давида. – Если бы статуи могли говорить… – Она покачала головой и не окончила фразу. Теодор сделал несколько шагов и предложил Камилле руку; они вместе двинулись к дому. – Простите меня, шевалье, я таскаю вас по снегу, а вы еще не вполне здоровы. – Вполне. В ближайшие дни я готов отправиться в путь. – Отговаривать вас бесполезно, да? Ну что ж, – она похлопала его по руке. – Тогда сейчас вы выпьете свое лекарство… Простите, это все чудачества старой девы, нерастраченный материнский инстинкт: мне просто необходимо о ком-нибудь заботиться, только не вздумайте предлагать мне котенка. Теодор улыбнулся. Странное поведение Камиллы не давало ему покоя некоторое время; но вскоре хозяйка замка пришла в свое обычное настроение, и Виллеру решил отложить расспросы на потом. Он не был уверен, что вообще имеет право что-то спрашивать. Глава 8 Но Камилла заговорила сама, не дожидаясь вопросов. Она уже давно думала над этим – и пришла к выводу, что молчать дальше не стоит. Молчание надоело, как надоел снег, но скоро весна – все растает. Для обеда еще оказалось рано, но Теодор явно замерз и морщился, держа раненую руку чуть согнутой, поэтому хозяйка замка распорядилась подать легкую закуску и подогретое вино. Выпив пару бокалов, женщина почувствовала, что теперь может продолжить разговор. Я хочу быть с ним откровенной. С кем еще я могу поговорить об этом? Не с Анри же. Каждый разговор с Анри превращался в словесную дуэль – равно как и с Теодором, да только шевалье, привыкший колоть наверняка, говорил очень осторожно, а Вильморен пользовался правом давнего знакомого и всегда высказывался начистоту. Самой себе Камилла тоже всегда говорила правду, но слушать ее раз за разом от Анри было в чем-то неправильно. А Виллеру и тайны хранить умеет, это сразу видно. Вот и не лги себе, раз уж ты такая честная. Ты просто хочешь, чтобы он тебя понял. Он тебе нравится, Камилла де Ларди. Ну и пусть. Камилла пересела к окну и принялась за вышивание. Виллеру расположился в кресле, поставил бокал на подлокотник и на мгновение зажурился, как кот, наслаждаясь теплом и покоем. – Я обещала рассказать вам, Теодор, некую сказку. Может быть, все ее содержание – чистая правда, ведь сказки тоже далеко не всегда состоят из вымысла, не так ли? – Камилла говорила негромко, неторопливо перебирая цветные нитки, намотанные на катушки. – Зависит лишь от того, насколько близко к сердцу ты все воспринимаешь. Виллеру прищурился. – Вы уверены, что хотите мне это рассказать? Мне? – Кажется, мы с вами успели немного узнать друг друга. Я делаю только то, что хочу. И против этого Теодор ничего возразить не мог. – Итак, в прекрасной, просто-таки сказочной местности жили-были девочка и мальчик. Девочка была вторым ребенком в семье, мальчик – единственным. И родители девочки, и родители мальчика принадлежали ко вполне достойным семействам. Не принцы крови, но все же… Мальчик был на два года старше девочки. Дома их располагались на расстоянии полутора лье друг от друга, семьи поддерживали самые теплые отношения. Девочку звали Камилла де Ларди, мальчика – Франсуа Ле Вассёр… Камилла на секунду умолкла, чтобы переменить нитку в иголке. Теодор потянулся к бокалу, но замер на полпути, удивленно взглянув на хозяйку. – Вы ожидали услышать иное имя, шевалье? Подождите, я сейчас дойду и до него, в моей сказке два героя. Однажды дети, гуляя в парке, увидели, как к дому Ле Вассёров подъехала карета. Из кареты вышла мадам Катрин Ле Вассёр и незнакомая женщина с маленьким ребенком на руках. Женщина была хороша как фея, но бледна и чем-то подавлена… Теперь-то я знаю, чем. Ребенок, которого она привезла в Кур-Санлис, появился на свет незаконнорожденным. Несчастную Мари-Клод, фрейлину королевы Марии Медичи, выгнали из дома, едва узнав, что она вступила в связь с женатым мужчиной и осмелилась родить дитя вне брака, но Катрин оказалась верной подругой. Она не побоялась молвы и осуждения и привезла молодую мать и ребенка к себе. Никто даже не сомневался, что малыш – дитя благородных родителей. В замке нашлось все, что нужно: небольшая комната для Мари-Клод, место за столом, няня для малыша Анри… Словом, все пошло на лад. Дети росли, их дружба крепла, и разница в возрасте между ними была не столь большой, чтобы мешать возникновению общих интересов… Мари-Клод через три года вышла замуж за своего любимого, который неожиданно овдовел, и покинула замок, но Анри остался жить в Кур-Санлисе, несмотря на то, что родной отец признал мальчика, и пятно с его имени было смыто раз и навсегда, Мари-Клод постоянно помнила, что появление сына лишило ее слишком многого… Я не буду ее осуждать, но она его попросту бросила. Откупилась деньгами, притом щедро откупилась, и попросила подругу отправить мальчика в духовную семинарию, едва тому исполнится десять лет. Искупать грехи отца и матери… – Вот, значит, как… – пробормотал Виллеру. – Да, шевалье, именно так. Но мадам Катрин любила приемного сына сильнее, чем собственного. Они росли абсолютно разными мальчишками. Франсуа – огонь и ветер, яркий, стремительный, живой. Вспыльчивый, но отходчивый. Верное сердце, постоянное в своих привязанностях. Честный до смешного… Знаете, вы порой очень на него похожи. Не внешне, разумеется, – внутренне. Анри же стал для баронессы Ле Вассёр чем-то средним между дочкой и сыном. Хорошенький синеглазый ангелок, тихий, покладистый, спокойный… Вот так время шло и шло, дети выросли. Камилла, к великому сожалению своей матери совсем не желала становиться примерной барышней. Еще бы! Если Франсуа поехал на охоту – она отправлялась с ним, непременно в мужском седле. Если Франсуа затевал драку, рядом непременно оказывалась и Камилла. О чем говорить, если их с детства дразнили «женихом и невестой» и говорили, что они Богом созданы друг для друга? Родители и не скрывали своих планов видеть их со временем мужем и женой. Камиллу печалило лишь одно: существовала на свете штука, которую Франсуа слишком сильно любил – воинская слава. Поэтому прежде, чем жениться на своей суженой, Франсуа решил пять лет послужить на благо Франции. Король как раз объявил о создании гвардейского полка, и Франсуа-Абер Ле Вассёр стал лейтенантом гвардии. Было ему в ту пору двадцать три года. Камилле минуло двадцать, Анри – девятнадцать. Виллеру поперхнулся яблоком. – Это способ поинтересоваться, сколько мне лет? – усмехнулась Камилла. – Я, собственно, и не скрываю, шевалье. Мне тридцать шесть, в марте стукнет тридцать семь. Плохо выгляжу? Теодор не сразу нашелся, что ответить на подобную откровенность. – Вы выглядите превосходно, сударыня! – поспешно заверил он Камиллу. – Выгляжу на свое! – безжалостно констатировала госпожа де Ларди. Вот еще, ценитель нашелся. – Но благодарю за галантность… Итак, в том году, о котором пойдет речь, Анри должен был закончить Наваррский колледж, а Франсуа провел свой первый год в армии и был ею просто одержим. Госпожа Ле Вассёр приложила все усилия для того, чтобы Анри поступил в колледж. Франсуа терпеть не мог сидеть за книгой и забивать голову науками, а Анри, напротив, был усидчив и терпелив. К тому же характер его с годами ничуть не изменился: тихий, скромный, услужливый юноша, одержимый лишь получением знаний. Преподаватели предсказывали ему большое будущее… Словом, все шло хорошо. Камилла умолкла: дальше начиналось самое сложное. Еще не поздно отступить… Нет. – А потом… появилась одна женщина. – Иголка вновь начала быстро и сноровисто порхать по канве, оставляя за собой дорожку желтых крестиков. Только быть спокойной, только делать вид, что ничего не случилось. – Франсуа приехал после Рождества домой на несколько дней. Мы с ним не виделись долгое время, а вы же понимаете, шевалье, быть разлученной с любимым – тяжкое испытание. Особенно для молодой девушки. Итак, наговорившись, мы, конечно же, отправились на верховую прогулку – Франсуа не терпелось вновь проехать по любимым местам. Мы с ним сидели на пеньке у дороги, и мимо нас проехала блестящая кавалькада. Дамы, кавалеры… Я знала, что знаменитая герцогиня де Шеврез, верная подруга королевы Анны, приехала в свой замок Дампьер, который не так уж далеко отсюда, и сказала об этом Франсуа; а тут и сама герцогиня появилась. Она и еще две ее подруги отстали от остальных, и герцогиня уронила веер. Франсуа превратился в соляной столп, словно жена Лота. – Камилла криво улыбнулась. – Да, я несомненно проигрывала герцогине, даже в юные годы особой красотой я не отличалась. Перед Франсуа же на лошади сидела ослепительная красавица: каштановые волосы, голубые глаза, бледная кожа, не знавшая прикосновения солнечных лучей, нежные губы… Разумеется, он потерял голову, прямо не сходя с места. Мари де Шеврез не обратила бы на него ни малейшего внимания, но Франсуа, на свою беду, был очень красив. Словом, Мари решила, что прехорошенький наивный сосед стоит внимания, и поцеловала его в знак благодарности, чем окончательно погубила… А мне оставалось стискивать кулаки – в ту пору я еще не могла расцарапать лицо одной из первых красавиц света, не опасаясь навлечь на себя и свою семью какие-либо последствия. Теодор молчал. Яблок он больше не брал, вино не пил. Что он чувствует – Камилла понять не могла, редкие взгляды, которые она бросала на шевалье, ничего не дали. – Через две недели Франсуа оказался уже в полной власти герцогини и выполнял все капризы. Она же придумывала все новые и новые способы поиздеваться над ним, и ее приближенные дамы – тоже. На Франсуа стало страшно смотреть. Он напоминал тень. Его отвергали, он готов был наложить на себя руки от отчаяния, но тут же Мари сменяла гнев на милость и дарила ему улыбку или четверть часа беседы почти наедине… И так продолжалось почти год. Он попросил отпуск на службе – его мать тогда умирала, действительно умирала, и каково же ей было видеть, что происходит с ее сыном… Мы все чуть с ума не сошли. А потом… – Камилла глубоко вздохнула. – Потом Франсуа оказал герцогине какую-то важную услугу. Настолько важную, что герцогиня, наконец, решила перестать играть с ним в кокетство и приступила к активным действиям по превращению мальчика-поклонника в «настоящего мужчину». Я-то все сразу поняла в первое же утро, как он от нее вернулся, хоть он и не открылся мне – а ведь у нас отродясь никаких тайн друг от друга не водилось… Она отлично помнила то утро – даже лучше, чем, пожалуй, сегодняшнее. Великим благом было бы забыть его. Камилла помнила, как бледный, виноватый Франсуа стоял перед нею и смотрел в угол – а ведь раньше никогда глаз не отводил. И когда она, устало выдохнув: «Иди куда и к кому хочешь», – села в кресло, чтобы не рухнуть на пол, его глаза вспыхнули такой радостью, что смотреть было больно. Она и не смотрела, отвернулась и не слышала, как Франсуа вышел. – Я не выдержала, написала Анри, и он немедленно приехал. Кстати, колледж он тогда так и не закончил. Влюбился в какую-то даму, боготворил ее и ни о ком, кроме нее, и думать не мог. Друзья влюбились одновременно, – улыбнулась Камилла, – только вот у Анри раньше не было невесты, которой… могло быть больно. Итак, один из преподавателей колледжа непочтительно отозвался о даме сердца Анри. Хорошо еще, что дело было в семинарии, при Анри не оказалось шпаги. Он уже тогда фехтовал мастерски – даже лучше, чем Франсуа, хотя ходил на тренировки куда реже, чем его брат. Франсуа надеялся на свою силу и ловкость, а Анри не стеснялся признавать, что Господь обделил его физической мощью, и просил показывать ему в два раза больше приемов и уверток… – И чем дело закончилось? – Тем, что отец Бриар полетел с лестницы вверх тормашками на виду у всех старшекурсников Наваррского колледжа. Святого отца спасло от гибели только его телосложение: он был маленьким и круглым… Понятно, что Анри до рукоположения не допустили, и вообще дали понять, что о церковной карьере на ближайшие годы придется забыть. Уже через неделю Вильморен, благодаря высокому вмешательству той самой дамы, честь которой он так горячо защищал, и протекции Франсуа, оказался в рядах гвардейцев. Служил Анри в Париже, поэтому примчался на мой зов очень быстро. Он пытался вразумить Франсуа, но тот не слушал или не хотел слышать – что, впрочем, одно и то же. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ketrin-polanski/mednyy-angel/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 100.00 руб.