Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Дом и война маркизов Короны О`Санчес Хвак #5 Перед вами новый роман эпопеи «Хвак». Главный герой – маркиз Короны, юный Хоггроги Солнышко, верный слуга Империи, обладатель странного меча, властитель пограничного удела, заботливый глава семьи и рода. Он, как и все достославные предки его, не боится ни богов, ни демонов, ни людей, ни чудовищ, ни даже древнего проклятия богов, наложенного на род маркизов, – ибо он воин. И он не просто воин, он из тех, на кого в трудный для себя час рассчитывает опереться сама верховная богиня, Матушка-Земля. И этот час приближается. О`Санчес Дом и война маркизов Короны Глава 1 Ведди Малый привстал на стременах и мощным взмахом левой руки послал высоко вверх секиру. Покуда она беспечно кувыркалась в морозном воздухе, могучий буланый конь под рыцарем успел сделать три или четыре неспешных шага, но это не помешало секире послушно вернуться к своему хозяину и с легким, почти нежным звяком рукояти о кольчужную рукавицу замереть в правой его ладони. Ведди Малый сунул секиру на место, прищурился на синее нарядное, в белых одуванчиках, небесное поле и без труда различил отдельные длинные перья на крылах у парящего орла, хотя смотрел он почти в упор против солнца. Ведди Малый вздохнул во всю свою богатырскую грудь, и этого вдоха хватило бы, наверное, чтобы расправить все паруса на одном из небольших купеческих кораблей, что время от времени причаливали в бухте Бери-Бо, на окраине юго-восточных владений маркизов Короны. Все было исправно и хорошо в этом мире, но Ведди Малому пришла пора смерти, и он понимал это. Сын его вырос, меч сыну впору, сын женился. Ох, не хотелось умирать! Ведди высвободил правую лапищу из кольчужной рукавицы, оставив на ней утепляющую нижнюю, шерстяной вязки, поднял раскрытою на уровень шлема и сжал в кулак. Волна грохота родилась за спиной, побежала куда-то далеко, потом вернулась бледным эхом… Волна была коротка, грохот слитен, ровен, именно так должна останавливаться дружина в походе по знаку своего повелителя. Ведди проехал еще несколько шагов и неторопливо развернулся. Этакой дружиной не стыдно повелевать, молодцы один к одному подобраны, слюнтяев и неумех среди них не сыщешь… – Хогги, Марони!.. Двое воинов, послушные знаку Ведди Малого, тотчас отделились от головного десятка, следовавшего впереди остального войска непосредственно за предводителем, затем спешились, по его примеру, и приблизились к нему вплотную. Вблизи стало особенно заметно, что один из приближенных, молодой воин, ехавший на высоком черном жеребце, чертами лица весьма похож на Ведди Малого, да оно и не удивительно, ибо он приходился маркизу Короны Ведди Малому родным и единственным сыном, наследником всех его прав и обязанностей. Второй, седобородый верзила Марони Горто, был, что называется, правая рука маркиза, сенешаль, предводитель его гвардии, а изредка, в силу необходимости, даже и главнокомандующий войсками. Посеребренные морозом доспехи рыцаря были гораздо наряднее и богаче, нежели у маркизов, отца и сына, однако никого это не смущало: ни для кого не секрет, что Марони Горто с юности щеголь во всем, что касается внешнего вида, от стремян до исподнего. А также он – старый холостяк, превеликий любитель охоты, застолий, лошадей и женщин. Сие не мешает его умениям судьи, воина и предводителя воинов, стало быть – имеет полное право, от маркизов не убудет. Сын, как уже здесь говорилось, чертами лица очень походил на отца, но, вероятно, по молодости лет был не столь широк в кости, хотя и превосходил отца в росте. Это вовсе не означало, что юный маркиз был хрупкого сложения, или что отец его, маркиз Ведди Малый, был маломерком, отнюдь нет: росту в Ведди Малом набиралось четыре локтя без одного пальца, вполне достаточно, чтобы ему считаться высоким даже по меркам Империи, где рослые мужчины не исключение, а, скорее, обыденность… Но – что правда, то правда: Ведди Малый получил свое прозвище за свой несколько меньший, против обычного у маркизов Короны продольный размер, тем более, что из-за своего невероятно могучего сложения, он, если смотреть на него издали и так, чтобы не с кем было сравнивать, выглядел низкорослым крепышом. Зато оказавшись рядом с маркизом, люди обычных воинских статей, то есть широкоплечие, сильные и высокие, тот же и Марони, смотрелись, именно в сравнении с ним, крайне худосочными и слабосильными заморышами. За исключением его родного сына, который, даже стоя напротив отца, воспринимался не узкогрудым и испитым, а стройным, сильным, пусть и не вполне окрепшим юношей. – Послушай, Мар, а не рановато ли для Рокари войско за собою водить? Марони Горто внутренне поежился от щекотливого вопроса своего повелителя, но даже и не подумал уклоняться от ответа. – Никак нет, ваша светлость, места домашние, время мирное, доведет. А кроме того, так распорядился его сиятельство Хоггроги. – Как именно он распорядился? – Отец… – Отставить! Разве я тебя спрашиваю? По-моему, я разговариваю со своим сенешалем. Все бразды правления последние два дня были у тебя, ты действовал, я не вмешивался и не вслушивался. Теперь я выясняю, и я же задаю вопросы только тем, кому считаю нужным. Насчет своего подручного, имея полную возможность, ты уже отдал все приказы, и я это понял. Мар? Марони Горто уперся бородой в кольчугу и, глядя исподлобья на Ведди Малого, повторил: – Чтобы, значит, войско довел до места и распустил по домам, по дорогам – молодой рыцарь Рокари, сенешаль его сиятельства, а я чтобы вел вашу личную дружину… и ни при каких обстоятельствах чтобы не терял вас из виду. – О, какие попечения! – Ведди Малый растворил уже рот в усмешке, дабы сказать что-нибудь едкое в адрес верного своего соратника и не в меру заботливого сына… И осадил себя: да… не только он чует гибель свою, подступающий предел жизни… Предопределение, против которого не попрешь. Эх… Б-боги! Сломать бы вам р-роги!.. Что ж, все до единого предки его, благородные маркизы Короны, с достоинством, не теряя души и чести, встречали свой смертный час, и он, Ведди Малый, не подведет, не запачкает малодушием и трусостью почти двухтысячелетнюю историю рода. – Значит, из виду чтобы не терял, да? Может, и подглядывать за мною пойдешь? – Как это? – Марони Горто вытаращил глаза на повелителя, не понимая, к чему тот клонит. – Как? Да никак, это я почти пошутил. Привал. Наскоро всем закусить, отдохнуть, проверить упряжь, оружие. И… это… Марони… Отведешь дружину в замок, а я с сыном попозже… догоню… Впервые за время последнего похода сенешаль маркиза, старый рыцарь Марони Горто, осмелился возвысить голос: – То есть – как это – я – дружину увести??? А вы? А я?.. Но мне… А я не согласен! Я вас не оставлю без дружины! Границы отсюда не за тридевять земель, ваша светлость, но гораздо ближе, чтоб вы знали. Даром что войско от себя отправили, один леший ведает зачем??? Я, рыцарь Марони Горто, всей своей жизнью заслужил, чтобы… – Ма-лчать! – Ведди рявкнул негромко, но его люди давно и прочно, на собственных боках и чужих дурных головах, выучились понимать все оттенки его настроения и намерений: вот как раз сейчас спорить ни в коем случае нельзя, все уже решено. Старый сенешаль замер на полуслове и даже поспешил прикрыть рот латной рукавицей, чтобы выскочивший ненароком вместе с паром изо рта вздох или иной какой звук, не нарушил яростного приказа повелителя. – Времени тебе на все про все – два раза походный котел с водой вскипятить, по-настоящему – дома отдохнете. При нас останется охрана Хоггроги, да и мы с ним вдвоем – тоже, знаешь ли, не беременные женщины, в случае чего сумеем за себя постоять. Так что… не бесись, старина, а почетче выполняй приказания. Пошел. Марони Горто даже и плечами пожать не осмелился, ринулся выполнять. Зима только-только успела угнездиться на Слякотных равнинах, белыми рукавами вытерла подчистую последние остатки осени, настелила на реки и озера замерзшую воду поверх живой, в два слоя укутала для верности, в ледяной и снежный… А Ведди Малому все чудилась весна. Видимо, из-за солнышка, из-за веселого синего неба, из-за нежной зелени трав, неожиданно проглянувших сквозь перламутровый снег… – Смотри-ка, Хогги, глянь сюда: всего ничего нынче светило дневное стоит, а пригорок наш, где мы с тобой устроились, подставил солнцу бочину – и утаяло все! Травка показалась, свеженькая, вовсе и не жухлая. О! Над соседним курганом даже воздух дрожит… Это от тепла. Сын, почтительно сидевший чуть сзади, слева от отца – оба попоны расстелили, спиной к привалу, чтобы молча, не отвлекаясь на сорную человеческую суету, внимать скромным краскам зимнего полдня, впитывать в сознание мимолетную неповторимость бытия – рассеянно подтвердил наблюдение Ведди Малого и сдержал вздох: тяжко было у него на сердце, тревожно, и ум настроен на что угодно, хоть на бой со стаей драконов голыми руками, только не на созерцание. Для рыцаря это слабость, но что же тут поделаешь! Неужто отец сам не ощущает, что… Оба маркиза, отец и сын, его светлость и его сиятельство, даже головы не повернули, чтобы проводить уводимую сенешалем Горто дружину, ибо настоящие воины всегда должны быть в полном порядке, вне зависимости от того, смотрит на них повелитель, или отвернулся. Все же Ведди Малому очень хотелось хотя бы взглядом, хотя бы кивком попрощаться с Марони, с воинами личной гвардии своей, где каждого из пятисот он знал лично, гораздо больше даже, чем просто по имени… Но Ведди помнил, как уходил его отец, Лароги Веселый, и это помогло ему справиться с приступом душевной слабости. – Помнишь ли ты стихи про снегирей, что читал нам когда-то заезжий сказитель? – Да. Сказителя я не помню, ибо я был тогда младенцем-несмышленышем, а стихи из твоих уст помню. О том, как зима одолела осень, после того как та одолела лето? – Верно. Прочти мне вслух. Хоггроги осторожно откашлялся, вспоминая слова, чтобы они шли друг за другом в правильной последовательности, подобно тому, как умелые ратники при любых обстоятельствах, в битве, в походе и на отдыхе, соблюдают боевой и строевой порядок, никогда не сбиваясь в беспорядочное слабосильное стадо. Молодой маркиз сам был равнодушен к стихам и песням, но их любил отец… Атака осени, поверженные лета… Война, где я болел за обреченных… Кровь напитала клены и рассветы И улеглась на сумрачное лоно. А Белый меч взлетел с веселым взвизгом И отобрал у Серого победу… И снегири под брызгами рябины Радовались… – Благодарю. Объясни мне, сын, почему здесь не одно лето подразумевается, а многие? Почему не «поверженное лето», а «поверженные лета»? Молодой маркиз сдвинул к затылку подшлемник и старательно задумался над указанной странностью, первый раз по-настоящему вникая в слова, хотя не единожды и не дважды слышал он эти любимые стихи отца. Соломенные волосы его, жесткие и прямые, не более чем в ладонь длиною, немедленно выпрыгнули из под головного убора, словно бы доказывая, что самое правильное для них – не свисать покорными прядями на вспотевший лоб, а гордо и беспечно растопыриваться во все стороны, ибо именно эта их особенность помогла в свое время государыне Императрице пожаловать юному маркизу прозвище, в дополнение к основному имени. Хоггроги Солнышко – так с того дня значился он в фамильном родословце и в Большом государственном гербовнике… – Предположу, отец, что речь здесь идет не только о лете как о времени года, но и о тех летах, годах, которые постепенно подвигают жизнь человеческую к осени жизни, сиречь к старости. Но быть может, я ошибаюсь?.. В любом случае, пусть все будет не как я ска… – Нет! Ты совершенно прав, раздери меня дракон! Все дело тут в иносказаниях, в том, что великие бьются, из века в век, уничтожают друг друга, в свою очередь обязательно уничтожаемые неумолимым Временем, а малым сим, вроде нас с тобой, перепадают от тех войн капли, коими они, мы, то бишь, питаемся и живем своей мимолетной жизнью, подобно снегирям, и которой беспечно радуемся. А все же, помимо иносказаний, в этих стихах мое сердце радуют и прямые слова, о природе сложенные. И лета в них – это обычное лето и бабье лето… Никогда не обижай и не притесняй поэтов, Хогги, они украшение жизни воина, не меньшее, нежели хороший клинок, горячий конь и веселая пирушка. Запомни это. – Я запомню, отец, уже запомнил, но… почему ты так говоришь сейчас? Запомни, мол?.. – Я-то?.. – Ведди Малый смущенно запыхтел, клубы пара из толстых бритых губ делали его похожим на небольшой проснувшийся вулкан… – Ну, на всякий случай. Кстати о природе. Пойду-ка я вон к тем скалам, да поразмышляю в одиночестве, отдавая ей дань, чегой-то у меня живот прихватило… – И, предупреждая недоверчивые возражения сына, – …а ты пока сворачивай потихонечку стоянку, я скоро вернусь. Молодой маркиз Хоггроги смотрел, кусая губы, на удаляющуюся спину и впервые в жизни не верил своему отцу, он едва сдерживался, чтобы не наплевать на этикет и приказы и не помчаться, с мечом наготове, вслед за отцом, охраняя его от неведомой, призрачной, непонятной, но такой… неминуемой беды. Ведди Малый шел себе и шел по неглубокому снегу, чтобы по прямой срезать путь к скалам, окаймляющим Слякотные равнины, уходил все дальше и дальше, руки расставлены врозь от могучего туловища, почти как у нахохленного птера, а толстые ноги чуть в раскоряку. Но сие не от того так, что отец пытается взлететь или что он седалище натрудил долгою скачкой, нет, маркизы Короны не летают и не устают… А просто сил в нем и боевого мяса столько скопилось, что мышцы тела его при движении едва ли не цепляются одна за другую. Отцу восемьдесят, самый расцвет, когда еще не проступают наружу признаки будущей старости, разве что преждевременная плешь или седина…Но у отца и этого нет. Не болел ни разу в жизни, ловкий, сильный, смелый, осмотрительный – и чего, спрашивается, тревожиться за него?.. За спиной его великий меч маркизов, у бедра секира гномьего железа, на плечах надежная кольчуга, да не родился еще умелец, способный выстоять в сече против отца… Ведди скрылся за далеким поворотом, и наследный маркиз Хоггроги едва не закричал в голос от тоски и сердечной боли… Но он обязан ждать, он – обязан. Он будет смотреть вдоль скал, туда, где низкое солнце, медленно двигаясь над горизонтом, ищет себе место, чтобы нырнуть на ночлег… А что искать-то? Маркиз Хоггроги мог бы с точностью до волоска указать место, куда осядет солнце сегодня и завтра, и послезавтра… Или обозначить вчерашнюю точку заката, хотя вчера они были далеко отсюда и видеть ее не могли. Отец научил его этому… и еще очень многому другому, дал ему знания, без которых воин – не воин, а всего лишь безмозглый рубака… Сегодняшнее солнце, не по-зимнему щедрое, расплавит верхний слой снегов, и ночной заморозок превратит его в хрупкий, хрусткий наст – попробуй-ка, подкрадись по такому полю к зайцу или иной прыткой добыче?.. Нет, надо очистить голову от всех помыслов об охоте, о возвращении домой, о тревоге за… Небо, синее наверху, становится белесым к краям… Почему? И как ты ни скачи к горизонту – всегда будет эта разница, зимой и летом, здесь и на границах, северных и южных… День пути до ближайших границ, но сегодня им как раз не к заградам, а домой… Тоже не долог путь остался… Скорее бы. От Слякотных равнин до юго-западных границ удела – день пути, если двигаться налегке, походной конской рысью, и в теплое время года этого вполне достаточно, чтобы держать у перевалов обычные легкие заграды, ибо летом и осенью нет иного пути для набегов, кроме как по узкой дороге между скал, что гнездятся по самому краю Слякотных равнин. Равнины-то они равнины, однако лежат много выше тех равнин, что раскинулись на юго-западе, и влага на них почему-то скапливается охотнее, нежели внизу, и дальше, на южные равнины, проливаться не хочет. Потому они и слякотные, что три четверти года царствует на них вода вперемешку с грязью, засасывая до смерти и навеки любого сухопутного зверя, от тигра до человека. Бездны в них такие, что, наверное, и самого крупного длинношеего ящера проглотили бы с легкостью, да не любят ящеры южной природы, им солнышко потеплее подавай, а пастбища посочнее и грязь пожиже, гораздо пожиже, чтобы голову без помех макать и вынимать… Но сейчас зима, равнины, скованные холодом, способны пропустить любое неприятельское войско, а иногда и пропускают… Однако, на первый взгляд, все тихо вокруг, ни следов подозрительных, ни звуков, ни запахов. Тем более нет смысла опасаться врагов там, на узкой летней дороге, идущей вдоль и между невысоких скал с одной стороны, и почти бездонной расщелины – с другой. Все это Ведди Малый отлично понимал, умом и опытом, но ничуть не удивился, увидев за крученым поворотом, почти нос к носу, на небольшой горной полянке, среди великанской россыпи валунов, вражескую засаду. Увидел и разочарованно хрюкнул: семеро пеших карберов и трое цепных горулей. А он-то думал, что заслужил перед богами более почетную смерть. Быть может, дальше их там погуще будет, может, затаились все, пережидая светлое время суток, а эти впереди оказались?.. Нет, явно что вся шайка перед ним, за скотом припожаловали угонщики, скот воровать с его полей: зимой-то хоть и нечего жрать в полях, и половина украденных животных подохнет во время перегона, зато другая выживет… Крадунам да грабителям и это в радостный прибыток, ибо сказано богиней Погоды нарочно для лихих людей: краденое дешево! Потому и пешие, что краденый скот за всадником не угонится, а в случае, когда кража вовремя обнаруживается, пришельцам все равно не удается уйти от погони и возмездия ни на каких конях… Зачем же тогда эти обременительные удобства? Лучше осторожным пехом на скользкое дело идти, а кататься – после, с удачи, на лучших лошадях, из кабака в кабак. Опасное дело – скот воровать, ох и опасное, особенно во владениях маркизов Короны, одну голову или стадо, крестьянский скот или господский – без разницы, но тут ведь какая несообразность рождается: всего лишь один набег из восьми, из десяти заканчивается удачей, а свидетели и друзья, нахлебники и собутыльники, по ту сторону границы, видят именно успех и не видят содранных заживо шкур, не чувствуют, не слышат и не обоняют корчащиеся тела на колу, не ведают, как быстро волки и горули обгладывают до мелкой щепы красные кости вчерашних смельчаков-грабителей… А раз не видят и не слышат, то оно как бы и далеко, и, стало быть, вовсе не про них сии воспитательные меры! Поэтому безмозглые любители поживиться никогда не переводятся и славят из века в век богиню Погоды, и молятся ей, и даже приносят жертвы, надеясь на коварные милости и призрачную защиту. Вот он, первый подарок от нее, ниспосланный в самом начале набега: знатный рыцарь, пеший, в богатых доспехах, один – сам в лапы пришел. Что с того, что он вооружен и что плечи и голова его защищены шлемом да кольчугой? Это все очень быстро решается… Мелькнул аркан и другой, но забредший к ним рыцарь оказался совсем не прост и далеко не так неповоротлив, как показался с первого взгляда: махнул два раза правой рукой – а в руке уже нож метательный – и посек прямо в воздухе оба аркана. Что ж, и такое бывает, карберы – племя привычное к крови и дорожным неожиданностям; цепные горули, освобожденные от ошейников, молча ринулись туда, куда их науськали, на пришедшего человека с незнакомым запахом, а вслед за ними, свободной россыпью, окружая, и разбойники-карберы подтянулись. Горули отвлекут, люди добьют, главное, чтобы имущество понапрасну не повредить во время захвата, иначе получится, что зря воевали. Горули не рычат, накрепко приучены, у карберов, понятное дело, тоже рот на замке, рыцарь – и этот молчун попался, не орет, на помощь не зовет… Оказалось, все любят тишину! Это очень удобно: с рыцарем покончат, не боясь чужой подмоги, в схватке – и это будет кстати – согреются, да и время незаметно пролетит за дележом нечаянной добычи. А там и вечер, можно продолжить задуманное. Вот почему их так мало: не случайная шишгаль кабацкая в случайный набег пошла, за случайной добычей, но сильные опытные воины составились в шайку, где никого и ничего лишнего, где известна цель и дороги, ведущие туда и обратно, где каждый способен постоять за себя и за общее дело, не вознося бесполезных просьб ветреной богине Погоды, особенно в тот горячий миг, когда надобны не молитвы, а действия… Ведди Малый был не только силен, но и упрям: даже сейчас, за считанные мгновения до предопределенной богами гибели своей, не захотел он позорить знаменитый меч о всяких там скотокрадов, не для того ковал его для маркизов Короны сам Ларро, бог Войны… Нет!.. И нет!.. Не для того он ковал!.. Не на хлипких ублюдков он его ковал!.. В левой руке у Ведди секира: три удара – три мертвых горули, каждый из которых не уступит в схватке матерому волку, а то и оборотню… Правая же рука выхватывала по одному метательные ножи с пояса и щедро кормила ими карберов: все четыре не сбились с дороги – три ножа в глазницах торчат, один во рту. Ножи – они хотя и метательные, относительно легкие, это тебе не охотничий кечень и не рыцарский боевой кинжал, но – в сильной и точной руке свое дело знают: вошел один через рот в самую глотку, и никакие зубы его не остановили, сами на розовые сахарные осколки разбрызгались… Ножи кончились, кинжал кидать жалко, меч доставать стыдно, двоих оставшихся разбойников пришлось догнать и зарубить секирой. Испугаться успел только один карбер из семерых, главарь, самый ловкий и умный, он-то и сумел еще при жизни понять, каков будет исход этой нежданной и стремительной схватки с «подарком богини Погоды», смог увидеть, сообразить и даже пробежать полдесятка шагов по направлению к далекому дому, туда, к юго-западной границе… Секира летела быстрее, чем он бежал, секира легко настигла последнего оставшегося в живых карбера и чуть было даже не обогнала его, насквозь пробив со спины грудную клетку… да вот, зацепилась набалдашником рукояти за переломанные ребра… Ну и дела: казалось бы, недолго и провозились, спокойным счетом и до ста не дотянуть, но ведь напрочь прибили, вытоптали весь снежный покров, а что не вытоптали – кровью залили, мясом закидали. В этом месте горной дороги, почти тропы, где Ведди Малый напоролся на нечаянную засаду, дорога раздувалась на несколько десятков локтей в открытое пространство, нечто вроде поляны или арены, только не вычищенной, а усеянной валунами, каждый размерам в быка, а то и в небольшой сарай. В летнее время люди маркиза и сами устраивали здесь стоянки, заграды… Ведди Малый едва успел отдышаться и удивиться неожиданной победе, как выявилась новая напасть… Что ж, это совсем другое дело! – не то ведь скажут люди: жил молодцом, а погиб как слабосильный калека, чуть ли не с позором, от руки какого-то жалкого, пахнущего навозом неумехи-скотокрада… У-ух ты!!! Кто его знает, с какой целью прятались в скалах у дороги эти семеро? Наверное, так оно и было, как Ведди про них догадался: ночи ждали, чтобы под ее покровом подтянуться поближе к зимнему кочевью… Мерзли, вероятно, скучали, голодными сидели, но огонь не разводили, дабы не расслабляться, дымом и запахом внимания к себе не привлекать. Но скотокрады, несмотря на опыт и осторожность, сами, об этом ничего не ведая, превратились в дичь: нацелились на них охотники пострашнее, да еще и разного толка… Из скрытой норы в скале следил за ними оголодавший горный демон цуцырь, глазам его было очень больно от ненавистного дневного света, истосковавшееся по еде брюхо, вдобавок, словно выгрызали изнутри неведомые внутренние демоны… А из-за груды камней в противоположной от цуцыря стороне, ближе к югу, глядел на них огромный пещерный медведь, тоже весь истекающий слюной от аппетита, но не менее хитрый и осторожный, чем цуцырь. Выпавший ночью снег тоненьким слоем, но сплошь покрыл желтоватую медвежью шерсть, от загривка до хвоста, и терпеливый медведь, на удачу залегший в придорожную засаду, своего дождался. Оставалось только выбрать удобный миг. Луговые, или, как их еще называют, лесные, медведи научились наедаться впрок и спать напролет всю голодную зимнюю пору, а пещерные – круглый год рыщут за добычей для безразмерной своей утробы, им и ночью-то никак не уснуть, если нестерпимо хочется жрать… Люди ждали ночи, и хищники, цуцырь с медведем, ждали ночи же, чтобы в привычной для них темени иметь дополнительные преимущества перед будущими жертвами. У людей обоняние никакое, а горули – они чуяли, конечно же, и цуцыря, и медведя, но эти дикие края доверху наполнены опасными запахами, не понять, какие из них ближе и свежее, а какие дальше, пусть хозяева разбираются… То же касалось и затаившихся хищников: рядом, где-то рядом проклятый медведь… запах гнусного цуцыря близок, ох близок, вон как тревожит ноздри… Однако большое количество еды почти перед самым носом всегда и у каждого отодвигает в стороны все остальные опасения и настороженности… Но и предвкушение легкой добычи, и терзающий внутренности голод, не толкнули бы хищников на поспешность, если бы не это внезапное появление еще одного хищника из людей. Запахи крови и свежего мяса, густо пропитавшие воздух зимнего дня, оказались просто нестерпимы, невыносимо обидно было смотреть, как законная добыча вот-вот достанется тому, кто ее не выслеживал и не подстерегал так долго и терпеливо! Оба охотника, демон и зверь, одновременно выскочили, каждый из своего укрытия и бросились спасать добычу, которую каждый из них считал безраздельно своею. Ведди Малый двух полных шагов не дошел до своей секиры, как перед ним возник громадный старый цуцырь, на целый локоть ростом выше маркиза. И еще шире и гораздо тяжелее его… Но человека эта разница в размерах не успела смутить: он, продолжая ход, ухнул негромко и ударил рукой в серую цуцыриную морду, так похожую, по нелепой прихоти богов, на предельно уродливое, но почти человеческое лицо. На руке у Ведди сидела тяжелая кольчужная перчатка, в кулаке его был зажат увесистый кинжал, сам Ведди даже в голом виде весил почти сорок весовых пядей, кулачный бой он знал и любил, поэтому удар его получился чудовищно сильным, таким, что сравнимых – цуцырю и от горных медведей перепадало считанные разы. Ноги цуцыря (или лапы? – Ученые монахи который уже век безуспешно спорили, как правильно их называть… – Прим. авт.) подогнулись в коленях, и цуцырь отступил на полный шаг и еще… тяжело приседая после каждого шага… Но не упал, ибо мало кому из смертных созданий довелось вычерпать до дна силу горного демона цуцыря… Если не считать, разумеется, горных медведей. Ведди, хотя и довольный хорошим ударом, бдительности не утратил и мгновенно сообразил, что горячий смрад за спиной тоже ничего хорошего ему не сулит: он стремительно развернулся и отпрыгнул в развороте, однако медвежьи когти успели проскрежетать по кольцам кольчуги на груди и даже сбить ему дыхание. И кинжал из руки выскочил, да, впрочем, толку от него при эдаких противниках… Медведь был бы вдвое выше маркиза, вздумай он встать на задние лапы и выпрямиться во весь рост, но с этим маломерным противником в железной шкуре медведю было удобнее воевать, стоя на четырех точках опоры. Один удачный тычок передней лапы во вражескую голову – и можно было бы уже не думать о внезапно появившемся сопернике-человеке, а вплотную схватиться с безмозглым цуцырем, с тем самым, судя по запаху, который долго, слишком долго шнырял безнаказанно в его, медведя, охотничьих угодьях… Медведи бывают невероятно коварны и быстры в смертельной схватке, и Ведди Малый едва успел отпрыгнуть от второго замаха, который прихлопнул бы его вернее горной каменной лавины, попади этот удар в цель. Ведди увернулся, но тем самым оказался в пределах досягаемости цуцыря… И если бы цуцырь в эти страшные мгновения не тряс оглушенною башкой, а уже успел опомниться от невероятного удара, Ведди Малый умер бы мгновенно, ибо когти у них, у цуцырей, побольше медвежьих, затрещины же немногим слабее… Однако, жадность цуцыря также сослужила маркизу короткую, но добрую службу: цуцырь поставил одну лапу на последнего убитого карбера и убирать ее, в погоне за точным ударом, никак не хотел: мое! Это мое! Мясо! Еда! Глупая жадность цуцыря позволила Ведди Малому отпрыгнуть невредимым еще раз, вбок, в самую невыгодную сторону, в плоскую выемку между валунами, откуда уже некуда было бежать… Но Ведди Малый не зря слыл великим воином: отпрыгнул он так ловко, что медвежий выпад пришелся на рассвирепевшего цуцыря, а цуцырь в свою очередь хрястнул когтями по медвежьей морде. Извечные враги вполне могли забыть на краткое время о дерзкой добыче, чтобы сначала выяснить отношения между собою, да наверняка так бы они и сделали, потому что загнанному в угол человечишке некуда было деваться. Но нескольких мгновений передышки хватило Ведди, чтобы наконец вынуть из-за спины свой верный меч… Правая рука легла на рукоять повыше, к самой гарде, левая – на оставшееся место, к хвостовику. Когда имелась возможность выбирать, Ведди чаще предпочитал наоборот, но – здесь, по месту удобнее… да и так неплохо, очень даже хорошо. Ведди улыбался во весь рот, чуть ли не смеялся в голос: кровь в ушах звенит, а в жилах бурлит, меч поет и просит для себя дела, и нет больше страха перед смертью, но есть только жажда победы! Понятное дело: неудобно действовать в тесноте среди камней клинком в три локтя длиною, но ведь в настоящих битвах очень редко случаются удобства для фехтования, поле боя – не учебная комната, нарочно для этого оборудованная… Трех ударов хватило маркизу, чтобы снести поочередно головы медведю и цуцырю – под второй удар цуцырь успел подставить толстенную лапищу (ручищу?), и она упала на окровавленные камни чуть раньше цуцыревой головы, но немного позже медвежьей… Ведди стоял, весь измазанный в чужой крови, на маленьком островке исковерканного скалами и камнями пространства, среди кровавых луж и беспорядочных груд мертвого мяса, и опять едва сдерживался, но на этот раз уже не от смеха, а чтобы не издать победный рык: все мертвы, а он жив! Жив!!! Вдох-выдох, вдох-выдох!.. Вдох… выдох. Ведди спохватился и решил отложить радость на несколько мгновений попозже: воин – это воин, позорнее бывает потерять не жизнь, а бдительность. Маркиз, не забывая озираться, тщательно обтер меч о медвежью шкуру, сунул его на место, высвободил секиру из кучки тряпья и переломанных костей, в другую руку взял оброненный кинжал, потом неспешно и внимательно обошел все тела, добивая для верности все, что могло, на его взгляд, дышать и двигаться… Все надежно мертвы. Ведди торопливо вскинул взгляд на скальные козырьки: нет, никаких камней и снегов сверху не нависает… Стало быть, и лавиною не накроет. Прислушался, затаив дыхание, и в который уже раз цепко и зорко вгляделся в окружающее пространство… Весь немалый опыт воина и полководца внятно и уверенно ему говорил: все чисто, все пустынно, все безопасно… Разве что боги с небес поразят его немедленно… Однако небеса молчали. И Ведди почувствовал, как в нем расправляет крылья душа: он все-таки жив! Он жив, он победил само предопределение богов, и какое-то время он будет жить дальше! Быть может, он и все благородные предки его выплатили наконец долгую дань, когда-то наложенную бессмертными на род маркизов Короны… А может, и не выплатили – пришло озарение к Ведди Малому – но тогда, значит, у него достаточно сил, чтобы противоречить даже богам! Правой ноге оказалось неудобно идти и стоять: маркизу во время схватки пришлось изрядно попрыгать, иному зайцу на зависть, вот шпора на правом сапоге и погнулась о камни, даром что шпоры только снаружи золотом отливают, а внутри-то они стальные… Да упрямая какая!.. да что ты все цепляешься!.. Еще полста локтей – и поворот, и увидит он равнину, а на ней люди, а среди них – сын его родной… И женушка в замке ждет, скучает, бедная… Ну-ка… Ведди Малый остановился посреди узкой дороги и притопнул. Раз и другой, чтобы горбатая шпора выпрямилась наконец и не мешала идти. Не сильно и топнул, но дорога под ним дрогнула, тот кусок ее, на котором стоял маркиз, весь пошел трещинами и вместе с маркизом ухнул вниз, в пропасть. И пришло Ведди Малому второе озарение, в дополнение к первому: оказывается, предопределение, однажды назначенное, не дано превозмочь никому, ни смертному человеку, ни, быть может, даже бессмертному богу! И последний час его все-таки настал… Но зато судьба даровала ему на самом кончике жизни краткую возможность порадоваться избавлению от неминуемого!.. Да, обман, всего лишь только обман, однако сколь сладостен может быть для человека прощальный этот морок! Вполне возможно, что и отец его, Лароги Веселый, и дед, Гефори Тургун, которого он никогда не видел, и все остальные его предки – также внимали первому обманному озарению и потом второму, истинному… Меч! Меч маркизов Короны всегда неразлучен с маркизами, поочередно с каждым из них; за долгие, долгие столетия совместного бытия ни разу не попадал он в чужие руки, ни разу не ломался и не терялся. Ни единого разу! Потому что он – волшебный меч, тяжелый подарок бога Войны! Кусок горной дороги пошел вниз, в пропасть, набирая скорость с каждым мгновением, но мысли в голове у Ведди Малого проносились еще быстрее: он успел понять обман, смириться с тем, что гибнет, обрадоваться, что умирает победителем, утешиться, что меч его все равно не будет утрачен для рода… Однако плох, никуда не годен воин, уповающий не на собственные силы, а только на волю богов и прихоти Судьбы… Меч!!! Он, Ведди Малый, а не Судьба и не боги – до последнего мига владетель и повелитель своего меча. Он, далекие предки его и потомки! Да будет так, пока стоит Земля и светит Солнце! И это было третье, последнее озарение уходящего в вечность маркиза Короны. Ведди Малому не пришлось тратить драгоценные мгновения бытия, чтобы сообразить, как быстрее выхватить из-за плеча, из хитро устроенных ножен, длинный, в три локтя, клинок, ибо каждая клеточка тела, его каждая мышца плеча, спины, обеих рук, действовала заученно и слаженно с остальными: меч просто оказался в его правой руке… Мог бы и в левой, ибо рыцарь обязан одинаково ловко управлять конечностями, дарованными ему природой и богами, но понадобилась именно правая. Ведди уже летел, кувыркаясь, вниз, а меч его, послушный глазомеру и опыту одного из величайших воинов Империи, покинул десницу хозяина и с возмущенным фырканьем взлетел наверх, к невредимому участку дороги, куда и упал, блистательный и невредимый, дожидаться нового повелителя… Молодой маркиз терпел, сколько мог, и, наконец, душа его восстала. – Керси, – обратился он к юноше из своей свиты, – ты у нас самый легкий и проворный, догони рыцаря Марони Горто и верни дружину сюда. Немедля. Юноша, пожалуй даже мальчик, поклонился и без лишних слов прыгнул в седло. – Погоди. Будет спрашивать да расспрашивать – передай ему, что не время болтать и что это самый мой строжайший приказ, вопросов и возражений не терпящий. – Да, ваше сиятельство, – ответил маркизу юноша, и оба они подумали, не сговариваясь, одно и то же: «Или уже не ваше сиятельство, а ваша светлость»… То ли до этого время бежало медленнее, чем казалось молодому маркизу, то ли старый сенешаль Марони Горто, томимый скверными предчувствиями, не спешил в дороге, но юный всадник догнал его очень скоро, а Марони Горто даже и не подумал переспрашивать и что-либо выяснять: тотчас развернул дружину и велел всем возвращаться, быстрее, быстрее, еще быстрее, не черепахи, чай!.. Не отставать! Тем временем девять всадников, во главе с молодым маркизом Хоггроги Солнышко, осторожной рысью подобрались поближе к повороту за скалы, но так, чтобы между ними и краем скалы оставалось локтей сто чистого пространства… Повинуясь боевому знаку маркиза, его люди спешились и обнажили оружие. Двое из них остались на конях, они разъехались на фланги и приготовили луки, с калеными стрелами на тетивах. И замерли в ожидании. Поднявшийся вдруг зимний ветер был не силен, завывал вполголоса, но вполне достаточно, чтобы укутать в поземку и заглушать все негромкие звуки вокруг… Однако сквозь ветер маркиз Хоггроги услышал наконец приближающийся конский топот – это возвращалась дружина – открыл рот, чтобы отдать распоряжения, но слова его заглушил шум, и не шум даже, а грохот, каменный грохот оттуда, из-за скал… Что должен был сделать маркиз Хоггроги, о чем распорядиться, чтобы не навлечь гнев военных богов и всех поколений благородных предков, включая родного отца, чью волю он посмел нарушить? Прежде всего отдать приказ, чтобы вперед, на разведку, подставляя себя первого под неведомую угрозу, от заклятия и стихии до капкана и засады, шел один из его людей… Потом уже – по обстоятельствам. Но, услышав грохот, увидев клубы смешанной со снегом пыли, маркиз нарушил все воинские правила, все обычаи и ринулся вперед. А незадолго до этого, точно так же безрассудно поступил его отец, Ведди Малый… Безрассудно по обычным меркам людским, но не все в этом мире строится на хладном рассудке! Нет, не все! Отец!!! Кроме того, маркизы Короны, хотя и не сильны считались в обычной магии, однако предстоящую опасность чуяли невероятно точно и хорошо: никакими вражескими заклятиями не удавалось эту опасность от маркизов замаскировать. Для отца Хоггроги чувствовал беду, смертельную опасность и угрозу, для себя – нет, не было ее впереди… Но людям его знать об этом не обязательно, ибо никто не должен расслабляться, полагаясь на чужие знания и умения. Восемь воинов личной охраны были приучены не отставать от повелителя, и они не подвели: двое из них сумели в коротком беге обогнать маркиза и загородить своими телами обзор и дистанцию, буде кто захочет выстрелить из-за камней. Такая защита – отнюдь не всегда препятствие умело подготовленной засаде, но – помеха, по меньшей мере. Да вот не было засады впереди, не было и врагов, во всяком случае, живых, и куска горной дороги за поворотом не было: вместо нее перед ними зияла дыра длиной в два десятка локтей, провал, открывающий вид в бездну, при одном взгляде в которую кружилась голова… – Оте-е-ц!!! После уже, не сегодня, а со следующего утра начиная, не день и не два подряд, и не три – лучшие дознатчики и следопыты будут читать кровавые следы, разбирать и докладывать его сиятельству маркизу Короны Хоггроги Солнышко, что же там, за провалом, среди скал и камней, происходило в тот злосчастный день, шаг за шагом, мгновение за мгновением… Все это будет, а ныне явилось главное: владетельный маркиз Короны Ведди Малый погиб, послушный предопределению богов, оставив вместо себя взрослого, решительного, подготовленного наследника, своего дорогого сына – Хоггроги Солнышко. И меч… Вот он лежит на краю провала, сияет грозною нагою красотой… Хоггроги не знал и никогда не слышал – какие могут быть ритуалы передачи меча, как наследства, от одного маркиза другому… Он попросту вынул свой великолепный меч, поцеловал, не боясь мороза, синеватую, в затейливых разводах, сталь и передал ее Марони Горто. Никогда уже не носить его за спиной, не ухаживать за ним, не воевать и не упражняться… Будет отныне тихо лежать в оружейной сокровищнице маркизов, среди собратьев, изредка уваживаемый слугами-оружейниками… Когда у Хоггроги Солнышко родится сын… когда он подрастет… Он собственноручно откует ему меч, как и Ведди Малый ковал для своего сына, а отец Ведди Малого – для своего… И эти мечи, сами по себе изумительные, верно служат наследникам рода маркизов Короны, пока не приходит черед каждому из них владеть Главным мечом, Единственным и Неповторимым. – Вели сохранить, это добрая сталь. – Да, ваше… сиятельство. Все правильно, пока еще сиятельство. Маркиз второй раз в жизни взял в руки отцовский меч – о-ох! Горячо… холодно… больно… Но даже бровь не должна дрогнуть… Спокойно и уверенно Хоггроги Солнышко послал меч за спину, в освободившиеся ножны. – Потом познакомимся с тобой, старина, попозже и поближе, в тишине, один на один. Будешь служить мне, как и отцу… И как всему нашему роду. С этого мига маркиз Короны Хоггроги Солнышко по праву вступал во владение всем наследством удела, в которое входил и сам великий меч, но освятить это неотъемлемое право должен, по многовековому обычаю, сам государь Император. Сначала дознатчики и жрецы подтвердят и утвердят свершившееся: владетельный маркиз Короны, его светлость Ведди Малый ушел в мир богов. Затем сын его, владетельный маркиз Короны, его сиятельство Хоггроги Солнышко, провозгласит себя повелителем земель и отбудет в столицу, дабы принести присягу Империи, Императору и принять из монарших рук освящение. И вот тогда уже он станет «ваша светлость». Маркизы Короны непременно бывают при дворе, но – не часто, гораздо реже, чем другие представители знатнейших семей, ибо в этом – одна из многочисленных и странных привилегий маркизов Короны. Да, они далеки от Дворца, от его интриг, от его милостей и немилостей, от сопряженных с этим придворных взлетов и падений… Новорожденный маркиз Короны получает свое имя в главном столичном храме Матушки-Земли, куда отец новорожденного прибывает вскоре после рождения наследника. При этом испросивший аудиенцию маркиз-отец сообщает о своей радости августейшей чете, которая всегда и непременно эту аудиенцию дает, и преподносит богатые дары, получая взамен подарок для малыша из рук Императрицы, которая как бы становится для него августейшей покровительницей. Потом, через много лет, после первой самостоятельной охоты на крупного хищника, либо после первой схватки с врагом, маркизы, отец и сын, прибывают во Дворец, где для них устраивается малый прием, и где государыня Императрица воочию знакомится с будущим маркизом Короны и, руководствуясь полученными впечатлениями, дарует ему прозвище. Еще через несколько лет, юный маркиз Короны, будущий наследник, самостоятельно, в окружении собственной свиты, следует ко двору, где уже сам государь Император ждет его, чтобы собственноручно повенчать в рыцари. Это общее правило для всех отпрысков знатнейших родов, а не только для маркизов Короны, однако, отпрыски эти должны заслужить золотые шпоры, воистину заслужить, ибо никому в истории государства еще не удавалось вымолить и выхлопотать рыцарское звание для недостойных чад своих… У кого, у кого – но у маркизов Короны затруднений в этом никогда не возникало… Потом женитьба наследного маркиза и общее благословение монаршей четы… Это также происходит при дворе… А сама свадьба – в родовом уделе жениха. Потом, как уже говорилось, присяга наследника и возложение короны с получением титула «ваша светлость». И через некоторое, как правило, очень небольшое время, круг замыкался: маркиз Короны следовал в Океанию, чтобы в храме Матушки-Земли получить имя новорожденному сыну… Бывали в жизни каждого из маркизов и иные, необязательные путешествия в столицу и во Дворец, но – редко. А вот придворных среди маркизов не было никогда. Что это – еще одна привилегия, либо, напротив, предусмотрительная немилость государей? – Всяк по-своему трактовал при дворе, кому как привычнее было думать… Хоггроги целовал на прощание свой меч в то самое время, когда в отцовском замке матушка его, жена Ведди Малого, теперь уже вдова, маркиза Эрриси, схватилась за сердце и глухо застонала. Сердечная жуть копилась в ней все последние дни, копилась, накапливалась – и вот прорвалась горячей всезатопляющей болью. Маркиза упала без памяти прямо на каменный пол домашнего храма, где она горячо молилась за жизнь и здравие мужа своего, но фрейлины ее маленького двора успели подхватить дородное тело… Забегала челядь, засуетились жрецы… Жива, но случился с госпожой удар… Будет жить, будет, оправится матушка-маркиза, боги милостивы. Хоггроги вздрогнул и чуть не закричал, ужаленный мечом своего отца, в то самое время, когда в его собственном замке молодая жена его, маркиза Тури, ахнула, словно бы в ответ, и прижала трепещущие руки к животу, ибо почувствовала в нем толчок, сладкое перводвижение новой человеческой жизни… У нее будет ребенок, сын… Конечно же сын! Глава 2 В Империи, как и повсюду на белом свете, люди всегда смертны, в отличие от богов, однако живут долго, намного дольше всех остальных животных. Если, конечно, боги позволяют им дотянуть до глубокой старости и умереть от нее. Тем не менее, удачливый человек может двести и более лет подряд наблюдать, как водят вокруг него медленный хоровод фрейлины Времени: Весна, Лето, Осень, Зима… Времена года. Не боги, не феи, не демоны, не стихии, не живые существа, но они всегда рядом с человеком, всегда с ним… Они в своем стремлении подшутить над человеком могут носить самые причудливые маски, чтобы запутать его, они могут меняться нарядами, одалживать одна другой – солнечный свет, дождевые тучи, снег, тепло, синее или серое небо… На высоком севере зима вполне способна походить на неяркое южное лето… Но любознательные существа, люди, достаточно долго живут на свете, каждый порознь и все вместе, чтобы не поддаваться на обман внешнего сходства, они хорошо знают, что зима – она всегда зима, что на юге, что на севере, под любой личиной, разве что наряды у нее могут быть разные: в некоторых кошмарных краях – их очень, очень мало на земле – это снегопады, чередующиеся с трескучими холодами, а в других, севернее – знойная засуха, либо, напротив, обложные нескончаемые дожди… Люди опытные, много испытавшие, всякое повидавшие и в то же время деятельные, непоседливые, те, которые любят и умеют странствовать по белу свету, знают: почти всюду на земле можно жить и поживать, ибо всюду есть солнечный свет, вода и почва, которые служат пищей растениям, травы, листья и водоросли, которые служат пищею человеку и травоядным животным, сами травоядные, которые служат пищею хищникам, среди которых главный – это человек… Но есть на белом свете, далеко, на глубоком юге, островки пространства, водные и земные, где царствуют холодные зимы, немилосердные настолько, что даже вода при них замерзает и становится похожею на прозрачный камень, вроде слюды… Деревья и травы там вынуждены подстраиваться под зиму, покорно засыпать, когда она велит, и просыпаться, только когда разрешит весна… В Империи весь глубокий юг (и туда дальше, разбегаясь к западу и востоку), все ее необозримые юго-восточные и юго-западные границы, включая океанское побережье, погружаются в эти жуткие места, где и сами-то рубежи настолько размыты, что даже местные жители не всегда понимают, что кому принадлежит. Но люди и там приспособились жить и сражаться – друг с другом, с природой, с погодой, с богами… Некоторые даже с Судьбой пытаются воевать, и в этом, кстати говоря, их главное отличие от богов… Когда-то, давным-давно, далекий предок нынешнего государя Императора, Его Величество Усаги Смелый, король обширного королевства, вторгся в дикие южные земли, объявил их своими и пожаловал навеки своему верному слуге, буйному и свирепому Тогги Рыжему. Тому оставалось только вступить во владение приграничным уделом, то есть подчинить себе и государю лютое пространство на краю света и не менее лютое дикарское население… А поскольку пожалованные земли являлись по всем статьям уделом марки, следовательно и неотесанный мужлан Тогги Рыжий одним махом выбился в маркизы и сделал таковыми всех своих наследных потомков. Самый от него далекий из потомков, Хоггроги Солнышко, вовсе не рыжий на масть, жесткие волосы его – цвета соломы, выгоревшей на солнце, но во всем остальном он – истинный потомок Тогги Рыжего: умный, властный, воинственный… и верный. За многие-многие века Империя и ее государи выдержали немало бурь и лихолетий, испытали все мыслимые и немыслимые удары стихий, богов и обстоятельств, но всегда рядом с государями, при них, пусть и в некотором отдалении от столицы и двора, стояли верные вассалы, маркизы Короны. Ничто не могло, и никто не мог, а в последние пять столетий никто уже и не пытался – подвергнуть сомнению преданность маркизов императорской короне, носить изображение которой на щите и гербе пожаловано было еще в древности одним из государей одному из маркизов. Ведди Малый погиб, что неизбежно для маркизов Короны, ибо за два тысячелетия истории рода никто из них не умер от болезней и старости, ни разу и ни один, так уж им всем навеки определено Судьбой и богами. Иные из маркизов уходили к предкам, не дотянув даже до пятидесяти, некоторым удавалось прожить и сотню лет, но исход для них для всех был и есть всегда один: гибель с оружием в руках. С другой стороны – а о чем еще должен мечтать воин??? Зато и род никогда не прерывался: те же боги заботятся, чтобы жены маркизов своевременно рожали будущего наследника, одного единственного за всю родительскую жизнь, но непременно мальчика, крепкого, здорового, подвижного… И так две тысячи лет… Две тысячи лет! Хоггроги зажмурился, чтобы почетче представить невероятный этот срок… Никак не вмещается он в голову человеческую. Похоронная панихида по отцу прошла скромно, тело погибшего, поглощенное бездонной пропастью, даже и не пытались искать… Но мать все равно, почти целые дни напролет, проводит возле родовой усыпальницы маркизов, молится, плачет… Когда он вернется из Океании – ему придется, согласно вековым обычаям, все перекраивать в быту и в управлении… Он и Тури вынуждены будут окончательно переехать жить в отцовский замок, в Гнездо, матушке же придется подыскивать другой. А куда денешься от этого? – Обе госпожи маркизы ни за что не сумеют, да и не захотят жить под одной крышей, тем более, что роли их поменялись: теперь Тури как бы главная, а матушка – всего лишь вдовствующая маркиза, хотя по ритуалам, внешне – старшая она… Матушку он не даст в обиду… Но и жену не позволит шпынять придирками. От бабушки осталось очень хорошее поместье, матушка наверняка не будет против там поселиться, тем более от Гнезда оно почти рядом, два десятка долгих локтей, и он всегда сможет ее навещать. Тогда, в тот проклятый день, в день гибели отца, точнее, на следующий вечер, ибо раньше никак нельзя было отойти от матушкиной постели, чуть было не ставшей для нее одром, когда он наконец добрался до своих покоев, плачущая Тури выбежала к нему навстречу, обняла, взялась утешать как могла, гладила его, словно маленького, увела в спальню и покормила там, без слуг, наедине, и лишь потом призналась, положила его руку к себе на живот, чтобы он послушал, ощутил… То была великая весть, воистину радостная, и Хоггроги даже нашел в себе силы улыбнуться… Но удивления не было: еще в те мгновения, у скалы, молодой маркиз провидел, что так будет, он как бы знал все заранее. Таковы все маркизы Короны: будучи всего лишь воинами, а не магами, они многое чувствуют и предвидят. Теперь молодому маркизу предстояло получить благословение государя и приехать за ним в столицу. Меч при нем, парадная секира при нем, однако теперь ему требовалась новая, боевая, не хуже отцовской, но ее необходимо было заказывать. Лучше всего это было сделать сейчас, перед отъездом, чтобы по возвращении все уже было сработано. Старую секиру можно будет в кузницу отправить, на гвозди… или подождать, пока сын подрастет… Нет, сыну он сам новую откует, а эту – в чулан, на вечное сбережение, для истории. Секира – не меч, однако он, Хоггроги, в честь отца подправит старый обычай, сохранит и свою секиру, отцом откованную. – Приветствую вас, о гномы!.. Тишина в ответ. Хоггроги впервые размещал у гномов оружейный заказ, но что делать, как и с кем говорить, чего ждать – он знал хорошо и надежно, ибо в этом состояла одна из важных обязанностей маркизов Короны, повелителей и охранителей своих владений. – Я пришел ради важного дела, один и не с пустыми руками. В сердце моем, в мыслях моих нет и тени коварства, но лишь радость от возможности встретиться с непревзойденными мастерами кузнечного ремесла, и надежда, что встреча состоится. – А сам-то – кто таков? На вид – громила громилой, а больше ничего. Ты кто? Хоггроги Солнышко и не подумал гневаться на дерзновенные речи невидимых собеседников, но лишь кивнул, в знак того, что услышал произнесенные слова, что готов продолжать беседу. – Я Хоггроги Солнышко, повелитель этого края, маркиз Короны. – Если ты собрался нам что-то повелеть, детина, ты ничего нам не повелишь, вот так-то. Ты нам повелишь, а мы даже слушать не станем, уши заткнем и слушать не станем. Вот как у нас! Маркиз знал, крепче крепкого помнил, что ни в коем случае нельзя смеяться в голос при разговоре с гномами, даже и улыбаться раньше времени… ну не стоило… Нет, не стоило, и лучше сразу побольнее прикусить непослушные губы, чем потом годами задабривать обидчивых малышей. – Да, о гномы, я знаю об этом. И посему не собираюсь повелевать там, где предпочитаю договориться на взаимовыгодных условиях. Чтобы, значит, вам было выгодно… и мне тоже. На уровне примерно локтя над полом отворилась каменная дверь в стене, совершенно неразличимая среди каменных наростов на пещерных сводах, и оттуда словно горох посыпались маленькие, в полтора локтя ростом, существа, очень похожие на уродливых людей, и даже одетые, как люди. В руках у них молотки, лопаты, кирки, а настоящего оружия, вроде меча и секиры или хотя бы кинжала – ни у кого, ибо гномы могут ковать оружие, но не любят им пользоваться. Умеют, но не любят. Два… четыре, пять… восемь… Двенадцать гномов выстроились в ряд вдоль стены, из которой они вышли, в трех полных шагах от маркиза, сидевшего, ноги калачиком, спиной к противоположной стене. Это были старшины местного гномьего поселения, издревле бытующего здесь, на землях удела. – Ты не врешь, что маркиз? Прежний-то был вон какой, а ты – вон какой! И не похожи! – Да, я маркиз, и я не вру. Вот корона, сами смотрите! – Хоггроги вынул из кожаного чехла маленький парадный щит и показал на нем изображение одной из двух корон. Старший из гномов, седой и пузатый, переложил кирку в левую руку, а правою стал поочередно чесаться, начиная от задницы и зигзагами вверх, постепенно подбираясь к голове. И вдруг спросил с подозрением: – А какая из этих двух корон твоя? А? Ну-ка отвечай? А? Что ты не отвечаешь? – Та, что поменьше, вот, где мой указательный палец. Главный кивнул и задумался. Первая проверка пройдена. – Гномы! Все считаем, все смотрим и считаем! Все до единого из нас!.. Один за другим, медленными осторожными шажками подходили гномы к щиту, шевелили бровями, губами, бородами и пальцами, затем каждый отвешивал поклон седовласому бородачу и произносил: – Четыре, о почтенный. Четыре жемчужины там. Все четыре. Старший гном внушительно откашлялся. – В малой золотой короне на щите четыре жемчужины, переложенные золотыми же шишечками хвощей. Щит принес ты. Значит, ты и вправду маркиз. И вторую проверку ты прошел. Да, прошел. Нет, нас гномов не обманешь, на мякине не проведешь, мы сначала все проверим, все увидим. Мы сами кого хочешь обманем, вот мы какие хитрые! Правильно я говорю, гномы? Гномы в ответ захихикали, загомонили. Одни просто смеялись, расправляя бороды маленькими толстенькими пальцами, а другие уже затеяли было играть в салки-догонялки, но старший топнул на них сердито, и гномы притихли. – Чего хочешь от нас? Если драться с нами решил – то напрасно. Ох, напрасно! Мы знаешь какие боевые, как начнем, начнем… Нас все боятся! Даже драконы! Он такой, на нас, когти, зубы, а мы его как двинем по носу! Хоггроги учтиво кивнул и наконец позволил себе улыбнуться. – Я знаю, о гномы, о вашей беспримерной отваге отец мне рассказывал. Но я вас не боюсь, ибо не драться с вами пришел, а торговать. Старший гном негодующе затряс бородой из стороны в сторону, и все остальные гномы дружно повторили за ним знаки бурного несогласия. – Торговать? Зачем торговать? Нам торговцы не нужны! Нет, не нужны нам никакие-нипрокакие торговцы! Сам говорил, что маркиз, а сам торговать пришел! Нет! Мы не согласны. Собирайтесь гномы, все уходим. Уходим от него. Пусть торгует без нас как хочет! При этом ни один из возмущенных гномов даже и шагу не сделал к настежь открытой дверце в стене, а Хоггроги нисколько не огорчился категорическому отказу. Напротив, он повеселел и успокоился, почувствовав, что дело идет на светлую горку, и даже слегка перестроил свою речь на гномий лад. – Виноват, оговорился. Не торговать, конечно же, а меняться. Хочу менять одно на другое. Меняться я пришел. Что-то – я вам, а что-то вы мне. Вот зачем я пришел. – Меняться? Гномы, стойте. Мы не уходим. Он меняться пришел. Что принес? Вот что первое мы хотим знать! Что ты нам принес? Рассказывай, показывай, шевелись. Да не вставай, а сидя рассказывай, а то убежим… Уйдем. Не убежим, а совсем уйдем. Хоггроги кивнул. Да, теперь уже можно было совершенно не волноваться и не торопиться, все идет как по-писаному. – Во-первых, о гномы, я привез вам подспорье в вашем нелегком труде. Там, на воздухе, стоят подводы, доверху наполненные отборным древесным углем, который нарочно для вас нажгли мои углежоги, а также подводы, доверху наполненные богатыми рудами, очень богатыми на самые разные виды железа, красного, белого, зеленого, которые добыли для… – А зачем-перезачем нам твои руды? Зачем они нам сдались, руды-груды твои? Что молчишь? Не надо нам никаких углей. Так ведь, гномы? Гномы дружно запищали, что – да, мол, никакие угли и руды им напрочь не нужны. – Что же мне с ними делать теперь? – Ничего не делай. Выкинь, опрокинь, вывали на землю. А нам ничего такого не нужно. На обмен не считается. Нет, не в счет эти руды-груды!.. – А еще… – Что еще? А? Ну-ка, показывай, что еще ты нам на обмен принес? Но тут уже маркиз отрицательно повел головой. – Погодите, все в свой черед, покажу и еще. Мне же от вас нужна секира. – Какая еще секира? Не ведаем никакой секиры. Нет у нас! – Такая секира. Как у моего отца была, вами, гномами, сработанная секира. Вот здесь записано гномьими рунами, сколько весу в ней должно быть, да какой длины она, да какой ширины… Словом, все, от угла заточки, до того, как должен выглядеть шишак. – С этими словами Хоггроги вынул из широкого рукава своей накидки свиток и с легким поклоном протянул его старшему гному. Тот, недовольно посапывая, развернул свиток, потом взмахнул бородой, подзывая соплеменников, но не все подошли, а только самые доверенные, трое пожилых и степенных гномов, столь же седобородые, но, быть может, чуть менее надутые и важные. Гномы долго вглядывались в руны и чертежи, потом принялись совещаться. Они то и дело поглядывали на маркиза, потом стали хихикать, перемигиваться, шептаться, потирать руки. Маркиз сидел смирно, словно не замечая все эти хитрости и коварства, но лишь мягко улыбался в ответ. – Можно сработать. Да, можно. Мы – ух, какие мастера, людишкам до нас… Людишки криворуки, кривоглазы и вообще ни на что не годны, только жрать и наоборот! Что еще принес? А то не согласимся! Скажем нет и не согласимся! Да ведь, гномы? – Да-а!.. Не-ет! Не согласимся! – вразнобой, однако же очень громко запищали младшие гномы. – Еще варенье. – Что??? Что, что еще? Что ты нам еще принес? – Голос старшего гнома дрогнул и изменился почти до неузнаваемости. – Еще варенье, две кадушечки, по половине весовой пяди каждая. В одной малиновое варенье, а в другой земляничное. – Земляничное??? Варенье из лесной земляники??? – Да. По нашему старинному секрету сие варенье делается. Матушка моя, благородная маркиза Эрриси, сразу же после моей женитьбы, передала секрет нашей благородной супруге, маркизе Тури, но вот это земляничное варенье они варили вместе, по моей просьбе, именно что для тебя, достопочтенный Вавур. А малиновое для почтенных твоих сородичей. Маркиз Хоггроги Солнышко и сам был с детства охотник до варенья, которое испокон веку варили в замке, каждое лето варили, на зиму заготавливали… Малиновое, земляничное, черничное, сливовое, хвощевое… на кленовом сахаре… Хоггроги любому из них предпочитал вишневое, с пенками. Сливы и вишни для этого приходилось покупать привозные, с северных земель, остальное же варенье – местных сборов. Матушка лучше всех умела готовить, а ее этому в свое время бабушка научила, а бабушку – прабабушка… Но Хоггроги просто любил варенье, как вкусную пищу, не больше, чем пироги, или рыбу, а гномы… Для гномов варенье из замка было непревзойденным лакомством, любовь к нему напоминала всепоглощающую страсть… Хоггроги глазом не успел моргнуть, как в руках у каждого гнома оказалась ложка. Да, настоящие ложки, почти как человеческие, только поменьше, и не деревянные, и именно что гномьи, из металла. Хоггроги смотрел на гномов во все глаза и дивился, не скрываясь. В замке, в зорной сокровищнице маркизов, предназначенной для увеселения гостей и для собственного познавательного удовольствия, полно всяческих диковинок, в том числе, нашлось там место и для домашней утвари гномов. Ложками этими не только варенье можно черпать, но и гранитные скалы скоблить – твердейшие, прочнейшие! А пальцы старшего гнома сминают эту ложку, словно лепесток кувшинки. Мнут и расправляют, и опять мнут. Ручки при этом – не дрожат, а трясутся! – Смотрите же, о почтенные гномы! Крышки открываем… это малиновое… а здесь земляничное. Обезумевшие от вожделения, гномы ринулись к доверху наполненным кадушкам, но и тут строго соблюли внутрисословные права: четверо самых старших окружили кадушку с земляничным вареньем, остальные старшины гномьего рода, те, что помладше, сгрудились вокруг малинового… Вот… вот… вот этот важный миг, самый ответственный во всем предстоящем деле… – Варенье без обмана – и работа без обмана! Такова мена! – Хоггроги гаркнул закрепляющее сделку условие, и гномы еще могли бы пойти на попятный, чтобы придумать какую-нибудь каверзу или уловку, это все еще было бы по гномьим правилам, без нарушений, но… варенье… Вот же оно! Старший гном взвыл и вонзил расправленную ложку в темно-красную, ароматную, всю в округлых, с белыми крапинками, бугорках от ягодных бочков, поверхность содержимого кадушки… Сделка состоялась, и не было в ней места обману, ибо она заключена правильно, совершенно по гномьим обычаям. Ах, как краток был этот волшебный пир, как мимолетен! Гномы отвалились от опустошенных, дочиста выскобленных кадушечек, и оглянулись: быть может, этот человеческий чурбан добавку для них приготовил?.. Но нет, ушел человек, вышел наверх из пещеры и умчался куда-то по своим никчемным делам… Да, ничего уже не обойти и не расторгнуть, сделка правильная заключена. Сполна по ней заплачено и полностью получено. Высокородному и могущественному властителю, господину любого из уделов Империи надлежит следовать к своему государю со всем уважением, то есть в окружении многочисленных слуг и соратников. Вот и молодого маркиза ожидали на выходе из пещеры воины гвардии, пять сотен ратников, еще отцом отобранных из основного войска, выбранных тщательно, со знанием дела. Казалось бы всех забот теперь – вскочить в седло и – галопом до самой столицы, где его ждет государь на присягу и помазание, но – рано еще, надо с гномами закончить. Маркиз Хоггроги приказал вывалить привезенные уголь и руду на землю, согласно гномьим словам, но отнюдь не в бесформенную груду, а кучками, в два ровных ряда, чтобы к ним было удобно подбираться, загружать в корзины и тачки и уносить вон в ту едва приметную нору. Данная плата как бы не считалась за плату… Ох уж эти гномы… С давних времен повелось так, что люди и гномы рядом живут. И при этом считают друг друга очень, очень и очень простодушными существами! Которых обмануть – проще чем откашляться! Однако же – и это поразительно – те же люди и те же гномы считают друг друга необычайно коварными, склонными ко всяческому обману тварями! Как сии противоположные друг другу мнения совмещаются в тех и в этих – одни боги ведают, но совмещаются: уедут люди подальше от выброшенного добра, тут же выскочат гномы и бережно, до уголька, до кусочка породы, все подберут с земли, утянут в свои подземные чертоги. Древесный уголь – лучший из углей, но как раз его-то гномы готовить и не умеют. Можно пользоваться горным углем, твердым как камень, но горный уголь очень злой и лживый: здесь от него жарче нужного, а сюда, в этот угол его бывает не подпихнуть, не размельчить… В кузнечном деле от подобной неравномерности просто беда! А простодушные и глупые людишки выбрасывают лучший уголь на свете! Сами готовили-готовили, везли-везли, а сами поверили хитрости и выбросили посреди холмов! Такая глупость людская гномам в великое и выгодное удовольствие! То же и с рудой. Там, откуда люди ее берут (и ее же потом укрепляют, делают жирнее), есть пещеры, в которые гномам путь заказан, потому что в тех подземельях нафы шныряют и цуцыри охотятся, те и другие страшные гномьи враги. Люди добудут руду, в гномьи края привезут, а гномы – раз-два! – и отказались! И людишки руду вываливают, выбрасывают – а гномам-то она как раз и нужна! Иначе из чего секиру делать прикажете? Для хорошей секиры разное железо нужно, вовсе даже и не одинаковое, частью совсем даже и не железо, но людям об этом знать ни к чему… Освободившиеся подводы предстояло вернуть домой, самим же двигаться дальше, к границам. Путь впереди долог. Как ни быстры кони, а подстраиваться надобно к самой медленной части небольшого войска, к обозу. И обоз невелик, но без него никак, ибо не во всем можно обойтись в дороге без собственных запасов. Походная кухня, походная кузня, палатки, запас еды и питья – сие обязательно и неизбежно. Был бы это военный поход к южным границам – обоз вдесятеро бы вырос, но их путь лежит сквозь безопасные и обильные имперские земли, поэтому интенданты и провианторы уже рыщут впереди, запасают и подготавливают, чтобы дружина маркиза Короны нигде и ни в чем не терпела нужды и недостатка, ни в пути, ни на постое. Личная свита маркиза расступилась, только для него, Хоггроги Солнышко, своего повелителя, открывая путь к мечу, лежащему на земле, на расстеленной попоне. Да, перед спуском в пещеру пришлось его снять и оставить, иначе гномы, объятые страхом, и носу бы не высунули из своих нор. Гномы чутьистые, они хорошо ощущают гибельный ужас, от меча исходящий… В отличие от охраняющих меч людей, которые сомкнулись в защитное кольцо, плечом к плечу, и ничего особенного за своими спинами не чувствуют, разве что затылкам зябко… Паж маркиза, юный дворянин Керси, встал на одно колено и на вытянутых руках подал серебряное блюдо, на блюде же лежал белый шелковый платок. Хоггроги кивком поблагодарил юношу, в правую руку взял платок, левою рукой ухватил рукоять тяжеленного меча… О-ох… Больно. Ничто живое не должно касаться клинка, кроме вражеской плоти, поэтому протирать его необходимо шелковой тканью, боевой стали приятна шелковая ласка. Вот так… по всему клинку… насухо… Руке – то жарко, то как бы студено… Хоггроги, знал, что так и должно быть, пока они с мечом не привыкнут друг к другу. Уж он в последние перед отъездом дни с утра до вечера привыкал, упражнялся, и успехи велики. Меч как бы и недоволен, колюч, сердит, но уже слушается… Хоггроги отсалютовал мечом земле и небу, лихо забросил его за спину, в ножны, на ощупь подкрепив ремешком у самой гарды… Платок обратно на поднос, ногу в стремя… – Ваша светлость! Это Рокари Бегга окликнул маркиза, сенешаль Хоггроги, новый предводитель его дружины, в то время как прежний, Марони Горто, остался как бы наместником на землях маркиза на все время его отсутствия. «Светлостью» его сиятельство маркиз станет в самое ближайшее время, после встречи с государем, но Рокари Бегга, самый приближенный из соратников, упрямо называет его так со дня траурной церемонии, и Хоггроги решил его не поправлять… Позже когда-нибудь попеняет и холку намылит нещадно, когда от этого будет польза и смысл… – Что такое? – Вызов. – Чего? Это еще от кого? Мне вызов? На моих землях? – Гм… Да… но не совсем. Курьер из замка доставил, пока вы в пещере были. Благородный паладин храма Ларро, следуя к месту поста и молитв и желая оставаться неназванным, в честь своего божества, со всем уважением предлагает вам обменяться «двумя-тремя ударами меча, секиры, кинжала или булавы, буде в ваших намерениях…» – Короче говори. Он кто? – Как я выяснил – дворянин из дома герцога Бурого, ничем особенным себя не проявил, но и не запятнал. Одним словом, по всей форме вызов, но это ему епитимия такая наложена, за грехи и буйство. Сам же он в селе Зольное, на кратком постое. – Не до глупцов мне сейчас и не до святош, так ему и передай… Хотя… Туда есть сейчас прямой проезд, по дороге? Расчистили перевал? – Нет еще, ваша светлость, только в объезд. – Ну… тогда и передавать нечего. Когда вернусь и если встречу – убью дурака, а ныне – мне и ждать его некогда, и ехать туда недосуг. Но ты вот что, Рокари… Ты все вызовы сразу же мне докладывай, даже формальные, потому что до похода нам еще жить и жить, а мечу – уже необходимо, он ведь еще из моих рук не ел… Эх, был бы перевал очищен… – Ваша светлость, я там на днях сам все облазил, осмотрел – уж больно лавина оказалась здоровая, люди в две смены бьются… – Я понял, Рокари, это уже мы с тобой болтовнею занимаемся, а не делом. По коням. Дважды в течение года маркизу Короны предстояло посетить столицу, и оба раза непременно, ибо слишком сильны были обстоятельства к этому принуждавшие: во-первых – присяга императору, а во вторых, ближе к осени, ночное бдение в храме Земли во имя нового наследника, новорожденного маркиза… Вот туда, во второе путешествие, Хоггроги возьмет обоих сенешалей, чтобы по возвращении окончательно определиться с местом и должностью для каждого из них… Но это будет не скоро, нет, не скоро, потому что даже первое путешествие в Океанию только начинается… Иногда боги проявляют необычайную милость к маркизам Короны, словно бы в противовес неумолимости Судьбы, хотя некоторые ученые мужи из окрестных монастырей считают, что и неумолимость свою Судьба проявляет не без содействия тех же милостивых богов… Впрочем, это дело мутное, поповское, а правда такова, что на первом же постое, в захолустном имперском городке Белый Птер, трое дворян прислали вызов маркизу Хоггроги. Столовались эти трое вместе, жили в соседнем трактире, а вызовы прислали по отдельности, как положено. И оно было очень и очень вовремя для Хоггроги: ну как тут не поверить в исключительную милость богов? С нею жить в Империи легко и приятно. Империя почти безразмерна по количеству племен и народов, ее составляющих, но пространства имперские – и того больше. Вот эти самые племена и народы, соседские и разделенные пространствами, за несколько тысячелетий имперской истории жить в полном ладу между собой просто не научились. Император – повелитель всего и вся, его слово – закон богов, его воля – все равно что воля Судьбы, его лик – известен всякому в Империи, ибо отчеканен на всех золотых и серебряных имперских монетах… Но не были бы императоры столь велики и могущественны, если бы не знали самого главного секрета своего ремесла, простого секрета, однако нет его волшебнее: избегай невозможного! То есть – не отдавай невыполнимых приказов, не издавай невыносимых законов, не требуй недоступного! Соблюдай – и будет процветать твое государство ныне, присно и вовеки! Даже если ты, Твое Величество, глуп, жаден, болен, излишне жесток или хуже того – добр к людям, все равно соблюдай! И сохранишь. И преумножишь. Чеканка в Империи своя и единая, все деньги в ней одного образца, чужестранные монеты также в ходу, но почти всегда через менял. Дороги в Империи – на зависть другим народам, ровные, широкие, всеопутывающие. На них уходит огромная часть государственной казны, их содержание составляет изрядную долю налогового бремени имперского населения. Письменность в Империи едина, языков много, но письменный опять же один: Указы, повеления, судебные тяжбы, челобитные, учебники, романы – все на имперском языке. Налоги собирает только император и его службы, даже местные налоги и поборы осуществляют люди императора, пусть и не в имперскую казну… Во всем остальном – свобод много, весьма много, иноземцам такого и не снилось… Начать с того, что каждую весну, во всех пределах Империи просыпается от зимней спячки воинский дух удельных ее властителей, и они, во главе воинских отрядов, идут воевать соседей. Не везде, не всегда и не обязательно такое бывает, но сплошь и рядом: Герцог Бурый совершает набеги на земли герцога Двуречья, барон Камбор пытается отомстить людям герцога Бурого, а герцоги Двуречья мечтают отвоевать долину Ключей, исконные свои земли, коварно захваченные тысячу лет тому назад князьями Та Микол. Воевать пока боятся, но мечтают и силы копят. Императоры не мешают междоусобицам, ибо если в меру и в мирное время, то они только на пользу боеспособности имперских войск, почти полностью, за исключением гвардии и курьерских служб, на девять десятых состоящих из удельных ополчений. Но ежели, не дай боги, кто-то начнет действовать не по чину и без меры – на кол может быть посажен любой, сколь угодно знатный и владетельный удельный повелитель. И попробуй он посопротивляйся – вырежут под корень всю фамилию, так, что и удел по праву крови некому наследовать будет. То же самое, если какой-нибудь задира затевает усобицу во время большой государственной войны. Маркизы Короны – особь статья: их жизнь – вечная война по южным государственным границам, с нею они, во славу Императора, справляются сами… Но это внешние враги, а из соседей-властителей на маркизов Короны давным-давно никто не нападает, таких сумасшедших просто нет внутри Империи… Другое дело – вызовы на поединок. Их за свою жизнь любой дворянин Империи принимает и посылает неоднократно, ибо они – обычай и неотъемлемая часть имперского уклада. Тот же барон Камбор на западных землях. Обширны его земли, богаты дичью леса, плодоносна почва, два мелких городка – его владения – исправно шлют ему вассальную дань, предметами и деньгами, но… Девятнадцать сыновей у баронской четы, не считая пяти дочерей, как с ними быть? Старший-то, который наследник – только один. Куда остальных девать? Полк из них составлять – глупо, потому что дорого и бесславно. Обеспечить всех достойным образом – невозможно, тогда наследнику ничего не останется кроме голых каменных стен родового замка. Как быть-то? В других землях, вне Империи, подобная морока не в диво, а здесь гораздо проще – все укатано обычаем, слава богам! Вырос другой сын, научился держать в руках меч и уздечку – в добрый путь! Вот тебе доспехи, дорогой отпрыск, вот тебе родовой герб с пометкою «младшего сына», вот тебе добрый конь, секира, меч, деньги на расходы – и вперед, удачу искать, счастье мыкать… Многие погибают, конечно, чаще телом, иногда душой… Иные выбиваются в рыцари, и даже во властители… Не часто, но и не редко. При таком порядке воспитания множество народу гибнет в уличных стычках, в междоусобных войнах, зато боевой дух всегда на высоте, и не бывает переизбытка в дворянах, и не бывает недостатка в воинах… Дочерей – этих бы замуж пристроить, вот главная задача, по счастью боги так придумали человечество, что мальчики в нем рождаются гораздо чаще чем девочки, более-менее всех для всех хватает… – И что? Все трое, небось, младшие сыновья из неимущих? – Судя по гербам – да, ваша светлость. – Тем лучше, тогда и не жалко. Договорись на завтра, на раннее утро, и потом сразу же двинемся дальше, чтобы времени не терять. – Всех троих на завтра? – Да, я что-то прошлой ночью не выспался, все, знаешь, тот день вспоминал, сегодня я лучше посплю… Всех троих. Чем они хотят? – Двое на секирах, один на кинжалах. – Нет. Скажи им – только на мечах. Зачем – не объясняй. А мне как раз нужно меч покормить, так-то он меня извел своими вывертами, сплошное мучение, хорошо хоть, отец заранее об этом предупредил. Все, ступай, им ведь без разницы, как на тот свет уходить. У-у-ххо-хо-оо, глаза слипаются… Скажи, пусть малый совет заходит, а сам иди, передай ответ, я тут выслушаю да на боковую. Каждый походный день заканчивался одинаково: Хоггроги собирал короткое совещание и выслушивал ближайших, потом следовали распоряжения, командиры отбывали к палаткам, в дружину, а охрана стерегла покой спящего повелителя. Но в этот раз Рокари Бегга обернулся очень быстро, совет не успел еще разойтись. – Ну что? Сообщил? Согласны они? – Так точно, ваша светлость. А куда им деваться? – они вызвали, стало быть, вы оружие выбираете. – Угу. Небось, имя мое раскрыл не раньше, чем они дали подтверждение? – Гм… Ну да. – Рокари скосился в настенное зеркало и самодовольно пригладил правый ус. Все присутствующие в комнате не посмели хохотать в голос, но улыбок сдерживать не стали: рыцарь Рокари Бегга был великим мастером на шутки и розыгрыши. Самый младший из всех, юный Керси, все-таки не удержался и прыснул. И тут же получил легкую затрещину от Хоггроги. Впрочем, легкая она была по его меркам, а юноша перелетел через табурет и шлепнулся на пол. Тут уж можно было смеяться, чем все и воспользовались. Керси вскочил, нимало не огорченный выволочкой и ушибленным боком, только шмыгнул носом, жизнь пажа – жизнь будущего воина, рыцаря, ничего страшного, подумаешь, синяк. – И что они? Рокари опять оглядел слушателей, выждал, пока настанет полная тишина. – Да как обычно. Наперегонки помчались куда-то, то ли в храм, то ли в нужник. Ничего, к утру вернутся. Громовой хохот вновь потряс трактирную комнату, но Хоггроги чуть приподнял ладонь над столешницей, и веселье мгновенно оборвалось. – Как бабы шумите. А ты, Кари, просто мерзавец, и на том свете боги тебе сполна за это воздадут. Впрочем, сии господа искатели приключений – все дворяне и взрослые люди, так что способны и обязаны держать ответ за свои слова. Ты же озаботься тем, чтобы третьим поставить того, который хотел на кинжалах биться, я на него поближе гляну, мало ли… Все свободны. Керси, ты же ступай в храм, какой сочтешь нужным… Кому ты обычно молишься?.. Вот, воздай своему Ларро пятнадцать больших молитв, полных, не пропуская ни единого слова. Вряд ли это приблизит тебя к богам и к небу, но поупражнять терпение и выдержку – поможет. Рокари, иди с ним и проследи до конца, чтобы он не слишком тараторил, но и так, чтобы к побудке управился.. – Ваша светлость, а меня-то за что??? Что он, сам молитв не прочитает? – Ты их будешь слушать, авось это отобьет у тебя тягу к неумным шуткам. Всё. Хоггроги любил просыпаться рано, ему нравилось ощущать ликующую, отдохнувшую за ночь силу в своем теле, нравилось всей грудью вбирать в себя свежесть холодного зимнего утра, руки, ноги, легкие, голова – все требовало движения и труда! Вот и сейчас предстояли схватки с вооруженными противниками. Это хорошо и полезно. А кроме того – никогда, ни в коем случае не следует недооценивать соперников! Кто знает – кто может попасться на его пути? Какой-нибудь новоявленный Аламаган набросится на тебя – что тогда? А ты стоишь перед ним пень пнем, брюхо распущено, полтора глаза еще спят, а один не продран… Может быть, Рокари Бегга и не врал насчет дворян, внезапно узнавших, кого они вызвали на бой в расчете законным образом поживиться доспехами и имуществом побежденного провинциала, вполне возможно, что он воочию наблюдал их испуг… Но внешне этого совершенно не было видно: молодые парни, не родственники друг другу, все младшие сыновья в своих семьях, не сказать, чтобы знатные, но вполне приличных домов, если судить по щитам… Чуть бледные… Молодые дворяне учтиво поприветствовали друг друга, двое слуг маркиза пинками разогнали стадо уток, вздумавших поискать себе корма на ристалище, в которое превратился этим утром пустырь за постоялым двором. – Готовы, сударь? – Да, сударь. Счастлив тем, что мне довелось послать вызов столь достойному и славному дворянину! – И я, рад принять вызов от благородного человека с учтивыми манерами. Приступим! Биться решено было так: пешими, обязательны только мечи, из доспехов только шлем, наручи и поножи, без кирас, панцирей и кольчуг. Кто хочет – волен пользоваться щитом, но не секирой и не кинжалом. Битва идет непременно до первой крови, а дальше – по желанию участников. Оба пользоваться щитами не пожелали. Хоггроги снес голову своему противнику первым же выпадом: все, что ему понадобилось, – это чуть отклонить корпус от двуручного, однако довольно короткого меча своего низкорослого противника и ударить по подставленной шее. Следующий. Меч маркиза, хлебнув первой крови, словно бы взвыл в его руке, раскаленным выплеском саданул по лучевой кости от кисти к локтю… и вроде бы поутих… нестерпимый жар ослаб до… ммм… тепла… можно даже сказать безболезненного тепла… Тем временем слуги маркиза бранью и понуканием добились от трех местных слуг, из постоялого двора, чтобы те в самом быстром порядке оттащили в сторону обезглавленное тело, подобрали голову, выбрали досуха кровь, присыпали сверху трухой и опилками… – Готовы, сударь? – Да, сударь! Для меня честь – биться с маркизом Короны! – Для меня не меньшая честь биться с дворянином из дома Ар-цу! Приступим. Вторая схватка продолжалась почти столько же, быть может на несколько мгновений дольше: Хоггроги внезапно схватил меч обеими руками и просто рубанул сверху вниз, так дворовые слуги дрова для очага колют. Противник маркиза, рослый плечистый малый, успел подставить свой клинок, а под него даже и щит, но все же это была слишком непрочная защита против чудовищного удара: легкий меч его сломался, щит разлетелся в куски, а сам дворянин из дома Ар-цу замертво осел на землю, разрубленный от головы до пояса. Руки Хоггроги онемели, их сковал смертельный холод, идущий из рукоятки меча… но холод вдруг отступил, и под кожей радостно забегали колючие мурашки… «Еще…» – словно бы прошептал ему меч, и Хоггроги радостно кивнул. Следующий! Третий противник был на вид самым рослым и сильным из троих искателей дорожных приключений, он видел мгновенную смерть своих товарищей, но испуга в нем не ощущалось. Только напряжение, ну, понятное дело, и тревога… Двуручный легкий меч, от щита отказался. Этот тот самый, который хотел на кинжалах… Если Рокари ничего не перепутал. – Готовы, сударь? – Да, сударь! В бою против вас и погибнуть не обидно. Готовы ли вы? – Готов. И рад выйти на бой против отважного и сильного дворянина. Третий противник, дворянин Реги из Храма, бился храбро, с пылом и без страха, однако умения, конечно же, ему никак не хватало, чтобы противостоять в рукопашном бою, один на один, маркизу Короны, но тот решил не спешить. Однако же… Это неплохой воин… А мог бы стать хорошим… – Крови… – прошелестел меч. – Да, а может молока тебе? С водой и огурцами? – Хоггроги проревел вслух ответ своему мечу и нанес по плечам противника два невероятно быстрых удара: один, справа – как бы тупой, чтобы не калеча обезволить мышцы плеча, а другой, слева – режущий, но слабый, почти что нежный, чтобы только вспороть камзол и кожу под ним. Противник охнул приглушенно и выронил меч. Одно лишь мгновение он стоял неподвижно, раздираемый двойной болью в руках, но сразу же попытался наклониться, чтобы перехватить меч в окровавленную руку, потому что она его все-таки слушалась. Хоггроги в четверть силы ударил упрямца мечом плашмя по макушке дешевенького шлема, и противник упал без сознания. – Кари, это тот самый, кто на кинжалах хотел? – Да, ваша светлость, третий, как вы и повелели. – Хорошо. Видишь, какое у меня чутье? Этот – единственный из них по-настоящему крепыш, с задатками. – Да… не такой уж и… – Я тебя – что, о чем-то спрашивал? Хотел узнать твое мнение? Не выспался ты, что ли? – Виноват, ваша светлость. Так точно, не выспался, Керси-то – до рассвета бубнил, мне показалось, что не пятнадцать, а все сто пятнадцать прочитал. – В общем, не вижу я пока в тебе первого сенешаля. А вижу болтуна и скомороха. – Виноват, ваша светлость! – Рокари Бегга уловил непритворный гнев в словах повелителя и струхнул не на шутку. – Смотри у меня. Этого храмовника – куда-нибудь в храм и пристрой, на лечение, хотя он здоров как тургун и наверняка через денек оклемается. Ну, все одно, чтобы там перевязали, лекарствами попотчевали. Денег оставь, потому как своих у него наверняка негусто, иначе зачем бы им дорожными поединками промышлять? Трофеи от этих двоих продай, и из этого заплати монахам. Не хватит – из моей казны возьмешь, но – в меру, под отчет. Далее. Как он очухается – поговори с ним, чтобы он, если захочет, шел ко мне на службу. Объяснишь условия. Коли согласится – пусть ждет поблизости, я с ним поговорю на обратном пути. Тоже денег оставь, если понадобится. Какого он Храма воспитанник? – Храма Земли. Вообще-то он дворянин из рода Ульвия, но от родового имени отказался. – Земли? О, почти наш, можно сказать. Да и хрен с ним, с его именем, был бы воин. Одним словом, ты понял. В подручные Керси возьми, он тоже вроде тебя весельчак, не соскучитесь на пару. Ступай. Как управитесь – догоняйте не мешкая. В полдень Хоггроги объявил привал прямо в чистом поле, но дружина почти вся, за исключением разведчиков и кашеваров, продолжила нести службу: воины, пополам разделившись на пеших и конных, образовали правильный круг, примерно в тысячу локтей шириной, в центре этого круга маркиз беседовал со своим мечом. Даже самые зоркие увидели не так уж и много: расстеленная попона, на которой сидит маркиз – прямая спина, ноги калачиком, руки на коленях, неподвижен; перед ним стоит седло, на седле, как на подставке, лежит вынутый из ножен меч маркизов Короны. Солнце сокрыто за зимними тучами, но нет ни дождя, ни снегопада, ни даже поземки… – Ты ел и пил из моих рук. Понял ли ты это? – Да. – Ты сыт? – Нет. – Я тоже понял голод и жажду твою. Готов ли ты служить мне так, как служил отцу моему, деду моему, прадеду и всем достославным предкам моим, так же верно, как я служу им, моей семье, Империи и государю?.. Что молчишь?.. Почему ты молчишь, я спрашиваю? – Я голоден. – Ты накормлен. – Я голоден. Хоггроги сомкнул глаза и вновь открыл их, раз и другой. Он вдыхал холодный воздух зимнего полдня и выдыхал облачка пара, которые тут же таяли в белом пространстве, запах лошадиного пота от седла и попоны трогал его ноздри, глаза увидели, как один из воинов охраны, пренебрегая порядком и уставом, что-то проглотил, таясь от десятского… Лошадь ржет, другие ей откликнулись… – Ты будешь есть, когда я разрешу, ты будешь терпеть столько, сколько я сочту нужным, ты будешь видеть свет, когда я того пожелаю, и смирно спать в ножнах, если мне вздумается. Твое единственное дело и обязанность служить мне. Ты будешь послушен как раб, и верен как брат. Ты понял меня?.. Меч молчал. Хоггроги встал на ноги, это получалось у него ничуть не хуже, чем у отца: только что седалище упиралось в попону, коленки врозь, ноги сплетены – и вот он уже выпрямляется со стремительным разворотом, не глядя, но точно подхватив меч в правую руку. Мгновением раньше седло было перед ним, почти на уровне глаз, но оно уже внизу за спиной… Р-раз, два! Еще! И еще разворот, шаг в сторону, шаг, присев в сторону, два вперед, поклон и разворот… Меч летал из руки в руку, попадал и в обе сразу: левая рука ближе к гарде, потом правая… – Ничто у меня не болит! Ничего не онемело, и нигде не жжет! Отныне ты служишь мне до конца жизни. Ты понял, что я тебе сказал??? – Да, повелитель. Глава 3 Молодой маркиз Хоггроги Солнышко, присягнув на верность государю Императору, получил из его рук благословение, а от государыни императрицы – был пожалован аудиенцией и подарками для матушки и жены, после чего немедленно отбыл домой, ибо курьеры принесли ему весть об очередном набеге степняков. Ничего особенно тревожного, набег и набег, но если раньше Хоггроги во всем полагался на отца, нимало не сомневаясь, что уж кто-кто, а отец его, грозный и непобедимый Ведди Малый, всегда и обязательно справится с любой напастью, то теперь рассчитывать можно было только на военную мощь собственного войска, которая, как известно по мировой истории войн и сражений, ничтожна без умелого предводителя, и на себя, который отныне и есть тот самый предводитель… Хоггроги обоснованно полагал, что неплохо владеет мечом, секирой, луком, ножами, да и в кулачном бою он никого бы не убоялся, но всевластным полководцем, распорядителем многих тысяч жизней и судеб, молодой маркиз себя еще не проявлял… Командовал, конечно, и десятком, и сотней, и дружиной и даже войсками, в походе и в сражениях, но это все под бдительным присмотром батюшки, который всегда исправит и выручит, а вот чтобы вся ответственность лежала на нем и только на нем… – Ходу, ходу! Обозам оставить сотню сопровождения, остальным двигаться только маршем!.. Рокари, поручаю тебе обоз, а главное – подарки от государыни!.. Остальные – за мной! Шли ходко, но к боям не успели. Да и спешить особо некуда было: Марони Горто, поставленный наместником в уделе, надежно управился с набегом курачи, расколошматил тысячную стаю налетчиков так, что обратно, в юго-западные степи, живьем ушел один из десяти, не более того. Хоггроги нашел сенешаля своего отца в чистом поле, на стоянке, где тот по горячим следам продолжал вершить суд и расправу над плененными грабителями. Во всяком случае, некоторые тела все еще корчились, посаженные на кол, когда Хоггроги следовал мимо них к шатру сенешаля своего отца. Дозорные не посмели предупредить главнокомандующего, ибо видели поданный им знак: из двух противоположных приказов нарушать выбирают тот, который принадлежит более слабому, его высокопревосходительство поймет, простит и не осмелится наказать. – Ваша светлость!!! – Сиди, сиди, дружище, сиди. Мозоли? Конечно же, Марони Горто был предупрежден о возвращении молодого, теперь уже полноправного маркиза Короны, однако и он не ожидал, что Хоггроги помчится к рубежам, даже не заезжая домой, к матери и беременной супруге. Не ожидал и поэтому позволил застать себя врасплох, сидящего в одном исподнем, греющего ноги в глубоком тазу с горячей водой. – Ваша светлость, я… – Марони повел бородой – пажа и старую служанку словно вихрем выдуло из шатра. – Сиди, я сказал. И я, кажется, спросил… – Виноват, ваша светлость! Суставы, будь они неладны, на лодыжках и в пальцах. Почти неделю спал, не снимая сапог, вот и разнылись. Вы позволите, я все же оденусь? Не то сгорю от стыда, ваша светлость! – Давай, а я тем временем бивак обойду. Собери нам с тобой поесть, но прежде кликни командиров, доложишь мне, в их присутствии, что и как здесь было. Пока прогуляюсь – чтобы управился. Всюду полный порядок: чистота, хороший обзор, часовые на местах… Даже навоз прибран, ни одного «яблока» под ногами. Пожалуй, близковато к холмам и к зарослям – так показалось Хоггроги при обходе, но в остальном… – Воду где берете? Из ручья? – Ручей под охраной, ваша светлость, по всему руслу вверх, но в основном снег и лед растапливали. А уже после розыска и дознания – и из ручья берем, попыток отравить не было. – Хорошо, продолжай. Хоггроги внимательно выслушал доклад сенешаля Марони Горто, затем сообщения младших командиров, из числа тех, кого Марони назначил для дополнительного отчета перед «его светлостью», несколько раз маркиз обмакивал перо в чернильницу и делал какие-то пометки в маленьком «памятном» свитке, но что он там писал и о чем – никто не знал, ибо ни одного замечания вслух из его уст не последовало. Замечания, естественно, были, и Хоггроги их высказал, но не при всех, а позже, когда они с Марони остались наедине за накрытым столом. Рыцарь Марони Горто всю свою жизнь сражался, и хорошо сражался, опыта, умений и смекалки ему было не занимать, но он покорно принял все упреки и поправки, в глубине души дивясь на то, что все высказанное молодым человеком – здраво и, главное, верно. – Колдуны при них были? – Четверо, ваша светлость. Такие… темная, дремучая, неграмотная деревня, ничего особенного не могут, разве что веред на близко подставленную задницу наслать. Допрошены и казнены первыми. А с другой стороны – чему удивляться, если каждодневным учителем и наставником Хоггроги был не кто иной, как Ведди Малый, один из лучших воинов и военачальников на земле. Марони Горто в довольно зрелом возрасте принес пожизненную присягу маркизам Короны, до этого же успел повоевать в разных краях империи, так что он мог сравнивать, да, мог… Некого рядом с Ведди поставить, разве что старика Санги Бо, по прозвищу Ночной Пожар, из имперских гвардейцев… Да, был такой знаменитый воитель в прежние времена, Марони его застал, при нем служил… Но где теперь Санги Пожар, где Ведди Малый? Нет их в нынешние-то дни… Хотя быть может, молодой маркиз окажется под стать своему отцу… оно дальше видно будет… – По одному кубку мы можем себе позволить, Марони, в честь твоей победы и моего возвращения. Можешь налить, доставай. Рыцарь Горто собственноручно распечатал кувшин, благодарно кивнул маркизу и единым духом высосал здоровенный кубок красного вина, первый за все время боев… В военное время, в походе – всегда все должно быть сухо-насухо, Марони Горто сам нарушителей на виселицу посылал. Выпил и расплылся в улыбке: все-таки жизнь – приятная штука! Вино Марони любил, тем более, что сейчас можно было выпить на вполне законных основаниях: и повелитель разрешил, и боевые действия закончились. Теперь бы еще маркитанток сюда или одну из фрейлин из замка, помоложе… Но – увы – с бабами придется подождать до возвращения из похода, молодой маркиз очень строг на эти дела, весь в батюшку… – Так что скажешь, старина? Почему ты не подсек их отступление с перевала? Там бы вполне хватило одной заградной сотни? Вообще бы никто не ушел. – Ну… Ваша светлость… Не додумался. А кроме того, откуда я мог знать, что они туда побегут, а не восточнее, по равнине? – Надо было знать. Ты что, снегопада не мог учуять? – Гм… – Марони Горто развел руками. Может и да, не хватило чутья. Был бы кто из маркизов на месте – они бы точно погоду поняли, Марони же так не умел, а жрецам доверяться в военном деле – оно накладно и ненадежно, что толку потом – с них взыскивать… – Виноват, ваша светлость, обмишурился. – Да не обмишурился… Ты мне тут сироту по полю не гоняй, сенешаль, на жалость не дави, не надо мне этого. Не обмишурился, действовал грамотно, а чуточку, все же, не додумал. Что – ноги? – Ноги?.. А, я уже и забыл, ваша светлость. Поболели и перестали. – Ладно, допьем, и иди спать, отдыхать, в воде суставы греть и так далее, завтра домой возвращаемся. Наполни себе еще, опрокинем, а то я свой не допил, не успел за тобой, не выливать же теперь. Марони с благодарностью взглянул на повелителя и без лишних слов опять наполнил свой кубок до краев. – За войну и за воинов, живых и павших!.. Зима не вечна – это вам не война по южным границам Империи, зима всегда рано или поздно заканчивается, уступая место юной и свежей весне. Хоггроги более всего любил лето, однако жаловал и весенние денечки, такие, например, как сегодня… Где должен проводить свободное время молодой дворянин, если он не на войне, не на охоте, не на приеме у государя, не на веселом пиру, не в объятьях возлюбленной супруги (или просто возлюбленной)? Правильно – на кузнице. С тех пор как на плечи Хоггроги легла вся тяжесть владения маркизатом, ему уже нечасто доводилось сбегать сюда, где меха нагоняют воздух в гудящее пламя горна, где молоты звенят по наковальням, где искры то и дело пытаются прожечь кожаный фартук или пристроиться за шиворот… Только ты утихомирил западных варваров, подсчитал распашку на полях, разметал со стола челобитные, доносы и жалобы, да только собрался на кузню – хвать тебя курьер от заградных войск на южном побережье: пираты высадились здоровенной флотилией, стало быть, опять на коня и вперед!.. Только ты придумал новый способ закалки лезвия с одновременным отпуском обушка – гонец: сель смыла деревушку возле Гномьей горы, в соседних селениях паника, беженцы по дорогам… Самому надо ехать, помогать беженцам едой, деньгами и плетьми… Сегодняшнее утро – благословенное: весенний дождь зарядил с утра, все дела к празднику загодя переделаны, на рубежах, горных, водных и степных, раньше чем через трое-четверо суток никаких военных событий не ожидается – что бы и не отдохнуть, пока до пира далеко? Хоггроги попеременно старается за молотобойца и за главного кузнеца, хочет выковать простой дамский кинжальчик, но чтобы с узором и самых высоких свойств: прочный, острый и не хрупкий. Для рукояти у него уже припасен драгоценный рог от ящера-троерожки: два больших рога пойдут главному ловчему в запасники, он из них велит сделать лучшие на свете охотничьи рога, а костяной воротник обещан в храм Земли, под алтарь… Легенды гласят, что раньше из-за бесконечных стад этих троерожек травы и почвы было не видать, а ныне ящеры эти – даже на теплом севере большая редкость. Весело махать молотом и подстукивать молотком-указкой, покрикивать на подмастерьев, вздувающих меха, советоваться с древним Зогой, кузнечных дел мастером, который еще деду его служил… – Что опять такое?.. Посыльный забежал в самую кузню, показывая, что дело важное и неотложное, и теперь стоял в глубоком поклоне, ожидая вопроса. Куда деваться высокородному властителю от забот своего удела – ну, спросил. – Ваша благородная супруга, ее светлость маркиза Тури, просит сообщить, что она стоит под дождем и ждет решения вашей светлости… – А-а-а!.. Досадистые боги, всем вам по изжоге! Забыл!.. – Хоггроги утер платком вспотевшее лицо. Это-то еще ладно, это даже хорошо. Как же он мог забыть, что обещал показать Тури ближайшую ковку? Женщина в кузнице – плохая примета, но сие никак не касается маркиза Короны и его дражайшей половины, ибо он здесь главный, а вовсе никакие не приметы и не суеверия. – Зови скорее, не томи ее под дождем, а уж я жду – передай – с самого утра… Здесь Хоггроги лгал с легкой душой и ни малейших мук совести не испытывал: да, забыл случайно, однако искренне рад ее приходу и старается здесь как раз для нее, ей подарок готовит, своими руками кует. Хоггроги не успел отдышаться, как в открытом проеме кузницы показалась его супруга. Была она очень молода, даже юна, тридцати лет, как и Хоггроги, ростом – ему под мышку, однако же, так хорошо сложена, что даже слегка располневшие бока не мешали Хоггроги смотреть на нее с восхищением и жадностью. – Что же ты, дорогая, не выбрала более погожий день для визита сюда? Вон как льет, а тебе нельзя простужаться, ты ведь теперь не одна! – Хоггроги выразительно подмигнул на ее уже заметный животик и засмеялся. Тури нарочито жеманно улыбнулась и поклонилась в ответ: – Дождь? О нет, дорогой мой супруг и повелитель, даже буря, град и землетрясение не остановят меня в моем стремлении всюду следовать за моим сюзереном, а кроме того – верный Керси держит надо мною зонт, и я ничуть не промокла! – Керси… Керси правильно поступает, что держит над тобою зонт, защищая от слякоти, да только не гоже воина, будущего рыцаря, заставлять… – Хоггроги поразмыслил, выбирая дальнейшие слова – за дамами зонтики носить! – Вот как? Да, это могла бы сделать одна из моих фрейлин, но только я боюсь, что мой грозный супруг вконец бы разгневался, видя большое количество женщин в кузнице, которая, наряду с обеденным столом, одна из важнейших святынь мужского мира. Поэтому я и осмелилась опереться на крутое плечо надежнейшего из твоих рыцарей. Хоггроги расхохотался и подмигнул розовому от смущения пажу, невысокому и щуплому из-за крайней молодости лет. – Победила, сдаюсь, но он пока не рыцарь. Керси, между прочим, я как раз удивлялся твоему отсутствию. Засучи или отстегни брыжи, манжеты с рукавов, да раскатай, расправь угли поточнее, шлак прими; сейчас у нас будет очень важный отрезок ковки. Дайте ему важень! – А что именно ты делаешь, мой повелитель? – Большие карие глаза маркизы Тури распахнулись и вспыхнули, не в силах вместить все бушующее в них любопытство: на ее памяти никто и никогда из рыцарей не разрешал женщинам появляться в таком месте, даже когда жены и дочери кузнецов-простолюдинов приносили своим близким обед и ужин, им не позволялось подходить к воротам кузницы ближе, чем на полсотни локтей… Вот и сейчас живущий при кузнице старик Куфо, жрец храма бога Огня, смотрел на маркизу исподлобья и неодобрительно тряс седыми космами… Однако Хоггроги Солнышко любил сам принимать решения, он его принял – и что ему после этого домашний жрец и даже его бог? – Я? Разогреваю вот эту вот стопку железных палочек… И проковываю их в единую плитку… Вот так! Вот так! – Маркиз выхватил клещами четыре воедино стиснутых между собою, добела раскаленных железных брусочка, положил на двурогую наковальню и стал бить по ним увесистым молотом. – Вот – другое дело. Пусть остынет малость. – А зачем ты их так?.. А почему они перекручены? – Чтобы сделать полезную вещь. Это были две пары кусков разного железа. Теперь внутри образуется более мягкое железо, а снаружи более твердое. С той же целью их предварительно раскаляют и каждый скручивают жгутом, чтобы магия, содержащаяся в железе, распределялась по нему как можно более равномерно, и в то же время – тоненькими слоями. Они же потом и узор лезвию дают. Сейчас подмастерье подогреет заготовку до рабочего состояния, затем зубильцем бережно располовинит вдоль, вывернет как бы наизнанку, а я опять скую в единую плитку. И тогда можно быть уверенным, что лезвие будет острым, клинок упругим и прочным. Но надобно будет узор как следует выявить, и для этого одной проковки мало… На меч еще больше потребовалось бы ковок и времени. – Ах, так ты кинжал куешь? Хоггроги понял, что чуть было не проговорился и поспешил схватить платок, лицо утирать. – Вроде того. Ты бы только знала, сколько угля и песчаника железного уходит на вот этакий клинок. Теперь уже, считай, конец работы, а до этого наш старый Зога почти трое суток там при плавилке жил, железо из песка вытапливал. Хочешь мне помочь? – О да! Да, конечно, мой дорогой!!! А как? – Маркиза Тури чуть было не запрыгала от восторга, но вовремя опомнилась и положила руку под грудь. Все окрестные дамы, с кем она поддерживает отношения, просто лопнут от зависти, узнав о ее приключении, но прыгать все равно нельзя. – Ты доверишь мне стучать по железяке вон тем огромным молотком, да? Хоггроги захохотал, совершенно счастливый. Тем временем подмастерья, во главе со старшим кузнецом, сделали все необходимое для следующей части работ. Красный и вспотевший Керси старался, с тяжелой кочергой в руках, тоже по уши довольный, что ему доверили столь ответственное мужское дело, как поддержание правильного огненного «коврика» на столе горна и бережный подгреб его в «гнездо». – О, ты уже присмотрела и нацелилась? Нет, дорогая, сей молот весит побольше тебя самой, вместе с будущим сыном. Ты возьмешь вон тот веничек и по моей команде будешь сметать сор и окалину с этой поковки. Я бью – ты метешь. Сметать надо будет быстро и аккуратно и только, когда я скажу. Готова? – Да… погоди… – Маркиза вынула из сумочки на поясе тонкие шелковые перчатки и шустро их натянула. Наполовину обгоревший кипарисовый веник задорно дрожал в ее маленьких ручках. – Я готова, о повелитель! – Фартук сначала надень, не то станешь чумазая, как Керси. Фартук госпоже! Да, это было верное замечание: четырнадцатилетний паж, по-взрослому дорого и модно одетый, успел перемазаться в саже и в глине с ног до головы, хотя Керси это ничуть не смущало: у его светлости тоже лоб, щеки и плечи почти как у трубочиста. Камзол и штаны испорчены? – слуги отстирают, или он новое сошьет, хвала богам – родители у него богаты, да и сам он в боях трофеи добывает… два раза уже участвовал… Керси был восьмым, самым поздним отпрыском в богатом дворянском роде Талои (из этого же удела), и хотя наследство ему никак не светило, мать с отцом любили его больше, чем остальных сыновей и дочерей, баловали с детства и даже здесь добились чести для младшенького: пажом, да не к кому-нибудь, а к его сиятельству, а теперь уже к его светлости маркизу Короны! Это самый верный путь для будущего воина, чтобы стяжать на полях сражений честь, славу и богатство. Хоггроги стучал молотком по наковальне, отбегал к горну, возвращался, опять бил, и сам, и молотобойцы помогали, однако же, при всем при этом Хоггроги умудрялся отвечать на целый град вопросов своей супруги, не пропуская без ответа ни одного. – А почему ты в воду макаешь? А как ты определяешь, что нагрелось в самый раз? А почему у… наковальни, да?.. почему у нее роги разные? А для чего они ветер туда накачивают? – Это не ветер, а поддув, без поддува древесный уголь очень слабый жар дает. Но, дорогая моя, самое время нам заканчивать, ибо ты вся вспотела и твое платье сейчас загорится. От искр. И дождь очень кстати закончился. И к празднику пора. – Ай! Где, где? Зачем ты меня так пугаешь, Хогги… Ой, действительно дырку прожгло… Ну не беда. А что мы с тобой ковали сегодня? – Одну очень интересную штуку. Я ее тебе завтра или послезавтра покажу. Что у нас на обед? Маркиза Тури вздохнула и затараторила, в безнадежной попытке перечислить хотя бы половину всего того, что было предназначено для главного праздничного стола: ведь сегодня во всей Империи отмечают день пробуждения Матушки-Земли от зимнего сна! – …Чур, мне с мозговой костью! – Я ее выбирала из многих, мой повелитель, и она тебя ждет. Только не разбивай ее кулаком при гостях, это неприлично. – Керси! – Да, ваша светлость! – Обедаешь с нами сегодня, заслужил. Да переоденься и умойся как следует, а то у тебя даже за ушами сажа. Ко второму колоколу не поспеешь – останешься голодным, за стол не пущу. – Ур-ра! – Керси, восхищенный оказанной ему милостью, напрочь забыл, что он взрослый человек, грозный и сильный воин, – размахивая зонтом, вприпрыжку помчался к флигелю возле замка, к себе в покои. – Я успею! – Хогги, а давай кузнечного жреца пригласим, отца Куфо? – Нет. Шипел он много сегодня. Позаботься, чтобы сюда повкуснее чего прислали, чтобы и на его долю хватило. А к столу – нет, там и так от попов будет не продохнуть. Тури наклонила голову, дабы не видно было ее покрасневших глаз… Хогги не должен знать, что она стала такой слезливой в последнее время. Наверное, это из-за беременности. – Ты на меня сердит, мой дорогой? – Слегка. На матушку и на тебя, но на тебя – вообще самую-самую малость. Я понимаю, что приличия, что уважение к богам, но пятеро жрецов за одним столом – это чересчур! Даже в праздник. – Но… отец Скатис – единственный, кто напоминает мне о моем доме. Ты хочешь, чтобы я отослала его к родителям? – Нет, конечно, птерчик! – Хоггроги умерил бас и попытался прямо на ходу чмокнуть супругу в щечку. Ему это вполне удалось, поцелуй получился громким, но несколько угольных «снежинок» переместились с его плеча на кружевной воротник маркизы. – Молись ему, молись этой своей Луа, я же не против. Но – он, который твой, – действительно один будет, да ведь еще матушка с собой четверых завезла… – Вот видишь! – Да, и поэтому сержусь самую-самую малость, не из-за твоего Скатиса, а за твою попытку превратить число пять в число шесть. Лучше бы я взамен ребят из дружины пригласил… Тихо, тихо, не кипятись, я же просто так сказал, для пущего сравнения! Благо, просто бы они сидели, вкушали, но ведь каждый по очереди молиться вслух затеет… Матушку я вообще упрекать не имею права, ей и так сейчас не сладко. Кстати, я ее завтра провожу лично и погощу у нее в замке денек, осмотрюсь – все ли там сделано как следует, не требуется ли чего еще? – Да, это совершенно правильно, мой дорогой, о родителях надо заботиться. Ох, мне ведь тоже следует переодеться, я вся в саже. Это было мое лучшее платье, лучшие кружева. – Ты??? Хм… Но тебе идет. – Спасибо, о повелитель, однако, дамы, почтившие нас сегодня своим визитом, могут неправильно меня понять, обвинить в дурновкусии, в нищете, в неряшливости, в неуважительном отношении к гостям. – В нищете??? А кто сегодня будет из гостей? – Гости уже съехались. Маркиза Тури достала из рукава тоненький свиток и сунула его в нагрудный карман кожаного фартука, в который ее громогласный супруг все еще был облачен. – Вот полный список, сударь. Вам направо, в ваши покои, мне налево, в мои. Ванна для вас уже подготовлена, а также мыло, щетки, терки, полотенца. Хорошей вам воды, сударь. – Погоди, Тури! Ванна-то здоровая, давай вместе! Стой! – Но маркиза, надежно защищенная стайкой хихикающих фрейлин, только ускорила шаг. Хоггроги оглянулся – и его уже взяли в кольцо дворяне свиты, слуги, военачальники Марони, Рокари. Делать нечего, придется в одиночку подчиняться этикету. – Заранее готовьтесь, судари мои, обед будет долгим, нудным… Однако сытным. Ступайте все в большой зал, там кресла, закуски, игры, картины… До ванны я сам доберусь. Где мои покои? Налево, Тури сказала?.. – Направо, ваша светлость, – с самым серьезным видом поправил его старший слуга… С тех пор, как после смерти Ведди Малого, молодой маркиз и его супруга, послушные тысячелетнему обычаю, переселились в Гнездо, главное поместье удела, в душе у Хоггроги словно бы оборвалась еще одна золотая ниточка, связывающая его с беспечной и счастливой юностью: им с Тури было так уютно в их маленьком замке!.. Конечно же, Хоггроги превосходно знал, где расположены мужские и женские покои, отведенные для него и для Тури, ибо первые пятнадцать лет своей жизни он провел здесь, под сводами старинного замка, за это время он излазил все, от подвалов и погребов до чердаков, искал потайные ходы и секретные двери в сырых подземельях, выслеживал врагов со смотровой площадки на самой верхотуре донжона… Ни одного не засек, ни он, ни отец его, который мальчишкой тоже любил с высоты озирать пространства, ибо за врагами надо было выезжать туда, далеко, к границам удела, а окрестности Гнезда не ведали войн и сражений лет с тысячу, а то и больше… Но однажды двенадцатилетний Хоггроги, воспользовавшись удачным мигом, сбежал от слуг и нарвался в одном из запущенных подземелий замка на какого-то полоумного нафа, одинокого и голодного, вполне возможно, что изгнанника, покореженного то ли старостью, то ли его отвратительными соплеменниками… Это была чистая случайность, ибо замковые жрецы свою службу несли исправно, на все подозрительные места накидывали защитные и сигнальные заклятья, да и нафы никогда не беспокоили обитателей замка… Но вот – случилось, и Хоггроги принял бой, вместо того чтобы просто убежать… Сквозь многочисленные трещины и щели в сводах подземелья просачивался дневной свет, очень узкими и трепетными лучиками проникал, но вполне достаточно, чтобы непроглядная тьма выцвела в полутьму, посильную человеческому глазу. – Да, – вспомнил Хоггроги, – наф был хром, вдобавок ко всем своим бедам, и догнать бы меня не смог. – Что вы сказали, ваша светлость? – Ничего, это я сам с собой разговариваю. Подлей-ка еще горяченькой, распарюсь. Успеем? Слуга сбегал к песочным часам, вернулся и зачерпнул ушат кипятка. – Успеем, ваша светлость. Даже и в мыльню бы успели… Столько или еще? – О-о-о… Достаточно. И не отвлекай меня, я думаю. Наверное, наф охотился на одичавших домовых, а Хоггроги ему помешал. Главное было – не подставлять свою плоть под нафьи клыки и когти, ибо гниль и грязь на них – подлее любой отравы. Хоггроги метнул в нафа все четыре ножа, что были при нем – да без толку. С самого раннего детства он знал, конечно же, что на нафов простая сталь не действует, но… Просто захотелось попробовать. Попробовал – и остался почти безоружным, ибо, по малолетству его, ему ничего серьезнее кинжала на поясе не полагалось. Зато кинжал у него был высшей пробы, фамильный: прапрадед еще ковал, да лучшие жрецы и колдуны Империи новые и новые заклятья накладывали, слой за слоем, поколение за поколением. Хоггроги раз отпрыгнул и другой, а на третий – нырк под когти правой нафьей лапы и пырнул его в бок. И опять отскочил. Хоггроги до сих пор был уверен, что в тот день он бы и в одиночку управился с нафом, да прибежал отец, невесть откуда почуявший опасность для своего сына. Выскочил из-за угла, огромный, горячий и бесшумный: сына затрещиной угостил, нафа мечом. Хоггроги кубарем покатился, собирая с каменного пола на праздничную батистовую рубашку плесень и полусгнившее домовячье дерьмо, а наф на месте опал беззвучно, превратившись в две осклизлые кучи. Следом уже и караульные набежали, и Марони, сенешаль отца, весь еще с каплями соуса на бороде… Жрецы тут как тут, слуги… Ощупывали, осматривали, обтирали да переодевали… А потом, когда убедились, что цел и невредим, проводили на суд и расправу, в отцовские покои. – А ну как он бы тебя сожрал? Ведь я мог вернуться из похода не вчера, а послезавтра, или через неделю? Полагаю, что матушка очень бы расстроилась такому обороту событий. – Не сожрал бы небось, я ему печень уже проткнул. Ведди загыгыкал в ответ и добродушною рукой, стараясь не задеть распухшее ухо отпрыска, взъерошил ему волосы, и так уже торчащие беспорядочно куда попало. – Дурачок. Я, например, не знаю, существует ли у них печень, и если да, то как расположена. Где твои ножи швыряльные?.. Хоггроги виновато потупился. Грязные куски железа, извлеченные из нафьей слизи, ножами уже назвать было нельзя, до такой степени их изъела непонятная ржа. – Не слышу ответа? – Пропали ножи. – Пропа-али у него. Пусть Марони лично тебе подберет, и впредь будь, пожалуйста, умнее. А теперь ступай к матушке, уж она тебе задаст как следует, уж она грозилась!.. Хоггроги выскочил из покоев отца и помчался к матери, ничуть не устрашенный отцовским предупреждением, ничего она не задаст! – И точно: мать только ахнула, заплакала в голос и прижала его к себе, вся такая пышная, самая добрая на свете, пахнущая кипарисом и мятой, а хор из приживалок и фрейлин ее свиты дружно подхватил жалобные причитания… Хоггроги тогда еще подумал, что проще было бы вытерпеть взамен две отцовские оплеухи. Но матушку он очень любил, пришлось терпеть. – Это тебе батюшка так? – Угу. – Ну, не беда, все быстро заживет, своя рука – не драка. Отец суров, но всегда знает, что делает. Ухо твое уже в дороге пройдет, потому что на днях ехать вам в столицу, он тебя государыне представит, ею самою время точное назначено. Для того-то отец и с кочевниками пораньше поспешил управиться. Тсс, тише! Ты мне тут все разнесешь своими лягушкиными прыжками. Это пока секрет, не выдай меня. Хочешь вареньица? Нет, более всего на свете Хоггроги хотелось выскочить во двор, оседлать коня и помчаться куда глаза глядят, хохоча от радости и восторга, в предвкушении путешествия, но… – Да, матушка. Только, чур, вишневого! Маркиза Эрриси тотчас хлопнула служанкам в ладоши. – Конечно, конечно, мой птерчик! Ты ведь так и умчался из-за стола, толком не поев. – Нет, я поел. И я не птерчик! – Ничего ты не поел, я же видела, что у тебя на блюде, а кроме того, стольник мне все в подробностях докладывал… Вишневого несите его сиятельству, с пеночкой… И со сладкой булочкой, так? Давай, ты до ужина со мной побудешь?.. Вечером-то опять у нас пир горой. Устала я, хоть выжми, да куда денешься в такой праздник: уклониться от него – тут же все гости обидятся… Да, тогда, в тот весенний день, тоже был праздник, и скорее всего тот же самый: пробуждение ото сна Матушки-Земли. Хоггроги вздохнул во всю мочь широченной груди и полез на сушу из ванной. К ноге пристал клок мыльной пены… не стряхнуть… но старый слуга ловко мазнул по ноге полотенцем, с поклоном протянул мягкое обтирное полотно… Вот и отцу, наверное, так же хорошо служил… Эх… А сегодня праздник получился двойным: внешне он – как всегда в эту пору, а неявным образом – чествование молодого маркиза, ставшего из «сиятельства» «светлостью». Такова традиция в доме маркизов Короны: прямо поздравлять неудобно, ибо восхождение сына – это всегда гибель отца, по которому скорбь у родных и близких еще не прошла, и долго, очень долго не пройдет… Но… Жизнь продолжает свой путь и никого ждать не собирается, знай поспевай за нею!.. И в третий раз прозвонили колокола, созывающие на пир. Это сигнал был общим для благородных гостей маркиза и простолюдинов, которым также полагалось обильное угощение от щедрот повелителя, но если простые люди – слуги, домашние и чужие, крестьяне, ратники, бродячие жрецы – не медля ни единого мига, ринулись к столам, развернутым и накрытым во дворе замка, то благородным господам, скопившимся в парадном зале «Гнезда», рядом со столовым залом, пришлось подождать еще… Самыми обделенными на этом празднике оказались, как всегда, лицедеи, сказители, музыканты и скоморохи: из согнали в отдельную комнату и стража бдительно следила, чтобы ни один из них не успел напиться допьяна или даже насытиться… Все будет потом, вволю будет, хоть до смерти обпейтесь и облопайтесь, а пока – терпеть и ждать своего часа, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостями, в полную силу насладить их своим искусством… И вот наконец четверо слуг на хорах задудели в длинные, по восемь локтей каждая, трубы: «позвали воду»! Повинуясь этому знаку, пестро и богато одетые слуги, выстроенные вереницей, проворно засеменили в зал и там уже разошлись кто куда, согласно воле и разумению дворецкого. В руках у каждого был объемистый серебряный кувшин с теплою ароматною водой, а к кувшину серебряный же тазик, а через плечо полотенце тонкого и мягкого волокна, дабы каждый гость мог омочить пальцы и вытереть их насухо. Четверо слуг встали у главного стола, у них в руках были золотые кувшины и золотые тазики, ибо им предстояло подавать воду для омовения чете маркизов Короны и их главным гостям: матушке-вдове – пресветлой маркизе Эрриси, наместнику соседних имперских областей молодому графу Борази Лона (по слухам – внебрачному сыну Императора), редкими выездами покидающему для несения назначенной ему службы родную столицу, старому князю Теки Ду с супругою Кими Ду, двум сенешалям удела – Рокари Бегга и Марони Горто (так и непонятно было гостям – кто же из них главный теперь, кого из них выбрал молодой маркиз?), вдове барона Светлого (уже сто лет правящая госпожа своего маленького удела, двухсоттридцатилетняя старушка баронесса Мири Светлая), молодой вдове, графине Шорни из Вороньих земель (через полгода ее траур закончится – и будет она вожделенная для многих невеста: ну еще бы, с таким-то приданым!) и одному из старейших на всем юге жрецу храма Земли, духовнику молодой маркизы Тури, отцу Скатису и главному советнику и духовнику маркизы Эрриси, отцу Улинесу, и внезапно облагодетельствованному в этот день пажу, юному Керси. Керси же, весь одеревеневший и красный от гордости и стыда, молился мысленно всем богам и богиням, чтобы не выдать своего счастливого ужаса и не опозориться перед остальными высокими гостями. Краем глаза он видел отца и мать за общим дальним столом, не сводящих с него восхищенных взоров, а также и старшего брата, наследника, наверняка изнывающего от лютой зависти к пронырливому братцу-сопляку… Впрочем, зоркая и проницательная маркиза Тури поручила ему ухаживать за старенькой соседкой по столу, баронессой Мири Светлой, и Керси, занятый делом, вскоре пообмяк, стал чувствовать себя несколько свободнее и проще. В духовный праздник все права его открывать принадлежат святым жрецам, поэтому после торжественного омовения рук зазвучали молебны: первым пустили младшего, молодого отца Маганика, жреца бога Огня, он говорил громко и нараспев, управился быстро. А за ним жрец бога Войны Ларро, отец Менарез, творил молитву, половину слов которой присутствующие не расслышали, ибо жрец грозного бога был тщедушен и тихоголос. Третьим вступил отец Домми, жрец богини Подземных Вод Уманы, он уже торопился, ибо слышал, как урчат голодные желудки и как вздыхают, не ропща, но тяжело благочестивые гости… Все трое жрецов принадлежали к свите маркизы Эрриси, вдовы Ведди Малого и матери нынешнего властителя удела, Хоггроги Солнышко, все трое сидели на почетных местах, но не за главным столом, в отличие от старейших и почтеннейших жрецов Скатиса и Улинеса. Отец Скатис был стар, лыс, мудр, полон учености и такта, он просто встал и с поклоном передал слово отцу Улинесу, так же, как и он, жрецу храма Земли, но еще более древнему и уважаемому. Отец Улинес поклонился духовному собрату, молодой чете маркизов, маркизе Эрриси, всему залу, затем выпрямился и густо откашлялся. Был он весьма невысок ростом, три локтя с ладонью, годами стар, но довольно еще крепок, гладок, румянец на его щеках расплывался к шее и к лысине, а седые усы свисали через рот на голый подбородок. Отец Улинес обеими руками развел усы в стороны – и на несколько мгновений они ему подчинились. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/o-sanches/dom-i-voyna-markizov-korony/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 59.90 руб.