Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Потаенный свет Майкл Коннелли Гарри Босх #9 Садистское убийство молодой женщины… Дерзкое похищение двух миллионов долларов… Вооруженное ограбление кафе, в результате которого один полицейский погиб, а другой стал инвалидом… Неужели эти преступления как-то связаны между собой? Чтобы предположить такое, надо быть безумцем… или гениальным детективом Гарри Босхом. Однако стоит Босху высказать свои подозрения, как ему начинают чинить препятствия. Теперь Босх должен решить, как поступить дальше. Забыть обо всем? Или, рискуя жизнью, продолжить опасное расследование? Майкл Коннелли Потаенный свет Michael Connelly LOST LIGHT Перевод с английского Г.П. Злобина Компьютерный дизайн В.А. Воронина Печатается с разрешения издательства Little, Brown and Company, New York, New York, USA и литературного агентства Andrew Nurnberg. Как много всего таится в сердце человека!» Она сказала, что это строчка из одного стихотворения, которое ей очень нравится. Она понимала ее так: если примешь что-либо близко к сердцу, спрячешь под бархатистыми складками сердечных мышц, это навсегда останется при тебе. Останется, что бы ни случилось. Это мог быть человек, знакомое место, мечта, жизненное предназначение. Словом, все, что свято для тебя. Она говорила, что все это залегло в таинственных мышечных складках и пребудет там, подчиняясь единственно биению сердца. Мне пятьдесят два года, и я уверовал в это. По ночам, когда не мучаюсь бессонницей, я лучше всего это осознаю. Тогда сходятся все пути, и я вижу людей, которых любил или ненавидел, помогал и приносил радость, или тех, кому причинял душевные страдания. Вижу, как тянутся ко мне их руки. Слышу стук их сердец и знаю, что? должен делать. Я помню свое предназначение в жизни и никогда не уйду в сторону и не поверну назад. Именно тогда отчетливо вижу, как много всего таится в сердце человека. 1 Меньше всего я ожидал, что Александр Тейлор откроет дверь. Это противоречит всему, что я знал о Голливуде. Человек, поставивший миллиардный рекорд кассовых сборов, никому не откроет дверь. Нет, он круглосуточно выставит перед входом охранника в форме. Тот разрешит мне войти только после того, как установит, что я за личность и какова цель моего посещения. Затем передаст меня дворецкому или в крайнем случае дежурной по первому этажу горничной, и та поведет меня внутрь. Наши шаги будут неслышны, как падающий снег. Но в особняке на Бел-Эйр ничего подобного не произошло. Ворота оказались открыты, я подъехал на своей машине к самому дому и позвонил у входа. Странно, дверь открыл сам чемпион по кассовым сборам и жестом пригласил меня войти. Дом оказался огромным, точно его строили по чертежам стандартного международного аэропорта. Тейлор – высокий крупный мужчина, однако легко нес свои сто килограммов, как и большую голову с шапкой вьющихся каштановых волос и парой голубых – для контраста – глаз. Бородка придавала его внешности артистичность, хотя область, где он трудился, имела лишь слабое отношение к искусству. Тейлор был в синем спортивном костюме, который, вероятно, стоил больше, чем все, что надето на мне. На шее у него висело белое мохнатое полотенце, края его были засунуты за ворот. Порозовевшие щеки и частое затрудненное дыхание свидетельствовали о том, что я застал хозяина дома во время физических упражнений. На мне был самый лучший мой костюм – однобортный, мышиного цвета. Три года назад я заплатил за него тысячу двести долларов. Я не надевал костюм девять месяцев, и потому мне пришлось счищать пыль с плеч. Впервые мне понадобилось снять его с вешалки в шкафу. – Входите, – сказал Тейлор. – Сегодня я отпустил всю прислугу и вот занимаюсь… Хорошо, что гимнастический зал недалеко отсюда. Иначе я просто не услышал бы вас. Дом у меня просторный. – Да, большая удача – иметь такой дом, – отозвался я. Как и при первой нашей встрече четыре года назад, Тейлор не протянул руки для рукопожатия. – Пойдемте! – бросил он и зашагал по мраморным плитам коридора, предоставив мне самому закрыть за собой входную дверь. – Не возражаете, если я продолжу упражнения на велосипеде, пока мы говорим? – Нет. Тейлор шел впереди, не обращая на меня внимания, словно я был привычной частью интерьера. Меня это тоже устраивало, давая возможность оглядеться. За рядом окон слева расстилался огромный, величиной с футбольное поле, зеленый ковер, на дальнем краю которого стоял гостевой дом или купальня. Возле него виднелся электрокар для гольфа. Я много чего повидал в Лос-Анджелесе – бывал и в трущобах, и в напоминающих дворцы особняках на вершинах гор, но такого имения внутри городской черты, где для игры в гольф приходится пользоваться транспортным средством, встречать мне не доводилось. На правой стене были развешаны увеличенные и оправленные в рамки кадры из фильмов, поставленных Александром Тейлором. Кое-какие из них я смотрел, когда их крутили по телевидению, а остальные знакомы по рекламе. В основном боевики, их содержание вполне укладывается в тридцатисекундный ролик, так что особой необходимости идти потом в кино не возникает. Ни один из них не был искусством, как бы ни толковать это понятие. Но в Голливуде картины с острым сюжетом куда важнее искусства. Они приносят прибыль. А прибыль – самое важное. Тейлор свернул направо, и я проследовал за ним в гимнастический зал. Посередине находился боксерский ринг. Вдоль зеркальных стен расставлены разнообразные тренажеры. Словом, здесь было все, что нужно для реализации передовой идеи здорового тела. Тейлор легко сел на велотренажер и, нажав какие-то клавиши на цифровом дисплее перед рулем, принялся крутить педали. На противоположной стене были смонтированы три больших плоских телевизора. Два настроены на круглосуточные информационные каналы, третий, с включенным звуком, – на программу Блумберга, регулярно сообщающего котировку ценных бумаг. Дистанционным пультом Тейлор сбавил звук. Это был еще один неожиданный жест вежливости со стороны киномагната. Когда я договаривался с его секретаршей о визите, она говорила так, словно пыталась внушить, что мне жутко повезет, если я ухитрюсь вставить хоть два-три вопроса в беспрерывные беседы ее босса по мобильному телефону. – Вы один? – спросил Тейлор. – Я думал, вы с братом всегда на пару работает. – Предпочитаю работать один, – коротко сказал я. Тейлор разогнался до нужной скорости и теперь крутил педали равномерно. Я знал, что ему под пятьдесят, но выглядел он гораздо моложе. Наверное, сохранял бодрость и здоровье благодаря всем этим спортивным приспособлениям. А может, делал омолаживающие уколы и подтягивал кожу на лице. – Поговорим до трех миль, – произнес он, скидывая полотенце с шеи. – Это около двадцати минут. – Вполне достаточно. Я потянулся во внутренний карман пиджака, но спиралька, держащая листы, зацепилась за подкладку. Я покрутил книжку раз, другой, дернул ее посильнее и услышал, как порвалась подкладка. Я улыбнулся, чтобы скрыть смущение, а Тейлор деликатно отвернулся к телевизионным экранам. Больше всего из прежней жизни я жалею о таких мелочах. Двадцать лет я носил в кармане маленькую записную книжку в переплете. Книжки и блокноты на спиральках нам держать не позволяли: опытный адвокат подследственного всегда мог обвинить тебя в том, что ты выдрал листки с заметками, оправдывающими его клиента. Отсюда – записная книжка в переплете, которая к тому же не рвала подкладку пиджака. – Хорошо, что вы позвонили и пришли, – промолвил Тейлор. – То, что случилось с Анджи, ужасно. Я до сих пор переживаю. Славная была девчушка, правда. Дело давнее, сложное, полиция, видимо, его забросила – так я думал. Я молча кивал. Мне пришлось выбирать выражения, когда я договаривался с секретаршей о приходе. Нет, я не солгал ни единым словом, но меня можно было упрекнуть в том, что из-за моих туманных высказываний у нее сложилось обо мне неверное представление. Я должен быть предельно осторожным. Скажи, что я бывший полицейский, а теперь частный сыщик, надумавший по собственной инициативе ворошить старое, нераскрытое преступление, меня бы на пушечный выстрел не подпустили к рекордсмену по кассовым сборам. – Мм… чтобы не было никаких недоразумений… – протянул я. – Не знаю, что вам сказала ваша секретарша, но я не из полиции. Больше не служу там. На мгновение Тейлор остановился и снова начал крутить педали. С его покрасневшего лица катился пот. Он протянул руку к кармашку сбоку клавиатуры, достал из него очки и карточку с фирменным знаком его компании – квадрат с кольчатым плетением внутри. На карточке, как я успел разглядеть, было несколько написанных от руки строчек. Тейлор нацепил очки, прищурился и проговорил: – Вот что у меня тут написано: «В 10 утра – детектив Гарри Босх, сотрудник ПУЛА». ПУЛА, как я понимаю, означает полицейское управление Лос-Анджелеса. Это написала моя Одри, добросовестный и аккуратный работник. Она у меня восемнадцать лет трудится – с тех пор, когда я начал делать в Долине всякую чепуху для телевидения. – Можно было бы сообщить, что я долгое время был детективом. В прошлом году ушел из ПУЛА. Вероятно, я неясно выразился и ваша Одри не поняла меня. Не вините ее. – Я ее не виню, – отозвался Тейлор, глядя на меня поверх очков. – Так что же вам от меня нужно, детектив… или, лучше сказать, мистер Босх? Мне еще две с половиной мили ехать. Справа от Тейлора стоял тренажер для брюшного пресса. Я присел на него, ничего не зацепив, достал из нагрудного кармана рубашки авторучку и приготовился записывать. – Не знаю, помните ли вы меня, мистер Тейлор. Мы с вами встречались четыре года назад, когда убили Анджеллу Бентон. Ее нашли мертвой в подъезде дома, где она жила. Дело тогда поручили мне. Я приехал к вам, и мы беседовали в вашем служебном кабинете. Со мной еще была моя коллега Киз Райдер. – А-а, помню, помню. Молодая чернокожая женщина. Она говорила, что знает Анджи. Кажется, занимались в одном тренажерном зале. Вы мне тогда оба понравились, сумели внушить доверие. Но потом куда-то пропали, и я ничего о вас не знал… – Мы с Киз Райдер работали в голливудском отделе ПУЛА. Потом через несколько дней произошел тот большой налет с перестрелкой, и дело Анджеллы Бентон передали в отдел по раскрытию грабежей с убийством, сокращенно ОГУ. С велосипеда раздался негромкий звонок, и я подумал, что он, видимо, отмерил первую милю. – Помню тех мужиков, которые вас сменили, – язвительно продолжил Тейлор. – Не понравились они мне. Два сапога пара. Не внушали доверия. Один набивался в консультанты, вместо того чтобы искать убийцу Анджи. Как они, еще служат? – Одного прикончили, другой на пенсии. Я знал Дорси и Кросса. Что бы ни говорил Тейлор, они были хорошие сыщики. Середнячков и сачков в ОГУ не берут. Но я предпочел не сообщать хозяину, что Джек Дорси и Лоутон Кросс стали известны всему лос-анджелесскому сыску благодаря жуткому невезению. Через несколько месяцев после гибели Анджеллы Бентон они проводили расследование, зашли в голливудскую забегаловку перекусить и промочить горло. Заняли отдельную кабинку со своими сандвичами и виски, и тут в кафе ворвался вооруженный грабитель. Очевидцы рассказывали, что Дорси, сидевший лицом к двери, схватился за пистолет, но налетчик всадил в него пулю до того, как он успел спустить предохранитель. Еще не грохнувшись на пол, Дорси был уже мертв. Затем грабитель выстрелил Кроссу в голову, вторая пуля прошила бедняге шею и застряла в спине. Последним застрелили в упор бармена. – Что произошло потом? – Вопрос сугубо риторический, и в голосе Тейлора не звучало сожаления по поводу несчастья, постигшего обоих полицейских. – Ничего. Об убийстве Анджеллы Бентон просто забыли. Дело покрылось пылью, как и дрянной костюм, который висел у вас в шкафу, пока вы не решили приехать ко мне. Мне пришлось проглотить обиду. Я даже кивнул как бы в знак согласия. Не знаю, что огорчало и раздражало его больше всего: нераскрытое убийство Анджеллы Бентон или то, что случилось после него, – ограбление, еще одно убийство и прекращение съемок фильма. – Те двое целых шесть месяцев пытались найти убийцу Анджеллы Бентон, – произнес я. – Но вскоре произошло несколько преступлений. Навалились новые дела, мистер Тейлор, не то что в ваших картинах. У нас всегда хватает дел. – Дел всегда хватает, – усмехнулся Тейлор. – Слышали мы эту отговорку. Ссылки на перегрузку не новость. Убита молодая женщина? Похищена крупная сумма денег? Что делать, у нас новые дела. Я ждал, когда Тейлор выговорится. – Проходит четыре года, и вот являетесь вы. Чего вы добиваетесь, Босх? Или попросили близких Анджи нанять вас? – Нет. Ее родители в Огайо. Я ни с кем не связывался… – Ну и что? – Меня мучает нераскрытое преступление. Оно не дает мне покоя. По-моему, этому делу… как бы выразиться… не отдались целиком. – И это все? – Все, – кивнул я. – Хорошо. Пятьдесят тысяч. – Что? – Плачу пятьдесят тысяч, если вы раскроете преступление. Без развязки я никогда не досниму ту ленту. – Мистер Тейлор, вы меня неправильно поняли. Мне не нужны ваши деньги. Мы не в кино. Мне необходима ваша помощь. – Не вам судить, какой сюжет годится для экрана, а какой нет. Мысль о бежавшем преступнике преследует сыщика – вечная и верная тема. Итак, пятьдесят тысяч аванса, об остальном договоримся позднее. – Спасибо, что уделили мне время, мистер Тейлор. Попытаюсь сам найти дорогу. Если заблужусь, пущу сигнальную ракету. Я встал с тренажера, шагнул к двери. Позади раздался второй звонок. Тейлор бросил мне вдогонку: – Я вышел на финишную прямую! Ладно, задавайте свои вопросы. Зато сэкономлю пятьдесят тысяч. Я раскрыл записную книжку, но продолжал стоять. – Давайте начнем с ограбления, – промолвил я. – Кто из вашей компании знал о двух миллионах долларов? Я имею в виду, кто знал подробности: когда их привезут на съемочную площадку, как станут грузить, везти и разгружать? Постарайтесь вспомнить все до последней мелочи. И всех, кто был задействован в доставке. Начнем с нуля. 2 Анджеллу Бентон убили в тот день, когда ей исполнилось двадцать четыре года. Тело нашли в подъезде ее дома на Фаунтин-стрит, недалеко от площади Ла-Бреа. В ее почтовом ящике обнаружили ключи от квартиры и две поздравительные открытки, отправленные из Колумбуса, штат Огайо. Открытки были от родителей, они захотели каждый по-своему пожелать счастья и здоровья единственной дочери. Анджеллу задушили. Блузка на ней была порвана, лифчик сдернули наверх, грудь обнажена. Убийца, вероятно, мастурбировал над трупом, так как судебно-медицинские эксперты обнаружили на нем несколько капель спермы, которые и собрали для анализа ДНК. Дамской сумочки на месте преступления не обнаружили. Установили, что смерть Анджеллы Бентон наступила между одиннадцатью вечера и полуночью. На тело наткнулся жилец того же дома, когда приблизительно в половине двенадцатого выводил выгулять собаку. В то время я служил в голливудском отделении полицейского управления Лос-Анджелеса детективом первой категории. Мы начинали в порядке эксперимента работать втроем – для ускорения расследования. В час ночи Кизмин Райдер, Джерри Эдгара и меня по пейджеру вызвали в отделение. Оттуда мы на двух «краун-викториях» выехали на место преступления. Мертвую Анджеллу Бентон мы увидели через два с половиной – три часа после убийства. Она лежала на коричневом, цвета запекшейся крови, плиточном полу. Открытые глаза навыкате портили хорошенькое лицо. Обнаженная грудь казалась почти плоской. Я тогда еще подумал, что в городе, где физическое совершенство ценилось больше, чем духовные качества, она, очевидно, стеснялась своих девичьих форм. Убийце мало было лишить бедняжку жизни – ему вздумалось вдобавок разорвать блузку и сдернуть лифчик, чтобы выставить напоказ уязвимые места. Но больше всего я запомнил ее руки. Безжизненное тело лежало на правом боку, а сложенные вместе руки были вытянуты вперед и вверх, словно хотели дотянуться до кого-то. Казалось, будто она сошла с живописного полотна эпохи Возрождения. Руки словно умоляли о спасении. Не знаю, сколько трупов я повидал, может, тысячу, но поза ни одного погибшего не заставляла меня так задуматься. Очевидно, я вкладываю что-то очень личное в гибель Анджеллы Бентон. Каждое преступление – очередное сражение в нескончаемой войне, и, когда идешь в бой, что-то должно придавать тебе храбрости, иначе ты обречен на поражение. Мне придавали храбрости руки Анджеллы Бентон. Мне не забыть их. Я считал, что она тянулась ко мне. Начало расследования казалось многообещающим. Кизмин Райдер узнала жертву. Они познакомились в оздоровительном центре «Эль сентро». У Кизмин не было строгого расписания занятий. Она приезжала туда, когда позволяло время, и тем не менее часто встречала там Анджеллу. Однажды во время упражнений на шведской стенке они разговорились. Бентон сказала, что работает одним из помощников режиссера в кинокомпании «Эйдолон», которой владеет Александр Тейлор. Съемки велись круглосуточно – в зависимости от наличия площадки, нужного состава актеров и многих других обстоятельств. Поэтому у нее тоже не было жесткого расписания посещений «Эль сентро». Работа оставляла мало свободного времени. Анджелла даже пожаловалась Кизмин, что в этом году ей назначили только два свидания, а мужчин у нее вообще еще не было. Бентон и Райдер – молодые чернокожие женщины, обе старались сделать карьеру, каждая в своей области, пытались подняться по общественной лестнице и потому не позволяли себе особых развлечений и тем более телесных утех. Знакомство их было шапочное, и, помимо оздоровительного центра, они нигде не встречались. Однако мы выяснили, что убитая – самостоятельная и целеустремленная молодая особа, заботящаяся о своем здоровье и службе. Это исключало многие версии, связанные с образом жизни. Но в начале следствия возникла и помеха. Кизмин Райдер впервые за службу узнала в жертве знакомого человека. Я заметил это, как только мы приехали на место преступления. Она вошла в подъезд и застыла как вкопанная. Обычно разговорчивая, предлагающая различные версии, на сей раз она словно воды в рот набрала. Ни одного свидетеля преступления не оказалось. С улицы не видно, что происходит в подъезде. Убийца чувствовал себя в полной безопасности. Он, вероятно, незаметно вошел в подъезд и беспрепятственно напал на жертву. В каждом преступлении таится риск. В данном случае в любой момент сверху мог сойти жилец или, напротив, войти с улицы. Выйди тот, с собакой, на час раньше, он помешал бы бандиту или сам стал бы его жертвой. Главное в сыскной работе – заметить необычные детали. В нашем случае все указывало на то, что преступление не готовилось заранее. Похоже, убийца преследовал Анджеллу Бентон до тех пор, пока она не оказалась в уединенном месте. Однако он мог заблаговременно выбрать для нападения подъезд, где и поджидал свою добычу. Необычные детали… Анджелла Бентон была невысокой, футов пять, не более, но обладала недюжинной физической силой. Райдер видела, с каким упорством и выдержкой она выполняла в оздоровительном центре самые трудные упражнения. Следовательно, могла оказать сопротивление. Однако мы не нашли никаких признаков борьбы. Под ногтями у нее не было частиц чужой кожи или крови. Почему Бентон не сопротивлялась? Знала убийцу? Порванная блузка и сперма доказывали, что преступление носило психосексуальный характер и убийца был один. Тогда почему Бентон не боролась за жизнь, почему так быстро сдалась? Может, преступников было двое? Первые двадцать четыре часа мы собирали улики, опрашивали всех, кто находился поблизости от места преступления, делали записи. Вторые двадцать четыре часа мы просеивали обстоятельства и детали, анализировали их. К концу вторых суток пришли к выводу, что преступление является инсценировкой. Оно совершено, чтобы направить нас по ложному следу. Убийца хотел внушить нам, будто оно совершено на психосексуальной почве, тогда как в действительности дело обстояло совсем иначе. Главным доказательством этого послужила сперма, найденная на теле. Рассматривая фотографии с места преступления, я обратил внимание, что капли спермы тянулись на убитой по дуге, как бы образуя траекторию. Любой сыщик знает: капли крови, разбрызганные по траектории или под углом к поверхности, имеют овальную форму. Это относится к любой жидкости. Капли же спермы на Анджелле Бентон были круглые. Очень необычная деталь. У нас возникло предположение, что убийца или убийцы принесли сперму с собой и накапали на тело, чтобы ввести следствие в заблуждение. Направление наших поисков круто изменилось. Мы пришли к убеждению, что злоумышленник не искал подходящий объект для убийства. Анджелла Бентон была готовым объектом убийства. Видимо, в ее жизни имелось нечто такое, что накликало беду. Это заставило нас присмотреться к ее интересам, ее поведению и работе. Кому-то было нужно, чтобы она умерла. Расправу тщательно маскировали, старались выдать за дело рук психопата. В общении с газетчиками и телевизионщиками мы охотно поддерживали эту версию. На третий день Эдгар остался изучать результаты вскрытия и готовить оперативный отчет, а мы с Киз Райдер поехали в кинокомпанию «Эйдолон», где служила Анджелла Бентон. Предприятие Александра Тейлора располагалось на Мелроуз-стрит, на участке, взятом в аренду у друзей – киностудии «Аргуэй пикчерз». Анджелла Бентон числилась в штате помощником режиссера, то есть стояла на нижней ступеньке иерархической лестницы в Голливуде. А если говорить проще, была девочкой на побегушках. В административном здании у Тейлора трудились более пятидесяти служащих. По роду работы Бентон общалась со всеми ними и часто выезжала на съемочные площадки. В то время «Эйдолон» делала два кинофильма и одно телевизионное шоу. Съемки велись в разных частях города и за его пределами. Каждая съемочная площадка представляла собой палаточный городок, он почти ежедневно переезжал с места на место. На площадках трудились свыше сотни человек, которые могли сталкиваться с Анджеллой Бентон, и их тоже предстояло опросить. Задача была нам не под силу. Мы запросили помощь, но начальство не сумело выделить ни одного человека. Мы с Киз Райдер потратили целый день, чтобы опросить служащих в штаб-квартире «Эйдолона». Тогда-то я первый и единственный раз видел Александра Тейлора. Мы беседовали с ним полчаса, но разговор оказался поверхностным и неплодотворным. Тейлор, разумеется, знал Анджеллу Бентон, но недостаточно хорошо. Как ни крути, она была пешкой, а он шишкой. Они редко общались друг с другом. Кроме того, она работала в его фирме всего полгода, и не он нанимал ее. Первый день на киностудии почти ничего не дал. Никто из опрошенных не подсказал нам ни новой версии расследования, ни того, на чем следовало бы сосредоточить внимание. Мы уперлись в стену. Никто не имел ни малейшего понятия, кому понадобилось убивать Анджеллу Бентон. На следующий день наша тройка разъехалась для дальнейших опросов по трем съемочным площадкам. Эдгар выбрал Валенсию, где снималась для телевидения комедия о семейной паре и их единственном сынишке, который ухитряется помешать предкам иметь второго ребенка. Кизмин Райдер вызвалась поработать с труппой, играющей в Санта-Монике, недалеко от ее дома. Здесь делали фильм о чудаке, посылающем анонимную «валентинку» прелестной сотруднице. Между ними завязывается построенный на обмане роман. Ложь громоздится на ложь, и любовь вот-вот кончится крахом. Я отправился в Голливуд, где снималась крутая лента о краже чемодана с двумя миллионами долларов, принадлежащих мафии. Меня назначили старшим нашей группы, и я принял решение не информировать Тейлора и его администраторов о том, что мы собираемся нагрянуть на съемочные площадки. Опережающая тактика – залог успеха. Мы явимся нежданно-негаданно, а полицейское удостоверение везде будет лучшим пропуском. Рано утром я прибыл в назначенное место. Что произошло после этого, строго задокументировано. Я иногда вспоминаю последовательность наших шагов и сожалею, что не приехал на съемки боевика на сутки раньше. Думаю, кто-нибудь наверняка проговорился бы о деньгах, а я уж сумел бы сопоставить факты. Вместе с тем смею утверждать, что мы поработали хорошо, делали все, что требовали время и место. Мне не в чем упрекнуть моих коллег. На четвертый день расследования дело уплыло из моих рук. Оно было передано в другой отдел, и им занялись Джек Дорси и Лоутон Кросс. Вскоре после этого громкое происшествие затмило убийство Анджеллы Бентон. Новое дело, которое поручили Дорси и Кроссу, по всем параметрам соответствовало профилю ОГУ: в нем фигурировали и кино, и деньги, и убийство. Дорси и Кросс долго топтались на месте, потом на них навалилась другая работа, вскоре они зашли перекусить и выпить в бар «У Ната». Дорси был застрелен насмерть. Вслед за ним потихоньку скончалось и громкое дело. Кросс выжил, но не выздоровел. Он шесть недель провалялся в коме, а когда пришел в себя, то не помнил, что с ними произошло. Из-за проникающего ранения у него отказали легкие, и несчастного подключили к аппарату искусственного дыхания. Ходить он тоже не мог. В отделе считали, что ему повезло меньше, чем Дорси, – он выжил, но сейчас, считай, хуже мертвого. Об убийстве Анджеллы Бентон почти забыли. Каждые полгода какой-нибудь служака в ОГУ вытаскивал досье, сдувал с него пыль, писал: «Новых фактов не обнаружено», ставил дату и засовывал папку в долгий ящик до следующего раза. Про такие случаи в полицейском управлении говорят, что делу уделяется достаточное внимание. Миновало четыре года. Я отошел от дел и на первый взгляд жил припеваючи. У меня были дом и автомобиль, за который я уплатил сполна и наличными. Мне платили пенсию, ее вполне хватало на мои скромные нужды. Меня словно отправили в долгосрочный оплаченный отпуск. Ни работы, ни забот. Однако в моей безоблачной жизни чего-то не хватало, и в глубине души я сознавал это. Я жил как джазист, который ждет, когда его пригласят поиграть. Я поздно вставал и пил слишком много красного вина. Мне надо было либо заложить свой саксофон, либо найти место, где играть. Потом мне позвонили. Это был Лоутон Кросс. Он узнал, что я ушел из полиции. Попросил жену набрать мой номер и поднести трубку к его губам. – Гарри, помнишь Анджеллу Бентон? – Постоянно думаю о ней. – Я тоже. Ко мне вернулась память, и я часто вспоминаю о том деле. Вот и все. Когда я в последний раз вышел с работы, то подумал: хватит с меня. Осмотрел последний труп, опросил последнего свидетеля, зная, что он лжет, заполнил последнее досье. С меня хватит, обманывал я себя. Обманывал, потому что под мышкой нес коробку, набитую папками. Это были копии нераскрытых дел, накопившихся за двенадцать лет службы в ПУЛА. Папка с делом об убийстве Анджеллы Бентон тоже лежала в той коробке. Мне не нужно было рыться в бумагах. Я помнил его до мельчайших подробностей: как Анджелла лежала в разорванной блузке на плиточном полу, как тянула ко мне руки. Меня снова пронзила мысль, что ее словно потеряли в вихре последующих событий и не вспомнили о ней, пока не произошло похищение двух миллионов. Я никогда не считал ее дело закрытым. У меня его отобрали, прежде чем я смог его разгадать. Такая вот жизнь в ПУЛА. Но то было тогда, а это сейчас… Звонок Лоутона Кросса все перевернул во мне. Кончился мой затянувшийся отпуск. У меня снова появилась работа. 3 Я больше не ношу полицейский значок, но у меня сохранилось множество привычек, связанных с ним. Как бросивший курить тянется рукой в нагрудный карман за сигаретой, которой там нет, так и я постоянно ловлю себя на том, что жду от моего несуществующего значка помощи и защиты. Более тридцати лет я являлся членом организации, которая требовала изоляции от внешнего мира, от посторонних, внушала, что «мы – не они». Я был в числе тех, кто поклонялся синему цвету формы стражей порядка. Теперь я вышел из той организации и стал посторонним, частью внешнего мира. Дня не проходило, чтобы я не сожалел или же не радовался, что оставил службу в полиции. Долгие годы ушли у меня на то, чтобы отделить работу и все, что стоит за ней, от своих личных проблем. Раньше я считал, что мои служба и жизнь тесно связаны друг с другом. Но с течением времени осознал, что мое «я» и мои заботы выше служебного долга. Однако мое жизненное предназначение не изменилось. Я должен защищать людей, с полицейским значком или без него. Побеседовав с Лоутоном Кроссом, я положил трубку и почувствовал, что созрел и обязан снова приниматься за дело. Я пошел в холл и вытащил из шкафа коробку с запылившимися досье и голосами мертвых. Те, которых нет, говорили со мной в моей памяти с мест преступления. Лучше всех я помнил Анджеллу Бентон, как она лежала, мертвая, с протянутыми руками, будто пыталась дотянуться до меня. Я знал, что? мне назначено судьбой. 4 На другой день после поездки к Александру Тейлору я сидел у себя дома на Вудро-Вильсон-драйв. Передо мной на обеденном столе были разложены фотографии и документы из дела Анджеллы Бентон. На кухне закипал кофейник. Из пятидискового плеера неслись джазовые ритмы Арта Пеппера. Мое досье на Анджеллу Бентон было неполным. Я только-только начинал раскручивать дело, как у меня его отобрали. Сейчас, четыре года спустя, у меня остались лишь первоначальные соображения да список имен, которые накануне дал мне Александр Тейлор. Я уже собирался поломать голову над этим списком и собственными заметками, когда мое внимание привлекла оказавшаяся в папке тонкая пачка газетных вырезок с пожелтевшими от времени краями. Я стал их просматривать. Сверху лежала первая короткая заметка об убийстве Анджеллы Бентон, помещенная в «Лос-Анджелес таймс». Помню, как она меня разочаровала. Нам позарез нужны были свидетели. Не только свидетели самого преступления, но и те, кто мог видеть автомобиль убийцы и куда он поехал. Нам важно было знать, где находилась и что делала Анджелла Бентон в тот роковой вечер. В конце концов, это был день ее рождения. Где и с кем провела она время перед возвращением домой? Газетная хроника – один из лучших способов побудить законопослушных граждан сообщить обо всем подозрительном. Поскольку газета поместила лишь краткую заметку о преступлении на последней странице, звонков нам не поступило. Я позвонил автору заметки, чтобы выразить свое неудовольствие, и журналистка заявила, что читателям надоели материалы о грабежах, нападениях, смертях. В следующем выпуске она снова подняла тему, словно в утешение мне, и сообщила, что полиция ждет помощи от читателей. Вторая заметка оказалась еще короче, она вообще затерялась среди других публикаций. И опять ни единого звонка. Но через три дня все переменилось. Первые полосы газет запестрели дюймовыми литерами. Сенсация открывала новостные телевизионные программы. Я взял вырезку первой статьи о происшествии и начал внимательно читать. «ПЕРЕСТРЕЛКА НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ! ОДИН ЧЕЛОВЕК УБИТ, ДРУГОЙ РАНЕН. ПОЛИЦЕЙСКИЕ И ГРАБИТЕЛИ ПРЕРЫВАЮТ СХВАТКУ СВОИХ КИНОШНЫХ ДВОЙНИКОВ Подготовила Кейша Расселл, собственный корреспондент «Лос-Анджелес таймс» Жестокая реальность вторглась в вымышленный голливудский мир в пятницу утром, когда во время похищения двух миллионов долларов, предназначавшихся для съемки эпизода похищения двух миллионов долларов, завязалась перестрелка. Ранены двое банковских служащих, один из них смертельно. Открыв огонь по охранникам и полицейскому детективу, который в тот момент оказался на съемочной площадке, грабители скрылись с деньгами. Позднее представитель полиции сообщил, что по крайней мере один из похитителей был ранен, поскольку на брошенном ими автомобиле обнаружена кровь. Бренда Барстоу, исполнительница главной роли в снимавшейся картине, при нападении не пострадала. Она находилась в закрытом трейлере. Ей даже не довелось посмотреть, как совершается ограбление в реальной жизни. Согласно полицейскому источнику, инцидент произошел у бунгало на Сельма-авеню в начале одиннадцатого. Бронированный джип привез сюда два миллиона долларов, которые собирались использовать в качестве реквизита для снятия эпизода в доме. Утверждают, что съемочная площадка находилась под усиленной охраной, однако сколько именно человек обеспечивали безопасность людям и деньгам, не раскрывается. Установлена личность убитого в перестрелке. Это Реймонд Вон, сорока трех лет, начальник службы охраны банка Лос-Анджелеса, того самого, который доставил деньги для съемки фильма. Раненный в живот Лайнус Саймонсон, двадцати семи лет, тоже служащий банка Лос-Анджелеса. Его состояние на вечер пятницы стабильное. Детектив ПУЛА Джек Дорси сообщил, что когда двое охранников перетаскивали деньги из бронированного джипа в дом, из припаркованного неподалеку фургона выскочили трое вооруженных людей и накинулись на них. Четвертый бандит оставался за рулем фургона. Грабители уже шли к машине с четырьмя сумками с наличными, когда один из них открыл огонь. «Тогда-то и началась перестрелка, – сказал Дорси. – Все как с цепи сорвались». В данный момент неясно, почему возникла перестрелка. Очевидцы утверждают, что охранники не оказали сопротивления похитителям. «Как мы могли заметить, они просто принялись палить», – добавил детектив Лоутон Кросс. Представитель полиции заявил, что несколько охранников, по меньшей мере двое, нанятых киностудией в их внеслужебное время, и полицейский детектив Гарри Босх, находившийся в трейлере в связи с другим расследованием, начали ответный огонь. Тот же источник добавил, что, по предварительным подсчетам, всего произведено свыше ста выстрелов. Тем не менее, как утверждают свидетели, стрельба продолжалась около минуты. Бандитам удалось добраться до фургона и уехать. Изрешеченный пулями фургон был затем брошен на съезде с бульвара Сансет на голливудскую магистраль. Установлено, что накануне его угнали из студийного гаража. «Пока мы не знаем, кто эти люди, – продолжил Дорси. – Мы разрабатываем несколько версий и обязательно найдем негодяев». Происшествие взбудоражило весь лос-анджелесский киномир. «Сначала я подумал, будто статисты решили подшутить над нами и стали палить холостыми, – поделился с нами Шон О’Малли, один из помощников режиссера. – Потом услышал душераздирающие крики. По дому, где мы снимали, застучали пули. Нет, это по натуре! Бросился на веранде на пол и давай молиться. Жуть!» Новый фильм пока не имеет названия. В нем рассказывается о женщине, которая крадет у лас-вегасской преступной группировки два миллиона и бежит в Лос-Анджелес. Эксперты отмечают, что в кинопроизводстве очень редко используются бутафорские купюры. Режиссер фильма Вольфганг Хаус настоял, чтобы деньги были подлинные, поскольку соответствующая сцена в доме на Сельма-авеню включает несколько крупных планов денег и самой похитительницы, ее играет Бренда Барстоу. Хаус пояснил, что по сценарию воровка вываливает деньги на кровать, кидает купюры вверх. Другие кадры должны изображать, как она наполняет деньгами ванну и в прямом смысле купается в них. Бутафория в этих сценах бросилась бы в глаза. Немецкий режиссер утверждал, что настоящие деньги придают игре актеров психологическую достоверность и глубину. «Если банкноты бутафорские, то и актеры фальшивят, – сказал он. – Мои ленты основаны на правде жизни и точности деталей. При игре в монополию можно использовать условные деньги, но моим творческим установкам условность чужда». Постановщик фильма кинокомпании «Эйдолон» договорился с банком Лос-Анджелеса об однодневном займе двух миллионов наличными. Доставку и охрану денег банк взял на себя. По условиям соглашения бронированный джип должен стоять рядом с домом. По окончании съемки деньги предполагалось немедленно перенести в джип и везти в банк. Вся сумма состояла из купюр достоинством сто долларов, разложенных в пачки по двадцать пять тысяч. Владелец «Эйдолона» Александр Тейлор отказался комментировать решение использовать в фильме «живые» деньги и сам факт ограбления. Нам не удалось также выяснить, была ли застрахована такая крупная сумма. Полиция со своей стороны отказалась объяснить, почему на месте происшествия оказался детектив Босх. Однако надежный источник сообщил газете, что Босх расследовал убийство Анджеллы Бентон, которая четырьмя днями раньше была найдена задушенной в подъезде своего дома в районе Голливуда. Двадцатичетырехлетняя Бентон служила в «Эйдолоне». Полиция сейчас устанавливает, существует ли связь между убийством молодой женщины и вооруженным ограблением. Пресс-агент Бренды Барстоу обнародовал заявление актрисы, в котором говорится: «Я потрясена случившимся и всем сердцем соболезную семье погибшего». Представитель банка Лос-Анджелеса заявил, что Реймонд Вон прослужил у них семь лет. До этого он был полицейским в Нью-Йорке и Пенсильвании. Лайнус Саймонсон является помощником вице-президента банка Лос-Анджелеса Гордона Скейгса. Именно он готовил договор с киностудией «Эйдолон» о предоставлении краткосрочного займа. С Гордоном Скейгсом нам, к сожалению, связаться не удалось. Съемки фильма временно приостановлены. Пока неизвестно, когда вновь застрекочут камеры и завезут ли снова на место действия «живые» деньги». Я хорошо представляю сюрреалистическую картину того дня. Истошные крики, стрельба, клубы дыма, люди на земле – то ли пострадавшие, то ли прячущиеся от пуль. Фургон с похитителями давно умчался, перестрелка прекратилась, но люди боялись встать. Я быстро просмотрел другую статью, помещенную рядом. В ней говорилось, что использование настоящих денег на съемках, тем более столь крупной суммы, – практика необычная независимо от мер предосторожности. Автор утверждал, что для двух сравнительно небольших сцен такая большая денежная масса решительно не требовалась. Он привел мнение неназванных знатоков голливудской жизни, полагавших, что в основе всей этой истории лежит не стремление к достоверности изображения, а амбиции и игра честолюбий. Совсем недавно Вольфганг Хаус делал средненькие боевики для небольших так называемых независимых киностудий, однако за четыре года вырос в одного из тех, кто заправляет кинобизнесом. Каждая из его нынешних лент приносила по двести миллионов долларов и более. Продюсеры удовлетворяли все его прихоти. Потребовав привезти два миллиона настоящих долларов на съемочную площадку, он демонстрировал свои окрепшие мускулы. Словом, еще один пример голливудского «могущества». Пример, повлекший за собой кровь и смерть. Затем я перешел к статье, напечатанной в «Лос-Анджелес таймс» через два дня. Ни новых подробностей о происшествии, ни информации о ходе расследования там не было. Полиция не выявила ни одного подозреваемого, не произвела ни одного задержания. Единственная новость состояла в том, что кинокомпания «Уорнер бразерс» отказалась участвовать в финансировании постановки фильма после того, как, ссылаясь на соображения безопасности, рассталась со студией «Эйдолон» Бренда Барстоу. Независимые источники указывали, что в ее контракте действительно имеется пункт о личной безопасности, однако причина ухода актрисы в ином. Происшествие на Сельма-авеню бросало мрачную тень на будущий фильм и могло отрицательно сказаться на кассовых сборах. Кроме того, Бренде Барстоу не понравился окончательный вариант сценария, который ей показали уже после подписания контракта. В конце статьи сообщалось, что дело об ограблении и дело об убийстве Анджеллы Бентон объединены в одно производство и поручены отделу по раскрытию грабежей с убийствами. Заключительный абзац был обведен красным. «Источники сообщили нашей газете, что вся похищенная сумма была застрахована, а серии и номера части банкнот предварительно записаны. Следствие считает, что это ускорит установление личностей подозреваемых и арест преступников». Я не помнил, обводил ли я данный абзац четыре года назад, но сейчас это не имело особого значения. Если все-таки это сделал я, то, очевидно, потому, что мне хотелось узнать, верна ли переданная источником информация или полиция запустила утку, чтобы напугать и выследить похитителей. Если банкноты меченые, они поостерегутся расходовать деньги, а время увеличивает шансы на раскрытие преступления. Напрасные хлопоты. Преступление так и осталось нераскрытым. Я сложил вырезки и убрал в папку. Газетные отчеты были так же далеки от действительности, как земля, увиденная с самолета. По прессе трудно представить, что? происходило на самом деле, как по телепередаче Уолтера Кронкайта – что творилось во Вьетнаме в 1967 году. Его рассказы не передавали неразбериху, страх, запах крови, приливы отчаянной решимости, охватывающей десантников на борту «С-130» перед прыжком над вражеской территорией. Я вспомнил режиссерский трейлер, в котором находился, когда все началось. Трейлер был припаркован на Сельма-авеню напротив бунгало, где велись съемки. Я расспрашивал Хауса об Анджелле Бентон. Мне надо было за что-нибудь ухватиться. Не давала покоя ее поза. Внезапно меня пронзила мысль, что ее протянутые руки – часть мизансцены в инсценировке преступления, задуманного и осуществленного неким режиссером. Помню, я наседал на Хауса, пытаясь добиться, где он находился и что делал в тот вечер, когда произошло убийство. Затем раздался стук, и дверь в трейлер распахнулась. – Вольфганг, – сказал человек в бейсболке, – джип с деньгами прибыл. Я посмотрел на Хауса. – С какими деньгами? И тут чутье подсказало: вот-вот что-то случится. Я мысленно оглядываюсь назад и, как в замедленной съемке, вижу, что происходило потом. Вижу каждую деталь, каждое движение. Я вышел из трейлера. Через два дома посреди улицы стоял красный джип. Задняя дверца была открыта, и из салона человек в форме подавал большие сумки двум мужчинам. Рядом стояли еще двое в штатском. Двое с сумками направились к дому, но в этот момент из фургона, стоящего на противоположной стороне улицы, выскочили три вооруженных человека в масках. За рулем фургона был еще один. Рука у меня сама скользнула под пиджак к пистолету на бедре. Но я не стал стрелять. Вокруг слишком много народу, могут быть жертвы. Бандиты быстро настигли служащих, без единого выстрела вырвали у них сумки с деньгами и начали отходить к фургону. И вдруг случилось необъяснимое. Третий налетчик, который не нес сумку, а прикрывал отход, присел, расставив ноги, и обеими руками поднял ствол. Что он увидел? Откуда ему угрожали? Кто приготовился открыть огонь? Бандит выстрелил, и старший мужчина в штатском, взмахнув руками, опрокинулся навзничь. В то же мгновение началась пальба. Стрелял человек в джипе, стреляли охранники, стреляли нанятые полицейские с лужайки перед домом. Я тоже вытащил пистолет и боком стал продвигаться в сторону фургона. – Лечь! Всем лечь! Участники съемки попадали на землю. Я слышал, как кто-то закричал, как резко набирал обороты двигатель фургона. Горячий запах пороха обжигал мне ноздри. Когда дым рассеялся, налетчики были уже у фургона. Один из них закинул свои сумки внутрь, обернулся и выхватил из-за пояса два пистолета. Я выстрелил прежде его. Он подпрыгнул и перевалился через борт внутрь. Двое нырнули за ним, и фургон, шурша шинами, рванул с места. Я видел, как он свернул за угол и помчался в сторону бульвара Сансет. Преследовать грабителей я не мог. Моя «краун-виктория» стояла в квартале отсюда. По мобильному телефону я позвонил в управление и попросил прислать «скорую помощь», наряд полиции и заблокировать выезд с бульвара Сансет. Позади меня не переставая кричал раненый. Я выключил мобильник и подошел к нему. Это был один из штатских. Он прижимал руку к бедру. Между пальцами сочилась кровь, но я понял, что рана не смертельная. – Я ранен! – воскликнул он, корчась. – Ранен, слышите? Я очнулся от воспоминаний в тот момент, когда Арт Пеппер заиграл «Как будет прекрасно, когда ты вернешься домой». У меня на дисках были по крайней мере три разные записи хита Коула Портера, и в каждой Арт выкладывался до конца. Больше всего мне нравилось в нем, что он не жалеет себя. Мне казалось, это роднит меня с ним. Я открыл блокнот на новой странице и хотел записать одно соображение о происшествии на Сельма-авеню, как в дверь постучали. 5 Я прошел в холл, посмотрел в «глазок», потом быстро вернулся в столовую и достал скатерть из буфета. Скатерть новая, ее купила моя бывшая жена на случай прихода гостей. Гости к нам не приходили, и жены у меня сейчас не было. Зато скатерть пригодилась. В дверь снова постучали, на сей раз громче. Я накрыл скатертью фотографии и бумаги на столе. Когда я открыл дверь, Кизмин Райдер смотрела в сторону улицы. – Извини, Киз. Я находился на задней веранде и не слышал, как ты постучала первый раз. Проходи. Она шагнула в холл и, вероятно, заметила, что раздвижная дверь на веранду закрыта. – Как же ты узнал, что я стучала два раза? – Стук был такой громкий, что я подумал… – Ладно уж, помолчи. Я не видел Кизмин восемь месяцев, со дня моей прощальной вечеринки, которую она от моего имени организовала в ресторане «Массо» и пригласила весь наш отдел. Кизмин вошла в столовую. Ее взгляд скользнул по наспех разостланной скатерти, и я пожалел, что придумал эту увертку. Кизмин была в строгом темно-сером пиджаке и такой же юбке ниже колен. Меня удивил ее наряд. Когда мы работали вместе, она обычно надевала черные джинсы и блейзер поверх белой блузки. Такая одежда давала ей свободу движений, позволяла даже побежать при необходимости. Сегодня же Кизмин напоминала скорее заместителя директора банка, чем сыщика, гоняющегося за убийцей. Все еще не отводя глаз от стола, она произнесла: – Ох, Гарри, ты так красиво накрываешь стол. Что у тебя сегодня на ленч? – Извини, я не знал, кто пришел, и на всякий случай накрыл тут кое-какие материалы. Она посмотрела на меня. – Какие материалы, Гарри? – Да так, старые. Лучше расскажи, что новенького в твоем ОГУ? Полегче стало? За год до моего ухода Кизмин перевели в отдел по раскрытию грабежей с убийствами. Отношения у нее там не складывались, и она не скрывала это от меня, поскольку я давно как бы взял над ней шефство. Но все прекратилось, когда я вместо перевода в ОГУ выбрал отставку. Это обидело ее. Кизмин рассчитывала, что мы еще поработаем вместе. Организация вечеринки была хорошим дружеским жестом с ее стороны, но им же она говорила «прощай» нашему товариществу. – В ОГУ? В ОГУ ничего не получилось. – О чем ты? Не понимаю. Я удивился. Мне не приходилось работать с более расторопным и находчивым напарником. Она была рождена для сыска. Побольше бы таких в нашем управлении. Я был уверен, что Кизмин ожидает блестящее будущее. – В начале лета я ушла из ОГУ. Я теперь у начальника управления служу. – Ты шутишь… О господи!.. Я был поражен. Очевидно, она выбрала иной способ сделать карьеру. Если Кизмин работает на шефа, не важно, в качестве адъютанта или особого порученца, то быть ей в руководстве. Ничего плохого в этом нет. Я знал, что Райдер честолюбива, как любой из нас. Но расследование убийств – это призвание, а не карьера. Я всегда считал, что она это понимает. – Киз, я не знаю, что сказать. Хорошо, если бы ты… – …если бы я посоветовалась с тобой? Что бы ты мне порекомендовал? Тянуть лямку в ОГУ? А сам отказался? – Со мной другое дело, Киз. Я нажил себе недругов. За мной много всякого накопилось. А у тебя все иначе было. Ты была наша звезда, Киз. – Звезды сгорают. Кстати, у нас на третьем этаже было много мелкого политиканства. Странно, но факт: на шестом этаже меньше зависти и подсиживания, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Вот я и сменила курс. А шеф – хороший человек. Старается по-настоящему работать, без дураков. С ним интересно. Киз говорила, а я думал: кого она убеждает – меня или себя? Меня охватило чувство вины и потери. Если бы я остался работать в ОГУ, она тоже осталась бы. Я пошел в гостиную и опустился на диван. Киз последовала за мной, но садиться не стала. Сквозь раздвижную дверь я видел раскинувшуюся за Долиной цепочку гор. Повисший над ней дымный туман был не гуще, чем обычно, но мне почему-то сделалось грустно. В плеере звучала «Тень твоей улыбки» в исполнении Ли Коница под аккомпанемент кларнета Арта Пеппера. Я любил эту песню. Диски с последними записями Пеппера подарил мне приятель Квентин Маккинзи, старый джазмен, который играл с моим кумиром двадцать – тридцать лет назад «У Шелли Манн», в «Донте» и других давно исчезнувших голливудских джазовых клубах. Маккинзи настоятельно советовал почаще их слушать. После нескольких лет заключения, которые Пеппер отбывал из-за своих пагубных привычек, он словно наверстывал упущенное. Не щадил себя, выкладывался весь, пока не сдало сердце. Песня кончилась. Киз повернулась ко мне: – Это кто? – Арт Пеппер и Ли Кониц. – Белые? Я кивнул. – Молодцы, отлично. Так что у тебя под скатертью, Гарри? Я пожал плечами: – Ты впервые за восемь месяцев ко мне зашла. Вроде должна знать. – Да. – Интересно, угадаю или нет? Александр Тейлор водится с твоим шефом или с мэром. Он и попросил просветить меня. Верно? Киз усмехнулась. Я угадал. – А шеф знает, что мы с тобой… когда-то дружили и… – Произнося «когда-то», она запнулась. – И он послал меня сказать, что ты взял ложный след. Киз присела на стул перед диваном и взглянула в окно. Ее не интересовало, что на веранде. Просто ей не хотелось смотреть мне в глаза. – Так вот на что ты променяла ловлю убийц. Стала девочкой на побегушках. Киз метнула на меня взгляд, полный обиды. Но я не жалел, что сказал ей это. Она разозлила меня, я разозлил ее. – Тебе легко, Гарри. Ты войну прошел. – Война не закончилась, Киз. Я невольно улыбнулся удивительному совпадению. Едва Киз заговорила о том, что думает ее шеф, как Кониц под аккомпанемент Пеппера, который через полгода после этой записи умрет, затянул новую песню – «Какая-то чертовщина». Раньше у нас так называли любое дело, которое осложнялось бюрократическими или ведомственными соображениями и к которому начальство на шестом этаже проявляло повышенный интерес. Когда тебя отряжали на «какую-то чертовщину», следовало держать ухо востро. Ты попадал в мутную воду и должен был сам беречь свою задницу, ведь никто другой вместо тебя делать этого не собирался. Я подошел к окну. Миллиарды и миллиарды мельчайших частиц носились в воздухе, поблескивая на солнце. Эта розовая и оранжевая пыль смотрелась прекрасно. – Значит, шеф приказывает, чтобы я отвалил? «Ты теперь не на службе, Босх. Пусть данным делом занимаются кому положено» – так? – Приблизительно. – Слушай, Киз, папка с делом покрывается пылью. Почему твоего босса волнует, что я хочу взглянуть на него по-новому? Боится, что я раскрою преступление и вставлю ему перо в зад? В управлении полно народу, но никто… – А кто сказал, что оно покрывается пылью? Я круто обернулся к ней: – Ты мне лапшу на уши не вешай. Знаю я, как «уделяется должное внимание». Раз в полгода вытащат папку – и «новых фактов не обнаружено». Неужели тебе все равно, Киз? Ты же знала Анджеллу Бентон! Неужели не хочешь, чтобы убийство раскрыли? – Конечно, хочу. Но жизнь не стоит на месте. То, что я здесь, – знак уважения к тебе. Не встревай ты в это дело. Забредешь куда не следует и только навредишь. Я сел на диван и, не отрывая глаз от Киз, соображал, что скрывается за ее словами. Они не убедили меня. – Если дело подняли, то кто им занимается? Она покачала головой: – Этого я тебе сказать не могу. Одно говорю: не лезь. – Киз, ты же меня знаешь. Ты разозлилась из-за того, что я ушел, но ты не должна из-за этого… – Что не должна? Не должна делать, что обязана? Не должна выполнять приказы? Гарри, ты снял свой значок, над делом работают другие. Причем работают активно, понимаешь? Я не успел заговорить, как Киз продолжила: – А за меня ты не беспокойся, слышишь? Я больше не сержусь на тебя, Гарри. Да, ты бросил меня одну, но это было давно. Да, я злилась на тебя, но сейчас все прошло. Я даже не хотела идти к тебе, но он заставил. Решил, что я сумею тебя убедить. «Он» – это ее шеф. Я долго молчал, ожидая, что Кизмин что-нибудь добавит. Но она сказала все. Потом я заговорил – тихо, не торопясь, как на исповеди: – А если я не оставлю это дело? Если у меня имеются личные причины, которые даже не связаны с убийством Анджеллы Бентон? Что тогда? Киз покачала головой: – Тогда тебе не поздоровится. Мы бы этого не хотели. Но они там не церемонятся. Поройся в своих бумагах – мало ли нераскрытых преступлений? Или найди способ избавиться от того, что тебя мучает. – Кто это – «они»? Райдер встала. – Киз, кто – «они»? – Гарри, я все сказала. Что нужно, передала. Удачи тебе. Она направилась к двери. – Кто занимается этим делом? – спросил я. – Ответь, пожалуйста. Она оглянулась, но не остановилась. – Кто? Скажи, Киз, кто? Она резко повернулась ко мне. В глазах у нее зажегся нездоровый огонек. – Это все, что ты можешь мне сказать? После всего, что было? Возникшая вокруг нее атмосфера напряженности не позволяла мне приблизиться к ней. Я молча вскинул руки, словно сдаваясь. Киз посмотрела на меня и произнесла: – До свидания, Гарри. Она открыла дверь и вышла. – До свидания, Киз! – бросил я вдогонку. Я долго стоял и размышлял над ее словами. В них крылось нечто такое, чего я не мог понять. – Какая-то чертовщина, – пробормотал я и запер дверь. 6 Дорога в Вудланд-Хиллз заняла почти час. Раньше, выбрав именно этот маршрут, можно было более или менее быстро доехать куда нужно, если, конечно, научился маневрировать в плотном потоке машин. Теперь же создается впечатление, будто все наши магистрали – сплошной кошмар. Нескончаемый кошмар. Постоянно попадать в пробки после многомесячного перерыва не вызывало ничего, кроме раздражения. Терпение мое уже лопалось, когда у Топанга-каньон я свернул с федеральной дороги № 101 и оставшуюся часть пути проехал жилыми кварталами. Я не старался нагнать потерянное время. Во внутреннем кармане пиджака у меня лежала плоская фляжка. Если остановит полиция, могут возникнуть проблемы. Иди доказывай… Минут через пятнадцать я приблизился к дому на Мельба-авеню, припарковал машину за фургоном и вылез. От боковой дверцы фургона до верхней ступеньки крыльца тянулся деревянный помост. В дверях стояла Дэниелл Кросс. Она молча поманила меня рукой. – Как он сегодня, Дэнни? – Как всегда. – Ясно. Я не знал, что сказать этой женщине. Не знал, как она теперь смотрит на мир. Но понимал, что в один несчастный день все ее ожидания и мечты рухнули. Дэниелл вряд ли была намного старше мужа. Наверное, лет сорок с небольшим. Но глаза у нее были потухшие, как у старухи, губы всегда плотно сжаты, уголки рта опущены. Она пропустила меня. Я знал, куда идти: через гостиную в холл и далее в последнюю дверь налево. Лоутон Кросс сидел в инвалидной коляске, которую купили вместе с фургоном на деньги, собранные полицейским профсоюзом по подписке. В углу, на кронштейне, вделанном в потолок, смонтирован телевизор. Си-эн-эн передавал очередную сводку о положении на Среднем Востоке. Не поворачивая головы, Кросс перевел взгляд на меня. Кожаный ремень поддерживал голову в неподвижном положении на подушке. К спинке коляски был прикреплен стояк, на нем висел пластиковый контейнер с бесцветной жидкостью, и от него тянулись трубки к его правой руке. Кросс сильно исхудал и весил сейчас килограммов пятьдесят, не более. Ключицы торчали, как обломки глиняного горшка. Кожа дряблая, сухие губы потрескались, волосы нечесаны. Я был потрясен его видом, когда после звонка Кросса впервые приехал сюда, и постарался скрыть свои чувства. – Привет, Ло, как ты сегодня? Мне жутко не хотелось задавать этот глупый вопрос, но вежливость требовала справиться о здоровье. – Примерно так же. – Угу. Говорил он хриплым шепотом, как у тренера, который сорок лет натаскивал футбольную команду колледжа. – Извини, что я опять надоедаю тебе, но так уж получилось. – Ты у продюсера был? – Да, вчера утром. Он мне целых двадцать минут подарил. В комнате раздавалось легкое шипение, которое я слышал и в прошлый раз. Наверное, это насос, который гонит воздух по трубкам, спрятанным у Кросса под рубашкой, ему в нос. – Что-нибудь выяснил? – Он назвал мне имена нескольких людей, которые знали о деньгах. Все из «Эйдолона». – Ты не спросил, что значит слово «Эйдолон»? – Мне и в голову не пришло. Очевидно, фамилия или что-нибудь подобное? – Нет. Это значит «призрак». Ни с того ни с сего вспомнилось, когда я опять стал думать о том деле. Однажды я спросил у него, что за слово чудно?е. Он пояснил, что оно – из одного стихотворения. Там призрак в темноте сидит на троне. Похоже, он думает, что он и есть этот призрак. – Странно… – Гарри, выключи монитор, чтобы нам Дэнни не беспокоить. То же самое он попросил сделать в мой первый приезд. Я обогнул его кресло и подошел к столу, на котором стояла небольшая пластиковая коробка с зеленым огоньком. Это было звуковое устройство, позволяющее родителям слышать, не хнычет ли их малыш в другой комнате. С помощью этого монитора Кросс звал жену, когда хотел, чтобы она переключила канал в телевизоре или принесла пить. Я выключил аппарат. Теперь мы могли разговаривать без опасения, что нас услышат. – Порядок, – сказал Кросс. – И еще бы дверь… Я закрыл дверь. Понимал, к чему эти приготовления. – Сегодня принес? – Принес. – Порядок. Тогда начнем. Пойди в ванную комнату и глянь, там ли мой пузырек, или она его убрала. Умывальник в ванной комнате был уставлен лекарствами и предметами гигиены. На мыльнице лежала пластиковая бутылка с открытым горлышком. Такие берут на мотоциклетные прогулки, только горлышко пошире и наклонное. Вероятно, чтобы было удобнее пить. Я быстро достал из кармана фляжку, налил граммов шестьдесят виски в бутылку и принес Кроссу. Глаза у него полезли на лоб. – Да нет же! В эту я мочусь. – З-зараза! Извини… – пробормотал я и двинулся в ванную комнату. – Не выливай! – крикнул вдогонку Кросс. – Дай я выпью. – Брось, у меня этого добра хватает. Я сполоснул бутылку, положил ее на мыльницу и вернулся в спальню к Кроссу. – Но другой бутылки там нет. Что прикажешь делать? – Значит, все-таки убрала! Видимо, догадалась. Фляжка-то у тебя есть? – Здесь вот. – Я постучал по груди. – Вытаскивай. Дай хлебнуть. Я вытащил фляжку, отвинтил крышку и поднес горлышко к его губам. Кросс хлебнул, закашлялся и едва выдохнул: – Господи! – Ты что? – Ах-ох! – Что с тобой, Ло? Погоди, я позову Дэнни. – Нет-нет, все в порядке, – остановил он меня. – Просто… просто давно не пробовал, вот и все. Дай еще хлебнуть. – Ло, нам же надо поговорить. – Поговорим, поговорим. Еще разок! Я снова поднес фляжку к его рту и влил порядочную порцию. Он проглотил ее и закрыл глаза. – «Блэк буш»? Хорош, ничего не скажешь. Я улыбнулся и закивал. – Приноси еще, всегда приноси, ладно? Человек почти не мог двигаться, однако виски оказывало на него живительное действие. Глаза у него помягчели, в них зажегся огонек. – Она мне ничего не дает. Доктора, мол, не велят. Только и глотну разок-другой, когда кто-нибудь заедет. Но это редко бывает. Кому охота ехать на меня глядеть… Но ты приезжай, Гарри. Приезжай обязательно. Мне без разницы, будешь ты распутывать это дело или нет. Просто приезжай… – Он перевел взгляд на фляжку. – И привози дружка, слышь? Обязательно привози. Я начал понимать, что Кросс что-то недосказал, когда я навестил его накануне визита к Тейлору. Специально, чтобы я приехал к нему опять, с фляжкой. Может, он и звонил-то мне не за тем, чтобы пробудить мой интерес к делу, а ради одной-единственной вещи – фляжки. – Ты что-то недоговорил, Ло, хотел, чтобы я привез вот это, – произнес я, показывая фляжку. – Нет. Попросил Дэнни позвонить тебе. Я забыл кое-что сказать… – Да ладно, я уже знаю. Я иду на встречу с Тейлором, а на следующий день ко мне с шестого этажа присылают человека сообщить, чтобы я отвалил. Что нашим делом занялись люди, которые не церемонятся. Глаза забегали на безжизненном лице Лоутона Кросса. – Нет. – Кто к тебе приходил до меня? – Никто. По этому делу никто не приходил. – Кто тебе звонил, перед тем как ты позвонил мне? – Никто, Гарри, честное слово… Вероятно, я повысил голос, потому что дверь в спальню отворилась. На пороге стояла Дэнни. – Что-нибудь случилось? – Все нормально, Дэнни. Ты иди, иди. Она медлила. Я заметил, что Дэнни смотрит на фляжку в моей руке. На мгновение мелькнула мысль, не сделать ли глоток, чтобы она подумала, будто я достал виски для себя. Но по ее глазам я видел: она поняла, что происходит. Наши взгляды встретились. Потом она, не поворачиваясь, сделала шаг назад и затворила дверь. – Ну вот, теперь она знает, – пробормотал я. – Плевать я хотел. Гарри, глянь, сколько там времени. Мне плохо видно. В углу экрана Си-эн-эн всегда показывал время. – Одиннадцать восемнадцать… Так кто же к тебе приходил, Ло? Мне нужно знать, кто взялся за это дело. – Говорю же тебе, никто! Насколько я знаю, оно на мертвой точке, мертвее моих проклятых ног. – Тогда о чем же ты умолчал в первый раз? Его взгляд снова остановился на фляжке. Слова были лишними. Я поднес ее к пересохшим губам Кросса, он сделал два-три глотка и закрыл глаза. – О господи, – прохрипел он. – Я хотел… Он поднял веки. Его глаза вцепились в меня яростно, как голодные волки в оленя. – Понимаешь, она не дает мне умереть, – прошептал он в отчаянии. – Думаешь, мне хочется жить? Сидеть в собственном говне? Пока я живой, она по полной программе получает – целый оклад и больничные. Если помру, у нее лишь пенсия как у вдовы останется. А пенсия после меня – сам знаешь какая. Я ведь недолго прослужил, Гарри, только четырнадцать лет. Ей отломится всего лишь половина того, что сейчас получает. Я смотрел на него и думал, не стоит ли Дэнни за дверью. – Но от меня-то ты что хочешь, Ло? Дело я все равно не брошу. Я, конечно, могу нанять тебе адвоката, но не… – И еще она плохо со мной обращается. Я не знал, о чем он говорит, но внутри у меня все сжалось. Похоже, его жизнь еще тягостнее, чем я воображал. – Что же она делает, Ло? – Ругается, и вообще… Не желаю об этом говорить. – Слушай, может, все-таки поискать адвоката? Давай я организую проверку по линии социальной службы. – Никаких адвокатов и проверок: не нужно мне этого. И я не хочу втягивать тебя в свои проблемы, Гарри. Но как мне быть, тоже не знаю. Если б я только мог сам поставить точку… Кросс сделал глубокий шумный выдох. Самое большее, на что способен его организм. Я слабо представлял, что творится у него в душе. – Нет, так жить нельзя, Гарри. Это не жизнь. Ничего подобного в мой первый приезд я не заметил. Мы тогда немного побеседовали. Разговаривать Кроссу было трудно, память у него работала отрывочно, но такого беспросветного отчаяния, такой глубокой депрессии не было. Подавленность от алкоголя? – Мне очень жаль, Ло. – Это все, что я мог сказать. Он снова скосил взгляд на экран. – Сколько сейчас, Гарри? Я посмотрел на свои часы. – Одиннадцать двадцать три. А что тебе время? Кого-нибудь ждешь? – Нет, никого. Люблю передачу по судебному каналу смотреть. В двенадцать начинается. Там Рикки Климан играет. Она мне нравится. – Тогда у нас еще есть время… Кстати, почему не поставишь себе большие часы? – Дэнни не позволяет. Доктор считает, что мне вредно смотреть на часы. – Он, пожалуй, прав! – вырвалось у меня. Обида и злость мелькнули во взгляде Кросса. Я пожалел о своих словах. – Извини, я не должен был… – Ты знаешь, что это такое, когда не можешь поднять собственную руку, чтобы посмотреть на часы? – Мм… я… – А ты знаешь, что это такое – срать в мешок? В мешок, который твоя жена должна таскать в сортир? Знаешь, что это такое – обращаться к ней за каждым пустяком, включая глоток виски? – Мне жаль, Ло… – Еще бы не жаль! Всем вам жаль, но никто… – Кросс словно отхватил конец фразы, как собака отхватывает клыками кусок сырого мяса. Он отвел глаза. Я тоже молчал, молчал долго, пока не почувствовал, что злость Кросса исчезла. – Ло… Он перевел взгляд на меня. – Чего тебе? – спокойно спросил он. Опасный момент миновал. – Ты вроде хотел позвонить мне и что-то сказать. Что именно? – Никто со мной о делах не заговаривал. Ты – единственный. Правда. – Я тебе верю. Но все-таки зачем ты намеревался звонить мне? Кросс на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл. – Я тебе говорил, что Тейлор застраховал деньги? – Да. – Но я забыл сказать, что страховая компания… забыл, как ее… – «Всемирное страхование». В прошлый раз ты помнил. – Во-во, «Всемирное страхование»… Так вот, она потребовала, чтобы заимодавец, то есть банк Лос-Анджелеса, просканировал банкноты. – Просканировал банкноты? Что это значит? – Чтобы записал номера и серии. Я вспомнил абзац на вырезке из газеты, отчеркнутый красным карандашом. Похоже, сообщение было верным. Я постарался в уме разделить два миллиона на сто. – Записать номера и серии такого количества банкнот? – В том-то и штука. Банк ни в какую, мол, даже если посадить четырех человек, они неделю провозятся. Наконец договорились записывать выборочно. Из каждой пачки брали десять банкнот. Из статьи я помнил, что деньги привезут пачками по двадцать пять тысяч. Такая задачка была по мне. Два миллиона – это и есть восемьдесят таких пачек. – Выходит, восемьсот номеров? Тоже порядочно. – Они на машинке шесть страниц заняли. Как сейчас помню. – И что вы сделали с этим материалом? – Дай еще хлебнуть виски, а? Я мог бы солгать, что во фляжке ничего не осталось, но мне необходимо было вытянуть из Кросса всю информацию. Вытянуть и убираться отсюда. Я чувствовал, что меня засасывает какая-то трясина, и мне это не нравилось. – Управление разгласило список? – Да. Его послали во все банки нашего округа. Передали ФБР. А я еще и в «Вегас-Метро» отправил, чтобы они по всем казино разослали. Я понимал, что Кросс не закончил. – Но ты ведь знаешь, как это бывает, Гарри. Список работает, когда в него заглядывают, верно? Кто считал, сколько стодолларовых бумажек ходит по стране? Если помнишь, где платил, никто и бровью не поведет. Кому охота смотреть какой-то там номер в шестистраничном списке? Только время тратить. Кросс был прав. Деньги с записанными номерами чаще всего используются как улика, если они найдены у подозреваемого в финансовом преступлении или ограблении банка. Но я не сталкивался ни с одним случаем, чтобы платежи мечеными банкнотами или банкнотами с записанными номерами навели на подозреваемого. О подобном даже слышать не приходилось. – Ты только об этом хотел мне сообщить? – Не только. Еще есть кое-что. В твоей фляжке что-нибудь осталось? Я потряс фляжку перед его носом. Там оставалось на донышке. Я влил виски Кроссу в рот, завинтил крышку и убрал фляжку в карман. – Все, теперь до следующего раза. Говори, что вспомнил. Кросс высунул язык и слизнул каплю с краешка рта. Жалкое зрелище. Я отвернулся якобы для того, чтобы посмотреть время на экране телевизора. Передавали финансовые новости. Красная ломаная линия на таблице спускалась к озабоченному лицу ведущего. Я выжидательно взглянул на Кросса. – Значит, так, – начал он. – Не помню точно, месяцев десять прошло после ограбления, а может, и более… Мы с Джеком уже другими делами занимались… Так вот, Джеку позвонили из Уэствуда насчет номеров на тех деньгах. Я это на следующий день после твоего прихода вспомнил. Я догадался, что Джеку звонил сотрудник Федерального бюро расследований. В ПУЛА не любят произносить официальное название конкурента по сыску и этим как бы принижают его роль. Здание местного отделения ФБР находилось в Уэствуде, на бульваре Уилшир. Но меня сейчас не интересовали натянутые отношения между двумя силовыми ведомствами. – Из ФБР звонили? – спросил я для верности. – Ну да. Агентша звонила. – И что же она вам сообщила? – Она только с Джеком говорила, а уж Джек мне… Сказала, что один из номеров в нашем списке неправильный. Джек, естественно, удивился: «А откуда это известно?» Я, говорит, прогнала ваши списки через свой компьютер. Один номер лишний… Кросс умолк, чтобы перевести дух, и облизнул губы. Он напоминал сейчас какое-то подводное существо, выплывшее на поверхность. – Жаль, что у тебя во фляжке ничего не осталось. – В следующий раз, Ло, в следующий раз… Ну и какая проблема с тем номером? – Как я помню, та агентша заявила Джеку, что собирает серии и номера на деньгах. Когда к ней попадет материал, она вводит его в свой компьютер. У нее целый банк данных, она несколько лет работает над этой программой… Слышь, дай попить, горло пересохло… Столько разговаривали… – Я позову Дэнни. – Нет, не надо. Ты вот что, набери водички в свою фляжку и дай мне. Не надо Дэнни беспокоить. Она и так умаялась со мной. В ванной комнате я наполнил из-под крана фляжку до половины и принес Кроссу. Он выхлебал всю воду и через минуту продолжил: – Она сказала, что один номер из нашего списка – такой же, как в другом списке, а этого не может быть. – Что-то я не улавливаю. – Я и сам плохо понимаю, что к чему. Вот как она объяснила… Номер и серия одной из сотенных бумажек, записанные банком Лос-Анджелеса, совпадают с номером и серией другой сотенной, которую изъяли в ходе операции за шесть месяцев до налета на съемочную площадку. Тогда обчистили один банк, а грабителю, помимо всего прочего, досталась и подложенная пачка денег. – Где находится банк? – Кажется, в Марина-дель-Рей, точно не помню. – Тут что-то не вяжется. Грабитель мог потратить эту сотенную, она пошла в оборот, потом попала в банк Лос-Анджелеса и оказалась одной из тех банкнот, которые составили два миллиона. – Да, это я сказал Джеку, но он и слушать не стал. Оказывается, агентша объяснила, что в Марина-дель-Рей ворюгу застукали на месте и нашли на нем подложенную пачку денег с записанной сотней. Сейчас он мотает срок в федеральной тюрьме, а сотенная хранится как вещдок. Я выслушал Кросса кивая, словно утрясал информацию в голове. – Иными словами, агентша заявила, будто банкнота в сто долларов из вашего списка не могла находиться среди тех, что доставили на съемочную площадку, потому что сотенная с аналогичным номером уже хранилась вместе с другими вещественными доказательствами по делу ограбления банка в Марина-дель-Рей. – Точно! Эта настырная тетка даже в хранилище съездила посмотреть, на месте ли сотенная. На месте. Я старался сообразить, что бы это все значило, если вообще что-либо значило. – Как вы с Джеком использовали информацию? – Считай, никак. Что мы могли сделать? Список-то длиннющий, шесть страниц. Мы решили, что ошибка вышла. Клерк, который номера записывал, что-то перепутал. А тут как раз новое дело подвалило. Джек, правда, обещал, что сообщит в банк Лос-Анджелеса и во «Всемирное страхование», но я не знаю, сделал он это или нет. Вскоре мы в заваруху попали, в «У Ната». Джека ухлопали, а я на больничную койку загремел. Тем все и кончилось… пока я снова не вспомнил об Анджелле Бентон и не позвонил тебе. Ни с того ни с сего то одно вспоминаю, то другое. – Понимаю. Как звали тетку-агентшу? – Извини, Гарри, не помню. Может, Джек вообще ее не назвал. Я лихорадочно раздумывал, не та ли это ниточка, за которую следует ухватиться. Киз Райдер сказала, что над делом работают. Очевидно, «люди, которые не церемонятся», – люди из ФБР. Кросс заговорил снова: – Я так Джека понял, что она по собственному почину над номерами размышляет. Свою личную программу разрабатывает, и не на служебном компьютере. Что-то вроде хобби. – А других свидетельств, что ходят помеченные банкноты, не было? До ее звонка? – Нет… Хотя постой… Упоминали, будто нашли одну, вскоре после ограбления «Эйдолона». – Где? – На банковском депозите, кажется, в Финиксе. Память у меня совсем дырявая стала – как швейцарский сыр. Депозит какого-то предприятия, где наличными расплачиваются, как в ресторане. Джек поехал в Финикс. Но выяснить, откуда эта сотенная и как попала на депозит, не сумел. Память возвращалась к Кроссу, но полагаться на нее целиком нельзя. Без «убойной книги» – так мы называли документацию по делу – мне далеко не уйти. – Спасибо тебе, Ло. Если еще что-нибудь вспомнишь, пусть Дэнни мне звякнет. Но я в любом случае скоро навещу тебя. – И не забудь захватить… – Захвачу, обязательно захвачу. Ты твердо убежден, что тебе больше ничего не нужно? Может, все-таки адвоката пригласить? – Нет, Гарри, никаких адвокатов. Во всяком случае, пока. – А если мне поговорить с Дэнни? – Не надо. – Точно? – Да. Я помахал рукой на прощание и вышел из спальни. Мне хотелось побыстрее сесть в машину и записать то, что я узнал о звонке сотрудника ФБР Джеку Дорси. Но в гостиной меня ждала Дэнни Кросс. Она сидела на диване и осуждающе смотрела на меня. – Ты бы включила ему судебный канал. Самое время. – Успею. – Как знаешь. Ну, я поехал. – Хорошо, если бы ты больше не возвращался. – Как получится. – Разве ты не видишь, что он едва держится – и физически, и психически? Спиртное плохо на него действует. Он потом несколько дней не может прийти в себя. – А мне показалось, что глоток-другой только на пользу. – Приезжай завтра пораньше. Сам увидишь. Я кивнул. Она была права. Я провел с паралитиком полчаса, а ей предстояло жить с ним всю оставшуюся жизнь. – Он говорил, что хочет умереть? А я не даю – из-за денег? – вдруг произнесла Дэнни. Я заколебался, но кивнул. – Жаловался, что я с ним плохо обращаюсь? – Да. – Он всем это говорит. Всем, кто его навещает. – Он прав? – Насчет того, что хочет умереть? День на день не приходится. – А насчет того, что плохо с ним обращаешься? Дэнни отвернулась. – Ты не представляешь, как тяжело с ним. Он несчастный человек. Всю свою горечь вымещает на мне. Один раз я не выдержала, выключила телевизор. Он заплакал, как ребенок. – Дэнни поглядела на меня. – Я так лишь раз поступила и жалею об этом. Не знаю, что на меня нашло. Никогда не прощу себе, никогда! Я старался заглянуть ей в глаза, но она закрыла лицо руками и пальцами теребила кольцо. Нервы у Дэнни сдали. Я видел, как задрожал ее подбородок и потекли слезы. – Я не знаю, что мне делать, – прошептала она. Я тоже не знал. Только знал, что надо убираться. – Не знаю, Дэнни. Не знаю, что мы можем сделать. Ничего другого мне не пришло в голову. Я вышел на улицу и зашагал к машине, чувствуя себя трусом, оставляющим двух несчастных людей одних в пустом доме. 7 Корабли тонут не столько от болтанки, сколько от болтовни. Версия, которую четыре года назад выдвинули и разрабатывали Кросс и Дорси, была нехитрая. По их убеждению Анджелла Бентон в силу служебных обязанностей знала о двух миллионах, которые должны быть доставлены на место съемки фильма, и случайно проговорилась или намеренно сообщила об этом преступникам. Ее болтливость повлекла за собой ограбление, а следовательно, и ее собственную гибель. Бентон могла стать важным свидетелем, и преступники решили ее убрать, чтобы замести следы. Поскольку женщину убили за четыре дня до ограбления, двое сыщиков посчитали, будто она оказалась связанной с преступниками помимо своей воли. Тем не менее она была виновницей утечки информации, позволившей совершить ограбление, и подлежала устранению, прежде чем она поняла, что? натворила. Причем подлежала устранению таким способом, который не возбудил бы подозрений в связи с готовящейся перевозкой большой суммы наличности. Значит, психосексуальные приметы преступления – порванная одежда, следы мастурбации – всего лишь ширма. И наоборот, если бы Анджелла Бентон была сознательной участницей преступного замысла, то бандиты, по расчетам Кросса и Дорси, убили бы ее после ограбления. Лоутон Кросс изложил мне эту версию, когда я впервые приехал к нему, и она показалась убедительной. Я и сам действовал бы в том же направлении, если бы мне позволили продолжить расследование. Однако в итоге данная версия ни к чему не привела. Кросс и Дорси всесторонне прощупали известные факты, но ключика к делу не подобрали. Потратив полных пять месяцев, они узнали привычки и распорядок дня Анджеллы Бентон, изучили ее кредитную карточку, банковский счет и квитанции об оплате телефонных разговоров. Опросили родных, знакомых и сотрудников Анджеллы Бентон, некоторых по два раза. Они неделю проторчали в Колумбусе и столько же на киностудии «Эйдолон», где им выделили отдельную комнату для допросов. Дорси даже смотался в Финикс в погоне за пресловутой стодолларовой банкнотой. Никаких результатов. Как это часто бывает при расследовании дел об убийстве, Кросс и Дорси накопили массу сведений, но им не хватало одного, которое указывало бы на личность убийцы. Кончилось тем, что они выяснили, с кем спала жертва в колледже, но не докопались до того, где она провела последний в своей жизни вечер. Они узнали, что на ужин Анджелла Бентон взяла мексиканские блюда – в ее пищеводе нашли следы тортилий и фасоли, – но в каком из тысячи подобных заведений она ужинала, осталось неизвестным. Прошло полгода, но никакой связи между гибелью Бентон и ограблением на Сельма-авеню установлено не было – если не считать за таковую факт, что она служила в кинокомпании, которая снимала фильм, где фигурировали большие «живые» деньги. Угробив полгода, Кросс и Дорси уперлись в глухую стену. По части доказательств они располагали сорока шестью пустыми гильзами, собранными на месте перестрелки, следами крови на брошенном грабителями фургоне и следами спермы на теле убитой. Это верные улики. Данные баллистической и генной экспертиз уличили бы подозреваемого на сто процентов, если только он не в состоянии нанять Джонни Кокрана. Но имеющиеся доказательства были как глазировка на торте, они помогли бы, например, установить принадлежность оружия задержанному подозреваемому, но не задержать подозреваемого. За полгода два детектива подготовили глазировку, но торта не было. Полгода – критический срок, тут надо подводить итоги и делать трудный выбор. На одной чаше весов – вероятность раскрытия преступления, на другой – крайняя нужда в дополнительной паре сыщиков, которые могли бы помочь отделу нести тяжесть новых и новых дел. Их начальник принял соломоново решение: они незамедлительно подключаются к общей работе, хотя за ними сохраняется право заниматься делом Анджеллы Бентон, когда и если эта общая работа позволяет, что случалось крайне редко. Кросс охотно в этом признался. Эпизодическое расследование дела продолжал один Дорси, а Кросс выполнял другие задания. После нападения на них в заведении «У Ната» вопрос приобрел сугубо академический интерес. Дело Бентон попало в категорию НО – не раскрытых, но открытых. Ни один сыщик не любит копаться в залежавшихся делах, ворошить груды бумаг и доказывать, что его коллеги ошибались или заблуждались, а то и вовсе ленились или показали свою некомпетентность. Возможного охотника отпугнула бы и мрачная тень, повисшая над делом. Полицейские – народ суеверный. Судьба Джека Дорси и Лоутона Кросса – один мертв, другой прикован к инвалидной коляске – у кого хочешь отобьет желание ввязываться. Нет, никто, решительно никто, не станет заниматься Анджеллой Бентон. Никто, кроме меня. Лица неофициального. Сейчас, через четыре года, мне ничего не остается, как поверить, что Кросс и Дорси хорошо поработали и в отношении гибели Анджеллы Бентли, и в отношении налета на съемочную площадку. Идти по исхоженному ими пути не имело смысла. Вот почему я напросился на свидание с Тейлором. Моя идея состояла в том, что я признаю расследование своих коллег если не исчерпывающим, то достаточно тщательным и подхожу к делу с иной стороны. Дорси и Кросс не нашли связи между убийством женщины и ограблением, потому что связи не было. Устранение Анджеллы Бентон являлось частью плана направить следствие по ложному пути. Теперь я располагал списком из девяти фамилий, который я вынес из «трехмильной поездки» с Александром Тейлором. Все они так или иначе связаны с предстоящими съемками эпизодов с деньгами. Эти люди, по его мнению, знали, кто и когда привезет сумки с наличностью на Сельма-авеню. Отсюда я и начну. А мне, фигурально выражаясь, был послан крученый мяч – то, что сказал Кросс о записанных номерах некоторых банкнот и что по крайней мере один из них ошибочен. Большего Кросс не знал, ведь номерами занимался Дорси, а он мертв. Вдобавок Киз Райдер туманно намекала, будто за дело взялись «люди, которые не церемонятся». События обрастали необычными обстоятельствами. Впервые за последние годы я почувствовал, что во мне что-то шевельнулось. Меня потянуло во тьму, которую когда-то я так хорошо знал. 8 От Кросса я поехал в Голливуд, в ресторан «Массо». Время ленча давно прошло. Порция мартини для пробуждения аппетита, пирог с жареным цыпленком, шпинат со сметаной – хорошая еда, но и она не дала мне забыть о состоянии Лоутона Кросса. Я попросил принести еще мартини и попытался подумать о другом. Я не был в «Массо» с той прощальной вечеринки и скучал по этому уютному заведению. Я уже кончил есть и, наклонившись над столом, делал кое-какие заметки, когда услышал неподалеку знакомый голос. Неизвестный мне мужчина вел к столику капитана Левэлли. Капитан Левэлли была начальником голливудского отделения, которое помещалось в нескольких кварталах отсюда. Через три дня после того, как я вернул полицейский значок и «вышел на волю», она позвонила мне и спросила, не передумал ли я. Капитан почти убедила меня остаться, но я решительно сказал «нет». Я попросил ее переслать мне мои документы. На прощальной вечеринке она отсутствовала, и с тех пор мы не виделись. Левэлли сидела в кабинке со своим спутником довольно далеко и спиной ко мне. Разговора их я, естественно, не слышал. Не допив вторую порцию мартини, я вышел через боковую дверь, рассчитался со служителем на парковке и сел в свой «мерседес-бенц». Машина была единственной роскошью, которую я позволил себе после отставки. «П-55» означало «Пропащие 55 тысяч», ведь именно столько я заплатил за нее, купив у одного человека, переезжавшего во Флориду. Этот автомобиль считался спортивно-скоростным. Но меня привлекли не высокая скорость и не малый пробег. Я остановил свой выбор на нем, потому что он был черного цвета и не сильно выделялся. Каждая пятая машина в Лос-Анджелесе была «мерседесом», и каждый пятый «мерседес» – черного цвета. Мне кажется, я знал, куда поеду, задолго до того, как отправился в путь. Приобрел машину, которая понадобится мне только через восемь месяцев в качестве средства передвижения частного сыщика. Быстрая, удобная, маневренная, с затемненными тонированными стеклами. К «мерседесам» надо привыкнуть – как в смысле удобств, так и в смысле ухода и текущего ремонта. У меня уже дважды посреди дороги заканчивался бензин. Это было одним из тех маленьких неудобств, которые возникают, когда снимаешь полицейский значок. Несколько лет я числился детективом первой категории. Должность давала право пользоваться служебным автомобилем в личных целях – фордовской «краун-викторией», полицейской машиной-перехватчиком, тяжелой, как танк, с мощной подвеской, моющимися сиденьями из синтетической кожи и бензобаком повышенной вместимости. На работе у меня никогда не кончался бензин. Машину регулярно заправляли ребята из гаража. Став рядовым налогоплательщиком, мне пришлось самому следить за уровнем топлива. Иначе буду загорать на обочине. Я достал мобильный телефон, которым пользовался на службе. Сейчас он мне практически не нужен, но я сохранил его на случай, если кто-нибудь из отделения позвонит и попросит совета по трудному делу. Четыре месяца я регулярно заряжал телефон и держал включенным. Ни одного звонка не поступило, и я забыл о мобильнике. Но когда у меня на пустынной дороге вторично закончился бензин, я воткнул телефон в зарядное устройство на приборной панели и оставил там, чтобы при надобности позвонить. Теперь такая надобность появилась, правда, иного рода. Я набрал городскую справочную и узнал телефон лос-анджелесского филиала Федерального бюро расследований. Потом позвонил по данному мне номеру и попросил соединить с кем-нибудь из руководителей группы, которая работает с банками. Я рассудил, что звонившая Дорси женщина-агент служит в подразделении, расследующем ограбления банков. Как правило, оно имело дело с фальшивыми деньгами и мечеными банкнотами. Меня соединили. Трубку взял человек и произнес: – Нуньес. – Агент Нуньес? – Да. Чем могу быть полезен? Я знал, что разговаривать с фэбээровцем следует иначе, чем с секретарем киномагната. С этим Нуньесом приходится быть по возможности откровенным. – Меня зовут Гарри Босх. Я около тридцати лет прослужил в ПУЛА, недавно вышел в отставку и… – Замечательно, – коротко промолвил он. – Чем могу быть полезен? – Четыре года назад я расследовал дело об убийстве, которое было связано с кражей крупной суммы наличности… – Какое дело? – Название вам никто не скажет, но я говорю об убийстве Анджеллы Бентон. Ее убили за несколько дней до ограбления, которое произошло на одной съемочной площадке в Голливуде. Происшествие тогда наделало много шума. Похитителям удалось скрыться с двумя миллионами долларов. Номера и серии восьмисот стодолларовых банкнот были в банке записаны. – Я помню. Мы это дело не расследуем. Не имели к нему… – Мне известно. Я хочу сообщить, что занимаюсь этим делом. – Ну и занимайтесь. От нас-то вы чего хотите? – Через несколько месяцев после событий ваш сотрудник сообщил в ПУЛА о странности записанных в номерах банкнот. Получили полный их список, мы его повсюду тогда рассылали. – Какая странность? – Агент сказала, что в списке есть опечатка, в одном из номеров переставлены цифры или что-то подобное. Но я звоню по другому поводу. Она пояснила, что разрабатывает компьютерную программу, позволяющую сопоставлять и перепроверять данные аналогичных случаев. Она собирала помеченные номера не в порядке служебного задания, а по собственной инициативе. Вам это ничего не говорит? Не событие, а этот ваш агент, который разрабатывал программу? Женщина. – А вам это зачем? – Я хотел бы побеседовать с ней, если возможно. Но не знаю ее фамилии. Она не со мной общалась. – Поговорить? О чем? Вы же упомянули, что ушли в отставку. Я понимал, что собеседник рано или поздно доберется до моего уязвимого места. У меня ни положения, ни веса. Человек либо имеет полицейский значок, который открывает перед ним все двери, либо нет. Я не имел. – Как вам сказать, агент Нуньес. Некоторые дела не забываются. Я пытаюсь все-таки раскрыть его. Раз никто не берется, дай, думаю, я попробую. Вы же знаете, как это случается. – Не знаю, я в отставке не был, – отрезал он и замолчал. Уперся, как осел. Я чувствовал, как во мне поднимается волна неприязни к этому неизвестному человеку, пытавшемуся уравновесить количество дел с количеством рабочих рук и отпускаемых средств. Лос-Анджелес является мировой столицей банковских ограблений. Три налета в день – такова норма, и местное ФБР должно реагировать на каждый. – Послушайте, приятель, я не стану тратить ваше время. Если не хотите помочь, так и ответьте. Вы должны знать, о ком я говорю. – Я знаю. Оставался еще один, последний заход, я придерживал его до конца, поскольку не собирался распространяться о том, что делаю. Однако посещение Киз Райдер показывало, что, где надо, об этом уже знают. – Слушайте, вы, наверное, желаете, чтобы кто-нибудь подтвердил, что я – это я. Голливудское отделение ПУЛА подойдет для удостоверения моей личности? Позвоните лейтенанту Биллетс, она может поручиться за меня. Хотя о моем деле ей ничего не известно. Думает, что я дремлю в гамаке. – Хорошо, я так и поступлю. Позвоните мне через десять минут. – Ладно. Я выключил мобильник и засек время. Было почти три часа дня. Я тронулся в восточном направлении и включил радио. Какофония, доносившаяся из приемника, мне не понравилась, и я его выключил. Через десять минут я подъехал к краю тротуара и остановился напротив дома для престарелых «Великолепный возраст». Взял в руки мобильник, чтобы набрать номер Нуньеса, но он зазвонил. – Гарри Босх слушает. – Гарри, это Джерри. Джерри Эдгар! Сначала Киз Райдер, теперь вот он. Словно домой прибыл на недельную побывку. – Джерри, как ты там? – Да я ничего. А твоя вольная жизнь как? – Отдыхаю. – Что-то не похоже, чтобы ты загорал на солнышке… Он прав. «Великолепный возраст» находился всего в нескольких метрах от голливудской скоростной магистрали, и здесь всегда стоял сизый туман от выхлопов. Квентин Маккинзи рассказывал, что администрация селит глуховатых клиентов на западной стороне, где шум от шоссе. – Не люблю загорать. Ты чего звонишь? Только не вздумай говорить, что я тебе по делу понадобился. После восьми месяцев молчания. – Мне тут один человек позвонил. Насчет тебя спрашивал. – Из ФБР? Его, случайно, не Нуньесом зовут? – Да. Зачем ты ему – не сообщил. Ты за новую работу принимаешься? – Пока только подумываю. – Лицензию частника имеешь? – Ага, взял на всякий случай полгода назад. Где-то в ящике валяется… Ты что Нуньесу сказал? Надеюсь, рекомендовал меня как человека необыкновенно мужественного и высоких моральных качеств? – Держи карман шире. Я ему всю правду-матку про тебя выложил. На Гарри Босхе где сядешь, там и слезешь. И палец ему в рот не клади. Я слышал смешок в его голосе. – Спасибо, дружище. Ты настоящий друг. – Не хочешь рассказать, что ты там затеял? Я не хотел. Я доверял Эдгару, но всегда придерживался принципа: чем меньше знают о том, что делаю, тем лучше. – В другой раз, – помолчав, ответил я. – Сейчас мне пора двигать. На встречу опаздываю. Может, посидим как-нибудь за ленчем? Давай в ближайшие дни. Я тебе поведаю, какая замечательная жизнь у нас, пенсионеров. Я едва сдерживал смех. Приглашение подействовало, как я и рассчитывал. Эдгар согласился. Да, обязательно, в ближайшие дни. Только он предварительно позвонит. По опыту знаю, как трудно назначать свидания, когда приходится возиться со жмуриками. «Будем держать связь», – сказал он напоследок, и наша беседа закончилась. Мне было приятно, что он не держит на меня зла, как Киз Райдер, за мой внезапный уход. Я набрал номер ФБР и попросил соединить с Нуньесом. – Удалось связаться с голливудским отделением? – Удалось, но лейтенанта Биллетс не оказалось на месте. Говорил с вашим прежним напарником. – С Райдер? – Нет, с Эдгаром. – А-а, Джерри… Как он поживает? – Не интересовался. Уверен, вы сами спросили, когда он позвонил. – Не понял. Он-таки обвел меня вокруг пальца. – Не морочьте мне голову, Босх. Эдгар сказал, что обязан позвонить вам и сообщить, что о вас наводят справки. Я, разумеется, не возражал, но попросил ваш телефон, чтобы убедиться, что действительно имею дело с Гарри Босхом, а не с кем-либо еще. Телефон он дал, и я позвонил вам несколько минут назад, но было занято. Вы, конечно, с Эдгаром разговаривали. Так что не валяйте дурака. Нуньес не только обвел меня вокруг пальца, но и загнал в угол. Я разозлился. Очевидно, действовал алкоголь или неприятное напоминание, что я посторонний. – Нуньес, вы, конечно, величайший сыщик, у вас блестящие способности к логическим умозаключениям, но вы мне вот что скажите: эти свои способности вы в настоящем деле используете или лишь для того, чтобы тащить и не пущать? – Я должен знать человека, с которым делюсь информацией. Неужели не понятно? – Понятно, но мне понятно и то, что правоохранительные органы в этом городе так же эффективны, как система общественного транспорта. – Напрасно горячитесь, Босх. Просто бросьте трубку. Я огорченно покачал головой. Значит, я проиграл эту словесную стычку? Или он всю дорогу водил меня за нос? – Вы упрекнули меня, что я валял дурака. Выходит, что вы валяете дурака, а не я. Или с самого начала решили, что ничего мне не ответите. Он молчал. – Разве я о многом прошу? Мне лишь фамилия нужна, Нуньес, лишь фамилия. Кому от этого вред? Он молчал. – Ну, хорошо. Вы знаете, о ком я говорю. Давайте сделаем так. Пойдите к ней и назовите мою фамилию и телефон. Пусть сама решает. Мне наплевать, что вы обо мне подумаете. Но вы должны это сделать из профессиональной солидарности. Все. Это был мой последний козырь. Я молчал, ожидая его реакции. – Знаете, Босх, я бы сказал ей, что вы ее разыскиваете. Сказал бы даже без звонка Эдгару, но агента, который вам нужен, здесь больше нет. – Что значит «нет»? Где же она? Я выпрямился на сиденье. Мой локоть ударил по рулю. Раздался резкий гудок. В памяти мелькнуло упоминание в газетах о какой-то женщине-агенте, но о чем шла речь, я не помнил. – Нуньес, она погибла? – Босх, хватит! Не люблю разговаривать по телефону с человеком, которого в глаза не видел. Если хотите, приезжайте к нам. Может, поговорим. Часы на приборной панели показывали пять минут четвертого. Я посмотрел на вход в «Великолепный возраст». – В четыре вас устроит? – спросил я. – Мы будем ждать. Я выключил телефон и долго сидел неподвижно. Я не захватил записную книжку, и телефонные номера, которые всегда помнил наизусть, за эти восемь месяцев смыло, будто они были написаны на песке. Включив мобильник, я набрал справочную и спросил телефон отдела новостей в «Лос-Анджелес таймс». Там меня соединили с Кейшей Расселл. Она узнала меня, словно я и не уходил из полиции. У нас с ней сложились добрые отношения. Я много лет снабжал ее конфиденциальной информацией, а она помогала мне по редакционной справочной восстановить те или иные события прошлого. – Гарри Босх?! – воскликнула она. – Как ты? Я заметил, что у нее пропал приятный ямайский акцент. Интересно, она сознательно избавилась от него или он исчез в результате десятилетней переплавки в котле американизма? – Нормально. А ты все уголовную хронику пишешь? – Само собой. Есть вещи, которые не меняются. Однажды Кейша Расселл призналась, что уголовная хроника – начальная ступень в журналистике, но бросать ее она не собирается. Освещение работы городского совета, или выборов, или торговли – жуткая скука по сравнению со статьями о жизни и смерти, о преступлениях и наказаниях. Она писала увлекательно, и ее материалы отличались полнотой и точностью. Расселл была хорошим репортером, настолько хорошим, что ее пригласили на мою прощальную вечеринку. Такой чести редко удостаиваются люди со стороны, тем более пишущие. – Я думала, что и ты навсегда приписан к голливудскому отделению. Почти год миновал, а я все не могу поверить, что ты ушел. Знаешь, несколько месяцев назад я по привычке набрала твой номер в связи с одним происшествием. И вдруг слышу незнакомый голос. Пришлось положить трубку. – Интересно, кто это был? – Перкинс. Его из автоотдела перевели. Отстал я от жизни. Не знал, кто занял мое место. Перкинс – неплохой человек, но как сыщик – так себе. Но этого я Расселл не сказал. – Ну и о чем шухер, мэн? Она иногда нарочито переходила на жаргон и подпускала акцент. Это означало, что пора говорить по делу. – А ты не занята? – Немного. – Не хочу тебя беспокоить. – Что ты, никакого беспокойства! Я тебя слушаю. Ты в частники подался, заказ получил? – Нет, мне просто нужно кое-что разузнать. Но это не срочно. Позвоню в другой раз. – Подожди! – Чего? – Не так уж я занята, чтобы не уделить несколько минут старому товарищу. О чем ты хотел разузнать? – Помнишь, некоторое время назад пропала женщина, агент ФБР? Кажется, это случилось в Долине. Последний раз видели, как она ехала из… – Это была Марта Гесслер. Все встало на свои места. Я вспомнил. – Точно, она! Что с ней произошло? – Насколько мне известно, она до сих пор числится пропавшей без вести. Но многие считают, что Марта Гесслер погибла. – В ближайшее время о ней ничего не было? Статей или иной информации? – Нет. О ней только я написала, но вот уже года два, как не выдала ни строчки. – Значит, она пропала два года назад? – Скорее, три. Помню, я напечатала материал в годовщину ее исчезновения. Это была последняя публикация. Хорошо, что напомнил, спасибо. Надо опять вернуться к этой теме. – Только подожди несколько дней, ладно? – Сам решил покопать? – Да. Правда, не уверен, связано ли это с Мартой Гесслер. Дай мне недельку. – Ладно, если обещаешь потом обо всем рассказать мне. – Обещаю, звони. А пока можешь подобрать мне вырезки? Любопытно почитать, что ты тогда писала о ней. Я знал: журналистская братия по-прежнему называет газетными вырезками то, что сейчас закладывают в компьютер. – Обязательно. У тебя факс или и-мейл? Ни факса, ни электронной почты у меня не было. – Нет, пошли обычной почтой. Я слышал, как она рассмеялась. – Гарри, какой же ты современный сыщик? Без современной техники далеко не уедешь. Очевидно, и кожаную куртку носишь? – У меня есть мобильный телефон. – И то хорошо для начала. Я улыбнулся и продиктовал ей свой домашний адрес. Кейша сказала, что пошлет вырезки завтра с дневной почтой. Дал ей и номер мобильника, чтобы она могла позвонить на следующей неделе. Мы попрощались. Я отключил телефон и сидел несколько минут, размышляя. Вовремя я поинтересовался Мартой Гесслер. Сам я ее не знал, но моя бывшая жена была с ней знакома. Много лет назад они вместе работали в лос-анджелесском филиале ФБР – в отделе, где расследовали ограбления банков. Об исчезновении Марты Гесслер газеты писали несколько дней, затем сообщения стали реже, а потом и вовсе пропали. Я и сам-то забыл о ней. Я чувствовал, как колотится у меня сердце, и понимал, что это не из-за мартини. Возникало ощущение, что я вот-вот на что-то наткнусь. Как ребенок, который ничего не видит в темноте, но знает, что там кто-то есть. 9 Я взял футляр с инструментом и направился к двойным дверям дома для престарелых. Привратница за конторкой не остановила меня: привыкла к моим визитам. Я кивнул ей и двинулся по коридору направо до конца – здесь помещался музыкальный зал. У ближней стены располагались пианино и небольшой орган. Перед ними стояли несколькими рядами стулья для слушателей. Но их приходило мало. Квентин Маккинзи сидел в первом ряду – сгорбившись, опустив голову, с закрытыми глазами. Я дотронулся до его плеча, и он встрепенулся. – Извини, что припозднился, Шугэ Рей. Квентину нравилось, что я называю его сценическим именем. У публики и в профессиональных кругах его знали как Шугэ Рей Макки, потому что, играя, он не стоял на месте, а двигался взад и вперед, пританцовывая, вертелся на сцене, как Шугэ Рей на ринге. Поставив перед ним стул, я сел, опустил футляр на пол и открыл его. Там на темно-бордовой суконной подкладке поблескивал саксофон. – Сегодня поменьше позанимаемся, – произнес я. – В четыре у меня важная встреча в Уэствуде. – А на пенсии важных встреч не бывает, – возразил Шугэ Рей таким тоном, словно он рос в том же квартале, где и Луи Армстронг. – И времени у пенсионеров вагон. – Тут, понимаешь, одно дельце заварилось… Я, конечно, постараюсь не выбиться из графика, но пара-тройка недель будут забиты. В случае чего я звякну привратнице, если не сумею прийти. Вот уже полгода я дважды в неделю приходил сюда днем на занятия. Первый раз я услышал, как Шугэ Рей играет на плавучем госпитале в Южно-Китайском море под Рождество 1969 года. Он гастролировал там в составе оркестра Боба Хоупа. Оркестр выступал перед ранеными. Много лет спустя, в последние дни службы, я разматывал одно убийство и наткнулся на краденый саксофон с его именем, выбитым на мундштуке. Я разыскал его в «Великолепном возрасте» и возвратил инструмент. Но он был уже слишком стар и не мог играть. Его легкие не качали достаточно воздуха. И все равно я правильно поступил – будто вернул потерявшегося ребенка его родителю. В знак благодарности он пригласил меня на рождественский обед. Мы сошлись, и после ухода со службы я пришел к нему с идеей, как сделать так, чтобы саксофон не пылился. Шугэ Рей был хороший учитель, потому что не знал, как учить. Он рассказывал мне всякие истории, объяснял, как любить инструмент и заставить его красиво звучать. Любой звук вызывает в памяти какое-нибудь событие. Я сознавал, что никогда не научусь хорошо играть на саксофоне, но два раза в неделю проводил с Шугэ Реем по часу, слушал истории о джазе и ощущал ту страсть, которую он испытывал к этому неумирающему искусству. Я достал саксофон из футляра и приготовился играть. Каждый урок начинался с того, что я пытался воспроизвести «Колыбельную» Джорджа Кейблса, которую впервые услышал на компакт-диске Фрэнка Моргана. Мелодия была медленная, несложная, но исполненная истинного чувства, одновременно печальная и радостная. Песня была короткая, звучала в записи всего полторы минуты, повествовала об одиночестве в этом мире. Я решил, что если я научусь хорошо играть ее, этого будет достаточно. Ничего большего мне не нужно. Сегодня «Колыбельная» казалась мне похоронным маршем. Пока играл, я думал о Марте Гесслер. Я словно видел ее портрет в газете и на телеэкране в одиннадцатичасовом выпуске новостей. Я вспоминал, как моя бывшая жена рассказывала, что одно время они с Мартой были единственными женщинами – специалистами по раскрытию банковских грабежей. Им досталось немало насмешек и оскорблений от мужчин, прежде чем они доказали, что работают не хуже их. Они выследили и взяли бандита Тустепа, которого так назвали, потому что он всегда уходил с добычей пританцовывая. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/maykl-konnelli/potaennyy-svet/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.