Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Ваня+Даша=Любовь

Ваня+Даша=Любовь
Ваня+Даша=Любовь Кир Булычев Ещё полгода назад их было 18 клонов-близнецов. Сейчас же из них живы только 11, и с каждым днём их становится всё меньше. Каждый из них должен совершить жертвенный подвиг – его тело, его внутренние органы спасут жизни известных людей. Но даже у клонов когда-то пробуждается самосознание, и они начинают отличать правду от лжи. Кир Булычев Ваня + Даша = любовь 1 Вчера вечером Григорий Сергеевич выступал в передаче «Лицом к лицу с будущим». Ее вел академик Велихов по каналу «Культура». Григорий Сергеевич выглядел очень красиво. Он у нас седовласый, подтянутый, даже стройный, несмотря на свои шестьдесят лет. Григорий Сергеевич ежедневно играет в теннис, а по воскресеньям скачет верхом. Именно для этого у нас на внешней территории держат двух коней. Порой Григория Сергеевича сопровождает доктор Блох, а иногда Лена Плошкина. – Создание хорошей гистологической лаборатории, – говорил Григорий Сергеевич, – обойдется Академии наук в пятьдесят миллионов долларов, но у академии нет таких денег. – Но ведь такая лаборатория относительно быстро окупится, – возразил академик Велихов. – Перспективы выращивания органов для трансплантации могут быть финансово оправданными. – У нас немало наработок в этом направлении, можно сказать, что мы обогнали практически все лаборатории мира, но мы до сих пор ощущаем острую нехватку материала для трансплантации. Сколько страждущих больных погибает, не получив помощи и спасения из-за недофинансирования наших исследований! – Я надеюсь, что в будущем положение изменится к лучшему, – улыбнулся похожий на Ленина академик Велихов. – Мы еще увидим небо в алмазах. – Вашими бы устами… – ответил наш шеф. Когда Григорий Сергеевич завершил беседу, мы, сидевшие в гостиной, не удержались от аплодисментов. И это было искренней оценкой нашего общего труда. Мы не успели поужинать, как Григорий Сергеевич приехал со студии. Честно говоря, я даже не надеялся на это. Ведь позади остался большой трудовой день, потребовавший от Григория Сергеевича немалого напряжения. Первым его приближение ощутил Лешенька. – Господа, – произнес он. – Ребята! Старики! Надвигается шеф! Тут и мы услышали шаги в коридоре и вскочили, чтобы приветствовать его. – Я не мог уехать домой, – сказал Григорий Сергеевич, – не сказав вам спокойной ночи. – Жаль, что кухня закрыта, – заметил Феденька. – Чайку бы попили. – Вот такие, как вы, и нарушают дисциплину, – засмеялся Григорий Сергеевич. – Сначала чай не вовремя, а потом? – А потом приют ограбили, – сказал я. – Ох, умничаешь ты, Ванюша, – укорил меня Григорий Сергеевич. – Даже слово такое уже не употребляется. Где ты, прости, выкопал такое уродливое слово? – В «Двенадцати стульях», – признался я. – Там голубые воришки растащили приют. – Помню, помню. – Григорий Сергеевич положил мне на плечо свою сухую, жесткую и в то же время безмерно добрую ладонь. – Прости старика, запамятовал. Он поднялся было, чтобы уйти, но спохватился и остановился в дверях. Именно так делает американский актер в бесконечном сериале про лейтенанта Коломбо. Он всегда делает вид, что уходит, удовлетворенный ложью убийцы, но в дверях обязательно замрет и обернется. И спросит: «А кстати, не ответите ли вы мне на один маленький вопрос: где вы были вчера в восемь утра и почему на вашей пижаме пятна крови?» Григорий Сергеевич задержался в дверях и посмотрел на нас. Взгляд его был строг и печален. Взгляд отца. Мне стало холодно внизу живота. – Дети мои, – сказал Григорий Сергеевич, – завтра с утра плановые анализы. Потом привезут нового больного. Дверь за профессором медленно и беззвучно затворилась. Свет сразу потускнел, заиграла колыбельная. Щелкнул и погас экран телевизора. Пашенька, который не успел досмотреть передачу «Ольга Павлова и ее мужчины», выругался одними губами. Мы потянулись в туалетную комнату. Я люблю нашу туалетную комнату: это совершенство гигиены. Восемнадцать умывальников, над каждым полочка с зубной щеткой, рядом – два полотенца. Шампунь на вкус (впрочем, вкус у нас одинаковый) и мужской одеколон «Арамис». Я подошел к моему умывальнику. На зеркале сидела муха. Я согнал ее. Мухе не место в нашей туалетной комнате. Я стал смотреть в зеркало. Я люблю смотреть в зеркало, потому что, простите за искренность, мне приятен мой внешний облик. Мое лицо слегка, в меру загорело, потому что мы проводим много времени на свежем воздухе, занимаясь физическими упражнениями и трудясь на маленьком приусадебном участке. Кожа моего лица чистая, без прыщиков, глаза карие, большие, в темных ресницах, губы в меру полные, зубы – ни одной дырочки! Послезавтра будем стричься, так что волосы чуть длиннее обычного. Я отпустил небольшие усы, Григорий Сергеевич не возражает против этого. Он сторонник индивидуального выражения. Нам даже не возбраняется читать и писать стихи. Я сам в прошлом году написал стихотворение, в котором отразил свое отношение к погоде: Вот и осень наступила, Очень грустная пора. Как кроссовкой наступила. Я той осени не рад. Доктор Блох, он еще молодой хирург, прочел мое стихотворение и выразил удовлетворение. Он сказал, что из меня может получиться настоящий поэт. «Вы не шутите?» – спросил я доктора. И тогда доктор Блох ответил, что шутит. «У нас с тобой, – сказал он, – другой смысл в жизни». Справа от моего умывальника умывальник Лешеньки, а слева умывальник без полотенца, раньше он был умывальником Петеньки, но с тех пор как Петенька ушел, им никто не пользуется. Доктор Блох говорит, что новый клон уже готовится на запасной базе. Но он будет завершен не раньше, чем через полгода. Я посмотрел на Лешеньку. – Слушай, – сказал я ему, – может, тебе отпустить бакенбарды? У меня будут усы, а у тебя – бакенбарды. – Боишься, что тебя со мной спутают? – засмеялся Лешенька. Я смутился, так как он попал в точку. Как объяснял доктор Блох, уровень моей сексуальности несколько превышает норму нашего клона, в этом нет ничего катастрофического, но эту особенность моей натуры следует учитывать. В конце концов каждый из нас, двенадцати оставшихся в Институте из восемнадцати первоначальных членов клона, обладает особенностями как генетическими, так и психологическими, в частности, в этом смысл нашего эксперимента. Даже тараканы не бывают одинаковыми, как-то заметил Григорий Сергеевич. А люди – не тараканы! Лешенька, как наиболее проницательный из нас, заметил, что я проявляю знаки внимания к Леночке Плошкиной, нашей стационарной сестре. Мне хотелось поцеловать ее, мне хотелось гулять с ней вечером и дарить ей подарки. Я даже жалел, что мы лишены собственности, и потому подарков от нас ждать не приходится. К тому же Леночка привязана Володичке. А зубную щетку Петеньки почему-то забыли убрать. Интересно, подумал я, у вещей есть память? Помнит ли та зубная щетка, как она чистила зубы Петеньке? Петенька был самым веселым из нас и хорошо запоминал анекдоты. Вот я, например, могу тысячу раз услышать анекдот, но не запомню, чтобы его вам рассказать. – Надо убрать его зубную щетку, – сказал Лешенька, но сам ее трогать не стал. 2 Я глубоко уважаю Григория Сергеевича за его откровенность. Это ему не всегда легко дается, потому что каждый из нас для него, как он сам признавался, ближе родного ребенка. Я не только предполагаю, но теперь знаю наверняка, что в других медицинских учреждениях и даже в других отделениях нашего Института господствуют другие нравы. Но Бог им судья! Мы с вами мужчины и должны не только смотреть правде в лицо, но и сознавать нашу высокую цель, наше предназначение. Жертвенность всегда была свойственна русскому христианину. Если мы не спасем человека, то кто его спасет? Тогда я сочинил такое стихотворение: Если я помочь не буду, Если ты помочь не станешь, Кто беду руками скрутит, Кто поможет и спасет? Я его еще никому не читал. У нас было два события. Первое – подвиг Олежки. Да, я называю это подвигом по примеру Григория Сергеевича. Он утверждает, что каждая жертва одного из нас – это своего рода подвиг. И мы заслуживаем памятников. Каждый из нас, еще при жизни. Леша, Лешенька, ты циничен. Ну почему ты вцепился в слово «еще»? Все мы смертны, а те, кто стоит на переднем крае борьбы со смертью, должны быть всегда готовы к встрече с ней. Это судьба. Вечером перед ужином мы собрались в розовой гостиной. Все тут были. И наш клон, и Леночка, и доктор Блох. И, конечно же, Григорий Сергеевич. Он пришел, как и положено на проводах, в черном строгом костюме, который шил в Париже у кутюрье Вадима, и сиреневом галстуке с булавкой 2-го Меда. Мы сами раздвинули стол и накрыли его. Всем шампанское, кроме Олежки. Ему нельзя. Ему, говоря шуткой, завтра почти весь Урал переплывать. Это старый анекдот про Чапаева, который утонул посреди реки. Олежка попытался улыбнуться. У него дергалось веко. Еще в прошлом году он упал и повредил себе веко. Видно, задел мышцу, которая его держит. Для наших дел это не важно, не отличает Олежку от прочих. Он повернулся к доктору Блоху, который сидел справа от него, и шепотом попросил сделать ему еще один укол. – Дружочек, – улыбнулся в ответ доктор, – ты же не хуже меня понимаешь, что это окажет вредное воздействие на твою печень. Она и без того перегружена лекарствами, чтобы уменьшить риск отторжения. Доктор налил себе кофе. Мне тоже можно кофе. – Хрен с ним, – тихо сказал Олежка, и мне было непонятно, кого он имеет в виду. – Тогда наша жертва… – Григорий Сергеевич, конечно же, услышал этот обмен репликами. У него большие, очень белые уши, которые иногда шевелятся, как радары. – Наша жертва станет бессмысленной, а это равнозначно сапогам всмятку. Кстати, детки, кто первым вспомнит автора афоризма? Обещаю, кто вспомнит, пойдет в воскресенье в зоопарк. Мы начали говорить и все ошибались. Лично я подумал, что это Ильф и Петров, Лешенька сказал, что Лев Толстой. Кто что читал в последнее время, тот и совал своего автора. Вдруг Олежка сказал: – Это Тургенев. Повесть «Отцы и дети». – Ах, какой ты молодец! – обрадовался Григорий Сергеевич – Недаром я всегда гордился тобой и ставил тебя в пример прочим. Именно Тургенев! Стыдитесь, недоросли! – Я пойду в воскресенье в зоопарк? – спросил Олежка. Он натянуто улыбался, словно понимал, что его слова – шутка, и в то же время немного надеялся, что Григорий Сергеевич выполнит обещание. Его кулаки лежали на столе. Кулаки сжались сильнее, и костяшки пальцев побелели. Вдруг Григорий Сергеевич рассердился. – Вот этого я от тебя не ожидал! – громко сказал он. – От кого-кого, но от тебя не ожидал. В твоих словах есть посягательство на то святое, ради чего мы с вами живем и умираем. – Простите, – сказал Олежка. – У меня вырвалось. – У человека не вырывается то, что в нем не заложено, – отрезал Григорий Сергеевич. – Я боюсь, – сказал Олежка. Этого говорить не следовало. Я даже испугался. Какой стыд! – Боря, займитесь им, – поморщился Григорий Сергеевич. Олежка поднялся и тут же вновь обессиленно опустился на стул. Григорий Сергеевич воскликнул: – Предлагаю спеть. Что-нибудь старое, но приятное. Давно я не пел. Кто запевает? Ты, Иванушка? Я вздрогнул. Мне казалось, что меня не видно, что я здесь не существую, а наблюдаю за всеми издалека, из-за стекла. А, оказывается, все смотрят на меня и ждут. Я не мог отказаться. Я знал, что от меня требуется нечто очень бодрое. И я запел песню из очень старого кинофильма, которую любил Григорий Сергеевич и не раз напевал ее нам: Жил отважный капитан. Он изведал много стран, И не раз он бороздил океан. Раз пятнадцать он тонул И кормил собой акул, Но ни разу даже глазом не моргнул! Некоторые подхватили песню, другие стали пить чай, Олежка прикрыл глаза, и веко вздрагивало. – Как мне приятно находиться в родном коллективе, – сказал, когда мы допели куплет, Григорий Сергеевич. Он вынул большой носовой платок и высморкался. Не потому что у него начался насморк, а от чувств, уж вы мне поверьте, я знаю этого большого и непростого человека. – Давайте же попрощаемся с нашим товарищем, – продолжал Григорий Сергеевич. – Слова мои неточные, слишком холодные, чтобы отразить бурю горячих чувств, владеющих мной, но люди еще не выдумали адекватных выражений и точных фраз. Завтра в это время мы соберемся здесь без Олежки, без нашего знатока творчества Тургенева, без доброго, отзывчивого человека, потому что, в то время как мы будем здесь бездумно гонять чаи, он уйдет своим высоким путем, промчится среди звезд, словно настоящий метеор. Счастье свершения, высота помыслов, бескорыстие самоотдачи – все эти слова относятся к Олегу. Вставай же, сын мой, и иди на подвиг! Голос Григория Сергеевича сорвался, и он всхлипнул. Он уселся на свое место и шевельнул пальцами, приглашая других занять его место на воображаемой трибуне. – Сейчас, – быстро, задыхаясь, затараторила глупая Леночка, наша стационарная сестра, – один человек ждет решения судьбы. Это великий человек, дорогой всему обществу и нам всем вместе! Этот человек – маршал авиации, защитник рубежей нашей отчизны. Если Олежка не придет к нему на помощь, часы его сочтены, а это значит, что в наших границах начнет зиять. И эти самые поползут к нам со всех сторон… Нет, я не могу, я просто не могу! – Садись, – сказал Леночке Володичка. Сам он не может вставать, у него кресло, в которое точно вписывается его торс. Он любит Леночку и хочет на ней жениться, но Григорий Сергеевич честно при всех признался, что перспективы Володи пессимистичны. Медицина бессильна его спасти. Но он должен держаться, потому что у него остался мозг, у него осталось хоть и травмированное, но работоспособное сердце. Леночка присела рядом с Володей. Она называет себя его невестой. Они делают вид, что вскоре сочетаются узами брака, но не верят в это. Никто не смеется, кроме Лешеньки. Лешенька меня раздражает. Иногда я готов ему голову проломить, хотя вы понимаете, насколько у нас строга внутренняя дисциплина! Ведь искалечить одного из нас означает нанести неизгладимый урон всему клону, всему Институту, а может быть, и всему человечеству! Кто мы? Мы – скорая помощь. Когда ничто уже не поможет избранным, чьи портреты висят в коридоре нашего отделения, когда черная дыра подбирается к земной цивилизации, – выходим вперед мы, как паладины в белых одеждах праведников. И своей жизнью закрываем отверстие в плотине. Простите, что я говорю красиво. Обстоятельства требуют высокого слога. – Пора, – сказал доктор Блох. Он был лечащим врачом Олежки. На время подготовки к подвигу. – Ты завидуешь? – спросил меня Федечка. – Он спешит заменить Олега на боевом посту, – сказал Лешенька. – Не говори глупостей, – сказал я. Олежка поднялся, и тут ноги изменили ему. Мне стало стыдно за брата. Нельзя, ни на секунду нельзя терять контроль над собой. И тут Григорий Сергеевич громко запел: Жил отважный капитан, Очень красный, как банан, Он не раз пересекал океан! И мы подхватили песенку, нелепую, милую, добрую песенку. Я подбежал к Олежке и держал его справа. А слева шел доктор Блох. – Давай, братишка, – сказал я. – Мы все смотрим на тебя! Олежка сопротивлялся, но не отчаянно, а как будто по обязанности. Мы вели его так, как приятели тащат из кабака подвыпившего посетителя. И с каждым шагом Олежка делал все меньше усилий, чтобы наступить на пол, и в конце концов обвис на наших руках. – Да скорее же! – закричал Григорий Сергеевич. – Отключите его! Я вздрогнул и отпустил Олежку. Блох не удержал его, и Олежка свалился на пол, а Блох сверху на него. Я отпрыгнул в сторону, и тогда Григорий Сергеевич с Леной поспешили на помощь молодому врачу. Они потащили Олежку к двери. Именно потащили, держа под мышки и за голову. Мне было стыдно. И за Олежку, который настолько потерял себя, и, конечно же, за себя самого. Не знаю, почему мой мозг воспринял крик доктора «отключите его» как относящийся ко мне. Ведь я знал, что мне пока ничего не угрожает… ах, какое неправильное выражение: мне не угрожает! Откуда могло возникнуть слово «угроза»? Какой стыд! Я поднялся с пола и сказал: – Простите, я споткнулся. Но никто меня не слушал. Некоторые вернулись к столу и стали доедать печенье и конфеты. И не было рядом врачей, чтобы остановить этот пир, могущий повредить обмену веществ. Я тоже подошел к столу и уселся на свое место. – Претендуешь на медаль? – спросил Лешенька. – Я ни на что не претендую, но делаю то, что подсказывает мне совесть. Врачи не возвращались. Впрочем, им не нужно было возвращаться. Они заняты. В помещении постепенно наступила вечерняя тишина и покой. Это не означает, что никто не думал об Олежке. Конечно, думали и даже переживали. Когда Лешенька предложил мне сыграть в шахматы, я сел напротив него, но продолжал думать, почему же Олежка проявил такую душевную слабость? Я не ожидал от него. Лешенька сделал первый ход, я, не думая, ответил. Мы разыграли индийское начало, потом Лешенька задумался. И я задумался. Я думал дольше, потому что меня вернул к действительности голос Лешеньки: – Может, пойдем спать? – Сейчас. Почему-то с потолка стал сыпать мелкий дождик – слишком велика была конденсация пара в гостиной. Григорий Сергеевич как-то предупреждал об этом, но я забыл физическое объяснение явления. Володичка подъехал к нам на коляске и сказал: – У тебя конь под боем. – Извини. – Я убрал коня, а Лешенька сказал: – Ход сделан. – Но это же товарищеская партия, – возразил я. – С каждым днем все меньше товарищей, – заметил Володичка. – И если мы будем такими же баранами, как Олег, скоро не останется совсем. – А что ты предлагаешь? – спросил Володичка. – Тебе уже поздно, ты списанный элемент, – сказал Лешенька. – Не так все просто. Мне Блох гарантировал, что они регенерируют ноги. – Скорее, из твоих ног кому-то сделают костыли, – уточнил Лешенька. – Иногда ты меня раздражаешь, – сказал я. – Кто-то должен раздражать баранов, хотя они все равно пойдут на бойню. – Лешенька, в такой день! – возмутился я. – Мне за тебя стыдно. – А чем этот день хуже любого другого? – спросил Лешенька. – Может, именно сегодня и надо говорить друг другу правду. – Что ты имеешь в виду под правдой? – Это был голос Вадимчика. Хотя мы отличаемся друг от друга, голоса у всех схожие. По телефону я не смог бы различить. Но когда мы в комнате, рядом, то я с закрытыми глазами скажу, Венечка это или Олежка. – На бойне есть должность барана, который ведет за собой стадо. Он говорит коровам и овцам: «Я здесь давно живу. Там, за углом, есть неплохое зеленое поле с нежной травой. Построимся, дорогие друзья, и в путь!» – При чем тут Олег? – спросил Володичка. – Ни при чем. Но еще полгода назад нас было восемнадцать человек. Сейчас – двенадцать с половиной. Завтра будет на одного меньше. Через год на наших мягких койках будут спать другие люди, другой клон. А сколько их было до нас? – Мы пионеры испытаний, – отрезал я. – Мы – первые. – А тебя никогда не удивляло, что в коридоре есть галерея спасенных за наш счет и в ней по крайней мере три десятка знаменитостей? Как их могли спасти шесть или семь членов нашего клона? Каждому из нас приходится переживать минуты сомнений и даже страха. И единственное, что удерживает нас на уровне чистых и высоких помыслами юношей, это уверенность в правильности нашего пути, это понимание истинности нашего дела. Вот это я и сказал моим одноклеточным братьям. И знал, что большинство разделяет мою точку зрения. Но не Лешенька. Проклятый Лешенька! – Баран – патриот идеи все равно остается бараном, – сказал Лешенька. – И его мясо не становится жестче. – Как ты смеешь говорить эти слова, когда наш товарищ и брат в нескольких метрах отсюда сосредоточенно готовится к завтрашнему подвигу! – Ты называешь это подвигом? – Я тебя убью! – вскочил я. – А тебя убьют без моей помощи, – сказал Лешенька. – Тебя не спросят даже, хочешь ли ты жить. Хочешь ли ты жениться, иметь детей… – Это наш долг! – закричал я. – Кто тебе это сказал? – спросил Лешенька. Он криво усмехался. Мы все так усмехаемся, когда хотим обидеть, разозлить недруга. – Это сказал… это сказал мой учитель, Григорий Сергеевич. – И знаешь ли ты, сколько он получает за каждый наш жертвенный подвиг? Ты задумывался об этом? Если бы не тот вечер, не прощание с Олежкой, которого только что увели навсегда, я бы никогда не кинулся на своего близнеца. Я любил Лешеньку, даже если он заблуждался. Но не смейте отбирать у меня цель жизни. Человек без цели становится куском навоза в проруби. Недаром Григорий Сергеевич часто приводил нам примеры из истории Советского Союза, и в первую очередь Великой Отечественной войны. Она доказала, что в жизни всегда найдется место подвигу. Григорий Сергеевич как-то сказал нам в задушевной беседе: «Я хотел бы, чтобы наш Институт назвали учреждением имени Александра Матросова, который закрыл своей грудью амбразуру, то есть отверстие, сквозь которое вел огонь вражеский пулемет». – Не смей врать! – кричал я, наскакивая на брата. – Не смей клеветать на моего кумира! Лешенька, отбиваясь от меня, гнул свое: – Кумир останется жив и заведет других идиотов, как ты! – Мне не важно, что случится со мной, я хочу, чтобы продолжался прогресс и во главе прогресса стоял бы наш Григорий Сергеевич. Я даже понимал, что слова мои звучат по крайней мере наивно, и мне было неприятно слышать смешки тех, кто растаскивал нас с Лешенькой. И тут в комнату ворвался доктор Блох. – Что за шум? – крикнул он от дверей. Он не вошел в комнату. У меня создается впечатление, что он нас порой побаивается. Как будто входит в клетку с дрессированными хищниками. В тот момент нас уже растащили, и мы по инерции размахивали руками, словно дрались с невидимыми противниками. – Что за шум? – повторил Блох нарочито громко и весело. Натужно спросил, даже голос в конце фразы сорвался. – Что за шум, а драка есть? – Ничего не случилось, – первым отозвался Володичка. – Шахматный спор. – Как не похоже на вас, – сказал Блох. – Такие выдержанные люди, гордость нашего общежития. – Шахматы… шахматный… пустяки… – галдели остальные. – Не хотите говорить, не надо, – сказал Блох. – Тогда попрошу расходиться по спальням. Спальнями у нас называются палаты, чтобы все было, как на воле. В каждой по четыре койки. И больше ничего – что делать в спальнях? Только спать. Правда, некоторые держат журналы или карты для пасьянса. У нас в спальне одна койка пустует. Уже второй месяц. Но Мишенька спал не с нами. Мы улеглись, свет погас, но если я хочу, могу включить настольную лампочку, на полчаса, не больше, чтобы не повредить глазам. Мои соседи – Барбосы, так у нас шутливо называют Бориса с Глебом – что-то задерживались. Они сегодня вообще с утра были молчаливы, может, потому что дружили с Олегом. Только я вытянулся на кровати, лежа на спине и сложив руки на груди – это оптимальный способ отдыха, – как в спальню кто-то вошел. То есть я с самого начала догадался, что это Григорий Сергеевич. Пришел пожелать нам приятных снов. – Где Барбосы? – спросил он. – Куда они денутся, – сказал я. – Возникнут. – Лешенька тебя достал, – сказал доктор и уселся на край моей кровати, в ногах. – Он меня тоже тревожит. – А чем он тревожит? – спросил я. – С тобой я могу быть откровенным, – сказал мой доктор. – Меня тревожит ситуация в группе. Я понимаю, этому есть объективные причины, усталость, потери в личном составе. Но мне кажется, что кто-то один из вас ведет направленную работу по разрушению замечательного духа единства и взаимовыручки, так свойственных нашему коллективу. У Григория Сергеевича чудесный голос, не то чтобы низкий, но вельветовый, ему надо бы стать папой римским. Смешная мысль? Но я ее придумал всерьез. И постеснялся произнести вслух. – Ты понимаешь, как мы дороги человечеству? И если кто-то подставит нам подножку, поставит под сомнение благородство наших начинаний… ах, если бы ты знал, как хрупка правда будущего! В полутьме спальни его глаза излучали странный, добрый свет. – У меня есть ощущение, что не выдержали нервы у Лешеньки. Чудесный молодой человек, твой брат и мой сын – а вот может стать для нас смертельной угрозой. А что, если он побежит к моим врагам? Ты же представляешь, сколько у меня врагов? – Нет, нет, он не побежит! – вырвалось у меня. – Но ведь он обвиняет меня в корыстолюбии? – Нет! – Иван, ты лжешь! – Он редко называл нас грубой формой имени. Он не хотел нас обижать. Он считал, что имя, данное твоей кормящей матерью, должно сохраниться на всю жизнь. Хотя, как вы понимаете, ни у кого из нас не было кормящей матери. – Он мой брат. – Я ему дурного не сделаю, но я обязан знать правду! Я не могу быть неосведомленным, когда от моих решений зависит и ваша жизнь, и жизнь дорогих для нас людей! А ведь он не хочет сознаться и этим бросает тень на тебя и других невинных. Так что он сказал? Я честно молчал, я не хотел Лешеньке зла. Но добрые чувства, которые так настойчиво вызывал во мне Григорий Сергеевич, отомкнули мне уста! – Кстати, – заметил Григорий Сергеевич, понизив голос, – мне не хотелось тебе говорить об этом, но Лешенька позволяет себе нелестно отзываться о тебе. В обществе нашей Леночки он называл тебя грязным козликом. Разумеется… – Григорий Сергеевич достал носовой платок и грустно высморкался. Именно грустно. Мне стало его жалко. – Разумеется, мне не следовало об этом говорить, но мы должны жить с открытыми глазами. И еще неизвестно, что страшнее для личности: физическая смерть или предательство друга. – А что! – вдруг услышал я свой голос. – Это на него похоже. Он и про вас говорил, что вы наживаетесь на нашей смерти, что вам процент платят. Я спохватился, я замолчал, но плохое уже было сделано. Я ведь уподобился Лешеньке. Чем я теперь лучше него? – И многие слышали? – спросил доктор. – Почти все были, – признался я. Григорий Сергеевич поднялся и подошел к окну. Его обычно прямая спина ссутулилась. Плечи опустились. – Я подавлен, – сказал он, глядя в темноту окна. – Мне горько. Я думаю о тщетности моих дел. – Не расстраивайтесь, – произнес я. – Это случайность. Он так не думает. Он в принципе неплохой. – Вы все неплохие, – отрезал Григорий Сергеевич, – но никто, включая тебя, не пришел ко мне и не сказал честно и открыто: один из нас предал тебя, учитель, за тридцать сребреников. – А кто ему даст тридцать сребреников? – спросил я. – Желающие вонзить кинжал в мою спину всегда найдутся. – Нет, он неподкупный. – Неподкупных, мой друг, не бывает. – Только не наказывайте его! – Я не имею морального права наказывать кого бы то ни было. Даже если этот человек поставил под угрозу само существование нашего дела, я постараюсь пересилить себя… Ах, как сладка месть! Он не притворялся! Моему богу, моему наставнику, хозяину моей жизни хотелось отомстить одному из бессильных созданий его разума! – Нет! – Он резко обернулся ко мне. – Нет! И ничего не успел сказать, потому что сначала донесся страшный, нечеловеческий, утробный крик – что за животное закричало там, за залом? И почти сразу загрохотали шаги, дверь распахнулась, и в комнату влетели Барбосы – мои соседи. Как влетели, так и замерли посреди комнаты. Не ожидали увидеть здесь доктора. Доктор спросил: – Что произошло? Крик за дверью оборвался. – Мы не хотели, – сказал Рыжий Барбос. – Чего вы не хотели, черт побери?! – Мы только заглянули в бокс, чтобы попрощаться… – А Олежка нас увидел и стал рваться, – сказал Черный Барбос. – Мы побежали, а он чуть не выскочил – а когда его стали обратно класть, он закричал… но мы же не хотели! – Понял, – коротко сказал доктор. Он вышел из комнаты. Хоть я и был подавлен нашей беседой с доктором, у меня нашлись силы спросить этих балбесов, что ими двигало, когда они решили отправиться в «чистилище»? Ведь нельзя же! Все термины условны, как человеческие клички. Порой и не догадаешься, откуда термин возник и давно ли живет на Земле. «Чистилищем» называли бокс, в котором герой, идущий на подвиг, проводил последние сутки или ночь. Он подвергается там полной дезинфекции и обработке седативными и иными средствами, переводящими его мозг в область грез. Что-то не сработало. Может быть, именно появление Барбосов – ну что их потащило в «чистилище» на ночь глядя? Ну попрощались мы уже с Олежкой, даже не стали повторять высоких слов. Олежке было сказано открытым текстом, что завтра в восемь утра его здоровая молодая печень будет изъята из тела и пересажена страдающему циррозом и неизлечимо больному маршалу Параскудейкину, командующему Ракетными войсками особого назначения, знающему столько государственных тайн, что ему просто невозможно умереть. Родина этого не переживет. Впрочем, и возразить тут нечего. Кто не знает этого орлиного профиля! Кто не взлетал вместе с ним на первом реактивном самолете? Кто вывез из Ленинграда на Большую землю восемьдесят детей в горящем бомбардировщике? Все он – Александр Акимович! Санитарка тетя Оксана говорила мне, что у них в классе висел портрет Параскудейкина. Покрышкина, Чкалова, Леваневского и его. Потом Леваневского поменяли на Каманина. Потому что Леваневский вроде бы рванул в Штаты. Но это говорила санитарка, обыкновенная женщина, без допуска. Скажу честно – если бы мне предложили занять место Олежки, я бы сделал это с восторгом. Я хочу пролететь подобно метеору и оставить свой след на Земле. Олежка страшно закричал. Барбосы кинулись обратно в спальный блок. Григорий Сергеевич был глубоко оскорблен поведением Лешеньки, а также поведением всех нас, которые слышали речи Лешеньки, не оборвали его и не доложили о них медикам. Это предательство! И я тоже предатель. – Мы его видели, – сказал Рыжий Барбос. – И он нас видел. И как закричит! – Он нам кричал: возьмите меня отсюда, я боюсь, я хочу жить! – Сейчас он уже спит, – сказал я. – Сейчас ему хорошо. – А может, они в самом деле за нас деньги получают? – спросил Черный Барбос. – Помолчи! – огрызнулся я. – Хватит с нас Лешки! – Жалко Олежку, – сказал Рыжий Барбос. А я подумал, что Лешенька должен бы зайти. Он всегда заходит перед сном, глупая улыбка во всю физиономию, шахматная доска под мышкой – и сразу: «Иван, даю тебе фору. Ферзя или ладью?» В конце концов, ничего особенного не произошло. Я ни в чем не виноват. Может ли чувствовать себя виноватым человек, который выполнил свой долг? Разоблачил предателя в наших рядах… Почему же мне так неловко и хочется куда-то бежать, остановить несправедливость? Я поднялся и сказал Барбосам: – Сидите и никуда не ходите. И так несладко. Я вышел в коридор. Свет горел в полную силу, хотя давно пора бы его потушить. В спальнях тоже слышны голоса. Но свет погашен. Я пошел по коридору к ординаторской. Там наши доктора обычно чаевничают и болтают по вечерам, когда мы уже угомонимся. Мне надо было увидеть Григория Сергеевича, пока он не ушел домой. Мне надо было объяснить ему, упросить его забыть мои глупые слова. И не сердиться на Лешеньку. Ординаторская была пуста. Врачей я нашел в перевязочной. Или малой операционной – называй как хочешь. Каждому из нас пришлось провести здесь немало часов. Потому что наши тела должны быть безукоризненны! Мы – надежда Земли. Там был и Лешенька. Он полулежал в смотровом кресле, глаза прикрыты, вялый, из уголка рта течет слюна. Руки прикованы к подлокотникам кресла. Но говорил спокойно, разумно, словно по своей воле. – Нас не интересуют твои мысли, – сказал доктор Григорий Сергеевич. – Я скажу тебе откровенно – важнее понять, насколько их разделяют твои братья. – Мы мыслим почти одинаково, – сказал Лешенька, не раскрывая глаз. – Вот это неправда, – сказал доктор. – Ложь. Мы поймали тебя по доносу твоего брата. – Иван все же не выдержал! – В голосе прозвучала усмешка, но на лице она не отразилась. – Он влюбчив, он избрал вас отцом, как котенок избирает себе хозяина. Мы же все разные. – Мне лучше знать, насколько вы разные. Но я был убежден: именно моя политика откровенности и сплачивает нас в общем деле. – Ах, оставьте, доктор! – возразил Лешенька. – Никакого общего дела не существует. Есть ваша корысть, есть ложь, ложь и еще раз ложь! – Алексей, – предупредил Григорий Сергеевич, – остановись, иначе я буду вынужден принять меры. – А вы их и так примете, – парировал Лешенька. – Потому что вы меня боитесь. Ведь для всего клона я – его член. И с каждой новой смертью доверие к вам съеживается, как шагреневая кожа… – Ты не мог этого читать! – вдруг завопил, буквально завопил Блох. – По телевизору смотрел, – признался Лешенька. На этот раз он говорил неправду. Я знал, откуда у него эта книга. Ее нам санитарка принесла. Ничего в ней такого не было, но почему-то она была запрещена. Может быть, они боялись, что мы ощутим сходство судьбы того человека и нашего клона. – Не хотите такого сравнения, – сказал Лешенька, – сравните нас с подводной лодкой «Наутилус». – Почему? – спросил Блох. Он не понял. – Потому что там становилось все меньше матросов, пока не остался один капитан Немо. – Остроумно, – заметил Григорий Сергеевич. – Очень остроумно. Меня сейчас интересует еще один вопрос: с чего ты решил, что мы зарабатываем деньги на вашей судьбе? – Я в этом уверен. – Но почему? – Все великие шпионы пробалтываются… Григорий Сергеевич обратился к сестре Леночке: – Пройди по спальням, погляди, хорошо ли они спят? – Сейчас, – отозвалась Лена и осталась на месте. Ей куда интереснее было послушать бунтаря. А Лешеньку стоило послушать. Я сам слушал его с интересом. – Я подозреваю, что ваш проект с самого начала был коммерческим. – Чепуха, чепуха, чепуха! – Доктор Блох легко возбуждался. – Где вы найдете деньги на такой проект? Только государство может поднять наш Институт. – Государство, – парировал Лешенька, – это скопище людей, заинтересованных в сохранении определенного порядка вещей. – Мы вырастили философа! Как будто радостная фраза, но при этом Григорий Сергеевич так развел руками и склонил вбок голову, что ясно стало – обошлись бы мы без философов. – Я не знаю, сколько у вас таких клонов, как наш, – сказал Лешенька, – но думаю, что не один. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/kir-bulychev/vanya-dasha-lubov/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.