Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Пожиратель Душ Антон Орлов Иллихейский цикл #1 Эмигрант с Земли Ник попадает в причудливый мир Иллихеи, где достижения современной техники конкурируют с боевой магией, а люди из разных миров ведут бесконечную борьбу с полуразумными чудовищами-оборотнями, хозяевами местных озер и пустынь. Самую грозную славу имеет Пожиратель Душ, властелин горного хребта. Плохо придется тому, кто осмелится перейти ему дорогу – Пожиратель Душ способен неутомимо преследовать своего обидчика днем и ночью, в обличье человека и самого страшного ночного кошмара. В ходе головокружительных приключений в Иллихее Нику не раз придется столкнуться с этим великим воином, щедрым к друзьям и беспощадным к врагам. Антон Орлов Пожиратель Душ Глава 1 Глинобитные закоулки Мекета напомнили ему тот азиатский город, где он жил раньше и откуда пришлось бежать, когда прежняя жизнь расползлась по швам. И, как довесок, пережитый в том городе страх. Поддавшись тягостному чувству ложного узнавания, он потерял контроль над собой – и в результате чуть не угодил в ловушку. Все-таки повезло. Одна из хаотично петляющих улочек вывела к рыжеватому зеркалу реки, неподвижной, как на слайде. На южном берегу вздымались под розовеющим небом округлые холмы. Бесполезный простор: чтобы затеряться в этой дали, надо сначала до нее добраться. А северный берег одет в дощатые причалы и мостки, все это серое, шаткое, подгнившее, скрипучее, зато здесь можно спрятаться. Оглянувшись на пока еще пустую улицу, Ник спустился по вихлявой лестнице на площадку вровень с водой, отвязал одну из лодок и укрылся под мостками, среди бревенчатых свай, покрытых скользким зеленоватым налетом. Вскоре появилась погоня. Кажется, их было трое. Топтались у него над головой, замысловато, по-здешнему, ругались и гадали, в какую сторону он побежал. Ветхий настил ходил ходуном. Потом кто-то попытался спуститься на причал, и гнилая ступенька злорадно хрустнула. Грохот, ругань, но Ник все-таки расслышал, как плеснуло справа от лодки. Из теплой бурой воды что-то лезло. Что-то, не поддающееся определению… Несметное множество копошащихся членистых ножек. Панцирь приплюснут и перекошен, как будто на него уронили тяжелый предмет, и вдобавок за ним тянется пучок длинных белесых нитей – щупальца, стрекательные клетки? А размером оно с футбольный мяч, даже, пожалуй, чуть побольше. Те, наверху, начали выяснять друг у друга, как пришлого мерзавца зовут, но этого никто из них не знал. В течение последних двух с половиной лет его звали Ник Берсин, под этим именем он получил иллихейское полугражданство. Было у него также истинное имя, вписанное в паспорт – красную с золотым тиснением книжечку, которую он сперва хранил, как реликвию, а потом потерял. Родственник трилобита вскарабкался до середины осклизлой сваи. Его суставчатые ножки непрерывно шевелились, из-за этого казалось, что он продолжает ползти, никуда не перемещаясь – словно бег на месте. Ничего страшного, уговаривал себя Ник. Правда-правда, совсем ничего страшного. В конце концов, он видел вблизи существо куда более кошмарное и опасное и остался жив – после той встречи у него должен был выработаться иммунитет против чего угодно. А этот обитатель реки, скорее всего, безобиден и питается каким-нибудь планктоном… «Если его не трогать, он меня тоже не тронет. Главное, без паники». Это обращенное к самому себе увещевание было насквозь фальшивым. Если бы Ник услышал такие слова от кого другого, ни на грош бы не поверил. Судя по репликам, бандиты решили, что упустили его, и отправились восвояси. Но это могло быть уловкой, чтобы выманить его из укрытия, поэтому самое разумное – дождаться наступления темноты под мостками, в компании иллихейского трилобита. Гонялись за ним сдуру, по недоразумению. Представители мекетской криминальной группировки – или, по-здешнему, люди шальной удачи – приняли его за конкурента, в то время как он просто гулял и знакомился с архитектурными достопримечательностями. Прошло около часа. Трилобит больше не проявлял активности. Снаружи сгущались теплые зеленовато-лиловые сумерки. Вода в лодке понемногу прибывала, просачиваясь сквозь щели в плохо проконопаченном днище. Ботинки промокли. Взяв короткое лопатообразное весло, Ник начал осторожно подгребать в ту сторону, где дощатый навес обрывался и река маняще блестела, отражая меркнущее сливовое небо. Ксават цан Ревернух, загорелый жилистый мужчина с породистым лицом и длинными висячими усами, желчный, подозрительный, придирчивый (он этими качествами гордился, а их отсутствие расценивал как признак мягкотелости), с раздражением прислушивался к болтовне своих помощников. Парень и девка, иммигранты из трижды окаянного сопредельного мира, оказались соотечественниками и время от времени начинали трепаться по-своему. Ксават не был неучем и знал их трижды окаянный язык, даже грязно ругаться по-ихнему умел (все ругательства на тему интимных отношений – ну, разве не психованный народ?!), однако словечки вроде «офигенный», «рэкет», «хозрасчет» ставили его в тупик. Что-то новое, в словарях нету. А спросить – значит уронить свое достоинство руководителя, поэтому Ксават злился молча, допивая кофе из безобразной пузатой чашки с желтой розой. Вилен с Элизой не замечали его недовольства. Или, вернее, они уже притерпелись к его постоянному недовольству, потому что даже когда Ксават бывал ими доволен, он все равно этого не показывал. Они вытащили стулья во внутренний дворик, Ксават наблюдал за ними с рассохшейся деревянной галереи. Дворик на две трети вымощен красными и оранжевыми ромбиками, на треть пол земляной, и эта недоделанность тоже безмерно раздражала: неуважение к постояльцам. Жалко денег на плитку – это Ксават мог понять, но нельзя же вот так откровенно выставлять напоказ свою скупость! Дурной тон. А если причина кроется в лености или безалаберности хозяина гостиницы, тогда вообще никаких оправданий… Ревернух сердито фыркнул и поставил пустую чашку на перила. Его помощники говорили о музыке. О том, что считается музыкой в их трижды чокнутом мире. Ксавату хотелось оборвать их и объяснить, что у них там не музыка, а срань собачья, и здесь по большей части тоже срань собачья, а настоящих музыкантов, которых он одобряет, – раз, два и обчелся, но он покамест сдерживался. Проявлял терпимость. С иммигрантами – по крайней мере, с теми, кого сделали полугражданами, – надобно обращаться деликатно, чтобы они поскорее освоились и полюбили Иллихейскую Империю как свой родной мир. Бывало, что Ксават об этом вспоминал кстати или некстати. По правде говоря, помощники ему достались не из худших. У Элизы и спереди, и сзади все на месте. Вначале Ксават опасался: вдруг она не захочет ему дать, все-таки иммигрантка, мало ли там чего… Если откажет, это будет неприятно, чувствительный удар по престижу руководителя. Однако беспокоился он напрасно. Хватило намека, – мол, когда-нибудь поженимся, – чтобы Элиза перестала упрямиться. Вилен тоже ничего – расторопный, дотошный, исполнительный, к тому же собой неказист, и это хорошо: зрелому красавцу мужчине Ксавату цан Ревернуху он не соперник, хотя и молодой. С прибабахом он только. У себя в сопредельном мире был комсоргом, и временами из него прет, тогда приходится парня осаживать. С Элизой из-за этого цапаются, да оно к лучшему – Ксават не хотел, чтобы его подчиненные сплотились и сообща ему противостояли. Изредка их отношения становились почти идиллическими, тогда они начинали болтать по-своему и вспоминать утраченную родину, а на Ксавата не обращали внимания. Обычно это длилось недолго, но Ксават, глядя на них, все равно злился. Когда он завернул во внутренний коридор с белеными стенами (чуть задень, сразу испачкаешься побелкой, форменное свинство), из дверного проема выскочил гостиничный малый: – Сударь, вас спрашивает сестра Миури из ордена Лунноглазой. Они ожидают в зале. Вот же срань собачья! – Идем, – фыркнул Ксават. – А почему у тебя фартук грязный? Слуга невнятно пробурчал извинение. Невежа. В обеденном зале в этот час постояльцев не было. С закопченных потолочных балок свисали высушенные щергачи. Длинные, похожие на изжелта-бурых щетинистых змей, с круглыми безглазыми головками и навсегда оскаленными зубастыми ртами, они вяло и печально покачивались на сквозняке. Обереги, поглотители злых наваждений. Срань собачья. Ничего они не поглощают, потому что фальшивые. Такого «щергача» недолго состряпать из крашеной свиной кожи и клыков, выдранных у мелкого зверья, и потом всучить за хорошие деньги какому-нибудь тупаку. Уж кто-кто, а Ксават знал толк в подобных делах! В простенках между окнами висела мазня дрянных провинциальных художников. Золотистые окорока, пышные поджаристые булки, ломти ноздреватого сыра, фрукты и зелень, аппетитные колбасы – можно подумать, здесь этим кормят! Сегодня на завтрак Ксавату подали мясо под вчерашним соусом, и хоть бы кто заикнулся о скидке. Возле окна стояла сестра Миури. На вид около тридцати, загорелая, стройная, гибкая (чего не хватает Элизе, так это гибкости и грации). Одета, как принято у «бродячих кошек» – странствующих монахинь этого ордена: короткая темно-серая ряса, немаркие темные шаровары, шнурованные ботинки. Головной убор с треугольными кошачьими ушками. Ксават наперед знал, что она скажет, и это знание не добавило ему хорошего настроения. – Господин Ревернух, вчера ваши наемники напали на моего помощника. Так и есть, угадал. – Ничего не понимаю, почтенная сестра! Какие наемники, на кого напали?.. Во всем виновата Элиза. Высокородный Ксават цан Ревернух, выездной советник пятнадцатой ступени из Министерства Счета и Переписи, совершал рабочую поездку с целью проверки собранных ранее сведений об использовании казенных, общественных и частных нежилых строений. По ходу дела ему надлежало написать отчет по установленной форме, а также тайный отчет о замеченных нарушениях и несоответствиях непосредственно для директора отделения, непогрешимого советника третьей ступени господина цан Маберлака. Таким образом, исходное задание покушений на чью бы то ни было жизнь не предполагало. Все из-за Элизы, из-за этой дрянь девки. Да и монахиня хороша: вместо того чтобы держать своего помощника в строгости, нянчится с ним, как заботливая старшая сестра. Это неправильно. Это расшатывание устоев. Ее мальчишка – ровесник и вдобавок соотечественник Вилена с Элизой. У Ксавата сразу возникло смутное ощущение, что лучше бы его поскорее спровадить куда подальше, и, как всегда, Ксават оказался прав. Ему Элиза никогда не улыбалась так, как этому молокососу! Они говорили о городах с диковинными названиями, напоминающими россыпь цветных стекляшек из разбитого калейдоскопа: Тирасполь, Оренбург, Фергана, Москва… Элиза из Тирасполя, а монашкиному юнцу чуть не оторвали голову в Средней Азии, когда там «началось». Обычная история. Социальные катаклизмы в сопредельном мире для Иллихейской Империи стали истинным подарком: переселенцы последней волны не рвались домой, поскольку знали, что они там никому не нужны, и были убеждены, что их не похитили, а «спасли». Еще бы, в Нойоссе, перевалочном городе, каждого второго-третьего из новоприбывших первым делом приходится лечить и откармливать! А чему удивляться, если в трижды окаянном сопредельном мире людей – как грязи. Паршивец держался с Элизой дружелюбно, просто и скромно, и это купило ее вернее, чем если бы он пытался строить из себя героя или сердцееда. Дрянь девка вертелась около него, позабыв о приличиях. А когда Ксават ее отчитал, надерзила: раз господин цан Ревернух до сих пор не сделал предложения, она свободна и не будет у него спрашивать, с кем ей можно крутить любовь, а с кем нет. Надо было действовать. Монашка не союзница: ей без разницы, что ее помощник флиртует с чужой девчонкой; в то же время она к нему привязана и в обиду не даст. В общем, срань собачья, хуже не придумаешь. Ксават кое-что предпринял – и вот тебе результат: взбешенная «бродячая кошка» задает въедливые вопросы, обвиняет его и только что не шипит. Это при том, что все пошло псу под хвост: молокосос ее оказался не таким размазней, как можно, глядя на него, подумать, и сумел уйти от мекетских головорезов. Твердолобые, тяжелозадые растяпы. А сестра Миури предъявила претензии, теперь надо юлить и оправдываться – мол, местные, по своему скудоумию, случайно оброненную фразу наперекосяк поняли. На язык просились совсем другие слова, но Ксават не давал воли распиравшему его гневу, так как знал, что Миури не просто «бродячая кошка», а жрица высшего посвящения, наделенная даром и правом призывать Лунноглазую. Хватит с него одного могущественного врага… Если он еще и с Лунноглазой поссорится, его старая шкура будет стоить не дороже, чем срань собачья. Гостиничный слуга, равнодушно повозив тряпкой по грязным столам, вразвалку пошел к выходу. – Эй, ведро помойное забери, чтобы не воняло! – прикрикнул Ксават. – Распустились, ничему вас тут не учат, свою работу делать не хотите… Малый опять буркнул что-то неразборчивое, но ослушаться не посмел, прихватил из угла ведро, расписанное подсолнухами. Краска потускнела и облупилась, выглядело ведро неряшливо. – Не гостиница, а свинарник, – пожаловался Ксават сестре Миури. – Будь это мое заведение, они бы у меня по струнке ходили! Это была откровенная попытка найти общий язык, но «бродячая кошка» вместо того, чтобы согласиться – «да, истинный свинарник», – вернулась к прежней теме. В конце концов Ксавату пришлось достать бумажник и заплатить ей за моральный ущерб. Душу отвел на помощниках (те уже успели поссориться): Вилену устроил разнос за пару мелких ошибок в деловых записях, а Элизе – за легкомысленное поведение и отсутствие пунктуальности. Спустя час или около того монахиня уехала вместе со своим стервецом и вытянутыми у Ксавата деньгами. Немного выждав, он отправился в путь следом за ней. Машину вел Вилен, Элизе Ксават тоже велел сесть впереди, а сам развалился в одиночестве на мягком заднем сиденье, обитом потертым бархатом. Солнце плясало вокруг автомобиля. Летнее небо, выгоревшее почти добела, возле южного горизонта уплотнялось и сгущалось в еле намеченную голубоватую тень. Что-то далекое, такое далекое, что не поймешь, есть оно или нет, и все же Ксават, когда косился в ту сторону, чувствовал холодок, как возле распахнутого погреба с ледником. Ксават отлично знал, что оно там есть. – Голова не болит? – спросила Миури. – Нет. По голове его вчера все-таки треснули. Когда он, блуждая по черно-белым в лунном свете незнакомым улицам, впотьмах пробирался к гостинице, снова появились те, кто за ним гонялся. Драка была короткой и сумбурной. Его бы убили – или отделали так, что он вряд ли дожил бы до утра, – если бы не кот. Мускулистый гладкошерстный котяра с белой манишкой выпрыгнул из темноты и вцепился в физиономию главаря преследователей. Благодаря возникшей суматохе Ник, сам того не ожидая, удачно заехал кулаком в челюсть другому бандиту и сразу кинулся в переулок меж двух бесформенных глинобитных строений, наполовину растворенных в темных водах мекетской ночи. Вскоре его нагнал все тот же кот. Выскочил наперерез, полыхнув зелеными глазами, призывно мяукнул и побежал впереди, показывая дорогу. Миури потом сказала, что здесь следовало мысленно вознести хотя бы коротенькую благодарственную молитву. Это она обратилась за помощью к народу Лунноглазой, забеспокоившись из-за того, что Ник куда-то запропастился. Он отделался растянутой лодыжкой (выбирая маршрут, кот не очень-то принимал в расчет человеческие возможности), содранной кожей на костяшках пальцев и подбитым глазом. Могло быть хуже. А теперь они с Миури мчались по шоссе, которое ведет из Мекета в Рифал. Шоссе вымощено бетонными плитами, из стыков лезет настырная трава, а шакровые столбы – бревна цвета темного шоколада – сверху донизу покрыты резьбой, отгоняющей от транспортной артерии злых духов. За обочинами то поля, то луга, то перелески – совсем как дома; зелень разбавлена желтоватыми и охряными тонами – это уже не как дома. Вдоль южного горизонта синеет чуть заметная тень – Сорегдийский хребет. До Рифала двести с лишним шакров. Если перевести в метрическую систему, около трехсот километров. Миури получила письмо от госпожи Регины цан Эглеварт, супруги рифалийского гараоба – Столпа Государственного и Общественного Благополучия города Рифала и окрестных земель. Высокопоставленная дама собирается дать «бродячей кошке» какое-то хорошо оплачиваемое конфиденциальное поручение. Они зарабатывали деньги чем придется. Миури была и курьером для доставки особо важной корреспонденции, и частным детективом, и знахаркой, а Ник вот уже полтора года (год здесь почти такой же, как на Земле) болтался по иллихейским дорогам вместе с ней и на жизнь не жаловался. На сто третьем шакре пришлось затормозить: через дорогу переползали муслявчики. Тьма-тьмущая извивающихся ленточек с бахромой тонюсеньких ножек, разноцветная чешуя переливается на солнце всеми цветами радуги. Мозгов нет, только жрать горазды. Пока стояли, Ксават еще раз обругал своих помощников: Элизу за то, что не так уложила сумки в багажник, а Вилена за отсутствие практической сметки. Наконец колышущийся живой ковер уполз на север, и поехали дальше. – Это срань собачья, – объяснил помощникам Ксават. – Когда они мигрируют, они прут, не разбирая дороги, а попадешься им на пути – покусают за ноги, ботинки обгадят. Они полезные, уничтожают сельскохозяйственных вредителей, поэтому давить их нельзя. Ежели власти узнают – оштрафуют, а у нас лишних денег нету. Элиза, ты на что спустила деньги, которые я выдал тебе на деликатные гигиенические расходы в следующем месяце? На помаду, на срань собачью! Если девушку взяли на службу, ее украшает не помада, а исполнительность и ответственное отношение к порученному делу, а ты сложила сумки так, что я полчаса искал справочник Маншаха, и это уже не в первый раз… Ксавата успокаивал звук собственного голоса. Никто, кроме него самого, не знал о том, что его душа – это глубокий-преглубокий колодец, на дне которого спрятаны такие сюрпризы, на какие ни один дознаватель не рассчитывает. Непогрешимый советник цан Маберлак с его хваленой проницательностью был бы чрезвычайно удивлен… Его бы удар хватил, если б он обнаружил, как его одурачили! Обычно эта мысль вызывала у Ксавата мимолетную усмешку, самодовольную и кислую. Да, он всех провел… Но дурить головы иллихейским гражданам, полугражданам и всем остальным ему приходилось не от хорошей жизни. Раз в три года Ксават становился особенно раздражительным, вздрагивал от каждого странного звука за спиной, плохо ел, беспокойно спал, и на сердце у него поселялась тоска, схожая с тоской приговоренного к смерти. Раз в три года его враг, в остальное время запертый на своей заповедной территории, вырывался на свободу и отправлялся гулять по всему подлунному миру. Это продолжалось три-четыре месяца – достаточный срок, чтобы добраться до человека, с которым хочешь свести счеты. Да только Ксават его перехитрил: пусть себе ищет хоть до посинения, хоть до скончания века, все равно не найдет. Ради собственной безопасности пришлось кое от чего отказаться и согласиться на вещи, от которых его прежде с души воротило (например, прочитать кучу книжек, поступить на государственную службу) – это, конечно, срань собачья, но деваться некуда, потому что враг у Ксавата был такой, какого врагу не пожелаешь. В Рифал на днях прибыл специалист, который способен раз и навсегда эту проблему решить. Донат Пеларчи. Каждый иллихеец слышал это имя. Донат Пеларчи спит и видит, как бы решить вышеозначенную проблему, и это опять же срань собачья, ибо преследует он свою собственную выгоду, а Ксават цан Ревернух интересует его лишь в качестве приманки. Циничный расчет охотника-профессионала… Но лучше худая помощь, чем никакой. Они договорились встретиться в Рифале, чтобы обсудить детали охоты. Ксават бросил взгляд на южный горизонт, оконтуренный голубоватой каймой тени. Издали не страшно и совсем не впечатляет, а вблизи – древний горный хребет, протянувшийся от одного края материка до другого. Тварь, которая выползла из этих гор, рыщет неведомо где и в любой момент может прийти по его душу (и в переносном смысле, и в буквальном), но он эту тварь снова перехитрит. По прибытии в Рифал прежде всего следовало совершить ритуальное жертвоприношение. Полтора года назад, когда Миури сказала об этом впервые да еще упомянула вскользь о мясе, Ник испытал оторопь: значит, они будут приносить кровавые жертвы? С кем он связался? Вскоре выяснилось, что «жертвенное мясо» – это куриная печенка, а его, Ника, обязанность заключается в том, чтобы таскать за жрицей большую корзину с субпродуктами. На радостях, что все оказалось не так страшно, как он навоображал, он в тот раз даже веса тяжеленной корзины почти не почувствовал. От самой лавки мясника их сопровождали кошки. Сперва три-четыре – скользили по сторонам, словно грациозные целеустремленные тени, потом их стало больше, а к храмовой площади Миури и Ник подошли в сопровождении целой кошачьей армии. Открыв корзину, Миури стала угощать народ Лунноглазой отварной куриной печенкой. На следующий день они пошли в местное отделение регистрации статуса, где Нику оформили полугражданство; в качестве поручителей записали Лунноглазую Госпожу и сестру Миури из ордена Лунноглазой. – Разве потустороннее существо может быть поручителем в таком деле? – спросил Ник, когда формальности были завершены и они отправились в дешевое кафе (самая обыкновенная «стекляшка», пристроенная к кирпичному дому). – Почему же нет, если она богиня? – Но ведь она мистическое существо, как бы нереальное по-настоящему… Атеистическое воспитание нет-нет, да и давало о себе знать, хотя Ник уже успел кое-что увидеть собственными глазами. – Лунноглазая более реальна, чем ты или я, – серьезно возразила Миури. – Она не обидится? – На твои слова? Нет, не бойся. Ты ведь не обижал ее народ, а это для нее главное. Его мысли приняли новое направление: – Это кафе совсем как на нашей Земле. Я имею в виду, сама стеклянная пристройка, особенно снаружи. Как будто свернул за угол – и оказался на московской улице. – А что тебя удивляет? – усмехнулась Миури. – Здесь много переселенцев из вашего мира, и они принесли с собой свои вкусы. Наверное, архитектор, который спроектировал кафе, был твоим соотечественником. Логично. А ему в голову не пришло. Миури соображала быстро, всякие загадки и ребусы для нее были, как школьная таблица умножения. Впрочем, она не подчеркивала свое интеллектуальное превосходство, обращалась с Ником дипломатично и мягко – чего, наверное, и следует ожидать от жрицы богини-кошки. Он понимал, что ему повезло, но радости не испытывал, и дело тут было вовсе не в Миури. Способность радоваться то ли без остатка вымерзла в нем той бесконечной зимой в Москве, то ли он потерял ее еще раньше, когда «началось». «Беженец из горячей точки на территории бывшего СССР» – так назывался его социальный статус до того, как он очутился в качестве иммигранта в Иллихейской Империи. Воспоминания, рваные и болезненные, плавали в одном из загерметизированных отсеков памяти, словно постепенно размокающие предметы в трюме затопленного корабля. …Весенний вечер, начало сумерек. В комнатах тревожный беспорядок – родители готовятся к отъезду и не могут решить, что взять с собой, а что бросить (Берсеневы жили в малометражной двухкомнатной квартире, и вот что странно: ему никак не удается мысленно увидеть обстановку во всех подробностях, детали размыты, словно та жизнь приснилась). Что-то назревает, и хорошо бы уехать поскорее, но Ник заканчивает десятый класс – пусть сначала сдаст экзамены и получит аттестат. Мама испуганным полушепотом предупреждает, чтобы он осторожней ходил по улицам, могут избить или сделать что-нибудь похуже. Или даже убить. Да он и сам это понимает. Несмотря на загар, внешность у него типично европейская, голубые глаза, русые волосы – за местного никак не сойдешь. Смуглые чернявые одноклассники нередко его бьют, и в школе, и по дороге домой, но он не хочет лишний раз пугать родителей и делает вид, что все в порядке. …Он просыпается посреди ночи от грохота и звона. Темно, с улицы доносятся громкие возбужденные голоса, тянет сильным сквозняком. Кто-то включил свет: на полу под чернеющим окном поблескивает россыпь осколков. Мама плачет. Отец ругается матом и хочет пойти разобраться, но мама его не пускает, а снаружи – выкрики на чужом языке и новые стеклянные взрывы. …Отец вернулся домой, держась за стенку, лицо страшное, лиловое, распухшее, рубашка залита кровью. А Ник писал утром экзаменационную контрольную по алгебре, послезавтра должны сказать оценки. Он помогает отцу дойти до дивана, хотя сам охвачен дрожью и противной парализующей слабостью. Вызвали «Скорую», но она так и не приехала. Контрольную Ник написал на «четыре», а отец прожил еще несколько дней. «Люба, уезжай с пацаном. – Его разбитые почерневшие губы шевелятся с трудом, голос кажется незнакомым. – Это не люди, это зверье… Уезжайте в Москву. Раз они это допустили, они должны позаботиться о тех, кому придется отсюда уехать…» После того как он умер, мама и Ник уехали, бросив квартиру. С собой взяли три сумки и рюкзак. Аттестат Ник так и не получил. …Грязный, битком набитый плацкартный вагон, а потом Москва – настоящий шок для мальчишки из азиатского города, массированный удар сразу по всем каналам восприятия. Ник, разумеется, смотрел телевизор, вдобавок много читал, но все равно не был готов к этому размаху, к этим огромным многоэтажным зданиям, к широченным улицам и мостам, по которым сплошным потоком мчатся сверкающие машины. Почему-то все это запомнилось ему в коричневатых тонах – сепия, как на тонированных фотографиях, а было ли оно таким на самом деле, теперь уже не выяснить. И еще запомнился ни на минуту не смолкающий рев столицы. Ему казалось, что он попал в инопланетный город, и, хотя положение у них с мамой было отчаянное, он испытывал восторг… вначале, пока не обнаружилось, что никаких перспектив у них нет. …Палаточный лагерь в Подмосковье. Таких, как они, много. Постоянные разговоры о том, что скоро – надо еще чуть-чуть подождать – их обеспечат новым жильем и работой. И постоянное ощущение голода, потому что есть почти нечего. У мамы сердечный приступ, на медицинскую помощь рассчитывать не приходится, но среди беженцев-соседей есть бывший врач, он показывает, как делать массаж сердца. Умерла она после второго приступа, когда их лагерь разгромили люди в черных масках. Кто-то из высокопоставленных чиновников распорядился убрать «это безобразие» – и убрали. Палатки и остальное барахло стащили в кучу, облили бензином и подожгли. Случилось это осенью, а в каком месяце – неизвестно: листва на деревьях уже пожелтела, но еще не облетела, и картошку на близлежащем поле студенты уже собрали. Раньше можно было воровать картошку, а студенты, которых это нисколько не волновало – подневольная рабочая сила – иногда делились с обитателями палаток тощими ломтиками хлеба из столовой. С какой тоской смотрела на него мама, задыхающаяся, с мокрым побелевшим лицом… Он делал массаж, как научил тот врач, но это не помогло. Потом глаза у нее закатились, она перестала хрипеть и задыхаться. Ник сидел около нее в оцепенении, не реагируя ни на крики, ни на беготню, ни на громадный костер, пожирающий сваленные в кучу вещи. Из ступора его вывел обжигающе-болезненный удар по плечу. Один из омоновцев стукнул дубинкой – видимо, для порядка. Вскочив, Ник бросился на рослого парня в камуфляже и сразу получил ботинком в живот. Это было почти проявление гуманности: физические ощущения ненадолго заглушили нестерпимую душевную боль. Глаза в прорезях маски запомнились ему хорошо, как на стоп-кадре. Нет, ничего особенного, ничего злодейского: просто глаза человека, которому все по хер, потому что он выполняет Приказ. Трупы омоновцы забрали с собой, а живым велели отсюда проваливать, и тогда начались скитания Ника по зимней Москве. … Ледяное серое небо. Рейды по необъятным улицам, от урны к урне – вдруг там есть пустые бутылки. Поиски еды на помойках. Ночевки в подземных переходах и темных выстуженных подъездах. Иногда его били. Кожа на лице обветрилась и потрескалась, кисти рук стали небесно-серыми от въевшейся грязи. Он все время был один, словно его ограждала от остального мира хрупкая стеклянная оболочка, которая от ударов разбивалась, но потом опять в два счета восстанавливалась. От голода кружилась голова, и все выглядело зыбким, как фрагменты сна, – к этому он привык. Он не хотел вливаться в сообщество бомжей, вместо этого решил покончить с собой, но день за днем откладывал. Завтра. Видимо, какие-то остатки инстинкта самосохранения у него еще работали. Завтра или послезавтра он пойдет на один из циклопических мостов, которые изгибаются пологими арками над стылой свинцовой водой, до сих пор не замерзшей, и оттуда бросится вниз. Эта мысль придавала ему сил. Однажды попалось на глаза объявление на столбе: «Эмиграционная служба. Выезд за рубеж, трудоустройство. Канада. Австралия. Бесплатная помощь беженцам из стран СНГ». Ник оторвал квадратик с телефоном, накопил денег на жетон и позвонил. Речь у него была грамотная, но за последние месяцы он отвык разговаривать, запинался, однако на том конце его выслушали и сказали адрес. Офис находился в одном из окраинных районов, недалеко от Кольцевой дороги, в обшарпанном строеньице, спрятанном в дебрях похожих друг на друга многоэтажек. То ли бывший склад, то ли бывшая прачечная. Подозрительная контора, подозрительные люди, подозрительные перспективы. Ничего хорошего Ник не ожидал. Вполне вероятно, что его продадут и порежут на органы для трансплантации (хорошо, если под наркозом). Или отправят на кокаиновые плантации в Южную Америку. Или что-нибудь еще в этом роде. В общем, так или иначе прикончат. Ему было все равно. Ему тогда хотелось только одного: чтобы это поскорее закончилось. Неважно, каким способом. В то же время он успел убедиться, что прыгнуть с моста ему слабо – последний предохранительный барьер в его сознании все еще оставался не взломанным. Кабинет, обставленный с таким расчетом, чтобы при необходимости отсюда смотаться, без сожаления бросив безликую подержанную мебель и дешевый канцинвентарь. Стены выкрашены в неброский казенный цвет, окно в облезлой раме выходит на заснеженный дворик с мусорными контейнерами и гаражами. На заднем плане серая девятиэтажка, лучи послеполуденного солнца золотят ее окна и грязноватые сугробы. Лиц Ник не запомнил. После короткого собеседования его посадили заполнять анкету, потом дали что-то вроде теста на интеллект. Иногда обменивались между собой фразами на незнакомом языке (он решил, что это или голландский, или португальский). Больше всего Ник боялся, что он им «не подойдет» и его выгонят, но вместо этого его угостили кружкой теплого бульона и отвели в подвал. Слабо освещенные комнатушки с низкими потолками, на полу повсюду маты вроде тех, что были в школьном спортзале. На этих матах сидит и лежит уйма народа: парни и девушки, в большинстве такие же, как он, оборванцы, но попадаются и прилично одетые. Все вялые, полусонные. Окошки под самым потолком наглухо заколочены досками. Дверь, за которой находится лестница наверх, тоже заперта. Мелькнула мысль, что он влип, но Ник быстро успокоился. Какая для него разница, влип или нет? Здесь, по крайней мере, не холодно. И есть туалет – грязный (при таком-то столпотворении!), зато с функционирующим водопроводом. И мягкие маты. Он давно отвык от такого комфорта. Ник отыскал свободное место и пристроился на краю мата. Чувствовал он себя вяло, как и все остальные. Клонило в сон. В бульон подмешали снотворное?.. Почти согревшийся и почти сытый, он задремал, а проснулся оттого, что вокруг что-то происходило. Рослые загорелые мужчины в расшитых затейливым орнаментом безрукавках и штанах с оттопыривающимися накладными карманами заходили в комнату, кого-нибудь хватали – один под мышки, другой за ноги – и бегом утаскивали, потом возвращались за следующим. Действовали они ловко и без церемоний, но не грубо, и походили скорее на санитаров или пожарных, чем на бандитов. В тусклом свете пыльной лампочки их лица и мускулистые руки блестели от пота, золотилась вышивка на одежде. Скоро дошла очередь и до Ника. Когда его подхватили, один из мужчин вполголоса, с сильным акцентом, произнес: – Закрой глаза. Несмотря на совет (дельный, как выяснилось чуть позже), Ник подсматривал, и в том помещении, куда его перенесли, увидел клубящееся над полом облако в радужных переливах. В это облако его и швырнули. Мгновенное ощущение невесомости. Дыхание перехватило. Так и не успев по-настоящему испугаться, он упал на мягкую поверхность, спружинившую как хороший матрас. В глаза ударил слепящий свет солнца, сияющего в зените, посреди голубого летнего неба… Он потерял сознание. В первые дни он был полностью дезориентирован, выбит из реальности. Нормальная реакция, как ему потом сказали. Когда переезжаешь из одного часового пояса в другой, для организма это стресс, что уж говорить о перемещении в чужой пространственно-временной континуум! Впрочем, поначалу он думал, что находится то ли в Австралии, то ли в Южной Америке, и остальные тоже так думали. Ник удивлялся, что совсем не помнит, как его сюда привезли, а насчет радужного облака решил, что оно приснилось, – разум использовал все доступные лазейки для защиты от необъяснимого. Городок назывался Нойосса. Перевалочный пункт для иммигрантов. Длинные постройки из цветного кирпича, внутри залы с рядами кроватей и тумбочек, как в больничных палатах. Полы устланы золотисто-желтыми циновками, изголовья кроватей сделаны в виде нависающих раковин из полупрозрачного голубоватого минерала. Говорили, что минерал этот обладает целебными свойствами. Кормили сытно и вкусно – густым супом, лепешками, напоминающими лаваш, тушеными овощами с мясом, фруктами. Спиртного не было, но Ник из-за этого не мучился, как некоторые из его соседей по палате. Иногда угощали горячим напитком шоколадно-коричневого цвета, похожим на кофе, в который добавили пряностей; потом кто-то объяснил, что это и есть кофе, только здешний, по местному рецепту. Можно было хоть каждый день купаться в бассейне с теплой водой, и одежду выдали новую, чистую. Поначалу Ника смущало то, что и рубашка, и штаны покрыты узорчатой вышивкой – он ведь не артист какой-нибудь и не девчонка, – но потом привык и вдобавок убедился, что здесь все так одеваются: видимо, для латиноамериканцев это обычный стиль. Нойосса утопала в зелени – настоящий город-парк; деревья, кустарники и цветы, каких Ник никогда раньше не видел, ни вживую, ни на фотографиях. Похоже на курорт. А на юге вздымались до небес могучие морщинистые горы, на некоторых белели снежные шапки. Анды или Большой Водораздельный хребет? Скорее, Анды, потому что в Австралии говорят по-английски, а у здешних другой язык. Английский Ник учил в школе и не то чтобы хорошо знал, но распознать смог бы. Хотя и Анды, и Большой Водораздельный расположены вдоль земной оси, по меридианам, а этот хребет тянется с востока на запад… Ник слышал, как в столовой одна из девушек рассуждала о том, что они, наверное, попали в рай – в награду за все перенесенные неприятности. Это вызвало у него скептическую усмешку, но ввязываться в спор он не стал. В течение первого месяца новоприбывших не беспокоили. Период акклиматизации и адаптации. Тех, кто нуждался в медицинской помощи, лечили – почти незаметно, ненавязчиво, но эффективно. У Ника исчезли кожные болячки и симптомы хронической простуды, перестали ныть отбитые внутренности. Он опять выглядел так же, как весной, когда готовился к выпускным экзаменам (меньше года назад, вечность назад), только лицо стало более худощавым, и в глубине голубых глаз поселилось невеселое выражение. Лишь с одним требованием их ознакомили сразу, и не просто так, а каждого под расписку: ни в коем случае не причинять вред кошкам, а также трапанам – летучим ящерицам с кожистыми крыльями и зубчатыми гребнями вдоль спинок. Гладить и угощать можно, обижать нельзя. Это очень серьезно, чревато большими неприятностями. Кто нарушит запрет, пусть пеняет на себя. Ник послушно нацарапал свою подпись, хотя он в таких предупреждениях не нуждался. К кошкам он всегда относился хорошо, и трапаны, похожие на миниатюрных дракончиков (одного специально приносили в палату показать), тоже ему понравились. Даже не знал, что такие где-то водятся. Потом кто-то сказал, что трапаны и кошки – священные животные, потому их и трогать нельзя. Ника это удивило: он, конечно, читал о том, что коровы в Индии – священные животные, но почему нигде ни слова о похожих латиноамериканских традициях? Отмечал он и другие странности. Слишком большая луна. Раз в пять больше, чем ей полагается быть, он такую только на картинках видел, и светит, как прожектор. Но, может быть, здесь, в Южном полушарии, она и должна так выглядеть? И еще вокруг мелькает странная живность, по сравнению с которой неприкосновенные летающие ящерицы – самые заурядные зверушки. Однажды в сумерках Ник заметил существо величиной с табурет, словно составленное из тонких темно-коричневых палок, да оно и напоминало недоделанный табурет. Существо опасливо подбиралось к помойке на задворках столовой, но его заметила и облаяла местная собака, и оно убежало в кусты. Чуть погодя Ник засомневался: действительно видел эту картинку или ему показалось? В другой раз на подоконник палаты запрыгнул пузатый кожистый мешочек и начал поедать дохлую мошкару, выбрасывая длинный-предлинный тонкий язык. Подпрыгивая, он стучал о подоконник, как резиновый мячик, потом опять сиганул наружу. Ник наблюдал за ним сквозь полуопущенные ресницы, не отрывая головы от подушки, чтобы не спугнуть. А к исходу второго месяца он обнаружил, что начинает понимать здешнюю речь – улавливает общий смысл фраз, отдельные слова кажутся знакомыми. Вскоре состоялся разговор с Олегом, парнем из тех, что раздавали лекарства, спрашивали о самочувствии и присматривали за порядком. – Еще не понял, где находишься? – Ну, варианты есть… – Ник ответил уклончиво – не хотелось сморозить глупость. – Но пока ни один не окончательный. – В другом измерении, – сделав паузу, Олег добавил: – В смысле, в параллельном. Это его не сильно удивило. Дома, до того как жизнь превратилась в бессмысленное скольжение среди обрывков прежних причинно-следственных связей, он много читал, в том числе фантастику. Вдобавок «параллельное измерение» объясняло все: и луну величиной с автомобильное колесо, и шныряющий вблизи помойки живой табурет, и эпизод с «облаком» в подвале. – Иллихейская Империя нуждается в иммигрантах, потому что здесь демографические проблемы. В общем, государственная программа, тебе повезло. В Нойоссе проведешь около года, потом куда-нибудь распределят. Если претензий к тебе не будет, получишь полугражданство – это совсем неплохо, закон защищает граждан и полуграждан одинаково, но политическими правами обладают только граждане. Если оно тебе надо, можешь надеяться, что сделают полноправным гражданином за какие-нибудь особые заслуги, иногда такое бывает. А если не планируешь политическую карьеру, оно без разницы. Скоро начнешь ходить на лекции – иллихейское право, география, история, этикет, знакомство с культурой, еще чтение и письмо. Язык?.. Ты его уже усваиваешь, разве не заметил? Языку учат во время сна. Ага, тот минерал, из которого сделаны изголовья кроватей, он особенный. Здесь вообще очень продвинутая медицина, вон как быстро твои отбитые печенки вылечили. Магия. В Иллихее магия существует реально, как электричество или магнитное поле. Тоже вначале не верил, потом убедился. И если ты не дурак, не вступай ни в какие общества по борьбе за возвращение домой, отсюда никого не выпускают. – Я и не хочу туда возвращаться. – Тем лучше, – Олег открыл толстую тетрадь в кожаном переплете с металлическими уголками. – Распишись, что прошел инструктаж. Не все отреагировали на разъяснения насчет параллельного мира так спокойно. Некоторых обманули, пообещав эмиграцию в Австралию, и теперь они требовали, чтобы их отправили обратно на Землю. Ник не собирался к ним присоединяться. Пусть это не Австралия – зато не клиника для изъятия донорских органов и не кокаиновые плантации. Если разобраться, он получил в подарок целую жизнь… но получил ее слишком поздно, поэтому не мог обрадоваться по-настоящему. Как будто с ним успело произойти что-то необратимое. Все было бы иначе, если бы объявление иллихейской иммиграционной службы попалось ему на несколько месяцев раньше, до разгрома палаточного лагеря. Примерно через полгода – Ник уже свободно, хотя и с акцентом, говорил по-иллихейски и более-менее знал, что представляет собой занимающая целый материк Империя, в том числе был в курсе, чем опасен запретный горный хребет, заслоняющий южный горизонт, – его настигли неприятности, и он попытался умереть. Суицид не удался, он остался жив. Или, точнее, его оставили в живых. А Миури потом сказала, что эти неприятности, вообще-то, гроша ломаного не стоили, и объяснила, как надо было правильно действовать – если бы он вовремя вспомнил о том, что находится не там, откуда пришел, а в Иллихее. Но с Миури он познакомился уже потом, когда началось распределение. В запущенной аллее поблизости от столовой он угощал кусочками сыра трехцветную кошку с двумя котятами-подростками. Около него остановилась проходившая мимо девушка. Высокая, в свободном темно-сером джемпере без вышивки (он тогда еще не знал, что это монашеское одеяние). Брови золотистые, как у многих желтоволосых иллихейцев, волосы спрятаны под серой шапочкой с треугольными ушками, словно ей предстояло изображать кошку на детском утреннике. Искоса взглянув на нее, Ник решил, что она тоже хочет посмотреть на играющих в траве котят. – Любишь кошек? – Они интересные, – отозвался Ник. Трехцветная запрыгнула к нему на колено, потерлась мордочкой о рукав. – И они тебя тоже любят, – заметила незнакомка. – Это хорошо. Обычно Ник смущался и напрягался, если с ним заговаривали незнакомые девушки, но в этот раз ничего подобного не почувствовал. В ней было что-то такое… нейтральное и в то же время вызывающее доверие, вроде как обещание безопасности. И глаза добрые – ни насмешки, ни вызова, хотя во взгляде ощущается сила. – Тебя еще никуда не определили? – Нет. – Тоже хорошо. Как тебя зовут? – Ник Берсин. Он переиначил свою прежнюю фамилию. Здесь многие так делали. – Когда закончишь угощать кошек, приходи в иммиграционное управление, в кабинет своего куратора. Я буду там. Вот так Ник и стал помощником сестры Миури из ордена Лунноглазой. – Ты погоди соглашаться, на тебя же заявка есть! – отозвав его в соседний кабинет, шепнул куратор, толстый пожилой иллихеец в костюме, расшитом консервативным геометрическим орнаментом. – Ты можешь поступить в Колледж Горнодобывающей промышленности, обучение оплатит одно из предприятий цан Аванебихов. Выучишься на горного инженера, получишь хорошее место… Может, потом еще и женишься на девушке из высокородных, и тебя примут в семью, такое бывает. Даже поощряется – приток свежей крови, чтобы рождалось побольше одаренных и красивых детей. Ты неглуп, воспитан, хорош собой, тебя с руками оторвут. Странное, однако, выражение – «оторвать с руками», у вас много заковыристых выражений… Стать инженером, как отец. Еще и жениться. Вести обеспеченную, налаженную жизнь. А потом она по не зависящим от тебя причинам разобьется вдребезги, и хуже всего будет то, что никого не сможешь спасти – как родители не смогли спасти его, как он не смог спасти своих родителей. Ник словно заглянул в трещину, за которой темнота и холод, а улыбающийся куратор этой трещины не видел. Лучше ничего не иметь, тогда у тебя ничего не смогут отнять. – Спасибо, но меня такая жизнь не привлекает. Я поеду с сестрой Миури. У меня ведь есть право выбора? Куратор его отговаривал, но переубедить не смог. Полтора года странствий пошли Нику на пользу, он немного ожил и окреп физически. Иногда его начинали мучить воспоминания, но приступов ностальгии он почти не испытывал. В Иллихейской Империи человеческая жизнь ценится чуть больше, чем у него на родине, в этом он уже успел убедиться. И кроме того, здесь много интересного. Ему здесь понравилось. Глава 2 Клетчаба Луджерефа знал весь воровской Хасетан. Ловкий мошенник, изобретательный и находчивый аферист, Клетчаб своего не упускал и ни разу не попался с поличным. Он был прижимист, но расчетлив: когда полагалось, шиковал и выставлял собратьям по промыслу щедрое угощение, однако сверх меры не тратился. Своих не сдавал, в несоблюдении воровских законов и связях с цепняками замечен не был, люди шальной удачи его уважали. Можно сказать, что он принадлежал к числу самых везучих и преуспевающих хасетанских мошенников. В один прекрасный день, четверть века тому назад, Клетчаб Луджереф бесследно исчез. Предполагали всякое. Одни говорили, что он зарвался, разинул рот на слишком большой кусок, вот ему и перерезали глотку в темном закоулке, а тело, как водится, на съедение рыбам. По мнению других, Луджереф сорвал такой крупный куш, что решил дальше судьбу не испытывать; уехал туда, где его никто не знает, и открыл то ли магазин, то ли автомастерскую. Еще ходили слухи, что с ним разделался втихаря охотник на оборотней Гаверчи – из-за своей подружки Марго, которая изменила ему с Клетчабом. Припоминали бурный скандал с рукоприкладством, случившийся в гостинице «Морской бык», после того как Марго получила бандероль с чеком на крупную сумму и алмазно-рубиновым ожерельем. Очевидцы говорили, что вещица была баснословно дорогая и дивно красивая – королеве надеть не стыдно, не то что этой оторве Марго. Напившийся Гаверчи сквернословил, и его сожительница тоже в долгу не оставалась. В номере они подрались, потом выскочили в коридор. На шее у Марго – растрепанной, ярко накрашенной, мускулистой, как парень, но при этом полногрудой – завораживающе сверкало и переливалось драгоценное украшение. – Кто тебе подарки дарит, паскуда? – орал на всю гостиницу Гаверчи, небритый, с опухшим от трехдневного запоя лицом и жестоко разбитым носом, а после повернулся к собравшимся зрителям и с пьяной горечью спросил: – Люди, вы знаете, кому она дала?! – Ага, расскажи всем, кому я дала, – процедила Марго. – Ну, валяй, рассказывай! Гаверчи неожиданно стушевался, угрюмо выругался и потащился прочь. – А трахается он лучше, чем ты! – крикнула ему вслед Марго. – В десять раз лучше, в сто раз лучше! Я от тебя ухожу, понял? Хоть мужика найду приличного, хоть к лесбиянкам уйду, чем твою пьяную образину терпеть! Отдай мои вещи и документы! Они опять ретировались к себе в номер, оттуда доносился грохот и ругань на два голоса. Гаверчи за последние двадцать лет совсем спился, а тогда он слыл опасным парнем. Низкорослый, зато мышцы железные, и драться умел, как положено представителю его профессии. Но он был вдрызг пьян, поэтому Марго его отдубасила, собрала свое имущество и ушла. Ее потом видели то здесь, то там, она до сих пор живет и здравствует – а что ей, оторве, сделается? Кое-кто считал, что с Гаверчи они рассорились из-за Клетчаба Луджерефа, и то ожерелье прислал ей Клетчаб, однако умные люди возражали, что все это брехня. Луджереф, если делал своим любовницам подарки, старался сэкономить: какие-нибудь там чулочки, недорогие духи или конфеты, бижутерия из дешевых поделочных камешков – и хватит, хорошего понемножку. Чтобы он преподнес женщине (да еще такой оторве, как эта Марго с ее хриплым голосом, мужскими бицепсами и загрубевшим лицом) королевскую драгоценность – да для этого он сначала должен был рехнуться! И вдобавок, тот всем запомнившийся скандал в «Морском быке» случился через полтора месяца после того, как Клетчаба в последний раз видели в Хасетане. Должно быть, Марго удалось подцепить богатого поклонника – что ж, всякие оригиналы на свете бывают, но при чем здесь Луджереф, скажите на милость? Поговаривали также, что Клетчаб влюбился, только не в эту оторву Марго, на которую польстится разве что охотник на оборотней вроде Гаверчи, потому что он на всякую страхолюдь насмотрелся, а в порядочную девушку из хорошего общества и ради нее завязал с воровской жизнью. Верится с трудом, но порой и такое случается. Иные утверждали, что Луджереф не влюбился, а снизошло на него просветление. Осознав тщету всего сущего, он раздал наворованное бедным, сменил щегольской костюм на рубище и подался в отшельники. Теперь он святой человек, далеко продвинулся в постижении трансцендентных истин. В общем, чего только не болтали. Кое-кто даже высказывал предположение, что Клетчаб Луджереф продался цепнякам и ныне работает полицейским шпиком то ли в Рарге, то ли в Рифале, то ли в Макишту, но таких трепачей осаживали. Домыслов было великое множество, однако правды никто не знал. Вот что произошло на самом деле. Влажный и ветреный розово-серый вечер. В «Морском быке» жизнь в это время суток бьет ключом: тут тебе и ресторан, и казино, и танцы, и кабаре с певичками и клоунами – развлечения на любой вкус. Хасетан – портовый город, к тому же курорт, и народу здесь толчется столько, что разговоры об отрицательном приросте населения в Иллихейской Империи кажутся пустой болтологией. Клетчаб Луджереф, представительный жгучий брюнет, заказал коктейль «Слезы покинутой русалки» и расположился на кожаном диванчике в углу восточной веранды. Быстрые цепкие глаза непроницаемо поблескивают. Небольшая бородка тщательно подстрижена, волосы (слегка сальные, если присмотреться) разделены прямым, как по линейке, пробором. Франтоватый костюм-тройка покрыт броской модной вышивкой – стилизованные якоря и крабы с гипертрофированными клешнями. В последнее время Клетчаба нередко видели в «Морском быке». Цель он преследовал двоякую. Во-первых, здесь кого только не встретишь – и моряки, и торговцы, и курортники, среди них всегда можно найти тупака, который сам не заметит, как его денежки перекочуют к тебе в карман. За минувший месяц Луджереф неплохо нажился. Продал одной приезжей даме чудодейственное омолаживающее средство: взял в магазине склянку косметического крема за десять рикелей, переложил содержимое в экзотическую коробочку из лакированного дерева, купленную в антикварной лавке за пятьдесят рикелей – в итоге две с половиной «лодочки» чистого барыша. И около тридцати «лодочек» выиграл в пирамидки у двух высокородных тупаков, Мефанса цан Гишеварта и Ксавата цан Ревернуха, приехавших в Хасетан, чтобы погулять тут и просадить побольше денег. Да еще встретил на Набережной Улыбок еле-еле ковыляющего богатого старика, тот остановился возле парапета и начал рыться в карманах: как можно было понять из его бормотания, искал таблетки. В процессе поисков он выложил на парапет скомканный и заскорузлый носовой платок, половинку сломанных солнцезащитных очков, авторучку с золотым пером, толстый бумажник из дорогой кожи… Только тупак не взял бы, а Луджереф не тупак. Бумажник оказался битком набит крупными купюрами, четырнадцать с лишним «лодочек»! Старый маразматик, верно, решил, что случайно уронил его в воду. Так что Клетчаб оседлал удачу и сейчас высматривал, где бы еще поживиться. Второй причиной, которая привела его в «Морской бык», была Марго, подружка немногословного и хронически нетрезвого охотника на оборотней Гаверчи. Королева Марго, как она иногда себя называла, хотя какая из нее королева, если она самая настоящая оторва? Вся твердая, как статуя, и грудь тоже твердая, а кожа гладкая, бронзового оттенка, но кое-где попорчена боевыми шрамами. Рубцы, оставленные когтями тварей! Их не сведешь запросто, как любые другие шрамы. На лицо она была некрасива, черты крупные, грубоватые, и в придачу макияж, как у портовой шлюхи. Волосы белые, обесцвеченные, у корней мышиного цвета, свисали до плеч тощими сосульками. Иногда Марго прятала это безобразие под роскошными париками, их у нее было два: россыпь туго закрученных локонов цвета красного дерева и высокая иссиня-черная прическа, перевитая жемчужными нитями. Ее низкий, с хрипотцой, голос звучал волнующе, если на нее находило романтическое настроение, но обычно она разговаривала резко и развязно. Клетчаба от нее передергивало. Переспать с ней он хотел из принципа. Грудь ее всем нравилась – говорили, ни у одной шлюхи в Хасетане такой нет. А кроме того, переспать с Марго – это считалось за отчаянный поступок: вроде как тебе все нипочем, раз даже этой оторвы не побоялся. Гаверчи не интересовало, с кем путается его боевая подруга. Только однажды он вышел из себя и начал рвать и метать из-за той истории с ожерельем. Три человека знали, в чем дело, – сам Гаверчи, виновница скандала Марго и Клетчаб Луджереф, но у каждого из троих имелись свои причины, чтобы помалкивать. Этот Гаверчи, пока вконец не спился, промышлял охотой на Кибадийском побережье. Как известно, многие из больших и малых сверхъестественных тварей – оборотни, способные в урочное время превращаться в людей и животных. В своих владениях они много чего могут, а владения каждого соразмерны его могуществу: у кого – подполье заброшенной развалюхи, у кого – болото или рощица, а у кого целая пустыня, или горный хребет, или дремучий лес. Там они постоянно пребывают в своем истинном облике, причудливом и отпугивающем. Наихудшими среди них считаются пожиратели душ, поскольку встреча с ними чревата не только потерей жизни или рассудка, а полным исчезновением: была живая душа – и нет ее, ни в подлунном мире, ни в потустороннем. Одна из тех неприятных тем, которые никто не любит обсуждать. К счастью, все на свете сбалансировано и уравновешено, и всякого рода сверхъестественные чудища тоже уязвимы. Покидать-то свою территорию они могут, но для этого тварь должна обернуться смертным созданием, причем тогда она временно утрачивает свое могущество. И возможно это лишь в определенный период. До истечения срока тварь должна вернуться обратно – во всяком случае, это в ее интересах, иначе она превратится в нечто слабосильное и несуразное и будет добираться до своих владений долго, с неимоверным трудом (если вообще доберется, а не околеет по дороге). Иные благоразумные монстры этой возможностью не пользуются, сидят себе в своих прудах, оврагах и подвалах и носа оттуда не высовывают. Пусть-ка кто попробует их там достать! А других соблазняет перспектива погулять по миру, набраться свежих впечатлений, с кем-то переспать, с кем-то подраться, с кем-то просто поговорить… Даже если для этого надо на некоторое время стать обыкновенным человеком (а если человеком слабо, хотя бы собакой, крысой, птицей – это уж у кого как получится). Вот тут-то и поджидают их Гаверчи и его товарищи по профессии! Охотники выслеживают и уничтожают тварей, когда те отправляются путешествовать. Рискованное занятие, ведь если в пылу погони ты вторгнешься на территорию монстра, он сразу примет свой истинный облик, и тогда тебе несдобровать – из преследователя превратишься в добычу. Говорят, некоторые из этих созданий развлекаются тем, что охотятся на охотников, нарочно заманивая их в свои владения. Так что ремесло это требует и наблюдательности, и смекалки, и хладнокровия, и хорошей реакции. Гаверчи на рожон не лез и на крупную дичь не замахивался. Ага, конечно, порой находились желающие завалить Короля Сорегдийских гор или Хозяйку пустыни Кам – ну, и где они теперь? Разве что воспоминания остались. Древние монстры сожрали и тела их, и души. Не следует забывать о том, что существа эти, даже оборачиваясь людьми, обладают нечеловеческой силой и в драках опасны, да и в проницательности им не откажешь. Гаверчи был умный мужик, он об этом не забывал и выслеживал всякую мелочевку, которая гнездится по заколоченным сараям да по болотцам и перелескам – самое милое дело! Но почетный титул Истребителя пожирателей душ он все ж таки получил – после того, как истребил кештахарского пожирателя. Случилось это еще в ту пору, когда он работал в одиночку, без Марго. По правде говоря, кештахарский пожиратель был из самых завалящих. Несколько столетий тому назад он наводил ужас на всю округу, а потом деградировал, опустился до безобразия. Безвылазно сидел в своем заброшенном колодце, и никакой поживы ему не было, потому что колодец тот нанесли на специальную карту, и все знали, что надо обходить его стороной. Однажды окаянного хозяина колодца потянуло к людям, и он потащился в Кештахар. То ли по человеческому общению соскучился, то ли рассчитывал кого-нибудь завлечь к себе в гости и всласть попировать – этого теперь уже никто не узнает. Не стоило ему на белый свет вылезать. Он даже обернуться толком не сумел: вроде бы человек, изможденный, кожа да кости, с мутными больными глазами, но кое-где вместо кожи – бледная, телесного цвета чешуя, и какие-то лишние мослы где не надо выпирают, и волосы больше похожи на чахлые белесые корешки, а походка деревянная, как у ходячей куклы. В общем, не монстр, а сплошное недоразумение. На свою беду, повстречал он Гаверчи. Тот выслеживал не его, а водяных собачек, которые завелись в озере Кешт и досаждали жителям окрестных деревень. За истребление этой напасти была назначена недурная премия, вот Гаверчи и приехал деньги зарабатывать. Дальше все было, как в охотничьей байке. Сидит он, значит, в засаде, ждет, когда побегут мимо озерные твари, прикинувшиеся собаками. Известно было, что всего их шестеро, и в своем истинном облике они выглядят как двухвостые рыбы с зубастыми рыльцами и бледными костистыми ручками, напоминающими младенческие, а когда обернутся – ни дать ни взять стая беспородных шавок. С помощью ворожбы и примет, составляющих профессиональную тайну охотников на оборотней, Гаверчи определил, когда эти бестии в очередной раз покинут озеро Кешт, зарядил ружья и засел в кустах, сбоку от зарастающей бурьяном тропы. Жанровая картинка, будто на савамской лаковой шкатулке: зеленый пейзаж на золотом фоне, пышно взбитые кучевые облака, край озера в обрамлении рыжей и ярко-зеленой осоки, среди усыпанного красными ягодами кустарника притаился охотник с темным сосредоточенным лицом, в высоких сапогах и богатом охотничьем костюме. Гаверчи занял позицию подальше от воды: он ведь не маг и не жрец, а простой охотник, и заступи он за незримую черту, ограничивающую владения озерных тварей – ему несдобровать. Те куда-то умчались всей стаей, а он дожидался, когда они побегут обратно, они часто бегали по этой тропе. Появление одинокого прохожего заставило Гаверчи мысленно выругаться: что за дурня сюда принесло, спугнет ведь собачек! Дурень выглядел истощенным и больным и пошатывался, как пьяный. А уж урод-то какой… Приглядевшись, охотник насторожился: нет, ребята, это вам не просто урод! – Эй, уважаемый, куда направляешься? – высунувшись из кустов, поинтересовался Гаверчи. Прохожий вздрогнул и в первый момент чуть не пустился наутек. Похоже, у него просто не хватило сил убежать, поэтому он остался на месте, опасливо повернул голову. «Шея, как у ощипанной курицы!» – подумал охотник. Осклабившись, странный тип прошамкал: – Здравствуй, мужик!.. Пойдем, мужик, в колодец! Кушать будем, много-много кушать… Живая душа, хорошо, пойдем кушать! И потянулся к «живой душе» трясущимися руками, которые лишь издали могли сойти за человеческие, не переставая бормотать: – Живая душа, тепленькая душа… Кушать-кушать-кушать… А Гаверчи, не будь дурак, как хрястнет его прикладом по темени – он и упал замертво. После контрольного выстрела в голову охотник вывернул карманы грязного отсыревшего пальто и обнаружил там дырявый кошелек с двумя потемневшими серебряными рикелями, жирную улитку, удостоверение на имя полноправного гражданина Ялзира Корцубуга, инженера из Министерства Дорог и Мостов, командированного в Кештахар. При виде документа Гаверчи прошиб холодный пот: это что же – человека убил?.. Что теперь будет, и что ему теперь делать?.. Но тут он разглядел, что документ сильно попорченный, размокший, чернила расплылись и выцвели, а дата выдачи – прошлый век. Инженера Корцубуга давно нет на свете, сожрал его окаянный хозяин колодца со всеми потрохами, амбициями, привязанностями, мечтами… Одно удостоверение осталось. – Вот же гнусная тварь! – посмотрев на свою жертву, в сердцах сплюнул Гаверчи. Потом развернул брезентовый мешок, затолкал туда убитого монстра, взвалил на спину и потащил к машине, оставленной за чередой лесистых пригорков. Кештахарский пожиратель душ давно не давал о себе знать, и о нем благополучно забыли, так что в тамошнем полицейском управлении все опешили, когда Гаверчи заявился с мешком, вывалил на пол труп и потребовал гарантированную законом государственную награду. Все, что ему причиталось, он получил – и почетный титул Истребителя, и премию, и поощрительное ежегодное пособие, хотя злые языки поговаривали, что дохляк из кештахарского колодца не стоил таких расходов. В Хасетане Гаверчи, как и многие из его коллег, вел дела со скупщиками краденого: сбывал им сокровища убитых тварей, которые по закону полагалось сдавать в имперскую казну. Государство платит охотнику пятнадцать процентов от стоимости выморочного имущества, а скупщики отстегивают больше. Клетчаб Луджереф тоже кое-что у Гаверчи прикупил: всякие замысловатые безделушки, чтобы морочить головы тупакам, и одну действительно ценную вещь – волшебное зеркало-перевертыш. С помощью такого зеркала можно украсть чужое лицо, а у того человека останется твое лицо. Незаменимое средство, если надобно скрыться и замести следы. Плохо только, что зеркала эти одноразовые – после использования разлетаются вдребезги. Клетчаб берег свое приобретение как зеницу ока. Бывало, что подворачивалась возможность продать вещицу за немалые деньги, и он размышлял, колебался, прикидывал, взвешивал, но каждый раз передумывал: а вдруг когда-нибудь самому пригодится? И однажды пригодилось. Помощница Гаверчи, некая Марго, была иммигранткой из сопредельного мира. Примечательно, при каких обстоятельствах ее оттуда вытащили. Вместе с компанией других таких же сорвиголов ее понесло в горы, а там непогода, метель, снежные завалы – их отрезало, и никаких шансов на спасение. Как раз в это время жрецы тех Пятерых, чьи имена известны лишь посвященным, ибо обладают необоримой магической силой, тех, кого называют Девятируким, Прародительницей, Ящероголовым, Лунноглазой и Безмолвным, собрались на конференцию в Храме Примирившихся Богов. Каким образом они заглядывают в сопредельные миры – сие неведомо даже таким пройдохам, как Клетчаб Луджереф. Главное, что кто-то из них туда заглянул – и увидел теплую (вернее, пока еще теплую) компанию на заснеженном склоне. Обычно иммигрантов берут большими партиями, а тут всего-то полтора десятка человек, зато ребята молодые, здоровые, отчаянные, и перетащить их к себе можно запросто, не напрягаясь. Это Луджереф понимал: почему не хапнуть, если само в руки идет? Жрецы призвали Пятерых, те вняли зову и, объединив усилия, открыли проход в сопредельный мир, так что полуобмороженных «альпинистов», как они себя называли, спасли. Случилось это лет за семь-восемь до той истории в Хасетане. Другой такой оторвы, как Марго, Иллихейская Империя еще не видела. В новом мире Марго понравилось: по ее словам, здесь она могла жить так, как ей всегда хотелось, а там, у себя, это было нельзя. Еще она говорила, что дома хорошо училась и вообще была «спортсменкой, комсомолкой, красавицей». Ну, спортсменкой – это понятно, что такое «комсомолка», Луджереф тоже потом узнал, а что касается «красавицы»… Брр, надо быть Гаверчи, чтобы на нее польститься! Вообще-то, у Гаверчи имелся свой резон: ему нередко приходилось выслеживать добычу в дикой местности, вдали от цивилизации и от женщин, а взяв в помощницы Марго, он получил и напарника, и любовницу в одном лице. У себя в сопредельном мире она «сделала мастера спорта по дзюдо и брала призы на соревнованиях по биатлону» – то есть, говоря человеческим языком, без непонятных словечек и выкрутасов, была мастером боевых искусств. Гаверчи ее поднатаскал, и охотница из нее получилась что надо. Если б она не давала всем без разбору, ей цены бы не было. Луджереф поджидал ее на восточной веранде «Морского быка», потягивая жгучие и солоноватые «Слезы покинутой русалки». Крепкий смолисто-пряный букет, словно волшебный фильтр, делал окружающий мир более привлекательным и, что самое главное, делал выносимой наконец-то появившуюся Марго. На ней был облегающий костюм из черной замши с вышитыми золотыми драконами, усеянный также позолоченными заклепками в виде звездочек. Под расстегнутой курткой – ничего, кроме лифчика из сверкающей парчи, который едва вмещал роскошную грудь. Марго сама придумала этот наряд, поскольку считала, что именно так должна выглядеть охотница на оборотней: «как на картинке». Где она, интересно, видела такие картинки? Впрочем, в полевых условиях, когда они с Гаверчи мотались по болотам да по буеракам, она, конечно, одевалась иначе. Лицо словно вытесано топором, кожа обветренная, задубевшая. Сияющая золотистая пудра не столько скрадывала грубоватость черт, сколько придавала Марго порочно-разбитной вид. Такое же впечатление производил и парик (в этот раз на ней был красный, с россыпью локонов). Глаза обведены угольно-черными контурами, на губах ядовито-малиновая помада. Она была крупной девахой, но двигалась плавно, вкрадчиво, скользящей поступью (это у охотников профессиональное), а бедрами покачивала, как распоследняя портовая проститутка. Поглядев на нее, Клетчаб в душе содрогнулся и поскорее сделал большой глоток жгучих зеленоватых «слез». Он должен переспать с этой оторвой. Просто для того, чтобы потом всем рассказывать, что он ее трахнул, не испугался. Одного раза хватит, но ради этого раза он должен… должен… В общем, надо себя заставить. Он еще отхлебнул, допил до дна, поставил бокал мутного стекла на исцарапанный деревянный подлокотник (в «Морском быке» посуда дешевая, потому что бьют ее, не напасешься) и с улыбкой поднялся навстречу даме. Клетчаб умел изображать светского человека, даже мог при случае сойти за высокородного. Когда обыграл в пирамидки тех двух надутых тупаков, Мефанса цан Гишеварта и Ксавата цан Ревернуха, он косил под разорившегося аристократа. Перед Марго он тоже играл роль галантного кавалера: во-первых, чтобы побыстрей добиться поставленной цели, во-вторых, если ей чего-нибудь покажется не так, она может и затрещину отвесить, а рука у нее тяжелая, лучше не нарываться. Приходилось быть щедрым. Дать-то она даст, но перед этим надо потратиться на напитки и лакомства, какие подороже, – это Луджереф слышал от тех, кто уже имел с ней дело. Если светские манеры денег не стоят, то на деликатесы для этой оторвы хочешь не хочешь, а раскошеливайся! Клетчаба это насилие над его бумажником делало взвинченным и агрессивным. Суммируя в уме расходы (здешнее фирменное мороженое – 30 рикелей за порцию, тропические плоды айлюм – 62 рикеля за штуку, меньяхский сладкий бальзам – 917 рикелей за графин с маслянистой темной влагой… ишь ты, еще и засахаренные эсшафаны ей подавай!), он прикидывал, за чей счет покроет убытки. Сначала они сидели на восточной веранде, где мебель массивная и дорогая, но вся покорябанная, скрипучая от старости, и арочные проемы занавешены шторами в виде рыбацких сетей. Потом, когда розовато-серая мгла снаружи сменилась ночной темнотой, а из проемов потянуло сыростью, перешли в зал с камином, над которым висела громадная, с автомобильный капот, голова морского быка (она по сей день там висит). Зал большой, ярко освещенный, грязноватый, воздух так насыщен винными парами, что можно захмелеть от одного запаха, и народу – не протолкнешься. Скоро их стало трое. К ним за столик подсел некто Банхет – тщедушный, робеющий, хорошо воспитанный молодой человек в коричневом старомодном костюме с вышитыми зонтиками и коротковатыми рукавами. Как понял Луджереф, кто-то уже успел познакомить его с Марго, и теперь этот доходяга надеялся на более короткое знакомство. Угощая загадочно улыбающуюся даму (истинная прорва, и как у нее в желудке столько всего помещается!), Клетчаб краем уха слушал болтовню своего конкурента. Тот приехал в Хасетан с поручением от одного высокородного богача-коллекционера из Венбы, чтобы купить для него «тафларибу» – изящные миниатюрные статуэтки из благородной кости или поделочного камня. Их вырезали древние кибадийцы, которые когда-то жили на побережье Рассветного моря, а потом были ассимилированы иллихейцами. По свету гуляет множество подделок, но Банхет утверждал, что он в этом разбирается, так как изучал искусствоведение в Раллабском университете, а сейчас работает консультантом по антиквариату. Здесь он в командировке за счет заказчика. Луджереф внутренне сделал стойку и ухмыльнулся: вот кто возместит ему расходы на Марго! Банхет был в натуре тупаком. Его близоруко прищуренные светло-карие глаза, безвольные черты гладко выбритого болезненного лица, прилизанные блондинистые волосы, книжная речь университетского всезнайки – все вызывало у Луджерефа презрение и приятное сознание собственного превосходства. Клетчаб обронил, что у него имеется несколько «тафларибу». Ученый размазня сразу клюнул и сказал, что хотел бы на них посмотреть. – Главное, смотри получше, – посоветовала Марго. – А то подсунут какую-нибудь херню. Она употребила слово, которое пришло в благословенный иллихейский из варварского языка иммигрантов. – Не беспокойтесь, я специалист, – застенчиво улыбнулся Банхет. Словно школяр, который, слегка смущаясь, рассказывает о своих хороших оценках, чтобы выклянчить рикель на конфеты. Тьфу… Клетчаб смачно и красиво сплюнул на пол и заказал еще портвейна. Сегодня вечером он просадил кучу денег и потому чувствовал себя широкой натурой, бесшабашным гулякой – в Хасетане таких уважают. Повезло, однако же, что подвернулся этот Банхет. Во-первых, пожива. Во-вторых, поглядев на них двоих и сравнив, Марго скорее сможет оценить достоинства Луджерефа. Хоть она и оторва, а ударить перед ней лицом в грязь не хотелось. – У вас такая опасная профессия… – восторженно глядя на нее, пролепетал Банхет. – Все эти существа, на которых вы охотитесь, они же могут убить человека… – Могут, – голос Марго звучал хрипловато, словно у нее в горле шуршал бархат. – А мы можем убить их. Твари непобедимы только на своей территории. Когда они отправляются гулять, мы их выслеживаем – и все, кончено время игры. – Дважды цветам не цвести. Ну, совсем не в тему ляпнул, но Марго неожиданно оживилась, улыбнулась, словно признала в нем старого друга, и спросила: – Неужели ты читал Гумилева? – Читал. В оригинале. И после этого Банхет залопотал не по-иллихейски – на языке сопредельного мира, которого Клетчаб Луджереф тогда еще не знал. Началось самое натуральное западло. Марго и набившийся в компанию тупак игнорировали Клетчаба. И его представительный вид, и дорогой костюм с якорями и крабами, и то положение, которое он занимал в воровском обществе Хасетана, и даже то, что он платит за выпивку и закуску – все это ровным счетом ничего не значило. «Опустили ниже плинтуса», – припомнилось дурацкое выражение, услышанное как-то раз все от той же Марго. Банхет – вылитый простофиля с журнальной карикатуры, и если оторва уйдет отсюда не с Клетчабом, а с ним, это будет по всем понятиям позор! Вокруг галдели, смеялись, флиртовали, ссорились. В густом, как суп, воздухе плавал ароматный цветной дым из расставленных по углам курильниц. Подошел пьяный Гаверчи, низенький, с невозмутимым древесно-коричневым лицом и уныло свисающими усами. Ему было наплевать на то, что около его подружки увивается сразу двое ухажеров. Как он сам говорил: «Баба есть баба, что с нее взять? Главное, что Марго на охоте не подведет». Потоптавшись возле их столика, потащился в бар, где компания охотников глушила сиггу. Рогатая голова морского быка над камином недобро скалилась, в стеклянных глазах величиной с блюдца горели электрические лампочки. Клетчабу, через «не могу» дожевывавшему приторный эсшафан (раз уж он заплатил из своего кармана за этот окаянный деликатес, он съест не меньше, чем Марго и Банхет!), показалось, что правый глаз насмешливо подмигнул. Надо показать им, кто здесь самый крутой. Силком с Марго ничего не сделаешь, такая сама кого хочешь изнасилует… Остается одно – одержать моральную победу. Запив засахаренную гадость портвейном, Клетчаб заговорил вальяжно и пренебрежительно: – Банхет, вы, я вижу, большой знаток всякого антикварного дерьма, вас в ваших университетах всему научили… А знаете ли вы, как отличить подлинную кибадийскую вазу от тех, что делают хасетанские народные умельцы по двадцать пять рикелей за штуку? У этого ходячего недоразумения в костюме с зонтиками были припасены ответы на любые вопросы. Только ведь здесь главное не правильный ответ, главное – с какой интонацией ты говоришь, как смотришь на собеседника, сколько в тебе куража… Сразу видно, чего стоит хлипкий умник из Раллабского университета и кто такой Клетчаб Луджереф! В общем, для кого было «кончено время игры», так это для Банхета, а Луджерефу все-таки удалось утвердить свое пошатнувшееся превосходство. В конце концов Марго сказала: – Я готова. Еще чуть-чуть – и напьюсь, как Гаверчи. Клетчаб, спасибо за ужин. Проводишь даму куда-нибудь… типа в «Жемчужный грот»? Есть такое известное на весь Хасетан заведение на одной из приморских улочек, в невзрачном старом доме из белесого ракушечника. Там сдаются комнаты с кроватями – хоть на час, хоть на два, хоть на целые сутки. Великодушно оставив Банхету недоеденную дорогостоящую жрачку и полбутылки портвейна, Клетчаб ухмыльнулся голове морского быка, взирающей на людскую суету сквозь расплывчатые клубы зеленого и розового дыма, и повел завоеванную даму к двери. Дальнейшее… гм, дальнейшее было не так привлекательно, как триумфальный уход вместе с Марго из ресторана. После ночи в «Жемчужном гроте» Клетчаб чувствовал себя измотанным и выжатым. Едва они остались вдвоем в пропахшей мускусом полутемной комнатушке, эта оторва на него набросилась, как цепная сука на старый тапок. Вспоминая о том, как беспомощно он трепыхался в тисках ее объятий, Луджереф нервно ежился. Больше он к ней даже близко не подойдет, ни-ни, одного раза хватит. Зато теперь будет о чем рассказывать в приличной компании. Не правду, Безмолвный упаси, ни в коем случае не правду… а примерно то же самое, что рассказывают все остальные, кто переспал с Марго до Клетчаба. После полудня он взял несколько «тафларибу» и отправился к Банхету, остановившемуся в «Песочном пироге» – гостинице из самых дрянных и дешевых. Окно маленького номера выходило на улицу, где вплотную друг к дружке, без просветов, выстроились в ряд хрупкие с виду одноэтажные домики – покосившиеся, иные по самые окна погрузились в землю, зато с красочными витринами и вывесками (их уже лет десять, как снесли). По беленым стенам комнаты и по потолку вяло ползали длинные зеленые снулябии с трепещущими слюдяными крылышками в рыжих крапинках. У Банхета все это вызывало наивный идиотский восторг – и ветхие миниатюрные магазинчики, и бурлящая внизу, на мощенной булыжником улице, людская суета, и даже присутствие докучливых насекомых в номере. – Сколько во всем этом жизни, как это приятно и чудесно… Я хочу сказать, что у нас в Раллабе таких старинных южных улочек и таких снулябий нет, – объяснил он с извиняющейся улыбкой. – У вас там ничего стоящего нет. Ухмыльнувшись, Клетчаб сплюнул вниз с высоты третьего этажа. В толпу. – Ну, зачем вы так? – с упреком спросил Банхет. – Вдруг на кого-нибудь попадет… Я никогда так не делаю. Где уж этому ученому растяпе оценить эффектный плевок! – А теперь смотри и слушай сюда, – потянув засаленный шнурок, Луджереф опустил скрипучие, с облупившимся лаком, жалюзи и повернулся к столу. – Посмотри, что я тебе принес. Это стоит больших денег. Он высыпал на стол «тафларибу». Банхет брал фигурки одну за другой и подолгу рассматривал, его пальцы двигались мягко и осторожно. Тонкие бледные запястья, поросшие светлыми волосками, выглядывали из коротковатых рукавов, как у школяра, которому небогатые родители никак не соберутся купить новую форму. Все перебрав, он взял по-кошачьи свернувшуюся нефритовую девушку. – Эту я покупаю. Остальные – подделка. Вот эти две – позапрошлый век, искусная работа, но меня интересуют только настоящие кибадийские «тафларибу». Да он действительно знаток! – Чем они тебе не подлинные? – прищурился Клетчаб. Банхет принялся перечислять признаки, явные и неявные. Этот тупак свое дело знает, просто так его не проведешь… Значит, проведем другим способом, непростым. – Я тебе еще принесу. Поглядишь там чего… Кралечку эту, ежели берешь, уступлю за пятнадцать «лодочек». – Каких лодочек?.. – тупак озадаченно открыл рот и приподнял жиденькие светлые брови. – Ну, за пятнадцать тысяч. Так говорят у нас в Хасетане, – покровительственно пояснил Луджереф. Тупак есть тупак. Хоть и ученый, а непонятливый. Спрятав в бумажник чек, он сгреб со стола отвергнутые фигурки и распрощался, оставив Банхета восхищаться разукрашенными магазинчиками и сверкающими крылышками зеленой мошкары. Ему предстояло кое-что обмозговать и подготовить. Вечером, завернув поужинать в «Морской бык», он застал там Банхета и Марго. Подсел к ним. Снимать эту оторву он больше не собирался (даром не надо, хорошо еще, что ничего не вывихнуто и ребра целы остались!), но хотел получше присмотреться к ученому тупаку. Дельце-то наметилось прибыльное. На Марго был высокий парик из тех, что называют «придворными», иссиня-черный с нитками жемчуга, и под расстегнутой курткой с золотыми драконами – черный атласный лифчик, расшитый бисером. Банхет изо всех силенок старался заинтересовать ее своей жалкой персоной. Клетчаб прятал ухмылку: этот доходяга еще не знает, что его ждет, если Марго согласится ему дать. Они ушли вдвоем, а Луджереф потом подцепил Оллойн, здешнюю певичку, с которой и раньше иногда встречался. Нормальная деваха, не то что эта оторва, которая привыкла на охоте голыми руками ломать хребты оборотням и с теми же замашками – в постель (синяки ведь остались, словно Клетчаба цепняки в участке дубинками молотили!). И шибко тратиться на Оллойн не надо, ее достаточно угостить портвейном и пирожным, какое подешевле. Клетчаб отдохнул с ней и душой, и телом, и лишь одна мысль его немного беспокоила: что там с Банхетом? Если Марго его насмерть ухайдакает, выгодное дельце сорвется. Утром он съездил в «Песочный пирог», но клиента не застал. Сказали, тот со вчерашнего дня не появлялся. «Готов, стало быть», – скорбно ухмыльнулся Луджереф, поглядев снизу, с волнистой, как стиральная доска, мостовой на закрытое окно Банхетова номера. И пошел, насвистывая сквозь зубы модный мотивчик, мимо ветхих, аляповато разубранных магазинов, сверкающих на солнце умытыми витринами. Утро было как утро. Потом ему нередко вспоминалось это утро – словно рубеж между приятной, по крупному счету, безбедной, правильной жизнью в Хасетане и всем тем, что началось чуть позже. После «Песочного пирога» Луджереф отправился в «Морской бык» выяснить судьбу бедолаги Банхета, чтобы определиться с дальнейшими действиями. Марго принимала ванну. Когда она оттуда выплыла, с полотенцем на голове, в колышущемся, как хищная медуза, пеньюаре с прозрачными оборками, Клетчаб осведомился: – Куда дела свою ночную жертву? – Какую жертву? Ни намека на нежные чувства, словно и не были они вместе позапрошлой ночью. А чего от нее, оторвы, ждать? – Ну, этого, шибко умного. Банхета. – А… Он куда-то ушел по своим делам, – невозмутимо ответила Марго. – Мало ли, какие у кого могут быть дела? – Как ты с ним время-то провела? – Клетчаб скабрезно подмигнул. Для человека шальной удачи, тем более для хасетанина, главное – тот особый воровской шик, который отличает собратьев Клетчаба Луджерефа от тупаков. Пусть он позавчера утром выполз из «Жемчужного грота» истерзанный, как отслужившая свой срок мочалка, – это дело прошлое, а сейчас можно позубоскалить над тем, кому не повезло после тебя. – Да ничего, – на грубоватом лице Марго появилось томное мечтательное выражение. – Очень даже ничего… Он меня оттрахал. Не я его, а он меня! Наконец-то попался мужик, с которым можно почувствовать себя настоящей женщиной. Охренительная была ночь… – Кому ты поешь, подруга? – презрительно усмехнулся Луджереф. – Спой эти сказки моей престарелой тете, она, может быть, поверит, а я не тупак, чтобы ты засоряла мне уши своей брехней. С достоинством ответил. Отбрил ее, оторву. Для пущего эффекта, чтобы поставить точку, еще и сплюнул с недоступным для тупаков хасетанским шиком на разбитый плитчатый пол. Ясно же, что Марго сказала это специально, чтобы его позлить, только у нее бабьего ума не хватило сочинить что-нибудь понатуральней. Банхет ближе к вечеру нашелся, живой и невредимый. Оказалось, ему на днях уезжать – заказчик, оплативший командировку, требует его обратно в Венбу. Видно, этот любитель древностей не совсем тупак и не хочет, чтобы Банхет за его счет таскался по девкам в южном приморском городе. Со сделкой следовало поторопиться. Сделка состоялась в захламленном полуподвальчике, якобы в лавке старьевщика, в одном из портовых закоулков. Вокруг пакгаузы, конторы, заброшенные склады, свалки, населенные странными созданиями трущобы, все это хаотично лепится вокруг порта, и найти здесь тот самый переулок и ту самую дверь – дохлый номер для приезжего человека. Даже не всякий хасетанин сориентируется. В так называемой лавке пахло плесенью. В полумраке не рассмотришь как следует предметы, разложенные на кособоком стеллаже возле отсыревшей стены (будто бы товар, а на самом деле – бутафория, дребедень с помойки), зато стол стоит прямо под окошком, откуда льется солнечный свет, и большая старинная шкатулка эффектно освещена. Клетчаб откинул крышку. Внутри – полтора десятка «тафларибу», каждая фигурка завернута в папиросную бумагу. Банхет начал их разворачивать и рассматривать, близко поднося к глазам. – Ну что, берете? – спросил Луджереф, когда тот убедился, что все «тафларибу» подлинные. – Да, конечно, беру, – простодушно подтвердил Банхет. – Сколько они стоят? – Все вместе – двести «лодочек». Двести тысяч рикелей. Этот простофиля ссылался на то, что заказчик положил ему на счет всего сто пятьдесят тысяч. В конце концов Клетчаб сорок «лодочек» уступил. Банхет сказал, что ему тогда придется доплатить десять тысяч из своих собственных сбережений и из денег на дорогу, а потом он даст заказчику телеграмму, чтобы тот возместил нужную сумму. На том и сошлись. – Только вы должны заплатить наличными, – предупредил Клатчаб. – В этой лавке такие правила. Иначе сделка не состоится. Машина, чтобы съездить в банк, ждала в соседнем закоулке. И по дороге туда, и по дороге обратно шофер, свой парень, нарочно петлял, как велел Клетчаб. Перед тем как отдать деньги, Банхет еще раз открыл шкатулку и осмотрел каждую фигурку. Наконец закрыл крышку. Луджереф пересчитал кредитки – все правильно, без обмана – и коротенько закашлялся. Это был условный знак. Черла, малолетняя воровка, дожидавшаяся в соседней комнате, открыла клетку и выпустила прыгунцов. А старик Жикарчи, алкаш из здешних трущоб, изображавший хозяина лавки, в это время стоял у стеллажа и делал вид, что перебирает товар. При этом он чуть слышно поскрипывал маленькой трещоткой – звук точь-в-точь, какой издают снулябии, на которых прыгунцы охотятся. В комнату хлынул поток резво подскакивающих кожистых мячиков. Ну, пусть не поток, всего-то дюжина, однако неразберихи они наделали, словно их была сотня. – Куда, куда!.. – замахал руками Жикарчи. – Вот напасть, опять они… Кыш отсюда!.. Суетясь, он налетел на Банхета, оттолкнул его, а Клетчабу хватило секунды, чтобы подменить шкатулку на другую точно такую же, до поры спрятанную в грязном ящике под столом. Ловкость рук, господа! В парной шкатулке тоже лежало пятнадцать завернутых в папиросную бумагу фигурок, но это были дешевые сувениры. – Никак их не изведу! – плаксиво пожаловался Жикарчи. – Как завелись у меня в подвале, так спасения от них нету. Идите, господа хорошие, сами видите, что творится… Банхет, словно в чем-то засомневавшись, откинул крышку, убедился, что все осталось, «как было», и снова закрыл. Клетчаб вывел его наружу и посадил в машину. Когда автомобиль скрылся за углом, они с Жикарчи поскорее сняли вывеску «Вещи из вторых рук» – ее нашли на свалке, немного почистили и сегодня утром приколотили над дверью. Клетчаб расплатился с подельниками, потом отвез настоящие «тафларибу» Вандерефу, престарелому хасетанскому авторитету, у которого одалживал их под залог. С ним тоже по-честному расплатился. У своих он не воровал, да к тому же обмануть Вандерефа – оно выйдет себе дороже. Его собственная доля составила около ста двадцати «лодочек». Недурно нажился. Еще раз пересчитав деньги, Клетчаб отправился кутить. Так полагалось, он привык соблюдать неписаные законы людей шальной удачи. Это был, считай, последний безоблачный день в его жизни. Гулял он с Оллойн. Сначала в «Морском быке», потом в «Амраиде», потом в «Серебряном неводе». Именно там, в «Неводе», ему и попалась на глаза крутая компания охотников: Гаверчи, Марго и еще двое, все в кожаных костюмах, усеянных заклепками, на запястьях шипастые браслеты, на бедрах ножи, на поясе у каждого по паре стволов. Если не знать, что это представители уважаемой профессии, живой заслон между людьми и нечистью, можно испугаться. Клетчаб в первый раз видел Марго в полевой экипировке. Она почти ничем не отличалась от своих коллег-мужчин. Короткие обесцвеченные волосы стянуты в хвостик на затылке, лицо темное, жесткое, только накрашенные губы выделяются алой полоской. Ну, и еще ее знаменитая грудь выпирает (единственное, что в ней есть хорошего), а в остальном – ничего женственного. Охотники прохаживались между столиков, оглядывая публику. Явной угрозы вроде не было, но от их внимательных настороженных взглядов становилось не по себе. Когда они, наконец, убрались, Оллойн негромко спросила: – Чего это они? – Они охотятся, – робко объяснила Амата, ее названая «младшая сестра» – певичка-ученица, которую Оллойн взяла с собой. – В Хасетане? На кого? – На пожирателя душ. Мне сказал по секрету Рафляб, ученик охотника Унарапа. Они ворожили и узнали, что кто-то из пожирателей душ сейчас в Хасетане. Ой, только никому не говорите, что я вам рассказала… Об охотничьей ворожбе Клетчаб слышал, что она позволяет приблизительно определить местонахождение дичи, а сверх того от нее никакого толку. Хасетан – город большой, и слоняться вот так по ресторанам, бряцая оружием, здесь можно сколько влезет, пока все участники «охоты» не упьются вусмерть. – Я боюсь, – прошептала Амата. – Рафляб сказал, дичь в этот раз крупная. Недаром их так много его ищет… – Крупная или нет, никакой разноштопки, – заметил карманник Стенпе, кореш Клетчаба. – Когда они оборачиваются и уходят из своих владений, они просто люди. А для охотников знатная пожива, если его ухлопают – Истребителями станут, деньжат от государства получат, вот и набежало их столько. – Они перво-наперво Марго против него выпустят, – хохотнул Прыгунец, другой кореш (это он катал на машине Банхета). – Она оборотню даст, и после этого голыми руками его бери и вяжи! Стенпе засмеялся, и Клетчаб тоже засмеялся, про себя отметив: «Ага, тебя, Прыгунец, эта оторва тоже уделала. А послушать, как ты брехал, – так ты герой, половой гигант!» А потом он увидел Банхета. Знаток кибадийского искусства, все в том же коричневом старомодном костюме с коротковатыми рукавами, топтался около входной арки и оглядывал зал. Вот он увидел Клетчаба с компанией, направился к их столику. Выражение лица беспомощное и встревоженное, но, похоже, этот тупак надеется, что «недоразумение» как-нибудь разрешится. – Здравствуйте, Луджереф! – крикнул он издали. – Как хорошо, что я вас наконец-то нашел! Знаете, произошло что-то непонятное, в шкатулке оказались совсем не те фигурки… – Чего ты гонишь такую большую волну? – усмехнулся Клетчаб. – Ну-ка, объясни попроще, а то мы в университетах не учились и книжек таких не читали. Он выиграл. Одурачил тупака. Не каждый день он может позволить себе ужин в «Серебряном неводе». Кухня здесь дорогая, и публика собирается шикарная – почти все или высокородные, или денежные мешки. Стены задрапированы мерцающими серебристыми сетями, и такие же свисают с потолка (шторы в «Морском быке» – дешевое подражание здешнему убранству). По полу плывут в неведомые края мозаичные рыбы. Оркестр играет музыку в стиле «аквамарин» (которую Марго называет «джазом» – словечко из ее родного варварского языка). Банхет стоял возле столика и зудел, и смотрел жалостно, растерянно моргая. Он был тут лишним – ну, его в конце концов и вытолкали. Оллойн и Амата начали наперебой его изображать. Сейчас, четверть века спустя, Клетчаб не мог бы описать в деталях, как они выглядели. Хорошенькие, нарядные, с глянцевыми личиками… и все. А Марго, хоть она и оторва, отлично ему запомнилась, он ее мысленно видел, как на картинке. Когда вышли из ресторана, Банхет ждал снаружи. – Я понял, что вы меня обманули, – сообщил он дрожащим голосом. – Луджереф, я очень прошу вас, отдайте мне, пожалуйста, или настоящие «тафлариб», или деньги. Это же не мои деньги, а заказчика, и я должен что-то ему привезти. Вы понимаете, я человек небогатый, у меня могут конфисковать имущество, чтобы возместить ущерб. Пожалуйста, отдайте хотя бы половину! Знаете, мне даже домой вернуться не на что… – Иди отсюда, тупак, – ухмыльнулся Клетчаб. Оллойн и Амата захихикали. Банхет опять заладил свое: пусть они войдут в его положение и вернут по крайней мере часть денег или ему останется только пойти утопиться. – Иди, топись! – крикнул пьяный и веселый Клетчаб. Тупак не отставал, и Стенпе ткнул его кулаком под ребра, а когда он пошатнулся, нелепо взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие, Прыгунец добавил по шее. Поделом тупаку! – Эй, вы тут чего? Та же самая компания охотников. Марго отпихнула парней от Банхета. Поднять на нее руку ни тот, ни другой не посмели – она тебе эту руку или вывихнет, или сломает, такое уже бывало. – Полюбовничка твоего учим! – дурачась, объяснил Клетчаб. – Что случилось? Банхет принялся, чуть не плача, рассказывать про шкатулку с «тафларибу». Луджереф, Стенпе, Прыгунец, Оллойн и Амата перебивали и передразнивали, давясь от смеха. Гаверчи и двое других охотников поднялись по белым полукруглым ступеням в «Невод», крикнув Марго, чтобы догоняла. – Клетчаб, ты должен вернуть ему деньги, – выслушав всю историю, потребовала Марго. – Это не твое дело! – Такая наглость его возмутила. – Законов Хасетана не знаешь? Я в ваши охотничьи дела не лезу, и ты в наши воровские не лезь. А этот тупак будет брехать – на перо напорется. Марго нахмурилась, но промолчала. Повернулась к Банхету так резко, что ее куцый хвостик дрогнул над лоснящимся воротником охотничьей кожаной куртки. – Послушай, тебе лучше поскорее отсюда уехать. Нашел, с кем связаться! В другой раз башкой думай, понял? – У меня будут большие неприятности, – ответил тот тихо и безнадежно. – Если я вернусь без денег и без «тафларибу»… Не знаю, что я теперь буду делать. У меня даже на дорогу денег нет. – Тогда не возвращайся в Венбу, а сматывайся куда-нибудь, понял? Лучше на юг, за горы. Погоди… – расстегнув куртку, она вытащила из-за пазухи расшитый бисером дамский бумажник. – Одна, две, три… ага, четыре с половиной. Бери билет на пароход и уматывай в южные края. Как-нибудь там устроишься… Идем, посажу тебя на такси, чтобы эти уроды деньги не отобрали. – Вы очень добры и милосердны, спасибо вам, – смущенно пролепетал Банхет. – Я обязательно верну эти деньги и пришлю вам в подарок какое-нибудь украшение и вообще в долгу не останусь. – Да ты лучше о себе позаботься! – охотница подхватила его под руку и поволокла к стоянке такси. – Я только хочу сказать, что, если когда-нибудь вы будете нуждаться в моем милосердии, я отплачу добром за добро… – Ладно-ладно, отплатишь, – отмахнулась Марго. Запихнула его в машину, потом повернула к «Серебряному неводу». Компания Луджерефа тоже двинулась к своей машине, разрисованной разноцветными птицами, но Марго, поравнявшись с ними, сцапала Клетчаба за грудки и рывком оттащила в сторону. – Ты чего?! – пытаясь освободиться, вымолвил Луджереф. Она ничего не сказала. Молча смотрела, глаза в глаза, с таким презрением, что Клетчаб поперхнулся словами. Это презрение было адресовано и ему, Луджерефу, лично, и всему воровскому Хасетану; всадив ему в душу этот взгляд, словно нож под ребра, охотница оттолкнула его и взбежала по ступеням ресторана. – Оторва… – пробормотал вслед Клетчаб. Они потом кутили в низкопробной и грязной «Ракушке», а после опять отправились в «Морской бык», и Клетчабу то и дело вспоминался взгляд Марго. Впечатление осталось тяжелое, прилипчивое. Пусть она не произнесла ни слова – это оскорбление всему Хасетану, всем людям шальной удачи, всему воровскому обществу, это нельзя просто так спустить. Чтобы какая-то оторва… На другой день, обмозговав все на трезвую голову, он поговорил бы с кем надо, и Марго бы за это поплатилась. Он бы заставил ее поплатиться… Но он не успел. Расставшись с корешами и девками, Луджереф отправился в холостяцкую квартиру на улице Пьяных Мыловаров, которую снимал уже второй год. Тихие кварталы, даже цепняка редко встретишь. Ему там нравилось. Светало. Небо окрасилось в розовый. За углом шоркала метла. И подумать только, в детстве он мечтал стать дворником… Мимо прошмыгнул похожий на скользящую в пыли сухую ветку дорожный плавун, вцепился тонкими лапками в кожуру апельсина, валявшуюся возле треснутой урны. Клетчаб дал ему пинка, и животное вместе с кожурой вылетело на мостовую. А не путайся под ногами! Из-за щербатой черепичной крыши дома на той стороне выдвинулся слепящий край солнца. Клетчаб свернул в аллею, пересекавшую проходной двор. Деревья с широкими лапчатыми листьями стояли неподвижно, как театральная бутафория, ничего не трепетало и не шелестело. На перилах громоздких деревянных балконов дремали, нахохлившись, каштухи, глупые назойливые птицы (ему они тоже балкон обгадили). Все вокруг застыло, менялась только окраска. Песчаная дорожка – и та порозовела. Клетчаб еще не дошел до конца аллеи, когда его схватили за горло, одновременно заломив правую руку. Он рванулся, но не смог вырваться из этой мертвой хватки. Пытаясь освободить руку, потерял драгоценные секунды: пальцы напавшего сзади врага пережимали сонную артерию, и он… не успел… ничего… Окружающая среда слегка покачивалась. Где-то рядом тяжело плескала вода. Очнувшись, Клетчаб обнаружил себя связанным по рукам и ногам. Кляпа нет, но на лице тряпка – плотная светлая ткань, сквозь нее просвечивает солнце, а больше ничего не видно. По звукам и по качке Луджереф определил, что находится на каком-то судне. Вероятно, в море. Кто?.. Вроде бы он никому не задолжал, и смертных врагов у него нет… По крайней мере, среди людей шальной удачи, цепняки и тупаки не в счет. Или все-таки в счет? Неужели Мефанс цан Гишеварт и Ксават цан Ревернух хотят вернуть свои проигранные денежки? Вот жлобы… А может, Марго?.. Она такая оторва, с нее станется… Он начал перебирать в уме всех, кто мог иметь к нему претензии, но тут тряпку сдернули. В глаза ударило солнце. Громадное сияющее небо, сверкающее море – ага, угадал. Лежал он на дощатой палубе, и над ним стоял Банхет. Вот уж на кого Луджереф совсем не рассчитывал. Нелепый костюм с зонтиками Банхет сменил на брезентовые штаны и рубашку свободного покроя. Волосы, раньше зачесанные назад, прилизанные, теперь растрепались и падали на лицо. Значит, все-таки Марго, понял Клетчаб. Где она сама – в каюте под палубой? Банхет смотрел на пленника с безмятежным интересом, как будто чувствовал себя хозяином положения. Луджереф решил, что этот доходяга еще поплатится. Впрочем, сейчас тот не производил впечатление доходяги: худощавый, но ловкий и уверенный, равновесие сохраняет без заметных усилий, словно морская болтанка ему нипочем. Плечи, прежде напряженные и сутуловатые, непринужденно расправлены. Однако разительнее всего изменилось выражение лица. Черты те же, но теперь это лицо человека независимого, хладнокровного, много в чем искушенного, и в глубине глаз притаилась насмешка. С обладателями таких физиономий Луджереф избегал связываться. Как будто Банхета подменили. «Цепняк! – вспыхнула догадка. – Или частный шпик, провокатор. Кто же это заказал меня упечь?» – Я иллихейский полноправный гражданин, и по закону имею право на адвоката. Иначе имею право подать жалобу в имперскую прокурорскую коллегию. Банхет ухмыльнулся. – Где я тебе в море адвоката возьму? – Как арестованный законопослушный гражданин, я настаиваю на соблюдении всех законных формальностей! Уголовно-процессуальный кодекс Иллихейской Империи Клетчаб знал назубок. Это была единственная книжка, которую он прочел от корки до корки. – Ты не арестован. Ты похищен. Какие тут могут быть формальности? – Хочешь вернуть свои «лодочки»? – Клетчаб смиренно вздохнул, внутренне приготовившись к торгу. – Послушай, брат, ты сам виноват. Разве ты не догадывался, что дело нечисто? Почему тогда согласился на эту сделку? – Я не догадывался, я знал, что ты меня одурачишь. И я заметил, как ты подменил шкатулку в том подвале в Пакляном переулке. – Что же сразу не сказал? – с упреком спросил Клетчаб. – Нехорошо, брат, обманывать! Сказал бы, мы бы сразу полюбовно все решили… – Видишь ли, мне хотелось сыграть в эту игру до конца и получить все впечатления, какие достаются жертвам мошенников. Это было по-своему интересно. Банхет шагнул к нему, схватил за шиворот и поставил на ноги. Луджереф мельком удивился его недюжинной силе – и отметил, что суша находится в пределах видимости, справа по борту, а яхта полным ходом идет на юг. Впереди, на юго-западе, линия берега выдавалась в море и повышалась – там вздымались Сорегдийские горы. – Кончено время игры, дважды цветам не цвести… – с непонятной усмешкой произнес Банхет. – Ты знаешь это стихотворение? Знаешь, что там дальше? – Я университетов не кончал, – Клетчаб сплюнул за борт, стараясь сохранить достойный вид (это было трудновато, у него подкашивались затекшие ноги, и не придерживай Банхет его за ворот – он бы уселся на палубу) и в то же время внимательно изучая этого странного типа. – Я, честно говоря, тоже, но я не настолько спесив, чтобы этим хвастать. Дальше так: тень от гигантской горы пала на нашем пути. Видишь, вот она, эта гора, маячит впереди. Когда мы до нее доберемся, для тебя все игры закончатся. – Ты непонятно выражаешься, брат, – Клетчаб почувствовал усиливающуюся тревогу, но все еще был уверен, что сумеет уладить эту нелепую историю. – Раз ты знал, что тебя обманывают, и сам поддался, я не так уж сильно виноват. Ты косил под тупака, и я принимал тебя за тупака. Теперь нам нужно договориться по-свойски, чтоб никаких обид и непоняток не осталось. Какого откупа ты хочешь? Только учти, я вчера сильно потратился, ты же сам видел… – Я собираюсь сожрать тебя без остатка, – негромко и мягко сообщил Банхет, когда он замолчал. – Но для этого я сначала должен принять свой истинный облик. Клетчаб наконец-то понял, во что вляпался. В срань собачью. Это выраженьице он слышал от высокородного Ксавата цан Ревернуха, которого обыграл в пирамидки, хотя пристало оно скорее деревенщине, чем высокородному. Доходяга Банхет оказался пожирателем душ. Сорегдийская тварь, почти такая же древняя, как этот мир, и могущественная, как полубог. На Луджерефа накатила паника, волосы на потной голове зашевелились, и он уже готов был закричать – отчаянно, обреченно, срываясь на фальцет… Но не закричал, потому что вспомнил: Король Сорегдийских гор, как называют этого монстра, могущественен только на своей территории. Сейчас это обыкновенный человек. Очень сильный, много чего знающий – да, верно, и все же просто человек, а Клетчаб Луджереф еще не встречал человека, которого не сумел бы обдурить. – Ладно, ваша взяла. Я верну вам деньги. – А оно мне надо? – хмыкнул Банхет. Разговор с ним походил на попытки переступить через собственную тень. Пожиратель душ развлекался, выслушивая и отметая все доводы Клетчаба. Между делом он выправлял курс, менял положение паруса – ловко и умело, как заправский моряк. Последние обрывки того Банхета, которым он прикидывался в Хасетане, с него слетели, соленый ветер унес их в блестящую серо-голубую даль. Луджереф сидел, привалившись спиной к выступающей над палубой надстройке, теряя по каплям и кураж, и надежду. Банхет развязал его, чтобы он смог справить за борт малую нужду, но потом опять связал. К горлу подступали рыдания. Во всем виновата Марго. Охотница, а не раскусила затесавшуюся в человеческое общество тварь! Еще и дала этой твари. Оторва. Шлюха. Когда он выругался в ее адрес вслух, пожиратель душ спокойно заметил: – Не могу с тобой согласиться. Ты привык все что угодно измерять в денежных единицах… Распространенный в современном обществе порок. Так вот, если пользоваться твоей терминологией, Марго стоит намного дороже, чем ты. – Дает всем подряд. Если б она за это брала по рикелю с каждого, стала бы самой богатой паскудой в Хасетане. – Самоутверждение некрасивой девушки. Надеюсь, что в следующем рождении ей больше повезет с наружностью. – Какая там девушка… – Клетчаб с трудом подавил всхлип. Ведь если Король Сорегдийских гор его сожрет, ему никакое «следующее рождение» не светит. Банхет снисходительно усмехнулся. – Я слишком много всякого повидал и перепробовал, чтобы придавать значение человеческим предрассудкам. – Она убивает ваших собратьев, – напомнил Клетчаб. Если удастся завести монстра против Марго, у него будет шанс удрать. Надо заставить Банхета вернуться в Хасетан, тогда появится крохотный, как золотая пылинка, шансик… – А я питаюсь ее собратьями, так что мы квиты. К тому же эти существа, на которых Марго охотится, мне не собратья. Отвратительные деградировавшие твари, кто-то должен заниматься их истреблением, – Банхет присел напротив пленника, отбросил с лица растрепавшиеся волосы. – Я сам по себе. Люди мне нравятся больше. – Тогда, может, вам бы взять Марго в компанию? – Клетчаб через силу осклабился, хотя по его лицу градом катился пот – и солнце припекало, и остатки выдержки вот-вот иссякнут. – С ней будет веселее. Наверное, скучно одному в этих горах? Он мотнул головой в сторону Сорегдийского хребта, темнеющего вдали у горизонта. Пока еще вдали. – Скучно – не то слово, – Банхет опять усмехнулся. – Понравившегося мне человека я бы не потащил в свои владения. Там можно свихнуться, тем более в моем обществе. Ты слышал о том, как я выгляжу в истинном облике? Говорят, кошмарно. Ну, да скоро сам увидишь. Он легко вскочил на ноги, встал к штурвалу. Яхта отклонилась от курса, развернулась носом на восток, в открытое море, но Банхет снова направил ее на юго-запад, к своим горам. – Раз в три года я на несколько месяцев становлюсь человеком, – бросил он через плечо. – Болтаюсь по свету, ввязываюсь в неприятности… Меня могут прихлопнуть, но до сих пор везло. А знаешь, что в моем положении хуже всего? Не торопись с ответом. Если угадаешь, я тебя отпущу. – Сколько попыток я могу сделать? – осипшим от волнения голосом спросил Луджереф. – Три, – не оборачиваясь, бросил Король Сорегдийских гор. – Классический вариант. Ветер парусом надувал его просторную белую рубашку, рвал жидкие Банхетовы волосы. Клетчаб прикрыл глаза. Зыбкое сверкание моря и в придачу недобрая тень на горизонте – это мешало сосредоточиться. – Хуже всего потерять жизнь, так ведь? Когда вы превращаетесь в человека, вас могут убить или вы можете не успеть вернуться вовремя. Вы рискуете самым главным – жизнью. – Рискую. Мне без этого нельзя, иначе я постепенно стану таким же, как худшие из тех тварей, на кого охотится Марго. Риск – профилактическое лекарство от деградации. Вторая попытка? Клетчаб долго молчал, размышляя, и, кажется, нащупал то, что нужно. – Пока вы гуляете по свету, вас могут ограбить. Кто-нибудь разузнает, что вы оборотились, шасть в горы – и унесет ваше добро, все там драгоценности, золото в слитках… Ищи-свищи потом. – Достойный тебя ответ, но ты опять дал маху. Осталась еще одна попытка. Последняя. В этот раз Луджереф думал несколько часов кряду. Ошибиться нельзя. Солнце почти добралось до суши на западе, когда он заговорил: – Хуже всего – прогневать кого-нибудь из Пятерых, да не оставят они нас своими милостями. И помертвел, когда Банхет отрицательно покачал головой. – С Пятерыми я никогда не ссорился. Я им не мешаю, они меня не трогают, так было и так будет. Для меня хуже всего другое – то, что тебе даже в голову не пришло. Если я влюбляюсь в какое-нибудь человеческое существо, это неизбежно приносит страдания и проблемы, ведь человеком я могу оставаться в течение трех-четырех месяцев, а потом должен снова стать монстром. Клетчаб зажмурился, чтобы не заплакать. Его обдурили, как тупака. – Этак можно все что угодно сказать, – выдавил он, борясь с отчаянием (окаянные горы пока еще далеко, сдаваться еще рано). – Что я ни скажи – будто бы не угадал, а правильный ответ будто другой. Это жульническая уловка! – Смотри-ка, тебе разонравились жульнические уловки? Увидев ухмылку оборотня, он почувствовал и смертную тоску, и ярость. Наверное, бросился бы на него с кулаками, если бы не веревки. – Я и не думал жульничать, – повернув штурвал не глядя, одной рукой, добавил Банхет. – Это был своего рода экзамен. Тест, как выражаются в мире Марго. Если бы ты ответил правильно, я бы тебя пощадил. Ты перебрал все, что имеет наибольшее значение для тебя: инстинкт самосохранения, страсть к наживе, боязнь перейти дорогу сильным мира сего… Ты годишься только на то, чтобы тебя съели, поэтому приговор остается в силе. – Отпустите меня, – раза два стукнув зубами – от хасетанского воровского куража почти ничего не осталось – попросил Луджереф. – Может, я вам в чем-то буду полезен, а? Если там какие дела… – Будешь. Как только до гор доберемся, – безжалостно улыбнулся его собеседник. – Что бы обо мне ни говорили, я очень разборчив в своем меню и не ем кого попало. Я питаюсь такими, как ты. Клетчаб не удержался, заплакал. Пожирателя душ его слезы не тронули. Он все-таки попытался перехитрить оборотня. Попросил поесть и попить, ведь даже в тюрьме приговоренных к смерти напоследок кормят. Банхет принес из каюты половину копченой курицы и початую бутылку вина, освободил его от веревок. Лужереф ел медленно, чтобы в занемевшие руки-ноги успела вернуться сила. Некрашеная палуба. Легкая качка. Светло-серый парус в свете заходящего солнца кажется розоватым. За сверкающим золотым морем чернеет на фоне розово-оранжевого неба контур берега. Тварь по имени Банхет сожрет Клетчаба, а все это по-прежнему будет существовать, никуда не денется… Если бы мир обречен был исчезнуть вместе с ним, было бы не так горько. Руки тряслись – со стороны это должно выглядеть естественным, в его-то положении… Внезапно он хватил бутылкой о ребро надстройки, покрепче сжал «розочку» с острыми краями и кинулся на Банхета, целя в глаза. Ничего не вышло. Только скулу этой твари слегка поранил. Банхет успел отклониться, а его бледные худосочные руки оказались сильными, как стальные клещи. А чему удивляться, если он даже с Марго сладил, с этой оторвой… Несколько мгновений – и Клетчаб снова сидит на палубе связанный, только теперь уже сытый (хотя оно ему совсем не в радость) и весь облитый вином. – Это почти приятно, – Банхет с задумчивым видом потрогал расцарапанную скулу. – Драгоценные мимолетные ощущения… На два с половиной года я буду этого лишен. – Вам не нужен агент среди людей? – немного выждав и убедившись, что он вроде не рассердился, осведомился Клетчаб. – Ну, доверенное лицо? Я ведь могу это, заманивать к вам людишек, чтобы вы могли пообедать… На эту мысль его навели разлетевшиеся по палубе остатки курицы. Банхет рассмеялся, словно смотрел выступление клоуна, и ничего не сказал в ответ. Ветер почти стих. И от Луджерефа, и от запятнанной палубы разило вином, рубашка высохла, но все равно липла к телу. Веревки, стягивающие запястья и лодыжки, были слегка сырые, – когда Клетчаб разбил бутылку, они очутились в винной луже. Парус обвис, яхта еле ползла, и ясно было, что к утру ей до Сорегдийских гор не добраться. Банхет не беспокоился, – видимо, у него в запасе было достаточно времени. В сумерках он причалил к островку с покосившейся халупой на песчаном берегу. Клетчабу перед этим заткнул рот, потому что халупа была обитаемая. Рыбацкое семейство: тощий старик в драной широкополой шляпе, парнишка лет восемнадцати – урод с заячьей губой и перебитым носом, двое сопливых малолеток. Люди! Луджереф задергался и замычал сквозь кляп, стараясь привлечь к себе внимание. Все равно терять нечего. Банхета он, однако же, недооценил – тот оказался не только пожирателем душ, но еще и пройдохой. – У моего напарника белая горячка, – сообщил он обитателям островка. – Нажрался в Хасетане, теперь ему оборотни везде мерещатся. Пришлось связать, чтобы какой беды не натворил. Он за себя не отвечает, еще и богохульствует, поэтому я заткнул ему рот. Не трогайте его, от греха подальше. Крепкий винный запах, исходящий от Луджерефа, подкреплял эти лицемерные объяснения. Старик пригласил Банхета отведать испеченной на углях рыбы, тот вытащил из спрятанной под палубой каюты корзину с фруктами и бутылку дорогого вина. – А это кто? – донесся его приглушенный заинтересованный голос. – Селлайп, – отозвался старик. – Сноха. Старший мой, Кадоф, ушел в море и не вернулся, она вот с нами осталась. Клетчаб, после серии судорожных телодвижений сумевший-таки сесть, в сиянии громадной луны, выползавшей из-за скалистой вершины острова, увидел Селлайп. Высокая, длинноногая, с покатыми плечами и текуче-плавными очертаниями бедер под ветхой тканью платья, она медленно шла по белой песчаной отмели, с сонным выражением лица, не глядя на гостя. Клетчабу показалось, что он заметил, как вспыхнули глаза наблюдавшего за ней Банхета, который стоял рядом со стариком у кромки прибоя, вполоборота к яхте. – Она согласится провести со мной ночь? – спросил пожиратель душ, еще больше понизив голос. – Если денег дашь, отчего не согласится? Вернувшись на яхту, Банхет бесцеремонно обшарил карманы связанного Клетчаба и выгреб все до последнего рикеля. – Это ведь мои деньги, – улыбнулся он, блеснув зубами в лунном свете. – Ты получил их за «тафларибу», которые обманом забрал обратно, так что я имею право взять назад плату. Все равно тебе никакие «лодочки» больше не понадобятся, а людям удовольствие. Ограбив Луджерефа, он отправился на островок развлекаться. Судя по доносившимся с берега возгласам, нежданно подвалившему богатству там очень обрадовались. «Срань собачья!» – давясь слезами (из-за кляпа даже не сглотнуть), подумал Клетчаб. Сколько-то времени он пролежал, жмурясь от молочного света полной луны и прислушиваясь к долетавшим с берега звукам, а потом услышал новые звуки. Близкие. Тихие всплески. И еще – словно кто-то кидает в борт комочки теста, и те прилипают, но их тут же отдирают и снова кидают. Какое-то шевеление над фальшбортом. Потом на палубу полезли небольшие белесые создания, напоминающие слепленное из сырого теста печенье, еще не побывавшее на противне. Цевтачахи. Клетчаб брезгливо содрогнулся, хотя бояться их не было причины. Они в отличие от Короля Сорегдийских гор не станут есть ни его душу, ни его настрадавшееся тело. Их привлекают винные пятна на палубе. И пахучая заскорузлая одежда. И пропитанные сладким красным вином веревки. Преодолевая брезгливость, Луджереф заставил себя замереть, чтобы не спугнуть этих мерзавчиков. Ну же, грызите, питайтесь… Веревки вкусные! Рассвет застал его в открытом море. Полуголый, исцарапанный, в лохмотьях, он сидел в украденной на острове утлой лодчонке и греб изо всех сил, как помешанный, не обращая внимания на кровавые мозоли на ладонях. На северо-восток. Сорегдийские горы остались на юго-западе – значит, надо двигаться в противоположном направлении. Чтобы Банхет не успел догнать сбежавшую жертву, он ведь должен вернуться в свои владения до истечения урочного срока… Чем дальше Луджереф уйдет, тем лучше. Он переусердствовал. Лодку носило по волнам несколько суток, а потом полумертвого Клетчаба подобрала шхуна «Амогада», возвращавшаяся в Иллихею из дальнего плавания. Первый помощник капитана «Амогады» был его заклятым врагом – Луджереф с год назад продал ему по подложным документам домик в пригороде Хасетана, а после объявился законный владелец недвижимости, вышел скандал. Мать первого помощника, глупая старуха, для которой тот покупал дом, из-за этого заболела и слегла. Обманутый тупак не раз говорил, что, если когда-нибудь встретит афериста, все что можно ему переломает и в таком виде сдаст цепнякам. Оказавшись на «Амогаде», Клетчаб ожидал зверской расправы, но враг не обращал на него внимания. Смотрел – и как будто в упор не узнавал. Клетчаб понял, в чем дело, когда поглядел в зеркало. Вместо прежнего двадцатисемилетнего брюнета с живыми нагловатыми глазами он увидел там какую-то седую образину. Воспаленная кожа. Морщины. Взгляд нервный, затравленный. Словно Король Сорегдийских гор все-таки откусил изрядный кусок от его души. Он поступил умно. Не стал бегать по Хасетану и рассказывать всем подряд, что ему довелось пережить. У Сорегдийской твари есть агенты среди людей, и наверняка они получили приказ поймать ускользнувшую жертву – или вот-вот получат. Нет, Клетчаб Луджереф прямиком отправился в Фазанье предместье, где у него был схрон в подполе глинобитной хибары с запущенным палисадником: заначка на черный день, да еще завернутое в кусок войлока, спрятанное в чемодане с двойными стенками зеркало-перевертыш. Хорошо, что не продал. Самому понадобилось! За хранение такой вещи полагается пожизненная каторга, за использование – смертная казнь. Луджерефа это не остановило. Он должен стать другим человеком. Пусть Король Сорегдийских гор поверит, что он сгинул в море, – только тогда он будет в безопасности. Высокородный Ксават цан Ревернух был одного роста с Клетчабом Луджерефом, схожей комплекции, того же возраста. И цвет кожи одинаковый. Перебрав всех мало-мальски подходящих тупаков, Клетчаб остановился на нем. Несколько дней спустя Ксават цан Ревернух, последний представитель захиревшего аристократического рода, покинул Хасетан, но отправился не к себе домой, а на север, в столицу. В Хасетане он проигрался в пух и прах, а теперь взялся за ум и решил поступить на государственную службу. Труп седого, хотя еще не старого парня, в ночь перед его отъездом утопленный в море, съели крабы. Быстро съели, Ксават цан Ревернух еще до Раллаба не успел доехать. У него не было ничего общего с Клетчабом Луджерефом из Хасетана. Разве что сложение, черные как смоль волосы (после трюка с зеркалом они опять стали черными), тембр голоса… Зато манера говорить другая: вместо напевных хасетанских интонаций – жесткая, отрывистая, ворчливая речь. И принципы другие. Ксават цан Ревернух (он даже думал о себе, как о Ксавате, чтобы Король Сорегдийских гор не нашел его, если начнет ворожить на Клетчаба Луджерефа) никогда не плевал в окно или на пол. С уважением отзывался об имперской полиции, а если кто-нибудь в его присутствии называл полицейских «цепняками», делал замечание. Стоило ему услышать об афере или краже, сразу начинал негодовать и ругаться. Он тертый калач, он перехитрит окаянную тварь. В противоположность Луджерефу, презиравшему ученость, он начитался школьных и университетских учебников и слыл образованным человеком. Жить захочешь – еще не на такие жертвы пойдешь. Он устроился на службу в Министерство Счета и Переписи. Человек шальной удачи ни за что не пошел бы на государственную службу – это нарушение неписаных воровских законов. Ну, разве кому-нибудь могло прийти в голову, что он и есть тот самый мошенник, сбежавший из Хасетана? Король Сорегдийских гор, скорее всего, был в курсе, что он жив. Есть способы ворожбы, позволяющие определить, жив человек или умер. Для этого нужна кровь, пусть даже старая, засохшая, а цевтачахи его исцарапали, поедая испачканный костюм и веревки, так что на палубе, где он лежал, пятнышки крови наверняка остались. Клетчаб подозревал, что пожиратель душ не захочет смириться с проигрышем и будет его искать. До Раллаба этой твари не добраться, слишком далеко, но Ксавату часто приходилось разъезжать по командировкам. К тому же теперь, получив доступ к закрытой информации, он уже не догадывался – знал, что Сорегдийский монстр ведет дела с людьми чуть ли не на официальном уровне. С торговыми компаниями, которые возят товар через горные перевалы, с промышленниками, которые добывают на его территории полезные ископаемые. И те, и другие вынуждены так или иначе с ним расплачиваться. Найдется, кого послать за Клетчабом Луджерефом. Ксават (не существует на свете никакого Клетчаба!) все время был настороже, а если сослуживцы посмеивались над его «манией преследования», туманно намекал на старинную родовую вражду. К себе в помощники он брал только иммигрантов из сопредельного мира, даже два ихних языка худо-бедно выучил – русский и английский. Иммигранты иллихейской жизни во всех тонкостях не знают, поэтому меньше риска, что заметят какие-нибудь изобличающие его черточки. Марго вот тоже не распознала, с кем имеет дело, когда спуталась с Банхетом в Хасетане. Кто безусловно выиграл в этой истории, так это Марго! Король Сорегдийских гор вернул ей деньги, одолженные Банхету, да еще прислал в подарок ожерелье, которое стоит как целое поместье на Кибадийском побережье. Но самое главное – Марго, считай, получила от него охранную грамоту: он ведь сказал, что отплатит добром за добро, если она когда-нибудь будет нуждаться в его милосердии. Ксават не ведал, воспользовалась она его милостями или нет. Может, при случае и воспользовалась. Кто знает, где ее, оторву, носит… А Гаверчи, бедняга, какое потрясение пережил, когда ему на глаза попалось приложенное к бандероли письмецо, которое Марго не успела припрятать! Через это он и спился окончательно, потому что не вынес позора. В министерстве Ксават был на хорошем счету. Директор отделения, непогрешимый советник цан Маберлак, как-то раз даже похвалил его за «имперское мышление» и «творческий подход к делу». Еще бы, просчитывать хитроумные комбинации он всегда умел, и никто из тупаков… то есть из коллег, его не переплюнет. И то сказать, если государственный человек может стать вором, почему вор не может стать государственным человеком? Иммигрантов послушать, так в ихнем мире это сплошь и рядом. Хотя, с другой стороны, они такие небылицы про свой мир рассказывают, что не всегда разберешь, где у них правда, а где брехня. Двадцать четыре года спустя высокородный Ксават цан Ревернух в паршивой рифалийской гостинице, в грязном номере окнами на задний двор, встретился с Донатом Пеларчи, Дважды Истребителем пожирателей душ. Донат был охотником, известным на всю Иллихейскую Империю, и пожирателей он прикончил сильных, опасных – не то, что хмырь из Кештахарского колодца, которого Гаверчи когда-то зашиб прикладом с одного удара. Могучий, грузный, кряжистый, он напоминал грозовую тучу, которую одели в видавший виды охотничий костюм из клепаной кожи и кое-как запихнули в гостиничное кресло с высокой деревянной спинкой. Его смуглое одутловатое лицо, гладко выбритое, с большим лбом и отвислыми щеками, хранило такое вдумчивое, такое значительное выражение, что Ксават испытывал невольный трепет: словно ты на приеме у врача, который должен спасти тебя от смертельной болезни. Если разобраться, так оно и есть. Вражда с Сорегдийской тварью – это мучительная болезнь, которая рано или поздно его доконает. Вся надежда на Доната Пеларчи. Проблема заключалась в том, что и государственную, и деловую верхушку существующее положение вещей вполне устраивает. Особенно довольны торгаши: когда окаянная тварь пропускает по сорегдийским магистралям их поезда, охрана всю дорогу отдыхает – нападений можно не опасаться, никаких людей шальной удачи пожиратель душ в своих владениях не потерпит. Его власть распространяется на весь хребет, и это опять же «хорошо», потому что с ним можно договориться. А если он вдруг исчезнет, будет плохо: на ничейной территории заведется множество зловредных тварей помельче, ибо, как выражаются иммигранты, «свято место пусто не бывает». Ксават был шокирован, когда узнал, что все официально зарегистрированные охотники ознакомлены с пожеланием имперских властей: Короля Сорегдийских гор не трогать. Донату Пеларчи на правительственные пожелания было накласть. Он был Охотником с большой буквы, настоящим, одержимым. Он хотел стать Трижды Истребителем. Хотел завалить самую крупную в Иллихейской Империи дичь, пусть даже после этого он попадет в опалу. Пришлось рассказать ему о том, что однажды господин цан Ревернух столкнулся с Сорегдийским монстром, и с тех пор тот его преследует. Разумеется, без подробностей, не упоминая ни Хасетан, ни Банхета, ни Клетчаба Луджерефа. Разработанный Ксаватом план предполагал широкомасштабную облаву – якобы на преступников, находящихся в розыске, а на самом деле на Короля Сорегдийских гор. Истинную цель мероприятия будут знать только трое посвященных: Ксават, Донат и помощник Доната Келхар цан Севегуст – разорившийся молодой человек из высокородных, который решил соригинальничать и подался в ученики к охотнику на оборотней. Чтобы организовать облаву, Ксават превзошел самого себя. Пришлось интриговать, манипулировать, вводить в заблуждение, подделывать распоряжения… Но он все устроил в наилучшем виде, недаром непогрешимый советник цан Маберлак хвалил его за «имперское мышление»! Теперь цепняки-начальники на местах ждут только приказа сверху (а на самом деле – приказа от Ксавата), чтобы развернуть операцию «Невод». Название напоминало о «Серебряном неводе» в Хасетане. Единственная уступка прошлому, не удержался. Все равно никто не догадается. – Ночью я ворожил, – сцепив на выступающем животе толстые пальцы, унизанные массивными ребристыми перстнями, заговорил Донат низким, слегка гнусавым голосом. – Дичь приближается к Рифалу с востока. С той стороны, откуда вы прибыли. Срань собачья. Монстр идет по его следу! – Ясно… – процедил Ксават. – Ворожба также показала, что это не бесцельное странствие, – продолжил охотник. – Что-то его притягивает, он вожделеет что-то получить. Жаль, нет возможности определить, что это такое. Это может быть все что угодно. Какая-нибудь вещица старинной работы, бутылка редкого вина, ганжебдийские гладиаторские бои, жена рифалийского Столпа – бабенка, я слышал, вздорная и вредная, но красивая. Если бы мы знали, каков предмет его интереса, могли бы устроить засаду. Ксавата раздражала его манера говорить – медлительная, старомодная, тягучая, как темная патока. Изнывай в ожидании, пока он завершит свою мысль! Зато на охоте Донат Пеларчи принимает решения и действует молниеносно, это примиряло с его словесным рассусоливанием. – Тварь ищет меня, – сказал Ксават, когда охотник умолк. – Надеюсь. Тогда он сам придет в западню. Но если его интересует что-то другое, мы напрасно потеряем время. Нужна приманка. – Если на девку его приманить… – вспомнив Марго и Селлайп, предложил Ксават. – У меня есть помощница, девчонка из сопредельного мира, смазливая, смышленая, обходительная. Он падок на женщин. – Он падок на все подряд, – охотник досадливо поморщился. – Каждый раз, когда подходит срок, он кидается в человеческую жизнь, как пьяница в загул. Какое развлечение он придумал себе на этот раз и как он выглядит – неизвестно. Он может принять облик любого, кто был им съеден. Ксават недовольно фыркнул. Верно. Не годится Элизу использовать. Хорошо, если все пойдет по плану и на приманку попадется Король Сорегдийских гор, но если они подсунут ее какому-нибудь бездельнику – получится натуральный срам. Самому же будет обидно. – Приманкой могли бы стать вы, господин цан Ревернух, – угрюмо и настойчиво произнес Донат. Кресло под ним со скрипом пошатнулось, словно готовилось развалиться. В этой гостинице не мебель, а срань собачья. И обои наклеены криво, где отстают, где измазаны засохшим желтоватым клеем. Руки бы пообрывать тем, кто здесь в последний раз делал ремонт. Ксавата все раздражало. Он желчно возразил: – Я не имею права, господин Пеларчи. Мое столкновение с тварью произошло, когда я выполнял инкогнито секретное служебное задание. Я тогда назывался другим именем, это закрытая информация. Вы же понимаете: долг, подписка о неразглашении государственной тайны. Пеларчи сумрачно кивнул, и кресло опять скрипнуло. «Придумай что-нибудь, не будь тупаком! – со злостью взмолился про себя Ксават. – Ты же специалист!» – Какие-нибудь постоянные признаки у него есть? – спросил он вслух. – Если бы они были, если бы у него не хватало ума их скрывать, он бы не прожил так долго. – Должны быть, он же обладает индивидуальностью. Он вроде как аристократ среди тварей, все равно что высокородный – может, попробуем плясать отсюда? – Да какой там аристократ! – брезгливо процедил Келхар цан Севегуст, до сих пор молча торчавший в оконном проеме. – Отребье. Живет в глуши, якшается с кем попало, ест всякую дрянь… Истинное отребье. Этот высокородный Келхар Ксавата раздражал даже больше, чем тягучая речь старого охотника или изготовленная халтурных дел мастерами гостиничная мебель. Неразговорчивый, но с гонором. На бледном костистом лице застыла презрительно-высокомерная гримаса, и содрать ее можно только вместе с кожей. Одет, как одеваются охотники, но с претензией на элегантность. Слова цедит, словно великое одолжение делает. Казалось, он каким-то чутьем угадал в Ксавате цан Ревернухе не равного себе, а выскочку, незнатного, обманом занявшего чужое место, и держится с ним соответствующим образом. Заносчивый дегенерат, вот он кто. – Пожиратель душ питается человеческими душами, – одернул молодого человека Донат. – Я и говорю, дрянью, – не сдался Келхар. – По крайней мере, этот. Известно, что на протяжении последних тысячелетий он принципиально пожирает дрянных людишек, подонков, а чтобы съел что-нибудь приличное, я имею в виду приличного человека, таких фактов не зафиксировано. – Пожиратель душ – это все равно пожиратель душ, поэтому он должен быть уничтожен, – веско объяснил помощнику старый охотник. Ксават еле сдерживался. Если до сих пор Севегуст ему просто не нравился, то теперь это чувство переросло в острую, как зуд, неприязнь. Значит, Клетчаб Луджереф, едва не съеденный Королем Сорегдийских гор, по его мнению, дрянь?! – Нам нельзя ошибиться, – раздумчиво добавил Донат. – Если мы ошибемся и вместо оборотня убьем человека, придется отвечать по закону. Поэтому, Келхар, оборотней обычно бьют вблизи их владений, когда есть уверенность, что дичь та самая. – Что вы предлагаете? – взорвался Ксават. – Упустить его, чтобы не сделать ошибки? – Я не сказал, что предлагаю упустить дичь, – холодно возразил Пеларчи. – Мы должны его найти и задержать до истечения урочного срока, чтобы он потерял человеческий облик. Если это произойдет за пределами его территории, сила будет на нашей стороне. Вот тогда мы его уничтожим. Главное – вычислить оборотня и не дать ему прорваться. Ксават глубоко вздохнул. Операция «Невод». Все зависит от того, насколько надежным и крепким окажется сплетенный им невод… И еще от того, насколько Пеларчи искусен в своем ремесле. Он ведь не тупак, он Дважды Истребитель… Охотники ушли. Ксават, конспирации ради, на полчаса задержался в дешевом полутемном номере. Это уже четвертая его попытка разделаться с Королем Сорегдийских гор. Первую он предпринял двенадцать лет назад. Окаянная тварь должна быть уничтожена. Если ее за столько веков не извели, это еще не значит, что она неуничтожима. Если «Невод» не подведет, если Донат Пеларчи не подведет, Ксават (или Клетчаб) сможет поехать в Хасетан и прогуляться по его улицам, которые так часто, так настойчиво снятся. Сможет сдвинуть вместе обе половинки своего прошлого, безжалостно разорванного надвое… И наконец-то сможет распрощаться со страхом. Во всяком случае, он на это надеялся. Он уже четверть века на это надеялся. А что ему еще оставалось, кроме надежды? Глава 3 Их долго вели по коридорам музейного вида. Дворец рифалийского гараоба – Столпа Государственного и Общественного Благополучия города Рифала и окрестных земель – с улицы показался Нику не особенно большим, но то ли за трехэтажным белым фасадом прятался, уходя в глубь парка, целый лабиринт, то ли здесь был использован какой-то волшебный трюк с пространством. Провожатая, прислуга в халате из синего сатина с вышитыми спереди и сзади гербами, порой останавливалась и прислушивалась, прижимая к губам палец, или, заслышав голоса, поспешно сворачивала в боковой проем, сделав приглашающий знак Нику и Миури. Как будто ей велели проводить посетителей к супруге гараоба тайком. Миури ничему не удивлялась, и Ник тоже делал вид, что не удивляется. Наконец вошли в атриум под стеклянным куполом, загроможденный изящной мебелью с гнутыми ножками и шелковыми ширмами с вышитыми пейзажами. Был здесь также миниатюрный мраморный фонтанчик и два громадных аквариума: в одном плавали декоративные рыбки, в другом – медузы всех оттенков радуги, небольшие, не крупнее куриного яйца. Регина цан Эглеварт, хрупкая женщина с капризным набеленным лицом, сидела в кресле возле фонтанчика. Послав прислугу за кофе, монахиню она тоже пригласила присесть и завела разговор о том, что у господина цан Эглеварта подходит к концу срок службы на посту гараоба, в Рифал уже прибыл его преемник, а они с мужем скоро отправятся на запад, в Макишту, государь подписал указ о назначении цан Эглеварта своим недремлющим наместником в Макиштуанском княжестве… Миури вежливо поддерживала беседу. Ника административные шахматы не интересовали, и он стал наблюдать за медузами. Служанка принесла серебряный поднос с тремя чашками. Ник пил свой кофе стоя, не сводя глаз с причудливых созданий в аквариуме. Моря он никогда не видел – ни на Земле, ни здесь. Регина время от времени бросала на него короткие, притворно рассеянные взгляды. Она не вызывала у него симпатии, хотя и красивая. Говорила она, манерно растягивая слова, и ненавязчиво показывала, что проявляет изрядный либерализм, распивая кофе с теми, кто стоит на социальной лестнице намного ниже супруги гараоба. По контрасту с Миури, как всегда сдержанной и приветливой, она выглядела почти карикатурно и напоминала жеманную барыню из советского фильма. Она, конечно же, советских фильмов не видела и вряд ли представляла, какое впечатление производит на стороннего наблюдателя. Особенно Нику не понравилось, как Регина вела себя с девушкой в синем халате. Тут уж никакой игры в либерализм – властный, уничижительный тон, а когда служанка, собирая пустые чашки, сделала неловкое движение, и те звякнули на подносе, Регина взвизгнула: – Дура! Пошла отсюда! Ее холеная ручка дернулась – дать пощечину, однако хозяйка дома спохватилась, нельзя же при посторонних, и удара не последовало. Миури на мгновение вскинула глаза на Ника. «Замри. Не вздумай как-нибудь отреагировать», – предупреждал ее взгляд. Чтобы не выдать свое отношение к этой сценке, он отвернулся и опять уставился на аквариум. – Не обращайте внимания, сестра Миури, – раздался позади нервный жеманный смешок. – Я места себе не нахожу… Вы, наверное, догадались, что я не просто так вас пригласила, мне нужна ваша помощь, – Регина понизила голос. – Вы должны мне помочь, ради всего святого! Они хотят убить моего мальчика, моего маленького… Какая-то опасность угрожает ее ребенку? Ник снова повернулся к женщинам. Нехорошо стоять столбом и пялиться на медуз, когда заходит речь о таких проблемах. Госпожа Эглеварт тончайшим, как клочок тумана, платочком вытирала мокрые глаза. – Кого хотят убить? – мягко спросила «бродячая кошка». – И кто – они? – Все они… Все, все… Слуги его ненавидят… – Регина всхлипнула. – Заиньку моего… И муж тоже… Они хотели заиньку отравить, яда ему подсыпали, он скушал и чуть не умер! Я теперь только сама кормлю, никому не доверяю, а то его изведут, мальчика моего им не жалко… Мы поедем в Макишту, и по дороге они его убьют, поэтому я решила обратиться к вам. Спасите его, я хорошо заплачу, – она опять всхлипнула. – Он один-единственный меня понимает! – Почему его хотят убить? – Он им мешает! Они даже хотели… на него… на заиньку… намордник надеть!.. Я не позволила. Представляете, разве можно на члена семьи – намордник?! Он ведь оби-и-идится… Она расплакалась. – Речь идет о собаке? – уточнила Миури, когда рыдания начали стихать. – О песике, о моем заиньке, – подтвердила супруга Столпа, судорожно икая от слез. – Ник, будь добр, дай воды, – полуобернувшись, бросила Миури. Оглядевшись, Ник шагнул к столику с цветочным орнаментом на белой лаковой столешнице, налил воды из тяжелого графина. Не слишком ловко сунул даме стакан. – Его все ненавидят… Муж даже говорил, что застрелит его, если он еще раз… А она была сама виновата… – продолжая плакать, бессвязно объясняла Регина. – Он такой умный, так меня любит… Вы должны отвезти его в Макишту, я заплачу любые деньги! Видите, я не торгуюсь… Улучив паузу, Миури сказала: – Я должна на него посмотреть. – Да-да, конечно, – супруга гараоба сквозь слезы улыбнулась. – Сами увидите, какой он заинька… Идемте! Втроем они вышли в коридор, выложенный кричаще яркой розовой и лимонной плиткой, после поворота остановились перед двустворчатой дверью. Регина извлекла из складок воздушного одеяния позолоченный ключик и прошептала: – Приходится моего заиньку взаперти держать… Муж сказал, что прикажет его пристрелить, если он будет везде бегать. Так много в людях злости… Из-за двери донеслось наводящее оторопь басовитое ворчание. – Он на цепи? – деловито осведомилась Миури. – Да разве можно заиньку – на цепь?! – супруга Столпа всплеснула руками, чуть не выронив ключ. – Они хотели посадить его на цепь, а у меня сердце кровью обливается, я не позволила. Да не бойтесь, там решетка, и вы же вместе со мной. Свою мамочку мальчик слушается! Она отперла дверь и первая переступила через порог. Миури и Ник вошли следом. Ворчание перешло в рык, одновременно и ликующий, и угрожающий. Решетка – литое кружево – разделяла помещение надвое, а по ту сторону… Разве это собака? Ник уже видел подобное существо на картинке – в учебнике «Живая природа Иллихеи», раздел «Особо опасные животные». – Это же грызверг! – выпалил он вслух. – Да, грызверг! – с вызовом подтвердила Регина. – А что, грызверг, по-вашему, не песик? По-вашему, он не имеет права на существование? Мой пусенька, мой заинька, вот и пришла к тебе мамочка… За решеткой бесновался зверь размером с королевского дога, но с более мощными лапами и массивным туловищем. Черный с асфальтово-серым отливом, под жесткой блестящей шерстью перекатываются литые мускулы. Клацают когти об исцарапанный паркет. Крупная тупомордая голова, маленькие уши, в большой влажной пасти – два ряда острых, как ножи, зубов. Глаза горят недобрыми угольками. «Челюсти грызверга без труда перекусывают берцовую кость взрослого человека, ствол молодого дерева и даже трубу парового отопления», – вспомнилась Нику фраза из учебника. – Мамочка своего заиньку любит, – бормотала Регина, прильнув к решетке. – У нас гости, да, да, гости, поэтому мамочка пока дверцу не откроет, ты уж, мальчик мой, потерпи… Его зовут Мардарий, – сообщила она Миури и Нику, лаская преданно повизгивающего грызверга. – Мардарий у нас красавец, правда же он великолепный? А они его не любят… Нехорошие люди мамочкиного заиньку не любят, но мамочка не даст им на заиньку намордник надеть! Мой маленький, как он радуется, что мамочка к нему пришла! Время от времени Мардарий косил горящим глазом на чужаков и издавал низкое злобное урчание. – Вот как заинька свою мамочку защищает! – умильно прокомментировала хозяйка. – Пусенька мой… В помещении стоял острый звериный запах, как в зоопарке в безветренную погоду. Солнечный свет лился из двух высоких полукруглых окон яркими потоками, и были отчетливо видны все царапины и пятна на старом паркете. Возле громадного пышного ложа с оборками и декоративными бантами, совсем не похожего на собачью постель, стояла большая, как лохань, металлическая миска, в ней лежали в кровавой водице куски сырого мяса. – Мамочка скоро к своему мальчику Мардарию вернется, – пообещала грызвергу Регина. – Сейчас мамочка придет, только с гостями поговорит… Зверь свирепо зарычал. Если бы ему до этих гостей добраться! Когда вышли в лимонно-розовый коридор, хозяйка прошептала: – Спасите моего заиньку! За любую цену… Если он поедет с нами, по дороге его убьют, потому что все против него настроены. А он же не виноват, что он грызверг… Та служанка, которой он руку откусил, была сама виновата, от нее плохо пахло. И она мне грубила, а заинька этого не любит. Нельзя же за это убивать! А что он маляров покусал, так им же за увечья заплатили, и я не понимаю, чем они остались недовольны! Могли бы сказать спасибо, что за просто так получили такие деньги. Я хочу, чтобы вы отвезли Мардария в Макишту. У меня только на вас надежда… – Она смотрела умоляюще, как обиженный ребенок, готовый окончательно разочароваться в людской справедливости, на ее искусно набеленном лице блестели дорожки слез. – Сколько вы за это возьмете? «У нее не все дома. Как мы, по ее мнению, повезем грызверга?!» Ник ждал, что Миури скажет что-нибудь в этом роде, но монахиня невозмутимо предупредила: – На мою помощь вы можете рассчитывать только в том случае, если Мардарий не причинил вреда никому из народа Лунноглазой. – Нет-нет, не причинил! – торопливо заверила Регина. – Один раз погнался за кошкой, но она от него на дерево залезла. – Если б догнал, растерзал бы. – Нет-нет, что вы! – госпожа цан Эглеварт заломила тонкие белые руки. – Заинька только побегать за ней хотел, честное слово! Не поймал ведь… Он один меня любит и понимает. Если его убьют, я тоже умру. Сколько вы хотите? – Триста тысяч. Половину вперед, авансом. – Так много… – пролепетала Регина. – Это же целое состояние… Я должна попросить денег у мужа, а если он поймет, что это для Мардария… Вы не согласитесь сбавить цену до разумной цифры? – Нет. Бывало, что Миури оказывала кому-нибудь нешуточную помощь за символическую плату. Ник помнил, как она в одной деревне вылечила девочку от странной кожной хвори и изгнала из дома наславшее эту хворь существо, похожее на здоровенную серую бабочку из тех мохнатых, что вьются в сумерках вокруг светильников, да еще поставила защиту, чтобы сверхъестественное насекомое не вернулось – все это за ночлег и бутыль молока (угощение для местных кошек). А сейчас видно было, что она не уступит ни рикеля. – Я достану эти деньги, – вздохнула Регина. – Не беспокойтесь, достану. Я хочу, чтобы моего мальчика отвезли именно вы. Другим я не доверяю, а вас, я слышала, не перекупят, у вас хорошая репутация, – на глаза опять навернулись слезы. – Спасите заиньку! – Если не будет возражать Лунноглазая Госпожа. Я должна сходить в храм и испросить у нее позволения. Завтра я сообщу вам, да или нет. – Мардарий не обижал кошек! – всхлипнула госпожа цан Эглеварт. – Только гонялся… – Миури, мы собираемся согласиться? – оторопело спросил Ник, когда они вышли на улицу и дворец гараоба остался позади, за блекло-желтыми административными постройками, шелушащимися от зноя. – Я поступлю так, как велит Лунноглазая. Храму нужны деньги, и нам с тобой нужны деньги, а это именно тот случай, когда можно заломить любую цену. – Как мы эту зверюгу повезем?! – Как – не проблема, – спокойно, словно думая одновременно о чем-то другом, отозвалась «бродячая кошка». – В кулоне, разумеется. – В каком кулоне? – растерялся Ник. – Что такое кулон? – Камень на цепочке. На шее носят. Она, видимо, решила, что ему не известно значение иллихейского слова. – И в этот кулон можно запихнуть целого грызверга? – Можно. Если умеешь это делать и если у тебя есть разрешение, выданное жреческой коллегией. – Хотел бы я посмотреть, как ты засадишь Мардария в кулон, – Ник недоверчиво усмехнулся. Он прекрасно знал, что здесь, в этом мире, еще и не такое возможно; усмешка была не столько интеллектуальной, сколько нервной реакцией – как содрогание при погружении в ледяную ванну. – Посмотришь. Но если Лунноглазая эту идею не одобрит, тебе придется подождать другого случая. Какого ты мнения о том, что увидел? – Ну, вообще-то… – он замялся. – Я разочаровался в иллихейской аристократии. Думал, они воспитанные, образованные, утонченные… А на эту дамочку посмотришь – и сразу хочется в какую-нибудь коммунистическую партию вступить, хотя дома я был за диссидентов. – Ясно, – улыбнулась «бродячая кошка». – А теперь возьми назад свои слова насчет иллихейской аристократии. Регина цан Эглеварт – твоя соотечественница. Это в первый момент удивило его даже больше, чем то, что грызверга можно спрятать в кулоне, но только в первый. Если разобраться, как раз это все объясняет. Он и дома таких видел. – Говорят, Эглеварт женился на ней по большой любви, – Миури скептически хмыкнула. – У него хватило ума устроить детей в закрытую школу, а каникулы они обычно проводят в поместье у деда. Регина в одном права: это верно, что такую суку поймет только грызверг! Они дошли до бульвара с узловатыми деревьями, сплошь усыпанными сиреневыми и голубыми соцветиями, издали напоминающими райских птиц. В скудной тени сидели лоточники, мимо тащился, пыхтя и дребезжа, нарядно разубранный паровой автобус. – Я сейчас пойду в храм беседовать с Лунноглазой Госпожой. А ты еще не созрел для долгих медитаций, поэтому погуляй по городу и к вечеру возвращайся в гостиницу. Одно из бесспорных достоинств культа Лунноглазой: за адептами признается определенная независимость, никакой стадной дисциплины – каждая уважающая себя кошачья особь должна время от времени гулять сама по себе. Куда бы они ни приехали, Миури обязательно отправляла Ника на самостоятельную экскурсию. – Если заблудишься – спрашивай дорогу, если совсем заблудишься – я попрошу народ Лунноглазой тебя разыскать. Если кто-нибудь привяжется, скажи, что ты служишь Лунноглазой Госпоже. Этого обычно хватало. Не считая происшествия в Мекете, но там, как сказала Миури, нападение было подстроено. Одна трактирная кошка видела, как Ксават цан Ревернух беседовал с местными громилами – теми самыми, которые потом напали на Ника. А если кошки о чем-то знают, Миури об этом тоже узнает, ведь она умеет разговаривать с ними на их языке. «В министерстве у этого Ревернуха репутация моралиста, параноика и скользкого пройдохи, – сообщила Миури, задумчиво перебирая четки из лунного камня. – Если еще его встретишь, держись подальше». Сначала Ника занесло в дебри узких, дискретно-затененных улочек, петляющих меж многоэтажных домов с потеками и трещинами на добела выцветшей штукатурке. Солнечные и затененные участки равномерно чередовались, так как верхние этажи зданий были соединены то ли воздушными галереями (такими же обшарпанными, как все остальное), то ли далеко выдающимися сомкнутыми балконами. Подслеповатые арочные окна в рассохшихся переплетах с остатками белой краски. И булыжная мостовая. Все это почти заворожило Ника: словно бродишь внутри картины, изображающей испанский или португальский город. Смуглые люди в вышитой одежде, кто в шляпах, кто с зонтиками, довершали впечатление… хотя волосы у многих желтые, как у Миури, ничего общего с Испанией. И на карнизах сидят крылатые ящерицы, но так даже интересней. Главное, что это не земной город и напоминает он карандашную зарисовку, сон, плод воображения… По его улицам можно гулять безболезненно. Он не заставит тебя вспоминать то, о чем не хочется вспоминать. Романтическое настроение улетучилось, когда прямо перед Ником, обдав его брызгами, шлепнулся на мостовую порванный бумажный пакет с овощными очистками. Ник очнулся и ускорил шаг. Все прохожие спешили, и темноволосые, и желтоволосые – теперь он понял, почему. Тот, кто швырнул пакет, вряд ли метил именно в него, просто здесь так живут. Мусор лежал кучками под стенами домов и как будто агонизировал, шевелился… Ага, в нем копошатся пылевые плавуны – мелкие животные, с виду похожие на сухие ветки. Нику повезло выбраться из этого района, не получив еще одним пакетом по голове. Широкая улица, скорее даже проспект, много сверкающих стеклянных плоскостей, толпы народа. Солнце клонится к западу – час пик. В газонах изнывают от зноя чахлые розовые кустики с пышными бледно-розовыми и чайными бутонами. Он завернул в кофейню с циферблатом над входом. Взял большую чашку кофе и тилму, похожую на многослойную пиццу. Столик стоял возле громадного окна от пола до потолка. Можно не спеша пить кофе и рассматривать прохожих. Три года назад он думал, что ничего такого в его жизни больше не будет. Иллихейцы, спешившие мимо, выглядели энергичными и темпераментными. Желтоволосая девушка в яркой полосатой юбке стукнула сложенным зонтиком по плечу разбитного брюнета, что-то ей говорившего. Похоже, в шутку, но тот скривился от боли. Полицейский в зеленом мундире с начищенными пуговицами с любопытством наблюдал за двумя автомобилями, которые пытались вырулить с переполненной стоянки напротив кофейни. Они мешали друг другу, и ни тот, ни другой не желал уступить. Страж порядка одобрительно ухмылялся. – Эй, конкурирующая фирма, привет! Это Вилен и Элиза, с которыми он познакомился в Мекете. Они попали в Иллихею на год раньше Ника и работали у Ксавата цан Ревернуха. Окликнула его девушка. Вилен подошел к столику следом за ней, и видно было, что ему не очень-то хочется общаться с «конкурирующей фирмой»: вдруг влетит от Ревернуха? Но все-таки подошел и уселся, откинувшись на спинку стула с преувеличенно непринужденным видом, словно кто-то заставлял его изображать успешного и жизнерадостного молодого человека. А Элизу (раньше ее звали Верой) можно принять за аристократку. Во всяком случае, она больше походила на аристократку, чем Регина цан Эглеварт со своим «заинькой». Спину она держала прямо, хотя немного напряженно, и двигалась красиво, как гимнастка на показательных выступлениях. Наверное, дома, пока все было в порядке, ее водили на какие-нибудь занятия вроде танцев или художественной гимнастики. Золотисто-русые волосы слегка вьются, ресницы длинные и загнутые, как на картинке. Может быть, на ней тоже в конце концов женится какой-нибудь иллихейский гараоб, и это будет правильно. Подумав об этом, Ник ощутил глухую грусть. Как будто его сердце было располосовано на куски и потом кое-как сшито заново, и он уже привык так жить, словно после операции, но иногда там, где швы, начинало болеть. Даже если девушка ему нравится, он не должен добиваться близких отношений. Он ведь не сумел ничего предотвратить и маму защитить не смог. Разве после этого он имеет право на чью-то любовь? Криво усмехнувшись, Ник ляпнул первое, что пришло в голову: поинтересовался, как поживает Ксават цан Ревернух. Нежное лицо Элизы мгновенно отвердело, и она подчеркнуто сухо ответила, что господин Ревернух поживает неплохо, всем бы так поживать. Неловкое молчание. Ник понял, что сказанул не то, не надо было вспоминать о ее шефе. Он чувствовал себя скованно, и Элиза, кажется, тоже. Зато Вилена прорвало, и тот принялся рассуждать о социальном устройстве Иллихейской Империи – авторитетно, немного свысока, с уверенностью эксперта-политолога, приглашенного в телестудию. Говорил он громко, на все кафе, и другие посетители поглядывали в их сторону, хотя вряд ли кто-нибудь прислушивался, о чем идет речь, – здесь, вдали от Нойоссы, по-русски понимают немногие. Щуплый, с мелкими и неправильными чертами лица, Вилен буквально извергал энергию, как мощный прибор, работающий вхолостую. «Наверное, Элиза его девушка. Даже не наверное, а наверняка». Эта мысль заставила Ника окончательно скиснуть. Он никогда не умел так уверенно рассуждать о вещах, с которыми знаком поверхностно. Для того чтобы выдать более-менее связное мнение, ему необходимо знать предмет достаточно хорошо. А Вилен выстроил сложную и разветвленную конструкцию, используя материал из учебника для иммигрантов и три-четыре непосредственных наблюдения, это Ник сумел уловить, все остальное – просто слова в различных комбинациях. Вот что значит уверенность в себе! К их столику подошел официант в пестром вышитом фартуке и начал настойчиво предлагать пирожные из разноцветного желе: «бесплатное фирменное угощение, очень вкусно, только попробуйте!» Похоже, преследовал он одну-единственную цель – вынудить Вилена замолчать, хотя бы заткнуть ему рот фирменным десертом за счет заведения. Его хитроумный план сработал: Вилен польстился на изумрудно-вишневое пирожное и сделал паузу. – А ты что думаешь об Иллихее? – спросил Ник у Элизы. Спросил первое, что пришло в голову, только бы сломать тонкий ледок, затянувший разделяющее их пространство. Она ответила вопросом на вопрос: – Ты видел мультик «Пластилиновая ворона»? – Видел, конечно. Классный. А что ты думаешь… – Здесь то же самое, – перебила Элиза. – Все разноцветное, как это желе, все меняется и превращается одно в другое, чудеса всякие… Пластилиновая страна. Ему это понравилось, но самому никогда бы в голову не пришло. Наверное, надо обладать девчоночьим образным мышлением, чтобы додуматься до такого сравнения. – В этом что-то есть, – он улыбнулся. Девушка тоже улыбнулась. Покончивший с пирожным Вилен принялся развивать свою мысль дальше: – Иллихейская социальная модель имеет свои плюсы и минусы, как и любая монархическая система, а то, что здесь в социальную модель включены мистические существа, добавляет плюсов и минусов. Я считаю, это ослабляет выживательный потенциал общества… Элиза обреченно закатила глаза к расписному, в цветочных гирляндах на синем фоне, кое-где потрескавшемуся потолку. Все-таки не похоже на то, что она девушка Вилена. Потом они втроем пошли гулять по городу. По центральным улицам и бульварам, не забредая больше в те кварталы, где в тебя могут попасть пакетом с овощными очистками. Вилен всю дорогу ораторствовал, напористо и с апломбом, то ли не замечая, что аудитория его почти не слушает, то ли замечая, но не желая с этим мириться. Простились, когда начало смеркаться, на площади перед белым зданием с лепными раковинами и многоярусной крышей в гирляндах желтых и красных мигающих лампочек – то ли театр, то ли какой-то храм. – Пока, – приветливо сказала Элиза. Ник стоял и смотрел, как они идут к автобусной остановке. Девушка с осанкой начинающей гимнастки, в белой блузке с пышными рукавами и длинной узкой юбке. Вертлявый молодой человек с короткой по иллихейским меркам стрижкой (волосы едва прикрывают шею), в костюме с вышитыми ромбами – множество углов, напор и агрессия – того покроя, какой считается здесь официальным. На расстоянии, в толпе похоже одетых людей, они ничем особенным не выделялись среди других обитателей Пластилиновой страны. Ксават видел эту срань собачью из окна такси. Вот же западло… вернее, вот безобразие! Мало ему оборотня, который, возможно, все-таки учуял его след, так теперь еще Элиза не в ту сторону смотрит! Дрянь девка забыла о том, что Ксават цан Ревернух для нее сделал. Он обратил на нее внимание и взял на службу. В течение двух с лишним лет он о ней заботился, знакомил с новым миром, время от времени даже давал ей денег на всякую ерунду. И вот тебе признательность: стоило появиться какому-то смазливому сопляку – старый благодетель больше не нужен. «Все они одинаковые, – желчно подумал Ксават. – Все оторвы…» Пока такси по шумным, хаотично перепутанным рифалийским улицам пробиралось сквозь вечернюю сутолоку к гостинице, он припоминал все обиды, которые претерпел от Элизы. Обид накопилось много. Она дерзила и огрызалась. Она его обманывала. Говорила, например, что гигиенические прокладки на десять рикелей подорожали, а после выяснялось, что это вранье, и дополнительные десять рикелей она потратила на мороженое или на крохотную баночку косметического крема с блестками (никчемная срань, потому что Ксавату все равно, мажет она себе лицо этой модной блестящей пакостью или нет). А когда Ксават хотел уступить ее всего-то на одну ночь советнику цан Сугеварту в обмен на содействие в служебной интриге, окаянная шлюшка закатила скандал: это-де оскорбление и криминал, и если он будет настаивать – она пожалуется и на него, и на Сугеварта. Словечко «криминал» Ксавата испугало. Опасное словечко. Так сказать, ключевое… Сугеварту бояться нечего, он ведь настоящий цан Сугеварт и отделается штрафом за злоупотребление служебным положением, а Клетчаб Луджереф – совсем другое дело… В общем, он пошел на попятную и ни о чем таком больше не заикался, но Элизе этого не простил. Кроме того, она уже несколько раз заводила речь о том, что ее зарплату Ксават должен отдавать ей, а не оставлять у себя. Да еще повышала голос, словно он ей ровня. Ну, он, конечно, сразу обрывал ее и объяснял, что руководителю виднее, на что должны расходоваться ее деньги, потому как он за нее отвечает. То есть знай свое место, срань собачья. Он никогда не выдавал помощникам всю зарплату целиком, а то больно жирный для них кусок получится. Возомнят о себе, от рук отобьются… Подчиненных надо держать под контролем. Она нередко допускала мелкие ошибки при работе с документами или складывала вещи таким образом, что Ксават не мог найти то, что нужно. Случайно так выходило или делала назло? Когда скажешь, быстренько все исправит, но до чего это раздражает! Она, само собой, рассчитывала выйти замуж за высокородного цан Ревернуха, и ее злило то, что он тянет с предложением. А Ксават, во-первых, никогда бы на ней не женился – Элиза для этого недостаточно покладистая, а во-вторых, если официально оформлять брак, всплывут кое-какие неувязочки. Дура. Выскочила бы замуж за родовитого аристократа – и на другой день бы обнаружила, что стала женой хасетанского мошенника в бегах! Подумав об этом, Ксават злорадно фыркнул, но потом снова погрузился в угрюмое раздумье. Такси в этот момент свернуло с длинной улицы, окаймленной желтыми бусинами фонарей, на площадь Безмолвного. В центре площади белела окруженная кольцевой колоннадой исполинская каменная фигура – закутанный в плащ человек (скорее всего, человек) с опущенным на лицо капюшоном. Вокруг кишели, сигналя друг другу, автомобили. Шофер такси тоже надавил на клаксон. – Храни нас, Безмолвный, и пусть тайное останется тайным, – машинально пробормотал Ксават слова молитвы. Пожиратель душ хочет поймать и сожрать то, что ускользнуло от него четверть века назад. Стать приманкой, как предлагает Пеларчи? Брр… Но у него нет выбора, он уже приманка. Что еще могло понадобиться этой твари в Рифале? Не забираться бы Ксавату так далеко на юг, но, поступив в свое время на службу в Министерство Счета и Переписи, он обнаружил, что больше себе не принадлежит. Куда командировали, туда и поедешь, а попробуй не подчиниться – назначат дисциплинарное расследование. Вообще-то, в дисциплинарном расследовании ничего ужасного нет. Император-самодур, который направо и налево рубит головы провинившимся чиновникам, – это из детских сказок. В реальной жизни таких чиновников штрафуют, переводят на неперспективные должности или отправляют в отставку, всего-навсего. Но сама по себе разбираловка… Инспектора из внутренней административной полиции всю подноготную стараются вызнать, до всякой мелочи докопаться. Не иначе, с жиру бесятся, истинные цепняки! В этом опять же ничего особенно страшного нет. При условии, что ты натуральный Ксават цан Ревернух, а не вор, присвоивший с помощью зеркала-перевертыша чужое лицо и убивший его законного обладателя, укравший имя и статус высокородного. Клетчаба Луджерефа в случае разоблачения ожидала смертная казнь, поэтому он не давал поводов для дисциплинарного расследования, усердно трудился на ниве государственной службы, безропотно ехал, куда посылали. Отыгрывался за эту срань на подчиненных. Им, бездельникам, хорошо, по ним веревка не плачет, и никто не мечтает сожрать их души. Ежели что, Ксават успеет сбежать – он привык держать нос по ветру и в таких делах не тупак, но его же разоблачат, пусть даже заочно, и сенсационная история наверняка попадет в газеты! А пожиратели душ, которые поумнее, тоже газеты читают. Король Сорегдийских гор узнает, под чьей личиной он скрывается, как выглядит… Шофер ругнулся и притормозил. Через дорогу перебежала стайка сопливых вертихвосток. Волосы распущены, мордашки усыпаны сверкающими в свете фонаря блестками. Ксават подумал об Элизе и тоже зло выругался за компанию с шофером. Не нужна ему эта Элиза. Даром не нужна. С ней чем дальше, тем хуже. Девок много, он себе другую найдет. Но уступать ее безродному паршивцу из сопредельного мира не годится. Обидно, вроде как тебя ткнули мордой в срань собачью. Если с Элизой что-нибудь случится, Ксавату, как непосредственному руководителю, за нее отвечать, поэтому ничего с ней не случится. Раз дрянь девка не умеет ценить добро, по возвращении из командировки он ее выгонит с самой нелестной характеристикой. Все ей припомнит… А этот молодой да ранний, который хочет увести девку у Клетчаба Луджерефа, за свою наглость дорого заплатит. Под лоджиями монастырской гостиницы собралось видимо-невидимо кошек. Одни поглядывали вверх, ожидая угощения, другие дремали в траве. Среди зелени желтела песчаная площадка, и посередине, на постаменте, сидела еще одна кошка – бронзовая, десятиметровая. Изображение Лунноглазой. За деревьями виднелись крытые цветной черепицей многоярусные крыши соседних построек. – …В общем, выбор за тобой, – сказала в заключение Миури. – Возьмешься за такое задание или нет… Речь шла все о том же. О транспортировке в Макишту грызверга Мардария, принадлежащего Регине цан Эглеварт. Миури вчера допоздна медитировала в храме и в конце концов удостоилась беседы с богиней. Поскольку на совести у Мардария нет ни одной убитой кошки (по не зависящим от него причинам, просто-напросто не поймал), монахиня получила разрешение помочь в этом деле супруге Столпа. Но – не подобает жрице Лунноглазой Госпожи носить на шее кулон с грызвергом, естественным врагом кошачьего племени, так что хранить у себя означенный кулон придется ее помощнику. Он не давал обетов и не принимал посвящения, ему позволительно. И второе. Приближается время священных мистерий в Олаге, сестре Миури надлежит там присутствовать. Ника она могла бы взять с собой – но без грызверга, поэтому, если Ник согласится на эту авантюру, ему придется добираться до Макишту самостоятельно, а Миури приедет туда позже. Он еще не путешествовал в одиночку и находится здесь всего-то два с половиной года, из них первый год безвылазно провел в Нойоссе, городе иммигрантов. Он до сих пор многого не знает и вдобавок по иллихейским меркам несовершеннолетний – ему еще не исполнилось двадцати. Вдруг он угодит в неприятности, как уже было в Мекете? С другой стороны, Большой Поперечный тракт, пересекающий иллихейский материк с востока на запад, мимо северных отрогов Сорегдийского хребта, – оживленная и благоустроенная трасса, здесь много небольших городов, деревень и придорожных гостиниц. До совершеннолетия Нику осталось всего-то полгода, он не увлекается ни азартными играми, ни спиртным. Если он благополучно доставит кулон с грызвергом в Макишту, он заработает солидный гонорар и для ордена Лунноглазой, и для себя – четверть заплаченной Региной суммы будет положена в банк на его имя. Миури предложила Нику самому принять решение. – Я согласен, – рассеянно наблюдая за собравшимся внизу кошачьим обществом, сказал Ник. – Без проблем отвезу. Лишь бы он по дороге из кулона не выскочил. – Не выскочит. Для этого надо совершить особое действие и произнести отпирающее слово. А насчет своего согласия – хорошенько подумай до утра. Если не передумаешь, завтра пойдем к Регине. – Не передумаю. В последнее время он все чаще испытывал неловкость из-за того, что Миури постоянно его опекает. Да, он здесь чужак, иммигрант, но Пластилиновая страна (у него не шли из головы слова Элизы, и чем дальше, тем больше ему нравилось это название) гостеприимно принимает чужаков. На Миури Ник пожаловаться не мог, она тактичная, рассудительная, терпеливая, однако ведет себя так, словно он школьник, а она – классный руководитель и обязана за ним присматривать. Ладно, если бы ему было тринадцать лет, но ведь ему скоро стукнет двадцать! – Тебе придется быть осторожным и осмотрительным, меня рядом не будет. Иногда ты заводишь довольно странные знакомства. Ник понял, на что намекает «бродячая кошка». – Так он же ничего мне не сделал. – Не считая браслета, который смогла снять с твоего запястья только Лунноглазая Госпожа. Нехорошо было беспокоить богиню из-за такой мелочи, как неподдающаяся застежка. – Это ведь была, как ты сама сказала, заколдованная застежка. – Вот именно. Не годится надевать на человека штуковину, которую он не в состоянии самостоятельно снять. – Кроме браслета, ничего плохого не было. Наоборот, он отговорил меня от самоубийства. Мне тогда очень важно было с кем-то поговорить, после этого стало легче. – Ладно, это ведь дело двухлетней давности, – примирительно заметила Миури. – Я только хочу сказать, что по дороге в Макишту ты не должен попадать ни в какие истории. Ты будешь курьером с ценной посылкой, за которую мы с тобой несем ответственность. Назавтра они снова пошли во дворец рифалийского Столпа. Перед этим Миури показала Нику продолговатый, длиной сантиметра четыре, восьмигранный кристалл на цепочке из тусклого темного золота. Рубин или гранат – Ник в камнях не разбирался. Темно-красный, как венозная кровь, почти черный, холодный на ощупь. Регина встретила их зареванная. Глаза покраснели, сквозь слой пудры проступают тонкие, как волос, морщинки. – В заиньку стреляли, – сообщила она тихим сдавленным голосом. – Когда он в парке в своей вольере гулял. Муж велел вольеру для него отгородить, это же совсем как тюремная камера! И все равно кто-то его чуть не убил… Мало того, что намордник хотели надеть, так теперь еще покушаются! Ни одна пуля не попала, у него ошейник с оберегом, я как будто сердцем чувствовала… Спасите заиньку, деньги я приготовила. – Идемте. Втроем они вошли в то же самое благоухающее зверинцем помещение, разделенное надвое решеткой. Грызверг встретил их угрожающим ворчанием. Миури бросила кулон на светлый грязноватый паркет, и Мардарий исчез. – Где он? – жалобно вскрикнула Регина. – Внутри кристалла. – И он там помещается?! – В голосе дамы зазвучали скандальные нотки. – Он же большой, а камешек этот ваш маленький! – Можно сказать, что я свернула трехмерный фрагмент пространства, в котором находится Мардарий, таким образом, что он теперь занимает очень немного места, – тоном доброжелательно настроенной школьной учительницы объяснила «бродячая кошка». – И переместила этот фрагмент внутрь кулона. – Это каким таким образом?! – крикнула супруга Столпа, наступая на нее с видом покупательницы, которая недосчиталась мелочи, отойдя от кассы. Вот теперь Ник окончательно убедился в том, что Регина из одного с ним мира. – Сие храмовая тайна, госпожа цан Эглеварт, – с достоинством ответила монахиня. – Но, если вы в чем-то сомневаетесь или чего-то опасаетесь, поищите другой способ доставить грызверга в Макишту. Сейчас я его выпущу. Кулон, блеснув в падавшем сверху косом солнечном столбе, сам собой прыгнул ей в руку, словно Миури его магнитом притянула. Регина цан Эглеварт глядела на нее подозрительно и агрессивно, но с опаской. Сжав кулон в кулаке, монахиня размахнулась и опять швырнула его сквозь решетку на отгороженную половину комнаты, пробормотав при этом: – Сакхалагливлум. Черный с асфальтовым отливом Мардарий возник из ничего, встряхнулся и зарычал на гостей – как ни в чем не бывало, словно его и не сворачивали вместе с фрагментом пространства. А кулон, повторив прежний маневр, снова очутился в руке у Миури. – Мальчик мой, заинька мой… – ухватившись за решетку, с облегчением пробормотала госпожа цан Эглеварт. – Ник, пойдем, – позвала Миури. – Подождите! – Регина заступила им дорогу и заговорила, сменив тон на просительный. – Я же за него беспокоюсь, вы должны понять, у меня же сердце кровью обливается… Я уже деньги приготовила! Сто пятьдесят тысяч, аванс, как договаривались. Отвезите Мардария в Макишту! А ему в это время не будет больно? – Нет. Он будет дремать и смотреть приятные сны. Повторно заключив грызверга в кристалл, Миури надела кулон Нику на шею. – Спрячь под рубашкой. – Вы отдаете заиньку ему? – Регина нахмурилась. – Он же совсем молодой, неопытный… – Он мой помощник. Мне, жрице Лунноглазой, нельзя хранить у себя кулон с грызвергом. Миури аккуратно пересчитала и убрала в карман монашеских шаровар деньги. Иллихейские купюры такого достоинства Ник до сих пор видел только на картинке в учебнике для иммигрантов. Какой на них сложный переливчатый рисунок, чуть ли не мерцающий… Наверное, это чтобы труднее было подделать. – А кто-нибудь не сможет украсть у вас кулон, выпустить оттуда заиньку и убить? – опять начала допытываться Регина. – Вокруг столько злых людей… – Для того чтобы выпустить Мардария, кулон нужно взять в левую руку, два раза подряд сжать в кулаке, потом бросить и произнести отпирающее слово – «сакхалагливлум». Бессмысленный набор звуков, – теперь «бродячая кошка» говорила чуть слышным шепотом. – Пароль знаем только мы трое. Следовательно, никто, кроме нас, сделать это не сможет. Госпожа цан Эглеварт беззвучно зашевелила губами. Заучивала пароль. – Сейчас завернем в банк и положим деньги на счет, – сказала Миури, когда вышли на улицу. – Пока задание не выполнено, трогать их нельзя, таковы правила. – А человека тоже можно спрятать в кулоне? – Кого угодно. Таких кристаллов немного, все они созданы Пятерыми, и владеть ими могут только жрецы. До Рарга мы с тобой доедем вместе, оттуда я в Олагу, а ты – дальше на запад, в Макишту. – Хорошо, – отозвался Ник. Это будет его первое самостоятельное путешествие по дорогам Пластилиновой страны. После того как Ксават обругал встреченных в темноватом коридоре молодоженов за сорванный кран в туалете, на душе полегчало. – Это не мы его перекрутили! – растерянно оправдывался молодой человек в провинциальном вязаном жилете. – Мы его не трогали, мы туда не заходили… – А если не вы, то кто же?! – злорадно спрашивал Ксават. Они не знали, кто, и крыть им было нечем. – Господин цан Ревернух, мы уже вызвали водопроводчика! – заверил его гостиничный администратор, который уже минут десять топтался рядом и беззвучно, как рыба, открывал и закрывал рот, но никак не мог поймать паузу, чтобы вставить слово. – Если людей не воспитывать, они потеряют совесть и обнаглеют, – наставительно объяснил ему Ксават, жестом показав молодоженам, что они могут убираться. Все равно под ложечкой ныло. Когда сели в машину, это чувство усилилось. На запад. Прочь из большого города. В соответствии с хитроумным охотничьим планом Доната Пеларчи – он профессионал, ему виднее. Ксават понимал, что охотник прав. В рифалийской сутолоке оборотень, который неизвестно как на этот раз выглядит, запросто к нему подберется, а когда спохватишься – будет поздно. Стало быть, надо выманить тварь туда, где народа поменьше, и после дать команду начинать операцию «Невод». Все правильно. Бесило его другое: он теперь приманка, срань собачья. Для Доната сорегдийский оборотень – дичь, а для оборотня Ксават – дичь, и осталось только надеяться, что Донат не промахнется. Глава 4 В Сундузе их настигло письмо. «Здраствуйте! Хачу придупредить чтобы вы бериглись и беригли маего заяньку, патаму что злые люди паслали каво-то вас дагонять чтобы заюшьку отнять и убить. И мой муж тоже с ними заадно. Разачировалась в людях вабще. Беригитись наемнава убийцу!!! Спасите заеньку! В. цан Э.» На розовой лощеной бумаге, с золотым тисненым гербом Эглевартов в верхнем правом углу – сразу видно, что это послание высокопоставленной дамы. – Что будем делать? – Ник вопросительно посмотрел на монахиню. – Ничего. Регина преувеличивает опасность. – Если по дороге у меня украдут кулон… – Украдут, и что дальше? Отпирающего слова никто, кроме нас, не знает, а пока Мардарий внутри, с ним ничего невозможно сделать. Кроме того, кулон защищен храмовым проклятием. Каждый, кто украдет его или заберет силой, нарвется на неприятности. – Да?.. – Ник нервно потрогал сквозь ткань рубашки восьмигранный кристалл. – А я как же? – Для тебя это не опасно, ты ведь получил его от меня, законным путем. Ни один здравомыслящий человек не возьмет без спросу вещь, на которой есть храмовое клеймо. – Его могут украсть и куда-нибудь забросить, чтобы Мардарий потерялся с концом. Наверное, если сделать это быстро, проклятие не успеет сработать? – Может, и не успеет. Но для жрецов не проблема найти и притянуть к себе храмовую вещь, а я, как тебе известно, жрица. Я не говорю, что тебе не надо быть осторожным, но слишком волноваться из-за кулона тоже не стоит. Я не отпустила бы тебя одного, если бы это поручение было по-настоящему опасным. Эглеварт уже добился, чтобы Регина держала свое любимое животное взаперти, и ему незачем посылать вслед за нами наемного убийцу. – Ну, тогда хорошо… – пробормотал Ник, глядя на озерцо, которое блестело в низине среди темной травы, словно кусок разбитого зеркала. Красивое местечко. – Из Рарга в Макишту поедешь поездом, – сменила тему Миури. – Параллельным экспрессом. Так будет удобней, а машина мне самой понадобится. Темно-синий, местами поцарапанный внедорожник наподобие джипа стоял у обочины, возле покрытого резьбой шакрового столба. – Параллельным?.. – удивился Ник. – Его так называют, потому что он ходит параллельно Сорегдийскому хребту, между восточным и западным побережьями. Регине я из Рарга напишу, что мы будем бдительны, пусть успокоится. Миури стряхнула крошки с рясы. Желтая прядь, выбившаяся из-под монашеской шапочки с кошачьими ушками, золотилась на солнце, а на безымянном пальце правой руки мерцал в серебряном перстне лунный камень с выпуклым силуэтом кошки. – Я должна помолиться, а ты пока собери… – она кивнула на походную скатерть с кружками и термосом. – К озеру не ходи, посуду сполоснем в деревне. Отойдя в сторону, «бродячая кошка» уселась под кустом с желто-зелеными в фиолетовых прожилках листьями. Ник завинтил термос, убрал чашки в корзину. День погожий, солнечный, и пейзаж выглядел безмятежным, а у него в душе все равно что-то заныло. Не сразу, с некоторой задержкой, так что Миури не увидела, как изменилось выражение его лица. …Это похоже на то, как в детстве он с родителями ездил по выходным за город. Тоже брали с собой еду, тоже закусывали на природе, потом собирали остатки… Он оцепенел, склонившись над корзиной с наполовину свернутой скатертью в руках. – Коля! Услышав этот голос, Ник вздрогнул, поднял голову и ошеломленно раскрыл глаза. Мама стояла около озера, по колено в темной траве. Живая. В своем любимом платье из голубого крепдешина. Но ведь это платье осталось в их брошенной квартире… Значит, здесь, в Иллихее, она сшила себе точно такое же? – Коля, иди сюда! Она умерла от сердечного приступа у него на глазах. Люди в камуфляже бросили ее тело в закрытую машину и куда-то увезли. Но бывает же, что человека выводят из клинической смерти… Там увидели, что ее можно спасти, и все-таки оказали медицинскую помощь, а потом, после больницы, она тоже наткнулась на объявление иллихейской иммиграционной службы и тоже попала в Пластилиновую страну… И они почти три года ничего не знали друг о друге… – Иди ко мне! Бросив скатерть, он стал спускаться в низину, запинаясь о торчащие корни травянистых растений. Под подошвами чавкало. Мама все так же стояла на берегу озера, и звала его, и улыбалась. Как хорошо, что ее тоже взяли сюда, теперь они будут вместе… – Мя-я-я-а-а-ау!!! Пронзительный кошачий вопль так ударил по барабанным перепонкам, что Ник споткнулся и упал на одно колено в сырую траву. А маму буквально передернуло, по ее телу прошла странная судорога: словно она не настоящая, а нарисована на куске ткани, и эта ткань всколыхнулась от сильного сквозняка. Ник встал. До мамы и до озера каких-то пять-шесть метров. Мама протягивала к нему руки. Он похолодел, когда увидел, что ее пальцы вытягиваются и в придачу извиваются, как черви. Не может у нее быть таких пальцев… Это почти коснулось его, но тут снова раздался свирепый кошачий вопль, и нечеловеческие пальцы свело судорогой, а Ника схватили за ворот и рванули назад. Мама была уже совсем не похожа на себя. Она как будто расползалась на клочья… и вообще на том месте, где она только что стояла, шевелилось что-то вроде коралла с бледными раскоряченными ветвями, оно вырастало из непроницаемо-зеркальной водной глади. Ник почувствовал дурноту. – Иди сам! – потребовала Миури. – Ты тяжелый. Он понял, что мамы здесь не было вообще. Это кораллоподобное существо (уже исчезло, только круги по воде расходятся) его загипнотизировало. – Тут на столбе должен быть знак! – Ему редко случалось видеть Миури такой рассерженной. – Дырки от гвоздей есть… Куда он, интересно, подевался? – Какой знак? У Ника стучали зубы. Он оглянулся назад: озеро как озеро, в нем отражается небо и прибрежная темная осока; даже не подумаешь, что там притаилось что-то непонятное. Миури обшаривала придорожный кустарник. Трещали ветки. Бросилось наутек несколько потревоженных прыгунцов, они скакали в траве, как рассыпанные мячики. Ага, вспомнил: если где-то завелась нечисть, рядом вешают специальный знак – вроде черепа на трансформаторной будке, чтобы никто не совался в опасное место. Его все еще трясло. Он опять посмотрел на озеро, испытывая нехорошее, тоскливое чувство. Если бы это было правдой, если бы она оказалась жива… Но это всего лишь одна из метаморфоз, какие в Пластилиновой стране сплошь и рядом. – Вот он! Миури вытащила из кустов у обочины круг величиной с крышку от бочки, с черно-красным символом, и помятую жестяную табличку. – Еще и пожиратель душ! – пробормотала она сердито, прочитав надпись. – Способный к гипнотическому воздействию… Тому, кто сорвал это со столба, руки-ноги поотрывать мало. Найди в багажнике молоток, приколотим на место. Началось с того, что у них лопнула шина, и пришлось менять колесо. Управившись с этим делом, решили перекусить, расслабились… И тут обнаружилось, что обрамленное темной травой зеркальное озеро, такое привлекательное издали – непростое, под водой прячется эта бледная коралловидная дрянь. После встречи с мамой, которая оказалась наваждением, Ник чувствовал себя подавленно. Видимо, сегодня один из тех дней, когда все идет вкривь и вкось. – Невезение тут ни при чем. Вот, посмотри, – Миури показала на ладони предмет, который подобрала на дороге – вроде бы стеклянный, почти прозрачный сросток заостренных пирамидок величиной с шарик для пинг-понга. – Вот что попало нам под колесо. Их здесь много валяется. Думаю, кто их рассыпал, тот и знак со столба сорвал. В деревне сообщим в полицию. – Заинькины враги? – Мысль о еще одной реальной опасности отвлекла Ника от угнетающих воспоминаний. – Может, они рассчитывали, что эта тварь меня заманит, и кулон пропадет вместе со мной? – Но я смогла бы притянуть кулон, так что это не покушение на заиньку. Сейчас даем задний ход, потом разворачиваемся и возвращаемся на тракт. Называется, срезали путь… А когда доедем до деревни, ты возьмешь брошюру «Правильное поведение при встрече с нечистью» и прочитаешь от корки до корки. – Я уже читал. Еще в Нойоссе. – Плохо читал. Иначе не пошел бы к озеру. – Я увидел маму. Оно притворилось моей мамой, поэтому я решил, что она осталась жива и тоже попала сюда… – Ник говорил глухо и тихо. – И она звала тебя? – Да. – Правило первое: не подходи. Если тебя зовут, предложи собеседнику самому подойти. Тогда сразу станет ясно, кто есть кто, потому что нечисть не может выйти за пределы своей территории. Не считая прогулок в урочное время, но тогда она теряет магическую силу. Все это освежишь в памяти, и потом я проверю, как ты усвоил материал. – Да я все оттуда помню! – Оно и видно. Доехав до деревни, они отправились в местную полицейскую контору, которая находилась рядом с ветхим, едва ли не покосившимся трактиром с застекленной верандой и крутой двускатной крышей. За ними увязалась серая полосатая кошка, она путалась под ногами, норовя на ходу потереться о ботинок Миури, пока та не посадила ее к себе на плечо. Наблюдая эту сценку с веранды трактира, сквозь толстые зеленоватые стекла, Ксават чувствовал себя так, словно хлебнул едкого прокисшего вина. Сранью все закончилось! Его хлопоты пропали впустую. Сколько же усилий он затратил… Тщательно изучил атлас. Отправил Элизу с Виленом из Сундуза в Рахлап междугородным трамваем – пришлось, скрепя сердце, дать им денег, а теперь жди их в Рахлапе, потому что окаянный трамвай тащится кружным путем, через Шарлассу. Выследил и обогнал машину «бродячей кошки», сорвал со столба возле озера Нельшби предостерегающий знак и табличку, припрятал в кустах и в придачу разбросал на дороге почти невидимую при солнечном свете «пасмурную колючку» из пустыни Кам, чтобы монашка в нужном месте пропорола колесо. Если бы командированного из столицы министерского чиновника застукали с поличным на таком злостном вредительстве, в лучшем случае ославили бы психом, а в худшем – арестовали и назначили дисциплинарное расследование с дознанием перед Зерцалом Истины. Ну и что? Вот они, Миури и Ник – живехоньки, улыбаются… А в полицейский участок неспроста завернули: небось, хотят донести на неизвестного злоумышленника. Только надо быть параноиком чокнутым, чтобы заподозрить в таких делишках высокородного Ксавата цан Ревернуха, так что не пойман – не вор. Разочарованный, он вернулся за столик, где остывал недоеденный завтрак. Приподнятого настроения как не бывало. Нечему удивляться: Миури – жрица Лунноглазой, еще молодая, но, видать, способная. Ксават слышал о том, что жрецы и маги владеют приемами, позволяющими отражать нападения нечисти даже на ее собственной территории. Пока Ник рядом с монашкой, с ним не разделаешься. А разделаться нужно: иначе получится, что Ксават цан Ревернух – тупак, щенку уступил. С кухни тянуло запахом подгоревшей яичницы. На потолочных балках висело десятка полтора длинных щетинистых щергачей, без которых ни одно деревенское заведение не обходится. Мол, вы в безопасности – вон сколько у нас оберегов, защищающих от злых наваждений! Примитивное деревенское жульничество. Ксавата бесило, когда его держат за тупака, и на этих сушеных щергачей он смотреть спокойно не мог. А если Донат Пеларчи, который, по договоренности, едет с некоторым отставанием следом за ним, тоже напорется на «пасмурную колючку»? У него, интересно, есть запасное колесо? Охотнику полагается быть предусмотрительным… Подумав об этом, Ксават почувствовал себя беззащитным. Вдруг Король Сорегдийских гор опередит Доната? Никакие щергачи тогда не спасут, ни поддельные, ни настоящие. Заскрипела дверь… Это всего лишь неопрятная хозяйка с тряпкой. – Эй! – окликнул женщину Ксават. – Скатерть-то здесь давно стирали? Приличному человеку противно есть за столом, который застлан такой сранью! Книжка была старая, истрепанная, но аккуратно заклеенная, с иллюстрациями, смахивающими на творения сумасшедшего художника. Зарисовки с натуры и фотографии. Кошмары Пластилиновой страны. Бледный коралл, обитающий в озере Нельшби, далеко не самая страховидная из здешних тварей. Это был уже второй пожиратель душ, с которым Нику довелось столкнуться, в то время как многие коренные иллихейцы за всю жизнь и одного-то ни разу не видели. Первая встреча произошла два года назад неподалеку от Нойоссы, и у Ника даже остался после нее памятный подарок, от которого потом по настоянию Миури пришлось избавиться. Началась эта история с того, что вместе с очередной партией иммигрантов из бурлящего, как паровой котел, СНГ в Нойоссу доставили шайку блатных. Парни лет двадцати двух – двадцати пяти, их было шестеро. Скоро стало на одного меньше: самый тупой на потеху приятелям оборвал крылья трапану – и через день, оступившись на лестнице, свернул себе шею. Насмерть. Ящероголовый, как и Лунноглазая, не любит, когда причиняют вред кому-то из его народа. Остальные оказались поумнее и священных животных не трогали. Зачем связываться со зверьем, которое находится под защитой неведомых сил, когда вокруг столько людей? Ник попал в число тех, кого эта шайка особенно невзлюбила. Трудно сказать, за что. Возможно, их раздражала его речь, сразу выдававшая чужака, «интеллигента». Возможно, они почувствовали его неприязнь. К тому же травить одиночку безопасней, чем конфликтовать с другой компанией – там еще неизвестно, чья возьмет. Ник уже полгода находился в Нойоссе, но до сих пор не отошел после пережитого на родине; молчаливый, рассеянный, постоянно грустный, он показался им подходящей жертвой. Они понимали, что за членовредительство или побои придется отвечать, и из рамок не выходили, зато внутри этих рамок куражились вовсю. Встретив его, пихали, пинали, наступали на ноги, в столовой бросали в его тарелку всякую дрянь, орали вслед обидные слова. Однажды, подкараулив около кухонной помойки (была его очередь работать в столовой), подставили подножку и толкнули в кучу отбросов. В другой раз окружили и стали плевать в лицо и на рубашку, радостно гогоча. Именно после этого инцидента Ник решил покончить с собой. И еще решил, что убьет их. То и другое сразу. Пусть он не умел драться, как Брюс Ли, у него было маленькое преимущество. Они здесь недавно, по-иллихейски пока не понимают и еще не начали ходить на лекции. Ник опережал их на полгода и больше знал об окружающем мире. В частности, знал, почему категорически запрещены вылазки в горы, хотя от Нойоссы до Пятнистого отрога рукой подать. Около часа по железной дороге до конечной станции Южные Огороды, и потом, мимо огородов, пешком на запретную территорию. Его туда возили с группой на экскурсию. Показывали рубеж (так себе изгородь), пограничные столбы с потемневшими старыми табличками. Если заманить туда эту шайку, они наверняка потащатся в горы следом за жертвой. Что им изгородь и таблички? Тем более что все предупреждающие надписи – на иллихейском, они этого еще не проходили. Знание тоже может быть оружием. «Ты должен был пойти к куратору и подать на них жалобу, – сказала потом Миури. – Здесь не твоя страна, а Иллихейская Империя, и у нас есть законы. Таким, как эти, полугражданства не дают, их используют в качестве государственных невольников. Мы ведь берем иммигрантов не для того, чтобы разводить у себя импортный криминал, нам своих проблем хватает. Кураторы не могут за всем уследить, но если бы ты сообщил, что происходит, этой банде не позволили бы продолжать в том же духе. Ты поступил как малолетний школьник! Да еще приобрел аксессуар, от которого не можешь избавиться…» Этот разговор состоялся еще до того, как удалось снять с его запястья злополучный браслет. Выманить их из Нойоссы оказалось проще простого. В столовой, выбрав момент, когда один из шайки, Трефа, вертелся рядом, Ник рассказал Марку, добродушному флегматичному парню, что у него завтра свидание с местной девушкой. Стройная, красивая, длинные желтые волосы, похожа на голливудскую кинозвезду. Он с ней якобы на улице познакомился. У ее семьи домик с огородом на конечной станции, там они и встретятся, она сама предложила, а ее родители в это время будут в городе и ничего не узнают. Нику впервые пришлось так длинно и складно врать. Неизвестно, поверил ли Марк, слегка удивленный его неожиданной откровенностью, но Трефа на приманку попался. Билет стоил недорого, деньги у Ника были. Нойосса – не только перевалочный пункт для иммигрантов, там живут иллихейцы, как в обычном городе, и при желании можно подработать дворником, грузчиком или что-нибудь еще в этом роде. Ник по утрам подметал улицу перед продовольственным магазином. Платили немного, но на всякие мелочи хватало. У шайки тоже деньги водились: едва освоившись, они обложили данью других русских иммигрантов. План сработал. Посла завтрака враги пришли на вокзал вслед за ним. Сели в другой вагон – видимо, не хотели спугнуть его раньше, чем он приведет их к своей желтоволосой девушке. Откинувшись на спинку жесткого кресла, Ник смотрел в окно и улыбался. На север убегали заросшие зеленым, зеленовато-бурым и бордовым кустарником откосы, засеянные неведомыми злаками поля, субтропические рощицы, кишащие птицами и трапанами. Луга, на которых паслись коровы, овцы и козы, издали такие же, как на земле, а вблизи с отличиями, заметными даже для человека из города (на Земле коровы не бывают четырехрогими, а овцы – полосатыми). Изредка проплывали сельские домики: центральная часть – под высокой двускатной кровлей, справа и слева лепится пара кубических пристроек с плоскими крышами-террасами, распространенная здесь архитектура. Все это убегало навсегда. Или наоборот: никуда оно не денется, останется на месте, это Ник сбежит туда, откуда не возвращаются. Время от времени он сглатывал горький комок. Он сам так решил и поворачивать назад не собирался, но что-то в нем протестовало против принятого решения. Поезд состоял всего-то из четырех вагонов, и тащил их дряхлый паровозик, судя по его виду, заставший на троне еще прадедушку нынешнего императора. Вагоны были ему под стать: лак на рассохшихся фанерных панелях потрескался и облез, медная окантовка окон покрылась патиной, привинченные к полу деревянные кресла с полукруглыми спинками пошатывались и так скрипели, что порой заглушали перестук колес. На конечной станции Ник выскочил на перрон, как только поезд остановился, и почти бегом, не оглядываясь, направился в ту сторону, где вздымались бурые, белесые и желтовато-серые горы Пятнистого отрога. Он знал, что враги увяжутся за ним, и не хотел получить напоследок еще одну порцию издевательств. Если он первым пересечет рубеж – он, наверное, и умрет первым? Какое это имеет значение… Местность постепенно повышалась, плохая каменистая дорога, петляющая меж огородов, шла в гору. Среди грядок стояли раскрашенные домики – попадались и совсем ветхие, и новенькие, но сразу видно, что в них не живут, только ночуют, приехав на три-четыре дня. Настоящих деревенских усадеб тут не больше десятка. Ощущалась ли в этом местечке какая-нибудь особенная угнетающая атмосфера – на этот вопрос Ник не смог бы ответить. В первый раз он побывал там с экскурсией, одногруппники оживленно болтали, обменивались впечатлениями – не та обстановка, чтобы уловить настроение местности. А во второй раз он был слишком подавлен и чувствовал себя, как приговоренный к смерти, это опять же неподходящее состояние для того, чтобы составить верное представление об окружающей среде. Позади, в отдалении, знакомые голоса – значит, шайка у него на хвосте. Огороды сменились зарослями бурьяна. С размахом, в человеческий рост… Это не то место, куда приводил их экскурсовод, но разницы нет, главное – оказаться по ту сторону рубежа. В заросли уходит тропинка. Ник пошел по ней, раздвигая высоченные шершавые стебли, и скоро наткнулся на изгородь из жердей. А вот и столб с табличкой: ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!!! К югу от изгороди такого разгула сорняков не было. Полого поднимался вверх каменистый склон, поросший робкими пучками травы да еще кустарником с красными и лиловыми ягодами, похожими на малину, а дальше виднелась на фоне яркого голубого неба неожиданно близкая гора. Кто-то шел по тропинке. Не они, кто-то другой. Ник инстинктивно отступил. Старик с клюкой и корзиной. Потрепанная тужурка, залатанные на коленях штаны, очки с обмотанной нитками дужкой и толстыми зелеными стеклами. Он двигался неспешно, с одышкой. Наверное, появился с боковой тропинки, поэтому Ник не заметил его раньше. Дотащившись до изгороди, старик прислонил клюку к столбу, поставил корзину на землю, подергал одну жердь, другую… Вытащил их, с кряхтением протиснулся в лаз, прихватив с собой корзину и клюку. По ту сторону рубежа он первым делом низко поклонился и что-то произнес – Ник разобрал обрывки фразы: «с милостивого разрешения господина этих мест» и «на варенье». После этого коротенького ритуала дед начал обирать с ближайшего куста ягоды. Земля не разверзлась, никакие монстры не набежали. «Здесь совсем как у нас, – подумал Ник с легким разочарованием. – Была бы дырка в заборе…» За бурьяном послышались громкие возгласы, дурашливый гогот. Ник двинулся вбок, стараясь производить как можно больше шума, даже напевая вслух прерывающимся голосом. Пусть эти подонки его услышат и пойдут за ним. Надо увести их подальше от старика: тот вряд ли сможет дать отпор, и поблизости никого нет. Продравшись через заросли, весь исцарапанный, он неожиданно очутился на пустыре. Кое-где торчали камни в полтора человеческих роста, белесые, словно кто-то пытался их побелить. По другую сторону рубежа было то же самое. В дебрях злобно матерились, все ближе и ближе. Ник без труда перемахнул через пошатнувшуюся изгородь. Ничего не произошло. Он находился на территории пожирателя душ (если верить учебнику – самого могущественного в Иллихее пожирателя душ), и хоть бы что… Но ведь тот не обязан нападать сразу? В конце концов, он один, а владения у него громадные, целый горный хребет со всеми отрогами. Вспомнив старика, Ник тоже слегка поклонился, как самурай в японском фильме, и тихонько пробормотал: «Я пришел сюда, чтобы умереть». Фильм он видел в Москве, в видеосалоне. Холодная прокуренная комнатушка на первом этаже какого-то общежития, консоль с телевизором, три десятка стульев. Это в самом начале его скитаний, когда он еще не был таким грязным, как под конец, и один из вахтеров, афганец Гена, разрешал ему ночевать в вестибюле на продавленном диванчике. В придачу Ник бесплатно смотрел видео, устроившись в углу полутемной комнаты, прямо на полу. Он тогда всяких западных фильмов насмотрелся, но продолжалось это две-три недели, потом Гена куда-то исчез, а другие вахтеры не пускали во вверенную им обшарпанную общагу постороннего оборванца. Из зарослей долетали шорохи и ругань. Верхушки сорных трав покачивались – колючие малиновые шары, зеленые копья, растрепанные султаны шелковистого серого пуха. Ник начал подниматься в гору, мимо нагретых полуденным солнцем белесых обломков. Слепящее до рези в глазах голубое небо надвигалось на него, как локомотив. Из этого странного полуоцепенелого состояния (он чувствовал, что обречен, но думать об этом было почти не больно, ведь он сам так решил) его вывели крики позади: – Вон он!.. Ты, козел, стой!.. Ник побежал. Он добился, чего хотел, – заставил их пересечь рубеж, и теперь они не отвяжутся, а ему придется выдержать погоню. До тех пор, пока не появится монстр. «Где он? Жрать, что ли, не хочет? На лекции говорили, здесь шагу нельзя ступить, чтобы он об этом не узнал…» Чем дальше, тем больше попадалось каменных обломков, приходилось петлять среди них, склон то повышался, то вдруг понижался, кое-где пышно разросся колючий кустарник. Скоро Ник заблудился, но это не имело значения, он ведь и не собирался возвращаться обратно. Шайка заблудилась вместе с ним. Если его все-таки настигнут – по крайней мере, он станет их последней жертвой, других не будет. Но ему, кажется, удалось оторваться, их голоса доносились издали, а потом и вовсе смолкли. Ник остановился и осмотрелся. Небо все так же сияет, но птицы, еще недавно там кружившие, все до одной куда-то подевались. Со всех сторон торчат словно облитые известкой скалы – можно подумать, из земли вылезли чьи-то гигантские позвонки. Они заслоняют перспективу, поэтому здесь не сориентируешься. Мертвая тишина. Ни птиц, ни ящериц, ни насекомых, хотя еще четверть часа назад они были. Куда вся эта живность поисчезала? Застывший, окаменевший мир. Ник ощущал нарастающее тягостное напряжение. Как будто над ним нависло что-то громадное, опасное… Как будто его нервы все сильнее натягиваются, а потом один за другим начнут рваться. – Ты заблудился? Звук человеческого голоса заставил его вздрогнуть, хотя вопрос был задан без угрозы, дружелюбным тоном. Ник повернулся. Человек стоял в нескольких шагах от него, в тени скалы. Высокий, в рубашке и штанах с еле различимой вышивкой. Одежда неброская, серовато-коричневая, под цвет здешнего ландшафта. Лицо затенено широкими полями низко надвинутой шляпы, и что на нем за выражение – не разберешь, только глаза блестят, словно из полумрака. Губы слегка раздвинуты в усмешке. – Ты заблудился? – он повторил вопрос по-русски. – Нет. То есть да… «Если говорит по-нашему – значит, из иммиграционной службы. Что он здесь делает? Ловит таких, как я, нарушителей?» Сначала дед с корзиной, теперь этот парень в шляпе… Многовато здесь болтается народа для запретной территории! – Ты из Нойоссы? Ник кивнул. Присутствие человека должно было разрядить атмосферу, но этого не произошло. Он по-прежнему чувствовал себя так, словно над ним нависает что-то ужасное. Надо только оглянуться, оно позади, за спиной… – Не оглядывайся. Это прозвучало как приказ. – Почему? – спросил Ник. – Потому что я так сказал, а меня нужно слушаться. Разве вам в Нойоссе не объясняли, что ходить в горы нельзя? – Объясняли. – Тогда что тебе здесь понадобилось? – Я никому не мешаю. Просто гуляю. – Хм… Просто гуляешь… И что мне теперь с тобой делать? Не могу сказать, что ты мне несимпатичен, но гулять здесь без разрешения – наглость. – Здесь все ходят, ягоды собирают… – пробормотал Ник, растерянно глядя на него из-под волос, брошенных на лицо порывом ветра. – Ягоды собирают старики из деревни, потому что им это позволено. У тебя разрешения нет, верно? – Где можно получить разрешение? – Он спросил об этом, чтобы поскорее закруглить разговор. – Да хотя бы у меня, – усмехнулся собеседник. Это окончательно убедило Ника в том, что он нарвался на инспектора из Нойоссы, патрулирующего запретную территорию на предмет нарушителей. Только где у него, интересно, оружие? Не видно ни кобуры, ни ножен. Может, какие-нибудь амулеты? – Тебе здесь нравится? – поинтересовался инспектор. – Да, – ответил Ник после заминки (он ведь собирается умереть, так какая ему разница, нравится или нет). – Я раньше никогда не был в горах. У этих скал такие странные формы, как в кино. Только слишком пусто. Нам говорили, что здесь живет чудовище, а я даже следов никаких не видел. – Значит, считаешь, для этого пейзажа чудовищ не хватает? – протянул предполагаемый инспектор, блеснув глазами из-под шляпы. – Они здесь были бы в тему. – Вот такие тебя устроят? – он небрежно кивнул в сторону. Ник тоже повернул голову и посмотрел: в каком-то десятке метров от них, на площадке среди камней-позвонков, копошилась невообразимая жуть. Даже не разберешь, одно это существо или их там три-четыре. Смахивают на раскормленных насекомых-переростков. Издав непроизвольный возглас, Ник шарахнулся… попытался шарахнуться в противоположную сторону, однако его сцапали за ворот и удержали на месте. – Струсил? – ухмыльнулся инспектор. – Здесь потому и запрещено гулять, что можно встретить что-нибудь опасное… Например, меня. – Пустите! – с досадой потребовал Ник. Твари, наверное, безобидные, если этот непонятный тип так спокоен. – Отпустить тебя? – Он продолжал ухмыляться. – Но ведь ты, получается, моя законная добыча, раз пришел сюда без спроса. Ник попробовал извернуться, чтобы увидеть, кто его держит, но тут его встряхнули, приподняв над землей, и после опять аккуратно поставили на ноги. – Тебе сказали – не оглядывайся, – напомнил инспектор. – Это будет вредно для твоего самочувствия. Так что мне все-таки с тобой делать? Съесть твою душу – или на первый раз пожалеть? – Вы и есть пожиратель душ?.. – в замешательстве произнес Ник. – А что, не похож? – Тот подошел ближе, глядя на него из-под шляпы с насмешливым любопытством. – Вы же человек… Нам на лекции говорили, что Король Сорегдийских гор в своем истинном облике – чудовище, и обернуться человеком у себя на территории не может. – Я нахожусь у тебя за спиной и держу тебя за шиворот. А перед собой ты видишь горный призрак – трехмерную проекцию, как сказали бы в вашем мире. Он может разговаривать, я смотрю на тебя его глазами, управляю его мимикой, но… – собеседник сделал движение, словно хотел взять Ника за руку, однако ничего не получилось. – Видишь, телесный контакт невозможен, потому что горный призрак бесплотен. Ник снова попытался оглянуться. На этот раз его встряхнули посильнее и на весу подержали чуть подольше. – Это опасно для твоей психики, понял? Смотреть на меня без риска остаться заикой, преждевременно поседеть или, как минимум, наложить в штаны способны немногие. Продвинутые жрецы и монахи, искушенные маги… Неужели на лекции об этом не сказали? – Вы же все равно меня съедите. – Думаешь, ты вкусный? Хватит с тебя на первый раз легкого испуга. Я доставлю тебя к рубежу, и поедешь к себе в Нойоссу. Приятно было познакомиться. – Не надо. Я же специально сюда пришел! – Ник сперва сбился, но потом сумел сказать то, что хотел. – Я искал вас, чтобы вы меня убили. Насовсем, чтобы не было никаких реинкарнаций, о которых нам тут рассказывали. Нам говорили, что окончательно убить человека может только пожиратель душ. Пожалуйста… Я больше не могу. – Ты хоть понимаешь, о чем просишь? – помолчав, вздохнул его собеседник. – Да. Понимаю. Вам же ничего не стоит… – Тебе не приходило в голову, что это достаточно болезненный процесс? – Ничего. Зато потом я ничего не буду чувствовать. Мне и так все время больно. Пожалуйста, мне только вы можете помочь. Ник начал рассказывать, торопливо, сумбурно, перескакивая с одного на другое. О том, как в городе, где он раньше жил, начался массовый психоз, об избитом отце, о побеге в Москву, о сожженном палаточном лагере, о том, как умерла мама, о помойках, пустых бутылках и грязных серых подъездах с чуть теплыми батареями. Пожиратель душ не перебивал. Только однажды, когда Ник расплакался, негромко предложил: «Выпей вот это», – и откуда-то сбоку протянулась вроде как членистая лапа насекомого, но толщиной с человеческую руку, она держала кружку с напитком. Конечность тут же исчезла; Ник, глядевший сквозь пелену слез, не успел ее рассмотреть, а напиток был похож на холодный апельсиновый сок, слегка газированный. Было стыдно, что он рыдает, как маленький. До сих пор он не плакал. И до сих пор он никому все это не рассказывал. Но ведь тот, кто сидит напротив – или, вернее, тот, кто находится за спиной, вне поля зрения, – не человек, так что, наверное, можно не стыдиться… Ник скорчился на твердой, как камень, белесой земле. Пожиратель душ выпустил ворот его куртки, но придерживал за плечи, мягко пресекая попытки оглянуться (все-таки хотелось увидеть это существо, пусть на долю секунды). Закончив рассказывать, он почувствовал себя, как после изматывающей медицинской процедуры. Машинально допил остатки напитка. – Иммиграционной службе следовало бы позаботиться о реабилитационной терапии, – заметил горный призрак. – Возможно, лет этак через пятьдесят они до этого додумаются… Успокоился? Ник молча кивнул. – Обычно мои гости плачут, потому что не хотят умирать. – Я из-за этого плакать не буду. – Ник, я так и не понял, почему ты должен умереть. Все это произошло в твоем родном мире, но сейчас ты находишься в Иллихейской Империи. В настоящее время жизнь здесь очень даже неплохая. – Мне никакой не надо. Все равно я не смогу… Я трус, – это он прошептал еле слышно. – Я не смог спасти маму, когда они приехали, чтобы сжечь наши палатки. – Насколько я уловил, ты полез в драку с более сильным и к тому же вооруженным противником, не имея никаких шансов на победу. Типичный для труса поступок, верно? – Полез, ну и что? Она ведь уже умерла, и я не смог ее спасти. Я боюсь, что все это будет опять, если не в этой жизни, то в какой-нибудь следующей, поэтому я хочу умереть окончательно. А вы можете мне помочь. – Одна загвоздка. Я не ем таких, как ты. – Почему? – спросил Ник с вызовом. – Думаете, я несъедобный? – Такой же съедобный, как любой другой, – с прохладцей бросил пожиратель душ. – Но ты не пища. – Почему? – Потому. Ник прикрыл глаза. Пока они разговаривали, тени передвинулись, а слепящее южное солнце оставило позади точку зенита. Значит, все было напрасно. «Раз так, найду другого пожирателя душ. Поголоднее и посговорчивей». И еще где-то в окрестностях бродит банда, которую он сюда заманил… Вспомнив кое о чем, Ник открыл глаза и начал беспомощно объяснять: – Знаете, тут может произойти что-нибудь криминальное. Около рубежа старик ягоды собирает, у которого есть ваше разрешение, а сюда пришла за мной целая шайка. Они тоже из Нойоссы, и если они его встретят, когда пойдут обратно… В общем… – Ты думаешь, тот, кто заблудился в этих горах, сможет найти обратную дорогу без моего на то позволения? – горный призрак ласково улыбнулся. – Они блуждают неподалеку от нас, ходят кругами. Дожили, русская мафия устраивает разборки на моей территории! Пожалуй, сначала я разберусь с ними, потом с тобой. Прикосновение к запястью, вроде слабого укола или укуса насекомого. То, что прикоснулось, ускользнуло из поля зрения раньше, чем Ник успел это рассмотреть. Он почувствовал, что вот-вот уснет. Его подхватили и подняли над скалами, и сверху – с высоты третьего-четвертого этажа – он увидел своих недругов. Те брели, растянувшись, и угрюмо переругивались («Север, бля, там!» – «Не, бля, вон он где!»), и позади, за их спинами, скалы беззвучно и медленно сдвигались, перекрывая проход… Или у Ника просто кружилась голова? А навстречу им спускалась по склону стройная девушка в белом платье, у нее были желтые волосы до пояса, даже еще длиннее. Точь-в-точь та придуманная Ником девушка, о которой он рассказывал Марку в столовой. Идет прямо к ним, ее же вот-вот заметят! Ник хотел крикнуть, предупредить, но сумел издать только слабый стон. Глаза слипались, он больше не мог бороться со сном. Донат и Келхар приехали в деревню только под вечер. И то не сами приехали – пятнистую охотничью машину привел на буксире местный трактор. Дважды Истребитель Донат Пеларчи, большой, разгневанный, с темным набрякшим лицом, сейчас был особенно похож на грозовую тучу, вдобавок перенасыщенную электрическими разрядами. Знал бы он, кто разбросал на дороге около озера Нельшби «пасмурную колючку» – окаянный пакостник не ушел бы от него живым. – Что вы хотите – быдло! – презрительно процедил Келхар цан Севегуст, скривив в высокомерной гримасе бледное напряженное лицо с признаками аристократического вырождения. – Оно – быдло то есть – решило, что это остроумная шутка. Быдлу дали гражданские права, однако оно всегда останется быдлом и понимает только один довод – хорошую порку. Длинные висячие усы Ксавата задрожали от ярости. – Истинная правда, – поддакнул он мерзавцу аристократу. – Поймать, кто это сделал, и публично запороть, а потом бросить в озеро, и поделом! Тамошняя глиста чуть не оприходовала монахиню с мальчишкой – слышали, да? И это средь бела дня, в нескольких шакрах от Поперечного тракта! А местная полиция не чешется… Где мы, спрашивается, после этого живем, в Империи или в заднице? – Не оскорбляйте державу, господин цан Ревернух, – сухо возразил Келхар. – Речь идет всего лишь о зарвавшемся быдле, которое напакостило и трусливо спряталось. В груди у Ксавата опять шевельнулась саднящая ненависть. Если негодование Доната наполняло его тайным удовлетворением (злишься, тупак, и не знаешь, что сделал это не какой-нибудь обормот, а уважаемый человек!), то высказывания Севегуста оскорбляли, как пощечины. Клетчаб Луджереф из Хасетана и фальшивый Ксават цан Ревернух для этого аристократишки – быдло! В свое время Клетчаб от таких натерпелся… Ему, безродному, путь в ихнее избранное общество был заказан; он мог разве что обыграть их в пирамидки, ежели удавалось раскрутить тупаков на игру. Все они одинаковые. Высокородный Келхар кичится своим происхождением, хотя его предки свое фамильное достояние просрали, а то с чего бы он подался в ученики к охотнику? Или, может, ради острых ощущений? Но сразу видно, что в карманах у парня пусто. Один гонор. – Нельшбийская тварь давно уже не покидает свое озеро, – угрюмо сказал Донат. – Это почти неразумное животное. Те из них, кто не совершает вылазок в мир, постепенно теряют интеллектуальные способности. Чего не скажешь о нашей дичи. Это вернуло разговор к теме, ради которой они встретились в комнатушке с низким потолком и коллекцией дешевых оберегов на серых, как оберточная бумага, стенах. Гостиницы в деревне не было, только пара отдельных номеров в трактире, и те, кто нуждался в ночлеге, квартировали у местных жителей. Сейчас тут наплыв – из-за «пасмурной колючки», изодравшей не одну дюжину колес. Ксават подумал, что, ежели эти деревенские не совсем тупаки, они теперь будут специально время от времени что-нибудь такое на дорогу подбрасывать. Окно с разложенными между рам засушенными букетиками смотрело на курятник. Напротив – покосившийся сарай, по огороженному забором дворику бродит белая и пестрая домашняя птица, роется в пыли, пьет воду из ржавого корытца. Старушка, у которой они остановились, ничего лучшего предложить не могла. – Отвратительная конура! – брезгливо проворчал цан Ревернух, желая показать цан Севегусту, что он тоже получил изысканное воспитание. – Все засрано этими курами, куда ни сунься – можно испачкаться. Благородному человеку в таких условиях остается только плеваться! – Деревня есть деревня, – со скукой в голосе, вроде как ни к кому в отдельности не обращаясь, заметил Келхар. – Истинно благородный человек не станет плеваться ни при каких условиях. Плевки – самовыражение быдла. «Вот же ты пиявка!..» – подумал задохнувшийся от злости Ксават. И обратился к старшему охотнику: – Вы можете определить, как далеко от нас находится дичь? – Только направление, а не расстояние. Он на востоке. Я ворожу каждую ночь. Если представить какую-то территорию и находящихся там людей в виде математического множества, то ворожба позволяет определить, входит он в это множество или нет. Вычислить его точное местонахождение невозможно. Ксават сердито кивнул. Математику ему пришлось с горем пополам одолевать по книжкам (поскольку заодно с новым лицом и именем ему достался диплом Раллабского университета, будь он трижды неладен), так что Клетчаб Луджереф давно уже был образованным человеком, однако по-прежнему не любил, когда кто-нибудь тыкал ему в нос своей ученостью. Не любил, и все тут. – Если мы кого-то заподозрим, ваша ворожба поможет определить, он – не он? – Нет, – мрачно вздохнул Донат. Вот тебе и множества, одна срань собачья! – А есть какой-нибудь способ? – Я слышал о специальных очках, сквозь которые можно увидеть истинный облик любого существа. Человек будет выглядеть как человек, а оборотень… видимо, сразу станет ясно, кто он такой. Говорят, там особые разноцветные стекла. У меня таких очков нет, это большая редкость. Оборотни заинтересованы в их уничтожении. Возможно, когда-то в далеком прошлом такие очки прошли через руки Клетчаба, и он их продал как бесполезную безделушку?.. – Стало быть, тварь может находиться совсем рядом, в соседнем доме? – У Ксавата от такого предположения мурашки по спине поползли. Донат сперва кивнул, но потом в раздумье произнес: – Вряд ли. Мне сдается, он пока на изрядном расстоянии. Но вы на всякий случай держите под рукой нож. – У меня десятизарядный автоматический пистолет. – Засуньте подальше в чемодан. Известно, что пули его не берут. Я полагаю, он изготовил себе хороший оберег от пуль. И вряд ли это амулет, который можно украсть или отобрать. Скорее всего, оберег спрятан внутри его человеческого тела, какая-нибудь косточка или хрящ… При его знаниях и опыте это немудрено. Речь Доната становилась все более тягучей, паузы между фразами – все более длительными, и Ревернуха это все больше раздражало. За окном бестолково копошились куры. – Остается холодное оружие и искусство рукопашного боя, – завершил свою мысль охотник. – Следует помнить, что он сильнее и быстрее обычного человека. Лучше, чтобы рядом с вами постоянно кто-нибудь находился. Где ваши помощники? – Я их отдельно в Рахлап отправил, – с горечью (дельце-то не выгорело) объяснил Ксават. – В ознакомительных и воспитательных целях, они иммигранты. Пусть, думаю, парень с девкой на трамвае покатаются, на мир посмотрят… – Держите их около себя. Они хорошо владеют оружием? – Да вообще никак. Толку от них – одна срань. Келхар опять презрительно скривился, словно хотел показать, что Ксават цан Ревернух по сравнению с ним – плюнуть и подошвой растереть. Жаль, государственным служащим дуэли запрещены. – А вы ученика своего давно взяли? – подчеркнуто игнорируя молодого наглеца-аристократа, осведомился Ксават. – Месяца еще нет, но я доволен, – с одобрением отозвался Пеларчи. – Келхар – мастер рукопашного боя. Учитывая нашу задачу, это особенно важно… Серый дворик с курами и проржавевшим корытцем, ветхий оконный переплет, вечернее небо – все это словно крутанулось перед глазами заледеневшего Ксавата. Месяца еще нет, мастер рукопашного боя… А что, если… По нему не скажешь, но ведь и по Банхету никто не сказал бы… «Срань…» – не смея оглянуться на охотников, потрясенно подумал Ксават. Ник закрыл брошюру, перечитанную от начала до конца, как велела Миури. Да он и так помнил правила, просто сегодня утром забыл об осторожности. Интересно, как выглядит подводное жилище «бледного коралла»? Наверное, ничего особенного: мутная вода, улитки, на рыхлом илистом дне белеют обглоданные кости. Никакого сравнения с тем, что Ник видел два года назад в Сорегдийских горах. …Когда он очнулся и приподнял голову, первая мысль была: «Я заснул на лестнице?..» Он лежал на мягком, атласном, стеганом, и это ложе находилось на площадке, соединенной тонкими металлическими балками и дугами с другими площадками, расположенными на разной высоте. Вся эта ажурная конструкция помещалась в зале… нет, скорее, в пещере величиной со стадион. Сквозь одни отверстия в каменном куполе внутрь свободно падал солнечный свет, другие были застеклены цветными витражами, и ту площадку, где пришел в себя Ник, расцвечивали нежные радужные пятна. Все это выглядело до того странным, не похожим на любые другие помещения, которые он видел, что до него не сразу дошло: здесь есть еще что-то… или, точнее, кто-то. Существо размерами под стать этому громадному залу стлалось вдоль стен, перехлестывалось через балки, окружало Ника со всех сторон. Почему-то он сразу понял, что это одно существо, а не колония. И почему-то нисколько не испугался и отвращения не почувствовал, хотя это была бы уместная реакция. Казалось, оно состоит сплошь из конечностей, черных, гибких, поблескивающих, местами пестрых и мохнатых, но глаз у него тоже хватало. По крайней мере, Ник чувствовал его взгляд. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/anton-orlov/pozhiratel-dush/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.