Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Стеклянные тайны Симки Зуйка

Стеклянные тайны Симки Зуйка
Стеклянные тайны Симки Зуйка Владислав Петрович Крапивин Новый роман классика детской литературы – Владислава Крапивина. Время детства и юности, простор больших рек, друзья, первое знакомство с городом на Неве, стихи запрещенных в ту давнюю пору (более чем полвека назад!) поэтов… Это осталось в памяти автора навсегда. И он решил еще раз вернуться в детские годы, когда в его жизни было немало загадок, открытий и таинственных историй, которые в итоге сплелись в увлекательный приключенческий сюжет… Владислав Крапивин Стеклянные тайны Симки Зуйка Роман совпадений Памяти моего младшего брата Олега, памяти нашего детства… Первая часть Стёкла Старинный пятак Разве можно было ждать, что лучистое, пересыпанное желтыми одуванчиками утро начнется с неприятности… В Нагорном переулке тротуар был дощатый, пружинистый такой. Вплотную к нему стоял низкий штакетник из реек. Одна рейка оторвалась от бруса и криво торчала над крайней доской. Симка на бегу не заметил рейку. О-о… В глазах – мокрые бенгальские огни! Симка стремительно сел на корточки, выпустил сумку, вспотевшими от боли ладонями вцепился в щиколотку. И, чтобы не разреветься на глазах у прохожих (правда, их не было, но вдруг появятся!), он включил внутри себя музыку. Случается, что музыка помогает в трудные минуты. Не всегда, но случается. Может она задавить страх и унять душевную дрожь, может вернуть сбежавшую ясность ума (как, например, на годовой контрольной по арифметике, когда Симка запутался было в правилах деления дробей). Может силы дать, чтобы скрутить боль. Особенно такая, как эта – марш героических повстанцев «Двадцать шестое июля»: Сражайтесь, кубинцы! Свобода родины пусть будет вам наградой! Сражайтесь, кубинцы! Тарам-там-там, тарам-там-там, там-там!… Слов Симка почти не знал, но достаточно было и мелодии. Боль обмякла, ослабела, как слабеет враг перед лицом героических бородатых бойцов в косо надвинутых беретах… Симка сделал глубокий вдох и выдох, проглотил слюну. И осторожно убрал с ноги ладони. Ссадина была небольшая, без крови. Но кожа синевато потемнела, косточка припухла. …– Чё, Зуёк, малость покалечился? Симка, не разгибаясь, поднял лицо и увидел над собой Фатяню. Фатяня был парень лет шестнадцати. Из тех, про кого в школе и милиции говорят «трудные подростки». А другие взрослые, попроще, говорят: «Обалдуй, тунеядец, шпана». К тому же он был двоечник, в шестом или седьмом классе сидел два года, да и в других учился еле-еле. Водил компанию с такими же балбесами, за которыми (это по слухам!) водились всякие нехорошие дела. Толстая инспекторша детской комнаты старший лейтенант Гулевина при встрече с ним печально, как добрая родственница, покачивала головой: «Ох, Фатунов-Фатунов, когда ты возьмешься за ум? Не кончишь ты, Вова, добром…» «А чё, Майя Борисовна, у вас разве против меня какой-то материал?» «Да ты весь – сплошной материал для комиссии по делам несовершеннолетних, – сокрушенно убеждала его старшая лейтенантша. – Посмотри на себя…» Тощий и малость косоплечий Фатяня ходил в похожей на заграничную рубахе с узором из пальм и мартышек. Уже одно это позволяло зачислить его в стиляги, за которыми охотятся в городском парке и на клубных танцплощадках комсомольские патрули. Правда, была рубаха изрядно замызганная, а в распахнутом вороте виднелась полинялая тельняшка. И стильные узкие штаны Фатяни тоже были неглаженые, с пузырями на коленях. А вместо иностранных (и полузапрещенных) башмаков на толстенной каучуковой подошве) были на Фатяне брезентовые полуботинки за двадцать два рубля пятьдесят копеек (почти такие, как у Симки, лишь разлапистей). Все это, пожалуй, мешало записать Фатяню в окончательные стиляги, из которых, как известно, американская недремлющая агентура вербует своих помощников. К тому же на танцы Фатяня не ходил, а развлекался тем, что гонял со своими большими приятелями на пустыре за водокачкой футбол или чинил дряхлый мопед «Рига» . А еще он собрал из старых деталей электропроигрыватель с динамиком, который иногда выставлял на подоконник своего кривого деревянного дома, и тогда из-за палисадника с ревом и барабанным боем неслась вредная для советской молодежи музыка под названием «Буги-вуги». Бабки и прочие взрослые соседи плевались, а девчонки всякого возраста собирались перед палисадником и вращали на себе пластмассовые обручи. Дело это называлось «хула-хуп» и, конечно, тоже отдавало американским образом жизни, но в то же время оно имело отношение к физкультуре, поэтому слишком сильно не запрещалось. Симка с Фатяниной компанией дел не имел, ни в чику, ни в футбол с большими парнями не играл, а к музыке «Буги-вуги» относился отрицательно, потому что любил другую. С Фатяней он был еле знаком – просто жители одного квартала. И он даже удивился, что Фатяня знает его прозвище. И вот Симка, сидя на корточках и вскинув голову, смотрел на Фатяню из-под вздернутого козырька обшарпанной школьной фуражки, а Фатяня смотрел на него – непонятно как. Лицо Фатяни вообще было непонятным. Левый глаз его косил, а угол рта кривился вверх, словно Фатяня на весь мир глядел с ехидцей. На самом деле это не так – знающие люди говорили, что косоватость лица (как и плеч) у него от рождения. Но что за этой косоватостью на самом деле, поди разберись. – Покалечился, говорю? – Да не-е… Так, не сильно… – выдавил Симка с некоторой опаской. – Дай-ка гляну… – Фатяня вдруг сложился, как складной метр, и присел рядом. Тронул пальцем косточку (Симка ойкнул). – Похромать придется… Хорошо бы что-то холодное приложить. А? Симка шевельнул шелушащимся от июньского загара плечом (он был в сизой полинялой майке). – Чего приложить-то… – А погоди-ка! – Фатяня растопырил локти, полез в брючный карман. – Вот… – он протянул на ладони старинный пятак. – Спасибо… Только разве он холодный? – осторожно усомнился Симка (и прыгала мысль: чего это Фатяня такой заботливый?). – А ты думал! Конечно, холодный! У таких монет, у старинных, особое качество: они холод в себе держат при любой погоде… Ну-ка… Фатяня взял Симку под мышки, усадил на край тротуара, цепко ухватил пострадавшую ногу выше башмака (несмотря на боль, Симка хихикнул от щекотки). – Не вздрагивай… Давай-ка, вот так… – Медный кружок прижался к припухшей косточке. Медь и правда была холодная. Этот холод почти совсем успокоил боль, растворил ее в себе. – Ну что? – Ага… хорошо… – Я ж говорил! Теперь подержи минут пятнадцать, и все пройдет. – Ага… Только я не могу пятнадцать минут, – виновато объяснил Симка. – Мне надо скорее… – Платка-то небось нету? – Не-а… Фатяня распрямился и, глядя на Симку с высоты, вытянул из кармана белый с полосочками платок. Мятый, но довольно чистый. Рванул его на несколько полос. Опять присел. – Давай… Не туго, но плотно Фатяня примотал к ноге пятак, затянул узелок. При этом шумно дышал. От Фатяни ощутимо пахло куревом и чем-то еще – вроде горелой изоляции. Он полюбовался своей работой. Симка тоже смотрел с удовольствием. Повязка героически белела на загорелой ноге. Фатяня поднял Симку за локти, поставил на тротуар. – Потопчись-ка… Симка потоптался. Осторожно, потом смелее. Остатки тупой боли в ноге угасали. Монета держалась плотно. – Все в аккурат… Спасибо… – Симка поднял с доски сумку, глянул вопросительно: я пойду? – На здоровье, – хмыкнул Фатяня. – Не кашляй, не хромай… Да сперва-то слишком не скачи. Куда торопишься с утра? – К мамке в больницу, с передачей… – Симке сразу стало противно. Из-за этого «к мамке». Никогда он маму так не называл, а сейчас вот дернуло за язык. Наверно, чтобы подладиться к Фатяне, оказаться с ним «на одной доске». Фатяня, видать, сразу учуял эту неуклюжую хитрость. Ехидство проступило на косом лице – теперь уже настоящее… но тут же и пропало. – А что с мамой-то? – сказал он, деликатно ставя глупого Зуйка на привычные рельсы. Симка заговорил торопливо и с облегчением: – С мамой-то ничего. Это она из-за Андрюшки, из-за брата, ему полтора года, он скарлатиной заболел, да так тяжело, что маму положили вместе с ним… Теперь-то уже все в порядке, но еще не выписывают, потому что полагается не меньше месяца… А идти надо скорее, потому что скоро там перерыв в приемном пункте… – Ладно, двигай… – Фатяня повернул Симку к себе спиной, приятельски хлопнул между лопаток. – Да больше не спотыкайся. – Ага… – Симка оглянулся. – А пятак я тебе завтра принесу. Я знаю, где ты живешь. – Да на фиг он мне! У меня этого добра… Возьми себе, сгодится как биток для чики.. – Спасибо, – опять сказал Симка. И пошел (все-таки прихрамывая) по крайней упругой доске. И размышлял о странном поведении Фатяни. С чего он такой добрый?.. Но с другой стороны – а чего ему быть недобрым? Что он, Симка, знает про Фатяню? Мало ли что говорят, а сам-то Симка разве видел от него что-то худое? Да и другие мальчишки… Ну, ругается порой так, что уши в трубочку, а то и пинка может дать самым настырным, кто лезет к мопеду. Зато иногда и прокатиться дает… – Эй, Зуёк! Тормозни на минутку! Симка «тормознул». Оглянулся. Фатяня подошел. Высокий, костлявый, странно потоптался рядом. – Ты… это… Просьбочка к тебе одна… Можешь помочь? Ага, вот оно! А Симка-то, глупый, размяк, думал, что Фатяня лечит без всякой выгоды… – Ну… я могу. Если смогу… – Да ты не бойся, дело-то вовсе ерундовское. Только не говори никому, а то подумают, что я совсем… того этого… – Фатяня крутнул пальцем у виска. – Я не скажу… а что надо-то? – Стало и страшновато, и любопытно. – Сегодня к трем часам понесу документы в училище. Новое открыли, при судостроительном заводе… Ну, известно, какие у меня документы. Седьмой класс-то я закончил, да только там еще справки и характеристики всякие нужны, а сам понимаешь, что у меня за характеристики… Дядька мой, брат отца, он на заводе в управлении, обещал похлопотать, но сказал: «Точно не обещаю. Начальство будет смотреть и решать». Ну вот, сегодня я и пойду на беседу. Это не совсем экзамен, но вроде того… Врубаешься в суть? Симка кивнул, хотя не очень врубался. Фатяня совсем по-ребячьи ковырнул брезентовым башмаком тротуар. Выговорил: – Я это… вообще-то не суеверный, но тут, говорят, есть одна верная примета. Чтобы на экзамене все было нормально, надо такое… в общем, надо, чтобы кто-то ради того, кто сдает, макнул палец в чернила и не смывал, пока экзамен не кончится… Может, это и глупость, но я слыхал, что помогает… А ты не слыхал? – Не-е… Я слышал, что надо новенькую денежку, нынешнего года, в ботинок положить. Лучше всего двадцать копеек. Я так и делал на контрольной по арифметике. И помогло… О том, что главным образом помогла мысленная музыка, боевая песня «Легендарный Севастополь», Симка говорить не стал. – Всякому свое… А мне вот палец… Русский когда сдавал, его один… одна знакомая мизинец в чернилку макала. И помогло. Да потом я с ней малость поссорился. А надо, чтобы тот макал, кто на тебя никакой обиды не держит. Ты ведь ко мне ничего не имеешь? Симка так мотнул головой, что фуражка крутнулась и осела на уши. Никакой обиды на Фатяню у него никогда не было. – Я макну! Трудно, что ли! – Ты не думай, что я это за пятак прошу. Я уж потом подумал, что хорошо, если ты… Симка теперь и не думал, что эта просьба – за пятак. Ясное дело, мается Фатяня от беспокойства и неизвестности. – Я макну, честно! Ты не бойся! По самый корешок! – Да не надо по корешок. Можно по первую костяшку. И сразу замотай, будто порезал, чтобы никто не спрашивал… Только не позднее трех, ладно? – Ладно! Какой палец макать-то, на какой руке? – Какой хочешь. Лишь бы обязательно. – Я обязательно, не сомневайся… Только знаешь чего? – Чего? – Ты… в этой рубахе в училище лучше не ходи. Скажут – вот стиляга явился. Тогда и палец не поможет. – Само собой! В белой пойду, как юный пионер… А в училище форму дают знаешь какую? Не как в обычной ремеслухе, а флотскую. Судостроители потому что. А можно, говорят, и на матроса выучиться и даже в мореходку оттуда пойти, если занимаешься нормально… – Здорово! – одобрил Симка, хотя и не был уверен в будущем прилежании курсанта Вовы Фатунова. – Еще бы не здорово!.. У тебя, видать, к флотскому делу тоже есть притяжение? Вон сколько якорей… Якорей было три. Два скрещенных – на фуражке, третий, с наложенным на него штурвалом, приделан к пряжке школьного ремня, продетого в петли потрепанных (но зато заграничных) штанишек, которые в нынешние времена назывались новомодным словом «шорты». Симка повел плечом: может быть, мол, «имею притяжение», но чего об этом говорить. Фатяня хлопнул его по этому плечу. – Договорились, значит? – Железно… Ни пуха, ни пера! – Само собой, к черту. Не обижайся. – Да что ты! Ну, пока! – Бывай… И они разошлись. Шагов через двадцать Симка оглянулся. Фатяни уже не было, свернул на Запольную. Симка шагнул еще, еще… и снова остановился. Можно, конечно, опоздать в больницу, но… Он с торопливым прихрамываньем вернулся к зловредной рейке. Выпрямил, прислонил ее к брусу. Торчавший гвоздь заупрямился, не хотел лезть в прежнее гнездо. К счастью, за штакетником, в густых одуванчиках, притаился обломок кирпича. Этим обломком Симка вколотил гвоздь и выпрямился. Теперь не будет на душе опасения. А то вдруг кто-нибудь вроде Симки побежал бы тем же путем и тоже – бряк ногой! Или еще хуже: если еле научившаяся ходить кроха вроде Андрюшки… Вода и огонь Симка вышел на взгорок, с которого виден был плоский берег с Заречной слободой и уходящие к горизонту дали. Они поблескивали озерками и старицами, курчавились рощами, зеленели лугами и пестрели рассыпанными в зелени деревнями. Над этим простором висели несколько пухлых желтых облаков. Неподалеку глубокий лог, что тянулся на задах Нагорного переулка, соединялся с рекой. Соединялась с ней и речка Туренька, журчавшая на дне лога. По имени этой речки и был назван город, в котором все свои одиннадцать лет прожил Симка Стеклов. У большой реки тоже было имя, но его почему-то называли редко, обычно говорили просто «река». Даже пристанская станция железной дороги называлась «Река». А город назывался Турень. Имя женского рода… Симка спустился по расшатанным ступенькам к Речному проезду, прошагал по мосту через лог (высоченному, Туренька далеко внизу) и вышел на другой мост – ведущий через реку. Это было старое сооружение на обитых досками опорах. Его венчали две решетчатые фермы из косых балок. Под фермами неспешно двигались туда-сюда грузовики и порой проползал рейсовый автобус. Недавно в Турени построили еще один мост, из бетона и железа. Однако одного моста – даже широкого и современного – было мало. Поэтому деревянный старик по-прежнему кряхтел и трудился изо всех сил. Правее и левее ферм тянулись дощатые настилы для пешеходов. С перилами. Перила были прочные, из крепких брусьев, а настилы жиденькие, в один слой. Между щелями далеко внизу видна была желтоватая вода. Лучше шагать побыстрее и не думать, какая хлипкость отгораживает тебя от воздушной пустоты и текучей глубины… Симка и не думал! Уж под ним-то, легоньким, как бумажный солдатик, доски никогда не проломятся. Да и привык он к мосту, к его высоте – последние три недели каждый день топал туда и обратно. И сейчас он поглядывал вниз и вдаль без всякой боязни. Река трудилась, как и мост. Сновали катера. Появился из-за поворота однопалубный «Стахановец» – пароходик местной пассажирской линии. Был он древний и обшарпанный, но издали и под ярким солнцем казался белым, как черноморский лайнер. Вдоль стоявших у низкого берега плотов прокопченный коричневый буксир с белыми кожухами гребных колес тащил вниз по течению тупоносую баржу. На барже громоздились штабеля новых фанерных ящиков, они горели на солнце, как позолоченные… Буксир (назывался он «Красин», как знаменитый ледокол), выталкивая из трубы густые клубы, ушел под середину моста. Клочья сажистого дыма пробились сквозь щели, и показалось даже – пушисто защекотали ноги. Запахло сгоревшим углем. Симка хихикнул и грудью лег на перила. Под ним скользила баржа. На ящиках стояла светлоголовая девчонка в зеленом, как березка, платьице (волосы ее тоже золотились). Смотрела вверх. Симка подумал и помахал ей ладонью. Девочка заулыбалась и тоже замахала – двумя руками. И… уплыла под мост. Славная, наверно, раз помахала незнакомому мальчишке. Может быть, такая же, как Соня… Жаль только, что не успели даже как следует разглядеть друг друга. Можно было бы перебежать мост и помахать еще, с другой стороны. Однако грузовики, как назло, ползли в оба конца вереницами – не проскочишь… Да и зачем? Все равно буксир утащит баржу с девочкой своим путем, а Симке надо шагать своим. Жаль, что так получается – взглянут друг на друга два человека, протянется между ними ниточка, и сразу надо расходиться. Симка вспомнил прошлогоднюю встречу с мальчиком на берегу залива и слегка загрустил. Но грусть была на две секунды. Потому что сияло солнце, веял пахнущий рекой и береговыми тополями ветерок, и, кроме того, надо было спешить. Симка заспешил вприпрыжку. Но на середине моста опять пришлось задержаться. Сделанная Фатяней повязка ослабла, пятак под ней елозил и грозил вывалиться. Будь на Симке гольфы или хотя бы носочки с резинками, можно было бы натянуть их на бинт. Но Симка гулял в башмаках на босу ногу. Он потоптался на месте. А может, убрать повязку и пятак? Пострадавшая косточка вовсе и не болит уже (или самую чуточку). Симка опустил на доски сумку. Поставил ногу на нижний брус перил, размотал матерчатые ленты, скомкал их в левой ладони, а на правой покачал тяжелую монету. Красивый такой пятак, хотя и поцарапанный. На отчеканенных крыльях двуглавого орла различимо каждое перышко. А древность какая! 1898 год! Прошлый век! Может, кинуть в воду? Симка давно уже не приносил реке никакой жертвы. Был у него такой тайный обычай: примерно раз в неделю Симка бросал с моста или берега какую-нибудь мелкую денежку (так бросил и двугривенный, который помог ему на контрольной). Это чтобы река всегда была доброй к Симке… Но нет, пятак все-таки жаль: он почти что музейная редкость да и подарок к тому же. Симка опустил монету в правый карман и там же нащупал трехкопеечную монетку. Ногтем подбросил ее в воздух (словно играл в «орел-решку»), поймал на ладонь и с размаха кинул через перила. Та долго летела вниз, мелькая желтой искоркой. Хотел Симка бросить и скомканные тряпичные ленты, но вдруг стало неловко. Словно Фатяня мог обидеться. Я, мол, старался, мастерил бинт, а ты выбрасываешь. Конечно, эти клочья уже не сшить в целый платок, но, может быть, они зачем-нибудь пригодятся. Он скатал полоски в тугую муфточку, затолкал ее в левый карман. А в кармашке у пояса привычно потрогал (проверил – на месте ли?) стеклянный значок – память о прошлогоднем путешествии. Симка не решался носить его на рубашке или майке, когда в одиночку уходил далеко от дома. Встретится какая-нибудь шпана, сорвет, и что тогда делать… Симка поднял сумку, распрямился и оглянулся на город. Турень протянулась над высоким берегом. Откосы косматились репейно-полынными и крапивно-бурьянными джунглями (лишь кое-где – опасливые тропинки). Над откосами стояли тонкие колокольни. Розовая Знаменская церковь – с золотым крестом. Ильинская – обшарпанная и без креста, потому что там водочный завод. Справа громоздились белые башни и темные купола старинного монастыря. Купола тоже были без крестов и с дырами, потому что в монастыре давно не жили монахи, а была какая-то секретная фабрика. Но все равно монастырь выглядел сказочно – словно городок из книжки с былинами. Он был похож на крепость: зубчатые стены, башенки по углам… А еще стояли над берегом старые купеческие дома – деревянные и каменные. И белый двухэтажный музей с колоннами и черными часами над фасадом. И длинное здание военного училища (бывшие торговые ряды) с полукруглыми окнами, и вековые тополя. Главный город – с новыми кварталами, вокзалом, цирком, садами и школами – не был виден за гребнем берега. Здесь – только его «историческое лицо», неизменное в течение многих лет. «От «исторического лица» в трех местах тянулись по откосам к воде извилистые деревянные лестницы. Они вели к причальным к переправам. Потому что мостов не хватало и жителей с берега на берег возили маленькие чихающие катера, а на одной переправе даже гребной баркас. Билет стоил как в автобусе – сорок копеек, а на баркасе, кто не хотел платить, спешили занять места у весел. Тогда – бесплатно. Симка тоже однажды устроился у весла (чтобы прокатиться) и помогал дюжему небритому дядьке. Тот подмигивал Симке, который в одиночку весло и не повернул бы: «Жми, юнга, без тебя я никак…» Но на обратном пути пробраться к веслу не удалось и пришлось отдать два двугривенных крикливой тетке, которая грозила всех безбилетников «покидать за борт к водяному лешему»… Симка прошелся глазами по городскому берегу с удовольствием – свою Турень он любил. А на золотом кресте Знаменской церкви остановил взгляд уважительно и с некоторой осторожностью: нет ли за ним, за Симкой, больших грехов? Настоящим верующим (как, например, соседка тетя Капа) Симка не был. Прошлой весной, когда мама и тетя Капа тайком пригласили священника, чтобы окрестить Андрюшку, и предложили Симке окреститься тоже, он сдержанно возмутился: «Вы что! У меня же красный галстук!» Но летом, после разговоров с Норой Аркадьевной, Симка ощутил, что есть все же Высшая Сила, от которой зависит жизнь Вселенной и каждого человека. Ну, каждым отдельным человеком эта Сила постоянно не занимается, пусть тот живет своим умом, но если он творит что-то очень скверное, тогда можно ждать расплаты… Сейчас ни в чем слишком скверном Симка не был виноват, а мелкие грехи есть у каждого, Высшая Сила на них не обращает внимания. Он мысленно попросил у креста: «Пусть у мамы и Андрюшки все будет хорошо», и прикрыл веки. Как обещание, что «все будет хорошо», в упавшей на глаза тьме светился след сияющего креста. Симка благодарно улыбнулся, затем посмотрел на музейные часы. Глаза у него были как у индейца по имени Зоркий Сокол (Симка сам его придумал), и он различил, что стрелки на далеких курантах показывают без десяти одиннадцать. Ой-ей-ей!.. Он заспешил, чиркая ногой о скользкую клеенчатую сумку, в минуту миновал мост, который превратился в дамбу, уходившую в заречные дали. Крутой тропинкой Симка сбежал с дамбы на улицу – она тянулась вдоль реки и называлась Береговая Односторонка. Вместо обычной дороги здесь была устроена мостовая из досок и уложенных между колеями бревен – «лежнёвка». Шагать по ней было удобнее, чем по кривому тротуару, что тянулся вблизи от буйной крапивы. Симка зашагал, поглядывая вперед и назад – нет ли машин. Машин не было, стояла солнечная тишина и летали бабочки. Улица пахла деревом. Сухим – от лежневки и заборов и сырым – от плотов и сложенных на песке штабелей. Через два квартала Симка свернул в Сосновый переулок (где не было никаких сосен, а росли вдоль канавы жидкие рябинки). Больница располагалась в обычном двухэтажном доме, каких немало вокруг, – с кирпичным низом и деревянным верхом. Симка, привычно заробев, оттянул тяжелую дверь с противовесом и оказался в полутемной после солнца прихожей. Вдохнул душноватый больничный запах. В широком окне перегородки разглядел тощую и неласковую санитарку, ведавшую передачами. – Здрасте, Василиса Григорьевна, – сказал он со всевозможной вежливостью. Вежливость не помогла. – Чего пожаловал? Здесь больница, а не Дом пионеров… Будто не понимает! – Вот… передача маме… – Передачи когда принимают, не знаешь? Первый раз? Санитарный час у нас! С одиннадцати до двенадцати! За суровой Василисой белел круглый циферблат электрических часов. А слева от окошка зачем-то висели старые жестяные ходики, постукивали маятником. На тех и других часах было одно время. – Еще же без трех минут! – Я гляжу, ты шибко умный, считать умеешь. Это я за три минуты должна туда-обратно мотаться? Ради тебя одного… – Ну, Василиса Григорьевна… – Давай передачу, после двенадцати снесу. Ха, снесет она! А дальше-то что! Надо ведь еще сказать маме, что к ней и Андрюшке именно сейчас пришел сын и стоит на улице под окном. Окна маминой палаты выходят на больничный двор, туда не проберешься, поэтому мама должна выйти в коридор, открыть там на втором этаже оконные створки, принести Андрюшку, и тогда получится свидание… – Лучше я приду через час, – буркнул Симка. – Ну и гуляй… Да не бухай дверью-то, придерживай. Симка все-таки бухнул – не нарочно, а потому, что такая здоровенная гиря подвешена в тамбуре. И пошел на берег. Штабеля из крепких бревен лежали тесно, однако между ними оставались неширокие проходы. Настоящий лабиринт. И Симка побрел по этому лабиринту, впитывая горький запах сосновой коры. Толстенный кусок такой коры он отодрал от бревна и затолкал в сумку – пригодится, чтобы смастерить кораблик. Поплутав, Симка вышел к воде. Желтоватая от растворенной глины вода языками лизала плоский песок, шевелила на нем сверкающую жестянку – это под плотами подкралась от пробежавшего катера волна. Пахло здесь уже не только бревнами, а еще влажным песком, и… просто рекой. И никого на берегу не было. Как на острове Робинзона. Симка, дрыгнув ногами, сбросил брезентовые полуботинки. Потопал по песку, полюбовался отпечатками. Представил, что это следы дикарей, побоялся понарошку. Но играть не хотелось. Он побродил по щиколотку в воде. Забытая боль в припухшей косточке толкнулась опять, но тут же приятно растворилась в речной прохладе. А солнце сверху жарило, как в Сахаре. Искупаться бы! Но Симка клятвенно пообещал маме, что купаться в одиночку не будет (впредь до специального разрешения). И нарушить это обещание… Ну, Высшая Сила, может быть, помилует даже такой поганый поступок и мама ничего не узнает, но сам Симка себе этого не простит. Бывало, что скрывал он от мамы двойки, врал, что «ничего не задано», дулся с пацанами в запретную «чику», но если давал специальное честное слово, то знал: тут уж не извернешься. Иначе заедят угрызения. Это, кажется, Гек Финн в книжке Марка Твена говорил: «Если бы у меня была собака с таким характером, как у совести, я бы ее утопил…» Это он, конечно, зря: собака-то при чем? На песке и наполовину в воде валялась шина от грузовика. Симка посидел на ней. Макнул в воду палец и написал им на теплой резине слово ДУРА – про Василису. Но буквы быстро высохли. Он посмотрел через реку. Музейные часы показывали пятнадцать минут двенадцатого. Симка попытался отодрать от колена засохшую коросточку, но та держалась прочно. «Тьфу на тебя…». Симка поднялся, оставил у шины сумку и побрел по берегу. Шагов через тридцать он увидел, что штабеля расступаются, открывая проезд к воде с улицы. Справа от проезда громоздилась вплотную к бревнам мусорная куча. Ну, куча как куча – дырявые ведра, рваный кирзовый сапог, гнилые рогожи и всякая другая дрянь. Но Симке, как любому нормальному человеку, было известно, что среди утиля можно обнаружить интересные вещи. И вот сейчас… под обрывком толя, как под козырьком, что-то солнечно сверкало. Скорее всего, битая стеклянная посудина. Но Который Всегда Рядом шепнул Симке: «Не проходи, Зуёк, взгляни…» И Симка отбросил липкий от солнца толь. Ух ты-ы… Да здравствует Василиса, из-за которой Симка оказался здесь! Перед Симкой лежала большущая линза от телевизора. Такие линзы – из прозрачной пластмассы, пустотелые – наполняли водой и ставили перед телевизорами КВН. Они увеличивали маленькие экраны, как шаровидные аквариумы увеличивают внутри себя рыбок. Теперь эти «кэвэнэшки» (первая советская марка) уже выходили из моды, появлялись другие, с крупными экранами, и пустые линзы-великанши – порой вместе с отслужившими «первобытными» теликами – хозяева без жалости и благодарности отправляли на помойки. У Симки дома никогда не было телевизора, даже самого старомодного. И едва ли скоро будет. Разве напасешься столько денег! Но и эта вот линза сама по себе могла пригодиться для увлекательных дел. Например, Симку всегда интересовало: можно ли с помощью такой «стекляшки» что-нибудь зажечь? Сейчас было самое время дать ответ на этот вопрос. Симка выволок линзу из-под толя. Пустая, она была совсем легкая. И казалась почти новой, на оргстекле с обеих сторон – плоской и выпуклой – ни царапинки. Окаймлял линзу пластмассовый, окрашенный под бронзу обод. В двух местах у обода торчали «ушки» с отверстиями – чтобы крепить эту штуку к подставке. Сейчас подставки, конечно, не было (и не надо!). Не было и пробок, которыми полагалось закупоривать емкость, когда налита вода. Ладно, обойдемся! Симка отыскал в мусоре сухую кленовую ветку, отломил от нее два кусочка, они «по калибру» были как раз для отверстий. Сунул их в карман. И, держа линзу перед собой, как пойманную морскую черепаху, вошел в воду выше колен. Он окунул линзу. Та, полная воздуха, пыталась выпрыгнуть. – Не вредничай, пожалуйста, – сказал Симка маминым голосом. Из отверстий бурно выскакивали пузыри, но вода заливалась в емкость неохотно. Тогда Симка догадался – одно отверстие выставил над поверхностью. Из него шипучей струйкой пошел воздух, освобождая место внутри линзы для воды. И минуты через две вода заполнила пластмассовую «черепаху» целиком. Ого, какая сделалась тяжесть! Симка выволок линзу на песок, поставил на ребро. Заткнул отверстия кленовыми пробками. Полюбовался. Вода, которая в реке казалось желтой и мутноватой, здесь выглядела совсем прозрачной. Прямо как в графине на столе завуча Агнии Борисовны. Или как настоящее стекло. Предстояла главная часть опыта. Симка набрал в мусоре щепок, газетных обрывков и нашел скомканный черный пакет от фотобумаги. Это была удача – известно, что черная поверхность лучше других нагревается от лучей. Всю эту «растопку» Симка сложил кучкой на песке (черная бумага сверху). Теперь следовало выяснить: какое у линзы фокусное расстояние. Каждый, кто читал «Занимательную оптику для школьников», знает, что фокусное расстояние – та длина, на которой увеличительное стекло дает резкое изображение. В фотоаппарате это несколько сантиметров. А здесь-то небось будет метра два! Все в той же мусорной куче Симка отыскал крышку от фанерного ящика. На одной стороне были полустертые цифры и буквы, а другая – без надписей и довольно чистая. Симка вертикально вкопал фанеру краем в песок. Чистой стороной – к дальнему берегу. Елозя коленями по песку, он принялся двигать линзу перед «экраном» шагах в четырех от него. И остановился, когда различил на фанере маленький перевернутый пейзаж: зеленый откос, тополя вверх тормашками и опрокинутый музей с крохотным кружочком часов. В самом деле получилось метра два. А как удержать тяжеленное стекло на таком расстоянии от щепок и бумаги? Ведь оно должно быть на прямой линии между солнцем и «горючим». Когда ставишь научный опыт, нельзя лениться. Симка, сопя от усердия, передвинул щепки и бумагу ближе к сосновому штабелю – крайнему от воды. Из штабеля в полуметре от песка торчало бревно. Симка забрался на него, линзу ребром поставил себе на плечо, наклонил. Солнце жарило спину и – сквозь фуражку – затылок, на песке лежала съеженная Симкина тень, а над плечом тени, в темном диске, сияло горячее лучистое пятно. Симка пошевелил давящую плечо линзу, чтобы пятно прыгнуло на черную бумагу растопки. Оно покапризничало и прыгнуло. Но, видимо, фокусное расстояние было неточным. Симка встал на цыпочки, двумя руками приподнял линзу над плечом, краем ее уперся в торец ближнего бревна, чтобы не дергалась. Жгучее пятно стало меньше и еще ярче, лучи исчезли. Ком черной бумаги вдруг выбросил синий дым. И вспыхнул! Ура! Симка прыгнул с бревна, уронил линзу и бросился к огню. Ура-то ура, но пламя перекинулось с бумаги на щепки, получился настоящий костер. При свете солнца огонь был бледным, но жарко дунул по ногам, когда Симка подскочил. А если доберется до штабелей? Или (что еще вероятнее!) кто-нибудь сейчас увидит мальчишку, разложившего рядом со складом бревен огонь, и решит, что тот задумал устроить пожар на всем берегу! Хулиган или диверсант! Пять лет назад здесь уже горели штабеля, дым вдоль реки стоял стеной. Маленький Симка пришел с мамой на берег, нельзя было пропустить такое пугающее, но притягательное зрелище. Народ толпился на высоком берегу, и от этого берега к другому, к пожару, густо шли лодки с теми, кто решил храбро бороться с огнем… Потом говорили, что во всем виноваты мальчишки, разложившие среди бревен костер… Если устроишь такую жуть, никто тебя не простит – ни Высшая Сила, ни мама, ни милиция! Симка схватил фанерную крышку, заколотил ей по горящим щепкам, раскидал их по песку. Бесцветный огонек мстительно чиркнул Симку по ноге, как раз по косточке, которая уже пострадала сегодня. Симка взвизгнул, затанцевал. Потом схватил линзу, поднял ее к животу, выдернул пробки и, выгибаясь назад от тяжести, начал тугими струйками поливать шипящие остатки костра. Наверно, со стороны могло показаться, что мальчишка гасит огонь самым простым, именно мальчишкиным способом. Только непонятно, откуда сразу две струйки (Симка, несмотря на боль в ноге, хихикнул). Ослабевшими струйками Симка полил обожженное место на ноге, боль утихла. Ставшую легонькой линзу Симка спрятал между бревнами – не тащить же с собой в больницу. Песком закидал обгоревшие щепки и бумагу. Всё. Никаких следов преступления. Симка через плечо глянул на дальний берег, на музей. Ого!.. Когда занят важным делом, время теряет нудную тягучесть и бежит в пять раз быстрее. Было уже без десяти двенадцать. Соня и Тони Мак-Тэвиш Ливи Вот повезло! Теперь в больничной приемной дежурила не вредная Василиса, а жизнерадостная Катя. Такая молодая, что все ее так и звали – Катя. И Симка. Ворчать на Симку Катя не стала, сказала, что тут же отнесет передачу и попросит маму пройти к коридорному окну. Симка отдал ей бутылки с молоком и кефиром, баночку с медом, который посылала от себя тетя Капа, и пачку печенья «Крокет» – ее он сам купил для мамы и Андрюшки. В полегчавшей сумке остался лишь кусок коры для кораблика. Катя ушла. Симка выскочил в переулок, встал на краю тротуара и задрал голову. Наконец крайнее окно на втором этаже распахнулось. И вот она, мама… У Симки от ласковости заскребло в горле. Каждый раз так… – Здравствуй, – сипловато сказал Симка и замигал. – Здравствуй, мой хороший. Ну, как ты там? – Мама всегда говорила эти слова, и Симка тоже отвечал одинаково: – Мама, все в порядке, честное слово. – Тетя Капа хорошо тебя кормит? – Во! – Симка ладонью погладил воображаемый вздувшийся живот. В ответе была некоторая хитрость, но не волновать же маму. – Спасибо за печенье. Андрюшка сразу вцепился, грызет… – Мама, а где он? Принеси, а? – Сейчас… Через минуту мама вернулась с Андрюшкой, поставила его на подоконник, крепко держа за бока. Тот продолжал бодро грызть печенюшку. И улыбался. До чего же родной братишка, так бы и прижал к себе… – Андрей, привет! – Андрюшенька скажи: «Здравствуй, Сима». – Хвах Хима, – выговорил Андрюшка неразборчиво – по причине малого возраста и набитого рта. – Я тебе вертушку сделаю, когда вернешься, – пообещал Симка, опять ощутив царапанье в горле. – Скажи: «Сима, спасибо»… – Хима сива… Мама, конечно, учуяла Симкино настроение. – Наскучался ты, бедняжка… Симка не стал отпираться: – Конечно… Когда выпишут-то? – Обещают через неделю. – У-у… – Ну что ты! Это совсем скоро. Не успеешь оглянуться… И оба замолчали. Симка затоптался, поддавая коленями сумку. Вот так всегда: ждешь встречи, а потом скажешь несколько фраз – и вроде бы говорить больше не о чем. Тем более, что голосовые связки делаются будто распухшие… – Чем сегодня будешь заниматься? – спросила мама. – «Человека-амфибию» почитаю. А еще дядя Миша просил помочь прибраться в сарае, дрова переложить… А вечером схожу на школьную площадку, там ребята в футбол играют… – Допоздна-то не гуляй… – Нет, что ты… – Ну, беги… – Ага, – сказал Симка. Но не уходил. – Мам… а Соня… – Ох, чуть не забыла! Она просила тебя подойти к забору, к вашей щели. – Мама, до завтра! Андрюшка, пока! У больницы был обширный двор, и задний край его выходил на улицу Лесосплавщиков, которая тянулась параллельно Односторонке, в квартале от нее. Симка свернул за угол, прошагал вдоль высоченного забора и остановился у знакомой, чуть перекошенной доски. Изнутри двора у забора густо росла желтая акация. Угодившие в больницу ребятишки иногда проникали в эти заросли и раздвигали в заборе полуоторванные доски, чтобы повидаться с навестившими их друзьями-приятелями. Взрослые такое дело, конечно, не одобряли (больница-то ин-фек-ци-он-ная!), а сторож дядя Матвей мог даже огреть хворостиной: «Вот ты больной, а я тебя сейчас вылечу!» Но, свобода, как говорится, дороже… Соне, как и Симке, было одиннадцать лет. Она приехала на каникулы к своему дядюшке из Тобольска и почти сразу «угодила в это медицинское учреждение». На неделю раньше Андрюшки. Дома у нее был почти такой же маленький брат, по которому она, конечно, скучала. И поэтому она стала возиться с Андрюшкой, помогать его маме и подружилась с обоими. Однажды мама сказала Симке: – У нас в палате есть девочка, очень хорошая. Ты не мог бы принести ей какую-нибудь книжку? – Какую? – буркнул Симка. Не хватало ему еще забот о «хороших девочках». – Я же не знаю, какую ей надо… – А поговори с ней сам… Соня, иди сюда! Из-за маминого локтя возникло существо с тонкой шеей и лопоухой головой в рыжей панамке. Из-под панамки торчали очень короткие светлые прядки – видать, девчонку остригли в больнице (хорошо хоть, что не наголо!). – Здравствуй, Сима, – тонко сказала она через подоконник, и даже снизу было видно, какие у нее розовые уши. «Ишь ты, имя уже знает!» – Здравствуй, – пришлось сказать и Симке. И он стал смотреть мимо Сониного уха в глубину больничного окна. – Мне все равно какую книжку. Лишь бы интересная. Какую захочешь, ту и выбери… – А если ты ее уже читала? – хмуро сказал он. – Ну и что! Хорошую можно хоть сколько раз… – Ладно… Завтра приду в пол-одиннадцатого, будь у окна, приготовь удочку. Удочками назывались бечевки с крючками или сетками-авоськами, которые надо было спускать из окна для запрещенных передач. Книги были под запретом, потому что после прочтения больные старались вернуть их, а это означало распространение инфекции. – Хорошо, – кивнула панамкой Соня. – Или лучше знаешь что? Приходи к заднему забору, там вверху есть птичка, мелом нарисованная. От нее вправо пятая доска. Она отодвигается. Я подойду, отодвину… – А не попадет тебе? – вырвалось у Симки, и он застеснялся этой неожиданной заботливости. – Не-а… А если и попадет, пускай! Лишь бы книжка была… В тот день Симка до вечера был в непонятном волнении. Казалось бы, подумаешь какое дело – передать девчонке плоский пакет через щель в заборе! А он томился, будто ожидалось настоящее приключение. Или, может, не в приключении дело, а… «Тьфу на тебя, дурак!» – сам себе сказал Симка (и то же самое услышал от Которого Всегда Рядом ). И стал сердито заворачивать книжку в «Туреньскую правду». Какую именно книжку – он решил еще там, у больницы… Назавтра все произошло строго по плану. Симка переслал с санитаркой Катей маме и Андрюшке передачу, потоптался под окном и рассказал маме, что «все у меня в порядке», узнал у нее, что уже почти половина одиннадцатого, и побежал на улицу Лесосплавщиков. Он легко отыскал нужную доску. И доска отодвинулась, едва Симка подошел. В щель высунулась голова в рыжей панамке. – Ну вот, – выговорил Симка, пряча неловкость за хмурой деловитостью. – Я принес… – Спасибо, – заулыбалась она. И протянула тонкую руку, торчавшую из куцего рукавчика застиранной бумазейной пижамки. – А что это за книжка? – Развернешь – увидишь… Только ты никому ее не показывай. Она запрещенная. – Понимаю, – уже без улыбки кивнула Соня. – Здесь все книжки запрещенные. – Не в этом дело, – с важностью опытного конспиратора объяснил Симка. – Она не здесь запрещенная, а вообще … Соня приоткрыла маленький рот с трещинками на губах. И тогда Симка окончательно ввел ее в свою тайну. Это было, по правде говоря, легкомысленно – какую-то незнакомую девчонку! Но у девчонки были понимающие глаза. Это Симка разглядел еще вчера, снизу, когда Соня маячила в окне. А сейчас в этом убедился снова. Лицо у Сони было… ну просто никакое, самое обыкновенное: вздернутый нос, реденькие брови, несколько крупных, но почти незаметных веснушек – словно кто-то обмакнул палец в краску почти того же цвета, что кожа, и поставил девчонке на переносицу и щеки полдесятка прозрачных пятнышек. Но глаза… он вроде бы тоже обыкновенные, желтовато-серые и небольшие, но смотрели так, будто видели в Симке всё-всё. И при этом не было в них ни насмешки над Симкиными страхами, ни осуждения его фантазий. Соня словно мысленно говорила: «Не стесняйся, я такая же как ты». И теперь Симка, покоряясь нахлынувшей доверчивости, прошептал: – Она очень интересная. Но ее написал запрещенный писатель… …Книжку подарила мама, когда Симка пошел в первый класс. На оранжевой обложке причудливыми буквами было написано: «Говард Фаст. Тони и волшебная дверь». А в верхнем углу нарисован был стоявший у дощатой калитки мальчишка, похожий на него, на Симку. С такой же косой белобрысой челкой, в такой же клетчатой рубашке-ковбойке и застегнутых под коленками штанах – одежде, в которой Симка пошел в школу. Введенная два года назад ученическая форма с гимнастерками, фуражками и брюками навыпуск проникала в Турень медленно и была еще не у всех ребят. Мальчик слегка расставил ноги, заложил руки за спину и смотрел ощетиненно – так же, как случалось глядеть на обидчиков Симке. И Симка сразу ощутил к нему дружеские чувства. Книжку он буквально проглотил. Читал Симка в ту пору уже очень неплохо и одолел к первому классу немало книжек, но это были в основном сказки да еще «Приключения Буратино». А повесть про маленького американца Тони с длинной фамилией Мак-Тэвиш Ливи оказалась первой серьезной книгой в жизни Симки Стеклова. Впрочем, и она была во многом сказочной и совсем тоненькой, но Симке в ту пору показалась большим романом – столько удивительных (иногда печальных, но с хорошим концом) событий в нее вместилось… И потом Симка перечитывал ее много раз. А прошлой весной, незадолго до поездки в Ленинград (главного события в Симкиной жизни!), тетушка Нора Аркадьевна увидела эту книжку и сказала: – Ты, голубчик, держи ее подальше от чужих глаз. На всякий случай. – Почему?! – изумился и обиделся за своего друга Тони Симка. – Потому что Говард Фаст, который раньше считался борцом за мир, лауреатом Сталинской премии и самым-самым прогрессивным писателем Америки, нынче неугоден нашей власти. – Господи, что случилось-то? – встревожилась мама. Конечно, не за Говарда Фаста, а за Симку. – Ну, Анна Серафимовна, вам-то следовало бы знать. Случилось примерно то же, что совсем недавно с Пастернаком. Попал в немилость в силу своих излишне самостоятельных взглядов. Вы же знаете про венгерские события в пятьдесят шестом году. Фаст, как и многие наши бывшие друзья на Западе, оказался отнюдь не на стороне Советского Союза, защищавшего в Венгрии… это самое… свободу и демократию. Мама быстро сказала: – Сима, убери на заднюю полку… И шел бы гулять, рано тебе слушать про такое. Но Симка не пошел. Потому что про «такое» слышал он и раньше. Про венгерское восстание – от соседа дяди Миши, который в том году служил под Будапештом. (Он говорил, хлебнувши лишнего: «Черт разберет, кто тогда был прав, кто виноват, палили друг в друга. Вчера был друг, а нынче, глядишь, изменник проклятый…» И его жена тетя Тома прогоняла его с крыльца в дом веником: «Уйми язык свой поганый!») И про писателя Пастернака Симка слыхал. Мама и Нора Аркадьевна несколько раз спорили о его романе про какого-то доктора со странной фамилией Живаго. Обе они эту книгу не читали (ее печатали только за границей, у капиталистов), однако Нора Аркадьевна была уверена, что роман гениальный. А мама говорила, что судить можно лишь тогда, когда прочитаешь. Вот стихи Пастернака она читала и совсем не уверена в их гениальности. Наоборот, многие из них кажутся ей непонятными. Нора Аркадьевна пожимала плечами и прекращала разговор. Наверно, вести литературные беседы с читательницей, у которой нет высшего образования, она полагала бесполезным. Но вслух этого не говорила, поскольку была интеллигентна и не считала возможным уязвлять в споре жену своего покойного брата… Ну вот, Симка слова Норы Аркадьевны принял к сведению, но любить книжку про Тони не перестал. И сейчас решил доверить ее Соне, хотя с точки зрения здравого смыла это было полным головотяпством. …– Понимаешь, этот писатель поссорился с нашим правительством из-за восстания в Венгрии четыре года назад. Сказал, что наши были не правы, когда его подавляли. И его у нас запретили. Но книжку-то эту он написал еще раньше. Знаешь, какая интересная! Про одного пацана, который через дверь в старом заборе попадал в сказочную страну. То есть в старинные времена, к индейцам… Соня кивнула все с тем же пониманием в глазах. Завернутую в газету книжку сунула под пижамную курточку и очень серьезно призналась: – Мне тоже иногда кажется, что можно найти такую дверь в заборе. И попасть куда-нибудь… – И мне… – выдохнул Симка. И вдруг отчаянно засмущался, будто признался в любви. Понял, что выдал одну из главных своих тайн. Но смущение было коротким, как вспышка, потому что Соня… ну да, она была такая же . Она сказала: – Я пробовала несколько раз… пройти… Но пока не получалось. А у тебя? – У меня тоже… пока… – Вдруг когда-нибудь получится… да? – Да… – опять сказал он с выдохом. И теперь уже не отвел взгляда от Сониных желто-серых глаз. …Потом они не раз встречались у этой щели в заборе, и бывало даже, что Симка пробирался на больничный двор – это когда Соня сообщала, что дядя Матвей пьян и ловить никого не может. Сидели в щекочущей гуще акации и полушепотом говорили про многое. Про интересные книжки, про космос, про спутники, жалели собаку Лайку, которая почти три года назад была отправлена в спутнике номер два на верную гибель. Симка признался даже, что несколько раз видел во сне, будто в спутнике запустили не собаку, а его, Серафима Стеклова, и что он задыхается внутри железного шара. Не только от безвоздушности, но и от тоски, потому что помирать вдали от Земли в тыщу раз страшнее, чем дома. – Человека, наверно, так не запустят, обязательно вернут, – шепотом утешала его Соня, но, видимо, и ей было страшновато. Симка не очень-то утешался: – Собака ведь тоже живая. Как ей там было задыхаться-то… Соня кивала и, сама того не замечая, прижималась обтянутым пижамой плечиком к Симке. Они молчали с минуту и начинали говорить о другом. Книжка про Тони давно вернулась к Симке – он заразы не боялся, потому что переболел скарлатиной еще в Андрюшкином возрасте, а эта болезнь не грипп, повторно к человеку не липнет… На этот раз все было как всегда. Доска отодвинулась, едва Симка приблизился. Соня быстро сказала: – Лезь. Дядька Матвей опять набрался… И Симка протиснулся в щель. Сели рядышком на толстый нижний брус забора, за акациями. В глубине двора слышались голоса выздоравливающих ребятишек, те перебрасывались мячиком. Но сюда никто не совался. Нет, Симка зря подумал, что нынче как всегда. Почти сразу он почуял: что-то не так. Хотя сперва Соня сказала обычным голосом: – Чего ты такой встрепанный? И ноги в саже… Симка рассказал про приключения на берегу. Но рассказывал, а в душе неприятно шевелилось ожидание: что-то сейчас будет . И это случилось. Выслушав про линзу и костер, Соня поцарапала тапочкой траву и сообщила: – Сегодня выписывают. И сразу домой. То есть вечером к дяде Диме, а утром с мамой в Тобольск… Ну вот. Конечно, это должно было случиться. Оба понимали, что такой день наступит, но никогда не говорили про него. Однако говори не говори, а вот он… Посидели, помолчали. Потом Симка спросил с неловкостью, будто в первый день знакомства: – Можно, я тебе письмо напишу? – Конечно. – Только мне твой адрес записать нечем. Ты скажи устно, я запомню… – Да зачем? Я оставлю твоей маме. А еще… я тебе, наверно, первая напишу… – Ладно! Только ты обязательно… – Я обязательно… как приеду… Симку осенило: – Я тебе на память подарю одну вещь! Вот… – Он завозился, вытащил пятак Фатяни (при этом мелькнуло в голове: «Ох, не забыть бы макнуть в чернила палец!»). – Смотри, какой старинный, красивый. – Очень красивый. Спасибо… – Соня заулыбалась. – А я тебе тоже… вот… – И протянула на ладони увеличительное стеклышко. Размером как раз с пятак. – Смотри, такое же круглое… – Ага! – обрадовался Симка. – К тому же я Стеклов. А ты… случайно не Пятакова? – Нет… ой! Я Шестакова. Похоже, да? Они посмеялись, но не весело, а так, будто выполняя правило. И оба ощутили, что наступают минуты томительного прощания, когда хочешь одного: пусть оно скорее кончится. Недаром же сказано: «Долгие проводы – лишние слезы». Чтобы не случилось такого скандала (Симка на слезы всегда был слабоват), он быстро встал. – Все! Давай руку! И пойду! – Он решительно сжал слабенькие Сонины пальцы и так же решительно протиснул себя с больничного двора на улицу. Поспешно и неосторожно – содрал при этом о край доски с колена болячку, которую не смог отколупнуть на берегу. Наплевать… У поворота в Сосновый переулок Симка не выдержал, оглянулся. Голова в рыжей панамке торчала из щели в заборе. Симка поболтал над плечом ладонью (и мельком вспомнил при этом девочку на барже). Соня высунула руку и замахала в ответ. Симка лягнул сумку и почти бегом свернул за угол. Пароход «Тортила» Первую минуту грусть расставания сильно грызла Симкину душу. Он даже подумал: не включить ли какую-нибудь отвлекающую музыку? Но это было бы нечестно по отношению к Соне – будто он пытается поскорее ее забыть. А он не хотел забывать! Через сотню шагов грусть смягчилась. «Напишет же», – подумал Симка. В конце концов, можно быть друзьями и на расстоянии. Слабенькое, конечно, утешение, но хоть какое-то… Кроме того, Симка сообразил: есть и память о Соне – в той же руке, которой он держал ручки сумки, он сжимал ее стеклышко. Теперь у него будет два увеличительных стекла. Гигантское, из линзы от КВН, и вот это, Сонино… Стоп, стоп, стоп! Как он сразу-то не сообразил! Это же… Каждый, кто читал «Занимательную оптику для школьников», знает, как устроен самый простой телескоп. Нужна большая линза для объектива и маленькая для окуляра. Если разделить фокусное расстояние большой на фокусное расстояние маленькой, узнаешь, во сколько раз телескоп станет увеличивать в своем поле зрения небесные тела. Ну-ка… Конечно, Симкино «стоп» было мысленным, а на самом деле он прибавил скорость. На ходу надел ручки сумки на локоть, на ходу же обратил линзу-малютку к солнцу и навел ее лучи на левую ладонь. Когда до ладони сделалось сантиметра четыре, солнечная точка ужалила кожу. Ай… Итак… два метра – это двести сантиметров, и если их разделить на четыре, получится пятьдесят (задачка простая, это вам не деление дробей). Разумеется, число приблизительное, но все равно здорово! В полсотни раз будет приближать космические объекты Симкина астрономическая система! Ее можно назвать «С+С». То есть «Симка плюс Соня»… Только из чего и как для такой системы смастерить трубу? Нужна будет великанская труба!.. Но это потом. Первые опыты можно провести и без нее. Через две минуты Симка был на берегу. Вытащил из тайника между бревнами пустотелую линзу. Сперва решил было опять наполнить ее водой и прямо здесь провести первое испытание будущей «С+С». Но вспомнил, как долго наливается вода. К тому же она, если приглядишься, все-таки мутноватая. Чтобы зажечь мусор, годится, а для оптического прибора – едва ли. Вода из колонки гораздо чище речной. Поэтому есть смысл поскорее шагать домой. Тем более что надо макнуть палец, а то закрутишься и забудешь… Симка покачал линзу в руках. Легонькая, когда без воды! Наверно, если сесть на плоскую сторону, можно поплыть по реке, как на маленьком круглом плоту… Хотя нет, перевернешься… А если лечь на нее животом? «Не валяй дурака…» – неслышно сказал Который Всегда Рядом . «Это не я, – оправдался перед ним Симка. – Это мысли сами по себе скачут…» «Дурацкие мысли». Но дурацкие или нет, а они скакали дальше. И Симка представил, как он не только плывет на «спасательной» линзе вдоль плотов, но и отважно переплывает реку. А что? Переплыть реку было давней мечтой Симки Зуйка. Когда он купался с ребячьей компанией, некоторые мальчишки вразмашку храбро уплывали на другой берег и возвращались как ни в чем не бывало. А у Симки не хватало духа. Вернее, он трезво оценивал свои силы и понимал, что их может не хватить… Но здесь-то пришлось бы плыть лишь в одну сторону. Правда, без друзей-приятелей, которые в крайнем случае ухватят за волосы, но зато с надежной плавучей емкостью под животом. Надо только потуже вогнать в нее пробки… «Ты же обещал маме не купаться в одиночку!» – возмущенно напомнил Который Всегда Рядом . «А какое же это купание! – старательно возмутился в ответ Симка. – Это испытание спасательного средства! Я даже раздеваться не буду, только сниму башмаки. В одежде разве купаются?» Шорты и майка облипнут, но велика ли беда! Зато не надо пилить в обход, через мост. И можно будет потом сказать ребятам: «Неохота мне больше болтаться от берега к берегу, я недавно переплыл реку от Односторонки до нашей лестницы. Не верите? Да хоть кто буду, если вру!..» – и в знак нерушимой клятвы сцепить и разорвать мизинцы. Про линзу можно не говорить, а сами они, конечно, не догадаются. А кроме того… Теперь Симке казалось, что если он решится на такое отважное (хоть и с линзой, но все равно отважное!) путешествие, потом все в жизни будет хорошо. И Соня обязательно пришлет письмо!.. А если он не решится – будет наоборот. Известно ведь, что судьба помогает смелым, а трусости никому не прощает. Если в Симкиной голове появлялась какая-нибудь «несусветная» (по маминому выражению) идея, было два способа от нее избавиться: или зарубить опасные мысли в самом-самом начале, или подчиниться им и постараться поскорее выполнить все, на что эти мысли толкают. Иначе они не дадут покоя, станут сверлить, сживать со света. «Ох, Зуёк…» – сказал Который Всегда Рядом . Если бы он твердо потребовал: «Не смей, дурак!», Симка бы отступился. Однако в неслышном голосе невидимого советчика был упрек, но не было окончательного запрета. Симка глянул через реку. Половодье в этом году случилось хилое, река почти не разливалась. Правда, крайние быки-ледорезы перед опорами моста (они похожи были на косо затонувшие домики с острыми железными крышами) все еще стояли в воде. Когда река обмелеет до предела, они окажутся на песке, а расстояние для заплыва сделается меньше. Но не ждать же августа!.. А пока до откосов у здания музея… ну, тоже недалеко! Метров сто пятьдесят. К тому же и плыть-то придется не от самого берега, а от плотов, а это чуть не треть пути… «Ох, Зуёк…» Но он уже действовал решительно, не давая опасливому «ох» превратиться в трусливое «лучше не буду». Сбросил башмаки и фуражку, сунул их в сумку, где лежал могучий кусок коры (тоже дополнительная плавучесть), приторочил ее к спине как рюкзак – ручки надел на плечи. Отверстия в верхнем крае линзы снова закупорил деревянными палочками. Прочно – от этого зависела безопасность. Вытащил из кармана ленты от Фатяниного платка, продернул их в отверстия для болтов на рамке линзы, скрутил в жгут. За них он будет держаться на плаву. А то сама-то линза скользкая, улизнет чего доброго… Симка через полосу воды перешел с песка на плоты. Рядом с ними глубина была по пояс, и когда он забрался на бревна, со штанов бежало. Плот оказался широкий, и Симка порадовался этому. По теплым от солнца бревнам он доскакал до другого края. И вот она перед ним – «большая вода». Который Всегда Рядом больше не говорил «Ох, Зуёк…» – чего тормозить человека, если он все решил окончательно! Только хуже сделаешь… Симка опустил линзу на воду, она почти не погрузилась и запрыгала на мелкой ряби. Осторожно, без плеска Симка скользнул с плота сам, окунулся по шею. Вода в первый миг облепила его холодом, но почти сразу холод исчез. Симка ухватил жгут, толкнул линзу под себя. Она сперва сопротивлялась, выскальзывала, но он придавил ее животом. И она, послушавшись наконец, приподняла собой легонького Зуйка – плечи и спина с сумкой оказались над водой. Симка крутнулся в воде, оттолкнулся ступнями от бревна и сделал первый гребок. Так он и поплыл: левой рукой держался за жгут, а правой греб. Если грести двумя, получилось бы, конечно, быстрее, но ведь не отпустишься. Ладно, спешить некуда. Главное – не бояться… Помогал Симка и ногами – дергал ими по-лягушачьи. Иногда дерганье и гребок совпадали, рывок получался сильным, тело толкалось вперед, как бы желая опередить державшую его плавучую линзу. Голова по самый подбородок макалась в воду. Несколько раз вода – очень пресная и пахнущая песком – попадала в рот, Симка даже закашлялся разок. Но это было ничего, не опасно. И не следует оглядываться – чтобы не огорчаться, если проплыл мало, или не пугаться, если много (тогда получится, что ты вдали от обоих берегов). Впрочем, когда твои глаза почти вровень с водой, трудно определить, далеко ли берег. То кажется, что почти рядом, то, как у морского горизонта. К тому же мелкая рябь плещется у лица, гляди, чтобы не глотнуть опять… Но ни страха, ни усталости пока не было. И чтобы они не появились, Симка решил включить в себе какую-нибудь песню. Для такого случая годилась бодрая и дурашливая. Вроде этой: На далеком Севере Эскимосы бегали, Эскимосы бегали За моржой. Эскимос поймал моржу И воткнул в нее ножу, И воткнул в нее ножу Глу-бо-ко… Эта песня помнилась с дошкольных времен. Ее любил голосить Симкин сосед пятиклассник Гришка Елохин, когда Симка и мама жили еще на прежней квартире, на Профсоюзной улице. Гришка голосил и накачивал велосипедным насосом залатанный волейбольный мяч, а его мать ругалась и требовала, чтобы он шел домой учить правила по русскому языку, потому что схлопотал переэкзаменовку. А Гришка нахально пел и не шел… Положили ту моржу На огромную баржу, На огромную баржу По-пе-рек. Моржу, было жаль, но Симка утешал себя, что ножу воткнули в нее все-таки неглубоко и рана получилась неопасная. Потому что Надоело ей лежать, Сняла шкуру – и бежать, Сняла шкуру – и бежать На-ги-шом… Правда, без шкуры на Севере холодно, однако можно было надеяться, что моржа вскоре вырастит на себе другую. Так что все кончилось хорошо… Хотя, с другой стороны, для эскимосов-то – плохо. Старались, охотились, а вместо добычи – фиг… Ну, не совсем фиг, шкура осталась, хотя и с дыркой. Но ни моржового мяса, ни моржовой кости, из которой эскимосы вырезают всякие игрушки на продажу, у них на этот раз не будет. А небось думали накормить все стойбище и деньжат подзаработать… Вот так везде на белом свете. От одного и того же дела – кому-то радость, а кому-то беда. Пацаны в переулке гоняют мяч, орут и радуются, им весело, а соседки из окон ругаются: мешаете своим гвалтом… Собаку Лайку запустили в космос, газеты и радио ликуют – новая победа советской науки! А собаке каково?.. Или вот Софья Петровна рассказывала на политинформации про засуху в капиталистических странах. Когда выгорает урожай, фермеры и крестьяне впадают в бедность, а торговцы зерном радуются: можно взвинтить цены… Наверно, поэтому Высшая Сила редко вмешивается в людские дела: всем не угодишь, пусть сами разбираются на своей планете… Под мелодию песенки о морже и под размышления о горьких противоречиях жизни Симка ритмично двигал рукой и ногами и, по его расчетам, уже одолел не меньше половины пути. И здесь начались неприятности. Ослабел жгут, за который Симка держался. Еще немного – и развяжется. Тогда линза обязательно ускользнет из-под живота. Она и теперь уже елозит из стороны в сторону… А рука устала… Надо бы перехватить – правой взяться за жгут, а левой грести. Но опасно менять руки. Кажется, что от этого тряпичные «удила» ослабеют еще больше… Ну ладно, только без паники. И ни в коем случае не думать, какая под тобой глубина и как далеко еще до земли… По правде говоря, не так уж и далеко… Еще гребок, еще… Можно ведь и отдохнуть. Куда спешить-то? Правда, течение на середине сильнее, чем у берега, несет легонького Зуйка, как бумажный кораблик. Небось донесет до самого моста, а то и протащит под ним. И не будет никакой выгоды в расстоянии, наоборот. Ну да ладно, быть бы живу!.. «Не смей думать про маму!» – велел Который Всегда Рядом. А Симка и не собирался! Не хватало еще начать думать, что сделается с мамой, если его недышащее тело выловят где-нибудь далеко по течению, за Судостроительным заводом! Какая чушь! Надо грести и не поддаваться дурацкому страху. Лучше… лучше закончить песенку. Сочинить совсем хороший конец… Вся от холода дрожа, Говорит себе моржа, Говорит себе моржа: «Не беда! Я сошью себе тулуп… И пойду на танцы… в клуб… И пойду на танцы в клуб! Ве-чер-ком»… Во как здорово получилось! Плохо только, что совсем устала рука. Ну, ничего… Надо еще про эскимосов. Чтобы и у них все было в порядке… Эскимосы… (хи-хи-хи!) Ловят рыбу для ухи… Ловят рыбу для ухи И поют: «Ну и фиг с тобой, моржа, Ну и пусть ты убежа… Ну и пусть ты убежа…» Дальше не сочинялось. Дальше стало совсем худо. Потому что вода, которая все время была довольно теплая, вдруг словно разом остыла и тряханула Симку крупной дрожью. Это само по себе еще ничего бы. Но мышца под коленкой левой ноги задеревенела. Пока была еще не настоящая судорога, но, если двинуть порезче, ногу сведет тягучая нестерпимая боль, от которой не спасет никакая музыка. У Симки уже бывали судороги в ноге, но, к счастью, каждый раз на мелководье. А сейчас что делать? Надо перестать грести, изогнуться, крепко-крепко ущипнуть себя под коленом. Он так и сделал. Деревянность в мышце ослабла. Но линза наконец выскользнула из-под живота, неуклюже запрыгала под локтем. Симка ухватил ее второй рукой, снова затолкал под себя, однако при этом пришлось задергать ногами, и тугое предчувствие боли снова затвердело под коленом. Двинешься – и капут. А берег-то совсем недалеко! Еще бы минута – и там! Но в Симкиных мускулах и нервах было понимание – шевелиться нельзя. А как быть? Заорать «спасите»? Стыд какой!.. Ну да наплевать на стыд, раз такое дело. Симка крутнул головой направо, налево: нет ли поблизости лодки или катера. Конечно, не было… Назад смотреть он не решился: это требовало слишком большого движения. В ушах нарастал шум: смесь непонятного гудения и плеска. Шум сбивал мысли. И все-таки одна решительная мысль пробилась: пусть сведет ногу, все равно надо начать грести. Стремительно, изо всех сил! Чтобы отчаянными рывками добраться до земли в самое короткое время. А боль придется перетерпеть! Сражайтесь, кубинцы!.. Симка сцепил зубы и рванулся, и боль тут же злорадно скрутила мускул, но он рванулся опять, и… непонятная сила дернула его назад! Потянула за сумку, приподняла над водой… Несколько рук вцепились в Симку, потащили вверх… Уже потом он понял, что его зацепили багром – с плавучей посудины, которая подошла сзади. Из-за шума в ушах (а может, это был шум двигателя?) Симка ее не услышал. Странная была посудина: то ли лайба какая-то, то ли катер, то ли крохотный пароход. Над головой торчала труба – явно склепанная из фанеры. Она была белая, с голубой полосой и желтым якорем на этой полосе, а ниже чернел силуэт разлапистой черепахи. Была еще и белая рубка с круглыми иллюминаторами, а из-за бортов подымались шевелящие лопастями гребные колеса. Здоровенные – верхний край выше Симкиной головы… Но все это Симка разглядел позже. А в первую минуту стоял на досках корабельного днища, обалдело прижимал к груди линзу и мигал. С него текло. Боль в ноге – видимо, от неожиданности – исчезла без следа. А перед Симкой стоял непонятный дядька. Босой, в подвернутых парусиновых штанах, весьма толстоватый. Безрукавая тельняшка обтягивала его круглый живот. На руках и ногах густо курчавились волосы. Круглые щеки были в темной щетине, которую еще немного – и можно будет назвать бородой. Голову покрывала такая же темная, похожая на сапожную щетку прическа (если можно это назвать прической!). Дядька смотрел на Симку сквозь толстые очки. И не было в его взгляде ни осуждения, ни строгости. Были смешинки. – Ответствуй, юнга, – сказал он негромким, аккуратным таким баском. – Ты почти утопленник или просто пловец? Если мы напрасно заподозрили в тебе терпящего бедствие и выловили зря, то от имени экипажа славного парохода «Тортила», я принесу свои извинения… Симка помотал головой. Опасности уже не было, и он быстро приходил в себя. – Вообще-то я пловец, – сообщил он, глядя в веселые очки. И честно добавил: – Только вдруг начала судорога подкрадываться… Так что вы, наверно, не зря… подоспели… Дядька оглянулся. – Вахтенный штурман Кочерга… э, Кочергин! Запишите в судовой журнал: «Выловили пловца, который признался, что мы подоспели не зря…» – Потом он опять глянул на Симку. – А чего это тебя, пловец, понесло через реку в одетом виде и с багажом? Тем более что мост недалеко. – А вот эту штуку нашел. И решил попробовать ее плавучесть… – Симка бодро покачал перед собой линзой. Ему было хорошо оттого, что его так вовремя выловили (и, может, даже спасли от гибели). И оттого, что спасатели оказались славные. И дядька, и его экипаж. Экипаж состоял из пятерых мальчишек. Старшему (который, судя по всему, штурман Кочерга или Кочергин) – лет четырнадцать. Был он тощий, с длинной, как огурец, покрытой рыжеватыми волосками головой, с улыбчатым ртом-полумесяцем. Он опирался на длинный багор, как опирается на трезубец морской царь Нептун. Трое других – примерно Симкиного возраста. Один с очень знакомым лицом (Симка понял потом – похож на мальчика Дэви из фильма «Последний дюйм», который он смотрел четыре раза). Двое других – одинаково смуглые и быстроглазые – наверно, братья. А еще один – лет девяти, беловолосый, пухловатый, с очень круглым (говорят «по циркулю») лицом, удивленными зелеными глазищами и похожими на крылья бабочки ушами. Все были в плавках с тесемками на боку, лишь Кочерга в обвисшей сиреневой футболке и сатиновых трусах до колен. Экипаж деловито осмотрел Симкину находку, Кочерга постучал по ней костяшками пальцев и признал, что «стоящий предмет». – А зачем он? – спросил тот, что с ушами-крылышками. – Мало ли… Можно солнечный кипятильник сделать, – с ходу придумал Симка. Про телескоп он не стал говорить, чтобы не сглазить. – Наберешь сюда воду, направишь лучи на чайник, он и закипит. – Не хватит энергии… – усомнился один из смуглых. – Еще как хватит! Я недавно на том берегу этой линзой костер запалил! Для опыта… – Тогда конечно, – покладисто сказал смуглый. – Что с тобой дальше-то делать, пловец? – спросил дядька. – Наверно, нет тебе резона снова плыть самому. Доставить тебя на берег? – Если не трудно… – деликатно сказал Симка. Плыть и правда не хотелось, хотя берег-то вот он, под боком. – Какой труд! Сейчас… – И дядька, пригнувшись, исчез в фанерной рубке. Похожий на Дэви мальчишка встал к штурвалу (это было тележное колесо с примотанными к спицам рукоятками). Оглянулся на Симку. – Тебя куда? Прямо здесь высадить или в другом месте? – Лучше вон туда, повыше. А то снесло меня… И добавил опять: – Если не трудно… – А чего трудного-то, – сказал Кочерга. – Все равно вверх идем… Где-то у кормы застучал, закашлял невидимый мотор. «Тортила» не спеша двинулась против течения. Заколыхался под косым отростком невысокой мачты флаг – желтый, с той же черной черепахой, что на трубе. Медленно, а потом побыстрее, завертелись у бортов двухметровые колеса с лопастями. Ясно было, что вертятся они просто так, от встречной воды, но все равно это впечатляло. Видно, те, кто оборудовал судно, хотели чтобы оно походило на солидный пароход. – Выжми шмотки-то, – посоветовал Кочерга. – А то вздрагиваешь. Симка скинул со спины сумку, стянул прилипшую майку и штаны, стал выкручивать их над бортом. Подошли двое смуглых, по очереди помогли. Подошел младший, тоже хотел, наверно, помочь, да не знал, как подступиться. Помог советом: – Трусы тоже выжми, девчонок тут нету… Симка выжал и трусы. Снова натянул их, а шорты и майку повесил на теплый от солнца борт – пусть подсохнут хоть немного за короткие минуты плавания. Кочерга что-то шепнул младшему, тот нырнул в рубку и вернулся с похожим на огнетушитель китайским термосом. Кочерга открутил пробку-стакан. – На, глотни. Тут горячий чай. Симка охотно поглотал очень теплую и сладкую жидкость с запахом березового веника. И спросил: – А у вас это что за корабль? Откуда? – Сами склепали, – охотно отозвался возникший у него за спиной дядька. – Была эта посудина у одного старика, он на ней то рыбачил, то всяких тетушек-торговок с Зареки на городской рынок переправлял. Потом уехал к сыну в Омск, а этот дредноут оставил ребятам. Вот этим, значит, моим соседям. Те – ко мне: «Помоги, Вадим Вадимыч, соорудить пароход, как во времена Тома Сойера. Я вообще-то сухопутный человек, но Марка Твена читал, Стивенсона и Жюль Верна тоже. Соблазнился идеей. Вот и плаваем. Только речная милиция да инспекторы всякие придираются: нет, мол, у вас нужных прав и документов… – А почему такое названье… буратиновое? – выговорил Симка и тут же испугался: не обидится ли экипаж парохода? Но Вадим Вадимыч откликнулся добродушно: – А как было назвать? «Аврора» или «Ермак»? Громкое имя ко многому обязывает. А «Тортила» она и есть Тортила, черепаха. Никто не будет укорять за тихоходность. Моторчик-то у нас так себе, подвесная чихалка… – А где ваша гавань? – осторожно поинтересовался Симка. – Отсюда не видать, за Судостроительным заводом, – сказал Кочерга. «У-у…» – огорчился про себя Симка. Будь стоянка «Тортилы» поближе, можно было бы напроситься в экипаж. Для начала пускай хоть самым младшим юнгой. Потому что сразу видно – не задиристые, добрые ребята. Но за заводом – это, значит, поселок Мыс, до него несколько километров… Да и зачем он, чужак и неудачливый пловец, этому давно, видать, сдружившемуся экипажу? «Чихалка» между тем неторопливо двигала «Тортилу» против течения, и слева проплывали бугристые, в пятнах солнца и тени, зеленые откосы. Наконец, когда сбоку оказалась ведущая прямо к Нагорному переулку лестница, Симка попросил: – Вот здесь… если можно. «Дэви» завертел рулевое колесо. «Тортила» охотно повернула носом к берегу и ткнулась в глинистую полосу. Мотор кашлянул и стих – видимо, выключился сам собой. Симка сгреб имущество, прижал его к груди и прыгнул с носа на сушу. Там встал лицом к пароходу и сказал: – Спасибо! – Не стоит благодарности, – отозвался Вадим Вадимыч. – Удачи тебе, пловец… Только не рискуй так больше. По крайней мере, без нужды… – Не буду, – пообещал Симка без обиды. В самом деле, дурак он, что ли, дважды делать одну глупость! Кочерга встал на нос, начал багром отталкивать «Тортилу» от берега. И вдруг опять глянул на Симку: – Эй… а как тебя звать-то? Надо записать в журнала, кого выудили… – Симка… – Он постеснялся назвать свое прозвище Зуёк. – Как? – Симка! То есть Серафим!.. Не думайте, что это девчоночье имя! Так моего деда звали, он был начальник станции… – А мы и не думаем ничего такого, хорошее имя, – откликнулся Вадим Вадимыч, весело блестя очками. – У Пушкина есть стихи: «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился…» Вот и ты явился нам на перепутье. Счастливо тебе… – Ага, и вам… счастливого плаванья… В ответ на эти слова почти все помахали Симке руками, а Кочерга багром. И «Тортила» отошла, закашлял мотор, завертелись колеса… Симка вздохнул и поднялся по тропинке к нижней площадке лестницы. Там он оделся (майка и штаны были уже почти сухие), вынул из сумки башмаки, надел фуражку. И пожалел, что ее не видели люди с «Тортилы». Тогда они, разглядев скрещенные якорьки, смогли бы понять, что он, Симка, тоже неравнодушен к флоту. А на пряжку они, судя по всему, не обратили внимания… И еще сразу о многом пожалел Симка. О том, что встреча эта была случайная и, скорее всего, единственная. О том, что не успел сказать про деда, какой он был начальник станции: героически пропускал без задержки красные санитарные эшелоны, хотя колчаковцы по телеграфу запрещали это делать и потом чуть не расстреляли… И жаль, что не догадался расспросить: как они делали из фанеры большущую трубу? Такая труба оказалась бы в самый раз для будущего телескопа. Дневные дела и мысли Каждые сутки вслед за днем приходит ночь. Таков закон природы на планете Земля. Правда, он не действует в полярных областях – там дни и ночи тянутся по несколько месяцев. Но Турень-то расположена, как всем известно, не за полярным кругом, хотя и считается довольно северным городом (здесь любят песенку: «Есть на Севере хороший городок»). В июне дни в Турени очень длинные, а ночи коротенькие и светлые, но все-таки это ночи. И никуда от них не денешься – от белесых сумерек, пеленающих от фундамента до крыши старый дом, от непонятности, которая прячется в этих сумерках. От вязких томительных страхов, обволакивающих мальчишку, который остался один в пустой квартире… Опасливые мысли о неизбежности такой ночи начинали копошиться в Симке с утра. Но сперва они были как бы случайные – мелькнут и пропадут. Потому что день впереди казался громадным, и чего раньше времени думать о неприятном. К тому же и утром, и днем была у Симки надежда, что новой ночью страх к нему не привяжется. Или можно будет этот страх победить музыкой. До сих пор не удавалось (или не совсем удавалось), но Симка сам виноват: не мог выбрать нужный мотив. А нынче он постарается заранее вспомнить подходящую мелодию, а потом, в момент подкравшейся боязни, включит в голове музыку, будто крепким нажатием кнопки. И, наверно, здесь нужны не боевые марши, не суровая увертюра к опере «Тангейзер» (которую часто передают по радио), а беззаботная, весело плюющая на все страхи песенка. Вроде этой: Был чудак у нас Данила — Вместо водки пил чернила, Ложкой брил себе усы, Из рогожи шил трусы. «Чернила!..» Батюшки, а ведь ходики показывают почти два! А к трем Фатяня пойдет в училище! Симка обозвал себя дырявой башкой – чуть не подвел человека! В школьной пластмассовой непроливашке чернила, конечно, высохли. Но на скрипучем письменном столе (старом-старом, «довоенном») стояла увесистая стеклянная чернильница с медной крышкой. Когда-то она была дяди-Сашина (Симка печально посопел). Мама регулярно подливала в нее чернила, словно дядя Саша мог в любое время появиться в доме и тут же сесть за писание отчета об экспедиции… Симка снял крышку. В черном зеркальце чернил блестела искра. Симка опять посопел и погрузил левый мизинец по первый сустав. Наверно, хватит… Он подержал палец над чернильницей, чтобы в нее скатилась капля. Потом в фанерном платяном шкафу (внутри которого пахло маминой шерстяной кофтой) на полочке с лекарствами нашел пакетик с бинтом, обмотал палец… Ну вот, можно теперь с чистой совестью заняться «телескоповыми» опытами. Симка принес пустую линзу на кухню, прислонил к ножке стола, отыскал жестяную воронку. Конец ее оказался как раз по калибру отверстий в линзе. Симка взял ковшик. Но – вот досада! – в ведрах на лавке под окном воды оказалось на донышках… Сам виноват, надо было еще вчера позаботиться. Симка ухватил двухведерную канистру (с виду как для бензина, а по правде – для воды). Гулко сбежал по лестнице, выкатил из-под нее хозяйственную тележку на колесиках от детского велосипеда (ее смастерил для мамы и Симки сосед дядя Миша). Пристегнул канистру к боковым рамкам тележки брезентовым ремнем. И – поехали! Канистра загудела на кочках. Колонка была в двух кварталах, в начале Нагорного переулка. Симка подкатил канистру под чугунную загнутую трубу, открутил пробку, сел на корточки, плечом приподнял тугой рычаг – осторожно, чтобы струя не ударила сразу. Но она все равно ударила! И в гудящую пустоту канистры, и по краям узкой горловины. Брызги – веером на Симку. Он взвизгнул, но не отпрыгнул. Видать, у него судьба нынче – мокнуть несколько раз на дню. Да и неплохо это в такую-то жару! Плохо было другое: втаскивать канистру на второй этаж, когда подвезешь к дверям. Двухведерную тяжесть приходилось переставлять со ступеньки на ступеньку. Поднатужишься изо всех сил, приподнимешь, поставишь, потом отдыхаешь. И так восемнадцать раз. Лестница крутая, словно не в квартиру ведет, а на чердак. Когда Симка добирался до верха, в животе у него всякий раз что-то скрипело, а поясница ныла, как от хороших пинков. А ведь еще надо было втащить эту бандуру в кухню, взгромоздить на лавку и, нагибая канистру, перелить ее содержимое в ведра (потому что из узкого горлышка черпать воду было невозможно). Когда вдвоем с мамой, дело это не трудное. А сейчас… Но Симка справился, перелил. Посидел на лавке рядом с пустой прохладной канистрой, положив на нее голову. И встряхнулся. Пора!.. Через воронку стал Симка наливать в линзу ковш за ковшом – пока она не заполнилась по самые дырочки на верхнем краю. Потом уволок этот великанский объектив в комнату и установил на подоконнике рядом с письменным столом. Распахнул створки. Чтобы линза не падала, Симка привинтил к нижней части рамки мясорубку. Положенная набок чугунная мясорубка (с выпуклым непонятным словом «Касли») оказалась замечательной подставкой. Симка повернул линзу так, чтобы она смотрела на торчащий за низкими крышами строящийся дом. Такие дома появлялись теперь в разных местах Турени. Они собирались из готовых секций и назвались «крупноблочные». Иногда секции были разноцветные, и дома получались будто сложенные из детских кубиков, красиво так. Но чаще они были серые. И этот, на улице Луначарского, недалеко от Симкиной школы, был серый. Над ним торчал строительный кран с ажурной стрелой и похожей на пароходную рубку будкой. Интересно, как он будет виден через стекла? Симка отошел от подоконника, нащупал в кармашке подаренное Соней стеклышко. Ну, сейчас… И в этот момент заколотили в стенку. Что за невезуха! Симка высунулся в окно. Из окна в другой половине дома так же высунулась тетя Капа – грузная, с мясистым бородавчатым лицом. – Симушка, обедать иди! Я стучу, стучу, а тебя все нету… – Ладно! В конце концов, никуда будущий телескоп не денется, а обедать и правда пора. После всех трудов внутренность желудка такая пустая и сосущая, будто там пять литров безвоздушного пространства… Вниз по лестнице налегке – это ведь не вверх с грузом! Даже не надо пересчитывать подошвами ступени. Симка с верхней ступеньки канул головой в лестничный проем, далеко вытянутыми руками поймался за карниз над входом, ступнями ударил в дверь, она крякнула и распахнулась. Симка вперед башмаками вылетел на плоское крыльцо. Мама в таких случаях говорила: «Ох, свернешь ты когда-нибудь шею». Но Симка знал, что не свернет – все рассчитано. Да и мамы теперь нет дома, никто не смотрит вслед… Тетя Капа кормила Симку на кухне. Дала уху и кашу. Уху Симка вообще не любил, а эта к тому же пахла залежалой рыбой (как ящики из-под селедки на заднем дворе у ближнего продуктового магазина). Но в гостях – не дома, нос воротить не станешь. А каша была вполне съедобная – пшенная, разваристая, с кубиками колбасы. Жаль, что маловато, а попросить добавки Симка постеснялся. Зато тетя Капа дала большую кружку киселя из клюквенного концентрата. Симка обрадованно уткнулся в нее, а тетя Капа спросила: – С пальцем-то чего у тебя? Ободрал где-то? – А! Царапнул малость… – Не рассказывать же про Фатяню! Получится, что выдал его! – Надо зеленкой помазать и завязать как следует, – засуетилась тетя Капа, – а то схватишь какой-нибудь столбняк! – Она пуще всего на свете боялась всякой заразы, потому что в молодости ей чуть не отрезали разбухший от попавших в царапину микробов мизинец на ноге. – Да я уже смазал! Йодом! – Чегой-то не похоже… – Тетя Капа пригляделась к мокрому бинту с пятном проступивших чернил. – Ёд-то, он коричневый, а у тебя тут лиловое. – Потому что я на кухне крахмал нечаянно зацепил! – находчиво выкрутился Симка. – От крахмала с йодом всегда такой цвет получается… – Ты мне мою старую голову не морочь. Я не совсем еще из ума выжила… – Да ничего я не морочу! Про такой опыт даже в книжке написано! «Веселая химия для начальной школы»! Могу хоть сейчас принести!.. – И Симка неосторожно высунул из-за стола ногу. – А с коленкой-то чего? С коленкой было «ничего». Симка и думать про это забыл. Просто наросла новая, вместо сорванной в щели забора, короста. – Замазать надо да забинтовать, – засуетилась старуха. – Ну, тетя Капа! Ну, если человеку каждую засохшую царапину бинтовать, он же в египетскую мумию превратится! – Чего-чего? – тетя Капа грозно подбоченилась, бородавчатое лицо ее набрякло. – Это ты вон каким словам уже научился! Без матери-то! Погоди, все расскажу, когда появится! Симка обалдел, но тут же сообразил: неприличным тетя Капа сочла слово «египетскую». Потому что сосед дядя Миша в неудачные минуты своей жизни ругался на дворе: «Ах ты, египет твою налево!» – Ох, тетя Капа! Какие слова! Египет это же страна такая, древняя! Где пирамиды! В учебнике для пятого класса есть! – Пирамиды… Уж поскорее бы Анюта возвращалась, она бы взяла тебя в узду… А то «пирамиды»… – это уже добродушно, для порядка. Анюта – это мама, Анна Серафимовна… Симка засопел, буркнул «спасибо, тетя Капа», сгреб тарелки и кружку и понес в угол, к лохани, чтобы вымыть. – Ступай, ступай, сама помою. Нечего зря опять палец мочить… Ужинать приходи к семи, чтобы я сызнова штукатурку на стенке не долбила… Чего приготовить-то на вечер, ума не приложу. Разве что макароны с квашеной капустой… – Да мне хоть что! – Тебе-то хоть что, а зять с завода придет, да Марина после смены… И картошки не осталось, и к мясу на рынке нынче не подступишься, а в магазинах и вовсе пусто… Никита Сергеич наш, он мужик, конечно, душевный, обещает скорый коммунизм, да пока что-то не видать коммунизма этого… Тетя Капа была старая, говорить что думает не боялась, хотя известно, что никакая власть длинные языки не любит. Про это не раз напоминала матери взрослая Марина, которая работала в парикмахерской. А муж ее Андрей Платонович (то есть зять тети Капы) был начальником цеха на Аккумуляторном заводе, состоял там в партийном бюро и недоверчивые разговоры про коммунизм поэтому тоже не одобрял. Но тете Капе-то что! Тем более что мяса в магазинах и правда не сыскать. А вот как приедет на каникулы из свердловского техникума внучка Галина (полная такая и с большим аппетитом), тогда совсем «продовольственный кризис». Симка знал, что ворчит тетя Капа по привычке, а не от скупости, не потому, что у них в семье теперь «лишний рот». Знал и то, что мама оставила ей деньги на его, Симкин, прокорм. Но все равно стало неловко (уже не первый раз). Он поскорее сказал «хорошо, в семь» и вприпрыжку рванул к себе. И вот наконец-то можно испробовать это … Сердце застукало: получится ли? Симка пригнулся в четырех шагах от стоявшей на подоконнике линзы, взял за края Сонино стеклышко, поднес к глазу. В размытом поле зрения линза показалась большущим прозрачным пятном. В центре его темнело что-то непонятное. Симка отодвинулся назад, стараясь поймать резкость. И… поймал! И отшатнулся! Прямо перед ним разевала клюв перевернутая вниз головой растрепанная ворона! Симка от неожиданности чуть не сел на половицы. Вздрогнув, сбил фокусное расстояние. Он знал, конечно, что изображение в его оптической системе будет опрокинутым, но не ожидал, что таким громадным. Ворона, топтавшаяся на верхушке подъемного крана, простым глазом видна была через окно, как черная соринка, а через стекла представилась сидящей здесь, на подоконнике! Симка снова направил стеклышко-окуляр на линзу. Ворона оказалась на месте. Симка пошевелился, налаживая четкость картинки. Круглое пространство опоясывали радужные блики, но сама ворона была различима до каждого перышка. В глазу ее горела желтая искра. Этим глазом неласковая птица недовольно глянула на Симку – чего, мол, подсматриваешь! – растопырила крылья и канула куда-то вниз (на самом деле, конечно, вверх). По-лу-чи-лось! Ура! Симка кинулся к окну, повернул линзу так, чтобы она смотрела на соседние дома и дворы. Со второго этажа крыши и огороды видны были, как с капитанского мостика. А в стекла различались всякие мелочи: узорчатый жестяной дымник на печной трубе, цветущий картофельный куст на грядке, опрокинутый на чьем-то крыльце игрушечный грузовик… Все это Симка видел как бы отдельными кадрами кино, когда поворачивал линзу, отбегал и налаживал в пальцах окуляр. Нельзя сказать, что картинки в окуляре были яркими и четкими. Их покрывала мутноватая пленка. И разноцветные пятна по краям были, конечно, лишними. Но все же то, что попадало в середину поля зрения, виделось отчетливо. И так близко! Неужели и лунные кратеры можно разглядеть в таком же великанском масштабе? Вот это будет зрелище! Симке один раз удалось глянуть на Луну в бинокль (чужой, конечно), и даже тогда захватило дух. А сейчас, наверно, увидишь хребты и горные цирки с пиками посередке, будто с подлетевшей к ним совсем близко ракеты… Симка бухнулся спиной на свою кое-как застеленную кровать, положил ноги в башмаках на железную спинку. Ноги и поясница гудели, в косточке шевельнулась забытая утренняя боль. Но боль эта была чуть заметная, а гуденье в пояснице – даже приятное. И мысли были приятные: как здорово, что опыт со стеклами получился! Ну, пускай там блики и туманные пятна, а все-таки многое различимо! А когда он вставит объектив и окуляр в трубу, видимость, конечно же, еще улучшится… Только как ее смастерить, трубу-то? Двухметровую, широченную… Вспомнилась труба на «Тортиле». Жаль, не успел спросить, как они ее делали, каким способом гнули фанеру. Если бы спросил, ребята наверняка рассказали бы. Потому что – Симка сразу это понял – славные они. Дружные такие и без всякого желания ехидно зацепить кого-нибудь или дать пинка. В общем, без этой… как она называется… агрессивности . Без того поганого свойства, которое то и дело проскальзывает у окрестных пацанов и у Симкиных одноклассников. Симка к этой черте в характерах знакомых мальчишек привык и понимал, что так оно, видимо, везде. Или почти везде. Но порой хотелось иного… Жаль, что эти ребята далеко. Чтобы пешком на Мыс добираться – ого сколько надо топать! Был бы велосипед… Но велосипед – такая запредельная мечта! Все равно, что о квартире в новом доме, где краны с холодной и горячей водой, ванна, батареи вместо печек, плита, которая работает на газе. Никаких тебе хождений на колонку, никаких забот с дровами… Но квартира – это даже более осуществимая мечта. Может быть, в ближайшие годы маме и дадут такую – как матери-одиночке с двумя детьми. Ведь недаром Никита Сергеич обещал в докладе, что в недалекое время у каждой советской семьи появится квартира, где столько комнат, сколько в семье человек и в придачу еще одна (это значит, что у них будет целых четыре). А велосипед… это лишь когда Симка вырастет, будет работать и получать приличную зарплату. Но такое время – где-то в бесконечности. И кем Симка станет, он еще не решил, не выбрал. По правде говоря, вырастать ему пока не очень-то и хочется (так же, как герою любимой книжки про волшебную дверь). Потому что не дурак он, понимает, скольких радостей лишится и сколько забот приобретет, когда сделается взрослым… Это лишь в газетах пишут и в «Пионерской зорьке» говорят, что все советские дети мечтают поскорее вырасти, чтобы проехать на великие стройки коммунизма или на целину, а может быть, даже полететь на Марс. Чушь какая-то! Строить можно и в Турени, а пахать и сеять в ближних колхозах, рабочие руки нужны везде, а не только у черта на куличках. А на Марс… Никому никогда Симка в этом не признается, даже маме, но о космических полетах думать ему жутко. Оказаться в наглухо заклепанной тесноте межпланетного аппарата, который мчится в полной безвоздушности! Сразу вспоминается собака Лайка… Иногда Симку покусывала совесть – за то, что он не желает расти. Ведь когда станет большим, сможет как следует помогать маме и Андрюшке. Но Симка совесть быстро успокаивал: «Все равно от меня ничего не зависит. Когда вырасту – тогда вырасту…» Так он успокоил ее и в этот раз (будто сердито лягнул). И снова стал думать про мальчишек с «Тортилы». И про их взрослого командира. Интересно, кто он? Родственник одного из ребят или просто сосед? Почему подружился с пацанами? Может, в детстве тоже не хотел расти, а когда вырос, понял, что не наигрался, вот и решил добавить? Наверно, им хорошо друг с другом. По вечерам собираются небось в тесной рубке пароходика или в береговом сарайчике, пьют пахучий чай из термоса и даже самому младшему не скажут: «Ну ты, подвинь ж…, расселся тут, как моржа на печке». Им чем теснее, тем дружнее. Потому что они такие … И Соня такая … И тот мальчик на берегу залива… Почему эти люди встречаются Симке и почти сразу исчезают из его жизни?.. Ну, Соня напишет, наверно. Только все равно она не рядом… Мысли были печальные, но не очень, не до щекотания в горле. Их обволакивала дрема. Еще немного, и Симка уснул бы, чего доброго. А спать было нельзя. Тогда ночью долго не заснешь. А чем дольше не спишь, тем больше всяких страхов. Симка тряхнул головой. И тут же, будто специально, чтобы полностью прогнать его сонливость, за окном раздались два голоса: – Зуёк! Айда купаться! Симка сразу представил двух братьев Авдеевых, что живут за два дома отсюда. Валерку и Вовку, одиннадцати и десяти лет. Стоят внизу на тротуаре, задрав курчавые головы, нетерпеливо переступают одинаковыми сандалиями. Нормальные ребята, не вредные, не драчливые. Но и особой дружбы с ними у Симки нет. Так, иногда то на реку вместе, то в кино или мячик погонять. Наверно, братьям хватает друг друга. Конечно, у Симки тоже есть брат, да только такой еще карапуз… Не могла уж мама постараться, родить Андрюшку сразу вслед за Симкой!.. – Зуёк! Тебя дома нету, что ли?! Симка молчал. Пусть думают, что нет его. Они крикнули еще разок и ушли. Купаться не хотелось, хватило ему сегодня. «Но ведь это было не купание», – с ехидцей напомнил Который Всегда Рядом . «Да, я не купался! – тут же спохватился Симка. – Я переплывалреку ». «Ха! И не переплыл!» «Переплыл! Почти… Там до берега-то оставалось всего чуть-чуть!» «Во-первых, не чуть-чуть. Во-вторых, никакое «почти» не считается… А в третьих…» «Ну что? Что?!» «Сам знаешь, что. Как ни крутись, Зуёк, это было все-таки купание. Какая разница, в штанах или без…» Теперь Симка понимал, что это и в самом деле так. Никуда не денешься. Хмуро спросил у Которого Всегда Рядом : «Ну и что теперь?» Тот сказал снова: «Сам знаешь, что» Симка знал: придется признаваться маме. Иначе совесть заест. Ее, совесть-то, не утопишь, в землю не зароешь, и обманывать ее – себе дороже. По крайней мере, в отношениях с мамой. «Ага! Боишься, что попадет!» – злорадно сказал Который Всегда Рядом . «Идиот! Не боюсь я, что попадет! Мне и не попадает никогда по-настоящему. Только… признаваться и прощенья просить всегда тошно. И расстроится она…» «Это уж точно», – отозвался Который Всегда Рядом с ноткой сочувствия. «А что, если… если я признаюсь не в эти дни, а когда-нибудь потом?» «Это, пожалуй, можно, – рассудил Который Всегда Рядом . – В признавании важно не когда , а только чтобы обязательно » «Я обязательно… но попозже…» «Когда вырастешь?» – хихикнул Который Всегда Рядом . «Вовсе нет! Просто выберу подходящий момент!» «Ну, выбирай, выбирай», – хихикнул он снова. «Язва какая, – сказал Симка уже с облегчением. – Вот был бы ты настоящий и видимый, дал бы я тебе башмаком ниже спины и прогнал бы… за тридевять земель». «Куда ты от меня денешься…» Симка знал, что никуда не денется. Скорее всего, Который Всегда Рядом – рядом навсегда. Хотя появился-то он совсем недавно: в первый вечер, когда мама и Андрюшка оказались в больнице, а Симка остался в двух комнатах и кухне один. Ох, как не по себе было тогда Симке. И от одиночества, и от тоски и от пустоты квартиры, которая сразу сделалась необыкновенно большой. И от шорохов за печкой. И от резкого света лампочек, который не разгонял страх, а лишь подчеркивал пустоту выросшего пространства комнат. А выключишь свет – сгустки белесых сумерек заползают в окна и по-хозяйски устраиваются в углах. И похожи эти сгустки… даже страшно думать, на кого они похожи. Симка сделал «среднее» освещение: чтобы и не резкий свет, и не сумерки. Включил лампочку на кухне, растворил дверь так, чтобы лучи из нее падали в комнату. Лег на кровать не раздеваясь. Тоскливый страх не уходил. Не помогал ни диктор, вещавший из маленького динамика «Москвич» об успехах в выполнении семилетнего плана, ни веселая ругачка соседа дяди Миши и его жены тети Томы, что доносилась со двора через распахнутое кухонное окно. Симка сжал зубы и с остатками храбрости замычал: Сражайтесь, кубинцы … Однако не помогли и кубинцы. Оставалось пустить слезу. Но… неслышно и все-таки очень отчетливо кто-то сказал рядом: «Не вздумай, Зуёк. От этого бывает только хуже». Симка перепугался еще больше. Замотал головой и сел. Не рвануть ли из дома на двор? «Сиди, не дергайся. Надо себя пересиливать». – Ты… кто? – слабея так, что вот-вот из него побежит, прошептал (вернее, шепотом простонал) Симка. «Не все ли равно? Я… тот, Который Всегда Рядом ». Удивительно, что Симке стало полегче, хотя следовало бы ужаснуться окончательно. Нет, не стал он ужасаться окончательно! Все-таки сейчас не средние века, где всякие колдуны и ведьмы, а двадцатый век, когда телевизоры, атомные ледоколы и спутники и всему есть научные объяснения. «Понял. Ты, наверно, мой внутренний голос. Или… это… мое отражение в моих собственных мозгах. Да?» «В твоих птичьих мозгах я не поместился бы, – проворчал неслышный голос. – Не умничай. Просто я – Который Всегда Рядом» . – Теперь все слова были как бы с большой буквы, и Симка понял, что это – имя. И еще понял, что ни бояться, ни удивляться больше нет сил. Всхлипнул и уснул. Утром он, конечно, решил, что Который Всегда Рядом ему приснился. Но тот по-прежнему неслышно и отчетливо сообщил: «Не надейся. Я от тебя не отвяжусь». В свете яркого утра для страха не оставалось места, и Симка лишь спросил: «А зачем я тебе?» «Потому что я всегда рядом . Не ясно, что ли?» Ясности не было, но… и тревоги не было. Симка подумал: «Пусть. Может, так даже лучше». И в самом деле стало лучше. По крайней мере, не так одиноко. От страхов Который Всегда Рядом Симку не спасал, но порой уменьшал их ехидными репликами. И случалось, давал полезные советы. Разговаривал он тоном парня, который снисходительно учит уму-разуму младшего пацаненка. Но Симка чувствовал, что Который Всегда Рядом притворяется. Скорее всего это был Симкин ровесник, только… ну, из иного какого-то мира. Может быть, он проскользнул из того мира в Симкин через волшебную дверь, как мальчик Тони проникал через свою дверь в старинную страну индейцев… А может, все-таки он состоял из Симкиных мыслей, которые появлялись сами по себе и отзывались в ушах. Обсуждать эти вопросы Который Всегда Рядом отказывался, отвечал одинаково: «Отвяжись, зараза!» Так ответил он и сейчас, когда Симка лежал на кровати после удачных опытов с линзами. Симка снова попытался обсудить вопрос «кто ты?», но услышал уже знакомые слова. «Ну и фиг с тобой», – сказал Симка. Лег поудобнее и… заснул. Тайник за глазастым пнем Который Всегда Рядом разбудил Симку, когда на часах было без пятнадцати семь. «Вставай, а то тетя Капа опять начнет в стенку молотить!..» Ого, сколько времени Симка давил подушку! Часа четыре! Даже в детском саду дневной «мертвый час» в два раза меньше… И дяде Мише с дровами он не помог, забыл! Хотя, если бы это было очень надо, дядя Миша сам Симку позвал бы, без церемоний. Симка вскочил, на кухне ополоснул перед рукомойником щеки и нос. Попробовал отмыть от чернил мизинец (наверно, уже пора), но те крепко въелись в кожу. Видать, надолго. Побледнели, но не смылись. Пришлось замотать палец чистым бинтом. На ужин оказалась все та же пшенная каша, а не обещанные макароны с квашеной капустой (ну и хорошо, а то капуста эта всегда почему-то пахнет гнилой мешковиной). После ужина Симка еще повозился с большой линзой и маленьким окуляром, поразглядывал через них всякие мелочи на крышах и дворах. На одной из крыш увидел рыжего котенка, который, сидя вниз головой, вылизывал растопыренную лапу. Будто совсем под носом у Симки. «Кис-кис», – позвал его Симка, но котенок на самом деле был в дальней дали и, конечно, не услышал… В конце июня солнце садится за крыши только в десятом часу. А пока еще был день-деньской. И надо было этот день как-то тянуть до конца. Симка пошел на школьную спортплощадку. Там ребята гоняли футбольный мяч. Они были большие, класса из седьмого-восьмого, и почти незнакомые, но разрешили Симке занять место на левом краю в одной из команд. И Симка играл не хуже других. Но потом пришел парень по имени Гуся, и Симке вежливо предложили перейти в запасные. Симка не обиделся. Все-таки дали поиграть больше часа, спасибо и на том. Да и не хотелось больше. Снова гудели ноги, опять заболела косточка. Симка, прихрамывая, побрел по улице Луначарского к Аккумуляторному заводу – посмотреть, какое завтра в заводском клубе кино. Оказалось, что старая мура – «Богатая невеста». Симка отправился домой. Заниматься оптическими опытами больше не хотелось. Читать знакомые книжки тоже не хотелось, а нового не было (все никак не соберется в библиотеку обменять «Человека-амфибию» на что-то другое). «Мама уже, наверно, уложила Андрюшку, – подумал Симка. – А Соня, скорей всего, собирается в Тобольск. Интересно, на чем она завтра поедет: на автобусе или на пароходе?» Чтобы грусть не взяла его в окончательный плен, Симка включил в себе бодрую мелодию со словами: Был чудак у нас Данила, Вместо водки пил чернила… «Ты, Зуёк, хотел приберечь эту песню для другого», – с подначкой напомнил Который Всегда Рядом . «Для чего?» – буркнул Симка. И сразу ослабел. «Сам знаешь, для чего. Для борьбы со страхами…» Черт его дернул напоминать о страхах! Впрочем, они и сами напомнят о себе, никуда не денутся. Солнце уже скатилось за низкие крыши, бросало из-за них последние лучи, которые покрывали бронзовой пудрой листья и пух на тополях. Скоро исчезнут и эти отблески. В небе еще надолго сохранятся отсветы заката, да и потом, до самой утренней зари, оно останется светлым, но в дом проберется похожая на рассеянный в воздухе зубной порошок полумгла. И в ней будет растворена томительная боязнь. От того, что в ночи не обычная темнота, а эта вот белесая полумгла, смешанная с печалью и одиночеством, еще хуже. Темноту можно прогнать электрическим светом. А сейчас он казался ненужным (ведь все вокруг различимо и так!) и потому жестким, недружелюбным. И таким же недружелюбным, чем-то грозящим, делалось все вокруг. И Симка включал свет лишь на кухне… А облепившие Симку сумерки словно впитывались в кожу, в глаза, в душу и спрашивали не то с насмешкой, не то с сочувствием: «Что, стра-ашно?» Он съеженно сидел на кровати и отвечал с самым последним остатком гордости: «Ни капельки…» А на самом деле было ох как страшно. Казалось, шевельнешься, и случится что-нибудь . Но он заставлял себя шевелиться. Иначе совсем окостенеешь от страха, прежде чем тебя сморит спасительный сон… Симка думал даже: не устроить ли себе убежище для ночлега под лестницей? Там нет пустоты ночных комнат, рядом дверь на двор, куда можно выскочить, если угрожающее что-то подберется вплотную. Можно позвать к себе и уложить в ногах дяди-Мишиного кота Тимофея, который часто ночует на дворе (словно он дворняга, а не кот!). Спасительная была мысль! И все же Симка не поддался ей. Потому что это означало сдаться страхам совсем. Окончательно унизиться перед ними. И… перед собой. А унижения Симка боялся больше чем страхов и боли. Их он тоже очень боялся, но самолюбие было все-таки на капельку сильнее. Что же это получится? Бежать из собственного дома в конуру и ежиться там, как улизнувшему от волка зайчонку? Да, а чего он боялся-то? Ну не детсадовский младенец же и не старая бабка, которая верит в чертей и привидения! Книжки про науку читает, красный галстук носит, даже состоит в совете отряда, который борется за звание «Отряд – спутник семилетки». Пионеры – они разве имеют право бояться нечистой силы, которой нет на белом свете! Но Симка и не боялся ни ведьм, ни призраков, ни вампиров. Он боялся непонятности . Такая непонятность, скорее всего, обитала в этом доме с давних пор. Днем спала, а к ночи оживала… Дом был построен лет сто назад. В нем до революции жил купец Красильников, тогда все комнаты двух этажей соединялись между собой. Потом дом разделили на четыре квартиры, кое-что в них перестроили, в каждую проделали свой вход со двора. Жильцов стало в пять раз больше, чем в купеческие времена. Давным-давно дом не ремонтировали, его карнизы с деревянным орнаментом перекосились, водосточные трубы с жестяным узором поржавели и обвисли. Но люди не жаловались. Им еще повезло! Ведь не у каждого в Турени была отдельная квартира, пускай даже такая ветхая… А дом жаловался. По ночам он кряхтел, постанывал и, наверно, вспоминал старину. Может быть, именно воспоминания о прежних временах и давно умерших людях пропитывали по ночам воздух слегка перекошенных комнат с обширными печами и стонущими дверьми. Потом уже Симка понял: дом жил сам по себе, и его воспоминаниям не было дела до обмирающего от страха мальчонки, они его не замечали. Но Симка-то замечал всю эту «одушевленность» дома. И вещи замечали. И порой тоже становились странными. Иногда по ночам сам по себе начинал брякать умывальник. Неожиданно громким и сбивчивым делался стук ходиков. Начинали шелестеть в темноте листы оставленной на столе раскрытой книги – словно по ним пробежал ветерок (или кто-то переворачивал страницы). При маме и Андрюшке Симка почти не обращал на это внимания. По крайней мере, не пугался. А когда один… А потом жутковато повело себя зеркало. Зеркало было старое, даже старинное. Мама говорила, что оно висело еще в большой казенной квартире ее отца, когда он служил начальником станции Галахово. Шириною оно было в полметра, а высотою как Симка. В облезлой деревянной раме с завитушками. Его расположили не в «общей» комнате, где спал Симка, а в маленькой, где устроились мама и Андрюшка. Повесили повыше пола и наклонно. Благодаря этому любой человек отражался в нем в полный рост. Симка, когда он оставался в доме один, порой вертелся перед зеркалом, чтобы разглядеть получше – что он за человек? Но так бывало днем, при ярком свете. А по вечерам глубина за мутноватым и с пятнышками стеклом делалась темной и непонятной. Заглядывать в нее не хотелось. Но несколько дней назад Симка все-таки заглянул. Это Который Всегда Рядом подначил его. Когда очередной тягучий страх стал обволакивать Симку, Который хмыкнул: «До чего боязливый червяк, смотреть тошно…» «Ну и не смотри!» «Я и не смотрю. А ты сам на себя погляди. Бледная козявка, уши от страха прозрачные…» «Сам ты…» «Ну, взгляни, взгляни в зеркало, но кого ты похож… Боишься? Даже посмотреть боишься!» Чтобы поставить на место зарвавшегося Которого и чтобы не капитулировать перед страхом безоговорочно, Симка решил посмотреть. В комнате, где зеркало, свет включать он не стал, включил в «общей» – так, чтобы лучи падали в широкую дверь, со спины. Тогда они будут освещать не самого Симку, а его отражение (об этом способе написано в «Занимательной оптике»). Потом Симка стиснул кулаки и встал перед зеркалом. А в темном прямоугольнике, наклонившись навстречу, встал обрисованный лучами лампочки мальчишка – в точности такой же. Ну и что? По виду ничуть не скажешь, что испуганный. Симка как Симка. Такой же, как другие ребята. Ну разве что чересчур аккуратный – не туреньский, а скорее московский или ленинградский мальчик. В ладном таком, заграничного покроя, пиджачке, в торчащих из-под пиджачка коротеньких брючках с отглаженными стрелками, в тугих светлых гольфах и новеньких сандалиях. С гладко зачесанной набок прической пенькового цвета. С блестящим стеклянным значком на лацкане. Мальчик только что вернулся с выставки в московском Манеже… …Господи, какой Манеж? Это было в прошлом году! Пиджачок с обтрепанными обшлагами висит в шкафу, на сморщенных штанах давно никаких стрелок, ноги босые, в синяках и длинных царапинах, волосы не чесаны неделю, а значок… он не на груди, а в кармане! Симка попятился, ощущая под ребрами пулеметную трескотню сердца. Его отражение (теперь такое же взъерошенное, как он сам) попятилось тоже. Симка выскочил в другую комнату. Сел верхом на подоконник открытого окна – одна нога в помещении, другая снаружи. Получилось, что он левым боком в доме, а правым на улице. В случае чего можно сигануть на тротуар, не высоко… «Что, перетрухнул, Зуёк?» – хихикнул Который Всегда Рядом . «Пошел ты на фиг… Что это было?» «Это было необъяснимое свойство зеркальной памяти … Про такие штуки немало написано в разных книжках. Стра-ашных…» «Заткнись, идиот…» Симка просидел на подоконнике с полчаса. На светлой улице было хорошо. Прошли парни с гитарой, два раза проехали мотоциклисты, где-то раздавались удары по волейбольному мячу и веселые голоса. Симка малость успокоился. Стала вспоминаться прошлогодняя поездка, Нора Аркадьевна… Нет, про нее не надо. Она была очень хорошая, но думать про нее… лучше не сейчас. А то вдруг окажется рядом… К Симке подкралась наконец спасительная сонливость, он брякнулся на кровать, накрыл голову подушкой, чтобы не слышать кряхтенья и скрипов дома. И уснул так – не раздевшись, не выключив света, не затворив окна… Это было дней пять назад. А нынче спасительного сна не было, как говорится, ни в одном глазу. «Не надо было дрыхнуть днем», – сказал Который Всегда Рядом . «Помолчи. Шибко умный…» Симка ощущал непонятное раздражение. И решил, что сегодня бояться не будет. Назло «Которому », назло себе, назло всем на свете страхам. Был чудак у нас Данила: В животе его звонило, Потому что утром он Съел на завтрак телефон! Тра-та-та и тра-та-та!.. Чтобы доказать себе, что с этого момента он – совсем другой, ничего не боящийся человек, Симка решил посмотреть в зеркало. Как тогда . И убедиться, что в прошлый раз ему просто все почудилось. «Ох, не надо…» – язвительно предостерег Который Всегда Рядом . А что еще он мог сказать? Он такой… Конечно, опять стало «стра-а-ашно». Однако теперь в страхе чудилось что-то новое. Какая-то… да, притягательность. Боишься, а делаешь. Ноги сами идут… Ну и что? Вот оно, обыкновенное зеркало, вот он, обыкновенный Симка в нем. Никакого пиджачка, привычная майка с дырой на боку. Ох, а где он ее заработал, дыру-ту? Не заметил даже… Симка озадаченно поскреб пятерней затылок. Вернее, хотел поскрести, но помешала сдвинутая назад фуражка. Симка забыл ее снять, вернувшись с улицы… Да, но… на Симке в зеркале фуражки не было. Просто растрепанные вихры. Впрочем, тут же фуражка – мятая, с якорьками и заштопанным козырьком – появилась. А дыра на майке пропала! «Мама!» – Симка рванул из маленькой комнаты через большую на кухню. И хотел толкнуть дверь, чтобы вылететь на лестницу и на двор. Но… а потом что? Так и сидеть на дворе, не решаясь вернуться в собственную квартиру? Симка замер, упершись в дверь ладонями. Сердце колотилось, как гремучий пластмассовый шарик, который в полугодовалом возрасте любил трясти Андрюшка. Который Всегда Рядом сказал без насмешки, спокойно так: «Ну, что за паника, Зуёк? Дедушкино зеркало пошутило с внуком. Оно и с мамой раньше так шутило… наверно… Отдышись». Симка отдышался. Был чудак у нас Данила, Все боялся крокодила: Как бы этот крокодил Что-нибудь не откусил… Симка зажал в себе все нервы и показал крокодилу язык. А также – себе и Которому . И чуть-чуть не дал себе слово, что сейчас пойдет к зеркалу опять. Который Всегда Рядом на язык не обиделся и добродушно посоветовал: «Да оставь ты зеркало в покое, оно малость спятило на старости лет. Лучше разберись с пнем ». И Симка, отвернувшись от двери, посмотрел на пень. Пень был нарисован на холсте. Такая картина без рамы. Она была прибита по краям к стене между кухонным шкафом и вешалкой. Осталась от прежних жильцов, когда мама, дядя Саша и Симка въехали сюда два года назад. Мама решила, что убирать ее не стоит – все-таки украшение, хотя и обшарпанное. Картина была, судя по всему, очень давняя. Края обмохнатились, краска местами потрескалась, потемнела. Однако все на ней было хорошо различимо. Художник («Наверно, какой-то самоучка», – сказала однажды Нора Аркадьевна) изобразил летний пейзаж – там была вырубка, окаймленная недалеким лесом, кривые березки, трава с лиловыми цветами, солнечные облака. Через траву шли две охотничьи собаки с висячими ушами – рыжая и черная. А на переднем плане торчал замшелый пень. Может, художник и был самоучка, но пень у него получился отлично. Кривой, покрытый остатками коры и всякой порослью, он опирался на вылезшие из травы изогнутые корни. Словно сердитый сказочный осьминог попытался выбраться из-под земли и застрял. В верхней части пня виднелись два сучка с ровными срезами. Эти срезы, как два круглых глаза, с досадой и угрозой смотрели на весь белый свет. И прежде всего на Симку! То есть днем они никак не смотрели – два сучка, вот и все. А после заката, при лампочке… Куда ни пойдешь, где ни сядешь – подземное существо следит за тобой неотрывно. Как портрет в известной повести Гоголя. Может, за этой картиной тоже скрывается тайник? А что! Вдруг купец перед революцией спрятал кубышку с золотом?! Симка однажды поделился этими мыслями с мамой. Не следует ли отодрать холст и проверить? Ну, если не тайник там, то, может быть, дверца, как в книжке про Буратино… Мама, однако, сказала: «Давай как-нибудь потом. А пока тебе пора на молочную кухню». И Симка пошел за спецпитанием для Андрюшки. А потом одно, другое, и мысли про тайник стали казаться чепухой. Тем более что при маме пень-осьминог следить за Симкой не решался, притворялся просто пнем. А вот сейчас – опять… Симке вдруг подумалось, что этот пень – он, возможно, и есть источник всех страхов. Их сгусток, их сердцевина. Конечно, никакого тайника за холстом нет, но если этот холст отодрать, свернуть в трубку, засунуть за шкаф, замшелое чудовище-спрут перестанет следить за Симкой. И все страхи отомрут, развеются, угаснут… А кроме того, всякая активная работа сама по себе позволяет забыть про глупые боязни! Как ему это раньше в голову не пришло?! И Симка занялся работой. Из нижнего ящика в кухонном шкафу он вытащил инструменты. Молоток с гвоздодером, расхлябанные кусачки (старые, тоже еще дедушкины) и тупую стамеску. Стамеской отколупал присохшие к штукатурке края холста, очистил от краски и ржавчины головки гвоздиков. Кусачками повытягивал один гвоздик за другим (гвоздодер и не понадобился). При этом Симка старался не встречаться глазами с пнем. И страхов почти не осталось. Тем более что за открытым окном где-то играла пластинка («Говорят, родилась я недаром на излучине реки Монтанары…»), а на дворе жена дяди Миши тетя Тома ругала за что-то кота Тимофея… Картина все еще держалась на стене, присохла местами. От нее пахло сухой краской и пылью. Симка потянул за угол. Холст отодрался, хлопнул Симку по ногам. Симка не мешкая скатал его узким цилиндром, затолкал за шкаф. Вот и все! Пусть глазастый дурак теперь пялится в темноту! Больше – никаких страхов!.. Правда, никаких? Симка прислушался к себе. К тишине. Кажется, внутри Симки никакой боязни сейчас не было. И тишины не было. Пластинка бодро голосила: Но только пускаюсь я в пляску И кастаньеты мои стучат, Вижу, как нежною лаской Блестит Родриго влюбленный взгляд… А дяди-Мишина супруга Тамара кричала: – Чтоб ты подавился этой рыбой, ворюга! Чтоб она вылезла у тебя из-под хвоста всеми колючими костями! Очевидно, крики по-прежнему адресовались Тимофею (у дяди Миши хвоста не было). Симка хихикнул, расправил плечи. Теперь небось и зеркало перестанет фокусничать. Хотя… если захочет, пусть немного поиграет с Симкой. (Только не сегодня; сейчас лучше не устраивать опытов.) Симка подбоченился и оглядел лишенную картины стену. Никакой дверцы, конечно, и никаких намеков на тайник. Только оставшийся от холста прямоугольник был более светлым и чистым. Симка просто так, для порядка, постучал по нему костяшками пальцев… Ого… Что это? Под штукатуркой негромко, но явно откликнулась пустота. Не может быть! Симка постучал в других местах – справа и слева от следа картины. Там удары были глухие. Он опять стукнул по центру прямоугольника. Да, там что-то … Стамеской и молотком Симка начал торопливо вырубать в штукатурке дыру. Для начала – небольшую, размером с тетрадку. На босые ноги посыпались крошки. (Хорошо, что стенка другой стороной выходит в сени с лестницей, а то соседи всполошились бы). Наконец он подколупнул стамеской и уронил на ступни (ой-ёй-ёй!) квадратный кусок. Ну? Что там? Обычных перекрещенных дранок под штукатуркой не оказалось. Были неширокие (и, видимо, тонкие) досочки. В ответ на удар молотка пустота под ними отозвалась совсем явственно… Симка заработал молотком, как шахтер-стахановец в забое, – принялся расширять доступ к тайнику (конечно же, к тайнику!). Сердце колотилось так же, как молоток. Четыре дощечки закрывали окошко шириной в полметра и высотой сантиметров сорок. Каждая держалась всего на двух гвоздях. Причем шляпки гвоздей прижимались к дереву неплотно – видно, тот, кто прибивал, понимал: придет время открывать тайное углубление, и тогда не должно быть лишних хлопот. Хлопот и не было. Послушные гвоздодеру, гвозди с кряканьем, но без упрямства вылезли из гнезд. Присохшие концами к штукатурке досочки еще держались, но Симка поддел их стамеской, оторвал одну за другой. Открылось… непонятно что… Нет, понятно. В маленькой нише стояла сумка с двумя ремешками и тускло блеснувшим замком. И не просто сумка! Симка почти сразу понял, что это ученический ранец. Нынче с такими ранцами в школу не ходили, но они были у гимназистов. Симка видел в фильме «Белеет парус одинокий»! Там гимназист Петька носил в ранце восставшим рабочим патроны! А что здесь? Тоже патроны? С какой стати… Ну уж и не золото, конечно. Золото прячут в банках или сундучках, а не в школьных ранцах. Но ведь все равно что-то есть !.. Ранец оказался не тяжелый. Но и явно не пустой. Симка поставил его на половицы прямо под лампочкой, сел на корточки, двинул колечко замка – он был почти такой же, как на нынешних портфелях. Отогнул заскорузлую крышку. Что-то заискрилось… Стекло… Симка за скользкое горлышко вытащил под лучи квадратную бутылку. Сразу видно – старина! Лицевую сторону бутылки украшал выпуклый герб Турени: кораблик с узким флагом на мачте и скрещенные знамена над ним. А сверху и снизу такие же выпуклые буквы: «Туреньская крепкая». Горлышко было запечатано широкой сургучной нашлепкой. На сургуче что-то оттиснуто… Что? Симка пригляделся и понял: не какая-то специальная печать, а пятак. Такой же, какой утром подарил ему Фатяня (только год был другой). Скорее всего, бутылку запечатал мальчишка (наверно, хозяин ранца). Видать, хотел сохранить в ней что-то ценное. Или тайное. Но что, что, что?! Симка глянул в бутылку на просвет. Там было… там не было ничего . Тонкое бесцветное стекло позволяло рассмотреть всю внутренность. И эта внутренность была совершенно пуста. Ни монетки из древнего клада, ни клочка бумажки с тайными письменами, ни крохотного семечка какого-нибудь волшебного растения (Симка повертел и потряс бутылку). Ни куколки, из которой может вывестись заморская бабочка… Но тогда для чего все это? Тайник, прочная печать… Шутка? Но зачем шутку прятать так далеко? А может, в бутылке заключен какой-то сказочный дух или джинн? Вроде Хоттабыча, только невидимый! Откроешь, и… Нет, Симка ни за что не станет сейчас открывать! Надо обдумать и разобраться… А может, в ранце есть и какое-то объяснение? Симка сунул руку и нащупал свернутую бумагу. Вроде газеты… Это оказалась не газета. На широком листе – пожелтевшем, но гладком – была карта. Вернее, план. Так и было напечатано на верхнем крае: ПЛАНЪ города ТУРЕНИ 1898 годъ Приложенiе къ журналу «Свhтъ науки» Симка взмахом разгладил на полу шелестящую бумагу, лег над ней, упершись локтями, и вцепился глазами в тонкие линии и мелкие буквы. Он давно мечтал раздобыть где-нибудь карту города. Чтобы знать все переулки-закоулки, в которых с давних пор хранится много тайн и старины. Вот повезло! Спасибо тебе, незнакомый гимназист (вернее, реалист, потому что мужской гимназии в Турени никогда не было, а было реальное училище – это на пионерском сборе про историю города рассказывали). Конечно, план был, можно сказать, древний, шесть десятков лет прошло, как напечатали. И многое в городе изменилось. Но многое и осталось! И район Городище, где когда-то, говорят, была татарская крепость, и лог с его разветвлениями и речкой Туренькой, и большая река с пристанью, и старые церкви на разных улицах, и монастырь над рекой… Почти все названия улиц теперь не те, но можно угадать!.. А здешний переулок тогда назывался так же, как и нынче, – Нагорный! И на том месте – ну, точно на том! – где стоит (и тогда стоял, конечно) вот этот Симкин дом, был различим бледный чернильный крестик. Похожий на букву Х. Понятное дело! Здешний давний мальчишка (не хочется думать, что это был толстый сын купца Красильникова; пусть лучше какой-нибудь небогатый жилец-квартирант) отметил место своего обитания… Но что значат два других крестика? Один – на самом берегу, рядом с круглым значком и надписью «бес.»! «Бес.» – наверно, беседка над обрывом. А что там случилось? Даже число отмечено – «10 августа 1910 г .». Может, в тот день здесь хозяин ранца (один или с друзьями) зарыл клад?.. А вот еще крестик – чуть заметный, зато обведенный кружком. На краю лога. В том его ответвлении, где Симка никогда не бывал. Там изображена извилистая улица под названием Заовражная… Теперь будут у Симки дела! Во-первых, разобраться с тайной бутылки (не может же быть, что в нейничего ! Во вторых, побывать в отмеченных крестиками местах и постараться узнать: нет ли там каких-то загадок-разгадок? А если разгадки не обнаружатся и в бутылке сплошная пустота, можно придумать сказку, которая станет не хуже той, что была у мальчика Тони из книжки про волшебную дверь. Кстати, эту запрещенную книгу надо будет положить в тайник. Вместе с бутылкой и картой, упрятанными в обшарпанный ранец. Прикрыть снова досками, а потом и картиной (но картиной не сразу, а перед маминым возвращением). И будет у Симки собственная тайна, переплетенная с тайной давнего времени… А еще – конечно же! – туда следует спрятать и другую книжку. Самодельную и тоже запрещенную (в тысячу раз больше запрещенную, чем «Тони»!). Симка уже без всякого страха сходил в комнату, вытащил из-под кровати картонную коробку со своим всяким имуществом, со дна ее достал сшитую из сероватых листов тетрадку. На первой странице были крупные буквы: МИК. Он вернулся на кухню, сел на полу рядом с картой и не удержался, открыл тетрадку. Текст был отпечатан на машинке, под копирку. Симка прочитал первые (давным-давно знакомые) строчки: Сквозь голубую темноту, Неслышно от куста к кусту Переползая, словно змей, Среди трясин, среди камней Свирепых воинов отряд Идет – по десятеро в ряд. И раздвинулась тесная кухня с голой лампочкой под потолком, отошли назад тайны и самые последние остатки страхов. Возникла вокруг Симки душная, пахнущая нездешними зарослями ночь. Клочья лунного света застревали в лианах… И Нора Аркадьевна будто неслышно остановилась за спиной. Но это не вызвало никакой боязни. Вызвало только воспоминания . Живые, хорошие такие, хотя и с примесью тревог. Про жизнь… Нора Аркадьевна была сестра дяди Саши. А дядя Саша был маминым мужем. Но не Симкиным отцом… Симкиной маме не везло на мужей (так говорили соседки). До войны мама жила в городе Горьком. Одна жила, в двухкомнатной родительской квартирке, отца и матери тогда уже не было на свете. Одну комнату сдавала квартирантам, чтобы как-то прокормиться, и училась в пединституте. На втором курсе, в тридцать седьмом году, она вышла замуж за фельдшера городской больницы. Было ей тогда двадцать лет. Стали жить-поживать в своей комнатке в деревянном доме на берегу Волги. Хорошо, но не долго. Квартирантам-соседям очень хотелось вселиться и во вторую комнату, прибрать к рукам всю квартиру. И они сообщили кудаследует , что молодой фельдшер рассказывает нехорошие анекдоты про советский колхозный строй. Время было такое, что люди вздрагивали по ночам от любого стука в дверь, шла борьба с «врагами народа». Сажали всех подряд, от дворников до маршалов. Конечно, пришли и за маминым мужем. Отправили его в лагеря под Воркуту. А маму – в ссылку. Хорошо, что не на дальний север, а в Турень – хоть и небольшой, но все же город, где жизнь не такая тяжелая, как в глухой деревне. Может быть, пожалели молоденькую женщину, она была на пятом месяце беременности. Нашлись в Турени добрые люди: отыскали маме угол на краю города, помогали нянчиться с малышом, когда он родился, потом устроили маму на бухгалтерские курсы… Мальчик Игорь, появившийся на свет в Турени в тридцать девятом году, так никогда и не увидел отца. Тот иногда присылал из лагеря письма (видно, режим там был не самый суровый), а когда напала на нас Германия, выпросился на фронт. Бывало, что «не очень виноватых» отпускали тогда из лагерей на войну (конечно, только в наиболее опасные места). В первом же бою рядового Утехина, что был отцом Игоря, ранили, а после госпиталя перевели из пехотного полка в медсанбат – фельдшер же. И вскоре даже дали «кубик» в петлицы, то есть стал он младшим лейтенантом медицинской службы. Но служил недолго, в начале сорок второго года погиб. Не в бою, а просто на дороге, когда перевозили раненых, – снаряд попал в кузов грузовика. И остались мама и трехлетний Игорь одни на белом свете. Хорошо хоть, что мама считалась теперь не женой «врага народа», а вдовой погибшего командира – одной из тысяч таких же настигнутых бедой женщин. Как маялась, как растила мальчишку, чего рассказывать. Так было со многими… Научилась шить, по вечерам, после своей бухгалтерской работы в конторе сапоговаляльной фабрики (то есть в которой делали валенки), сидела над заказами, перелицовывала довоенные пальто и костюмы, шила из привезенных с фронта гимнастерок и галифе ребячью одежонку. Такая частная работа законом не одобрялась, но смотрели на нее сквозь пальцы (может быть, снова жалели). Игорек учился хорошо, но был, как говорится, «оторви ухо с глазом». Оно и понятно – без отца-то. И в сорок восьмом году мама вышла за актера местного драмтеатра Виктора Стеклова. Было ей в ту пору около тридцати, но выглядела она молоденькой – маленькая, стройная такая. Многие думали, что Игорь и она – брат и сестра… А Виктор Стеклов актер был не слишком-то известный, на вторых ролях, и по этой причине часто жаловался на судьбу и завистников, предварительно приняв в себя рюмку-другую. Однако ничего, жили. В мае сорок девятого родился Симка. А еще через год актер Стеклов с театральной бригадой отправился на долгие гастроли по городам Сибири и Дальнего Востока. Писал редко и наконец откуда-то из Хабаровского края сообщил, что решил остаться в местном театре, «чтобы коренным образом переломить свою карьеру в нужную сторону». А как переломит – заберет, мол, к себе жену и сына. «Я тогда сразу почуяла – кончено между нами», – рассказывала мама тете Капе и другим соседкам. Так и получилось. Года два подряд Стеклов посылал жене и сыну деньги. Не помногу, но довольно регулярно. А потом – как отрезало. Где он, в каком театре (и в театре ли) и живой ли вообще, узнать не удалось, несмотря на все мамины запросы. – Ну и ладно, – хмуро сказал повзрослевший Игорь. – Переживем. – Отчима он не любил (тот однажды вздумал воспитывать неродного сына ремнем и получил головой под дых). Симка тоже не горевал, отца он не помнил. А Игорь рос молодцом. В старших классах оставил «всякие свои фокусы», окончил школу с серебряной медалью, уехал в Свердловск и без труда поступил в Горный институт. Теперь, в шестидесятом году, он получил диплом геолога и сразу ушел в экспедицию по Полярному Уралу – срочно там нужны были специалисты. Не успел даже заехать в Турень… Он и раньше, в студенческие времена, появлялся дома нечасто – где-нибудь на недельку в зимние и летние каникулы. Зато каждый раз это был праздник. Игорь дурачился с Симкой, таскал его на плечах, рассказывал про всякие приключения из жизни геологов, ходил с ним в кино или на пляж под обрывами. И обязательно привозил какой-нибудь подарок: то трехцветный карманный фонарик, то настоящий походный компас, то похожий на золотой самородок осколок медного колчедана. И пел под гитару всякие песни – то студенческие, веселые (просто животик надорвешь), то сдержанно-печальные, вроде той, что в недавнем фильме «Последний дюйм»: Тяжелым басом гремит фугас… Когда Игорь появлялся, мама расцветала. А он вертел ее на руках, как девочку, и смеялся: – Мамуля, ты все молодеешь… Мама, она если и не молодела, то и не старилась. В пятьдесят восьмом, когда маме было уже сорок, никто не давал ей больше тридцати. Именно в том году она вышла замуж третий раз. Ни Игорь, ни Симка этот мамин шаг не осудили. Одобрили даже. Дядя Саша был человек жизнерадостный. Этакий курчавый и бородатый крепыш с огоньками дальних странствий в карих глазах. На пять лет младше мамы, но выглядел старше, хотя, конечно, не казался очень пожилым. Он работал в Институте охотничьего хозяйства, часто ездил в командировки по северным районам – то есть был «бродячий человек» вроде Игоря. И деловой! Сумел добиться от своего института отдельной квартиры (у меня жена, и мы ждем ребенка!), хотя мама не могла стать его женой по всем правилам. Для этого ей следовало сначала оформить развод с Симкиным отцом, а тот был неизвестно где (и был ли вообще?). Это требовало ого-го каких хлопот! Тем не менее квартира в Нагорном переулке была получена, и они втроем – Симка, мама и дядя Саша – перебрались туда из частной комнаты на Профсоюзной улице. Казалось, все теперь будет хорошо!.. Но когда мама была «на четвертом месяце» (дяде Саше очень хотелось сына), охотовед Александр Селянин разбился с самолетом в районе Сургута. В маленьком «Ан-2» забарахлил мотор, самолет стал планировать, чтобы выбрать в лесном массиве поляну или просеку для посадки, зацепил верхушки сосен, перевернулся и рухнул. Погибли все… Симка очень жалел дядю Сашу, плакал. Но больше всего он боялся за маму: как она переживет новое горе? Мама пережила. Даже сдержаннее, чем можно было ожидать. Плакала не очень много, только почти все время молчала. Съездила (хотя врачи и не советовали) в тот поселок, где на местном кладбище похоронили экипаж и пассажиров. Когда вернулась, жалостливая соседка тетя Капа сказала ей: – Бедная ты бедная, что за судьбинушка у тебя. Опять без мужика. – Есть у меня мужики. Один с геологами бродяжит, другой вот… – мама за плечи притянула Симку к округлившемуся животу. И скоро будет еще один… – Она была уверена, что родится мальчик. И родился мальчик. И назвали его Андреем, как хотел того дядя Саша. Пока дядя Саша был холостой, он жил вместе со своей незамужней старшей сестрой, Норой Аркадьевной. Эта женщина была единственная, кто не одобрял брак Александра Селянина. Может, считала она, что Симкина мама ему не пара. Он-то хотя и «джеклондоновский персонаж», но человек очень культурный, с институтским дипломом, прекрасный музыкант, стихи писал. А в жены выбрал кого? Бухгалтершу со средним образованием, не знающую даже нотной грамоты (и немолодую к тому же)… А возможно, сестра просто ревновала брата к незнакомой женщине. До той поры Нора Аркадьевна многие годы была рядом с Сашей, привыкла с его младенчества заботиться о братишке. Нет, она не спорила, не показывала открытого недовольства. Но с мамой встречалась редко, разговаривала сухо. На скромной неофициальной свадьбе (вернее, просто вечеринке) сидела молчаливая, прямая, с поджатыми губами. Симка старался не смотреть на нее, а если смотрел, то косо. Мало того, что казалась она недоброй, была еще и ужасно некрасивой. Худая, нескладно высокая, с длинным помятым лицом и пористым носом-картошкой. На носу кособоко сидели круглые, очень прозрачные очки без оправы. Симке казалось, что эта хрустальная прозрачность ну никак не соответствует Норе Аркадьевне, словно та присвоила очки другого – умного и доброго человека. За очками видны были птичьи глазки табачного цвета, а над ними щетинились коротенькие рыжеватые брови. На лоб спускалась такая же рыжеватая, нелепая челка, над щеками вздрагивали словно приклеенные к вискам волосяные крендели. Было в этом что-то старомодное… Ну и ладно бы, что старомодное, ладно, что некрасивое! Но зачем она так сквозь сжатые губы разговаривала с мамой! Впрочем это было сначала. А когда погиб дядя Саша, Нора Аркадьевна стала вести себя по-другому. Мягче. Может быть, оттого, что теперь некого уже было ревновать, а горе у них с мамой сделалось общее. Когда родился Андрюшка, она принялась регулярно заходить к Стекловым, приносила малышу подарки, неловко брала его на руки. А маме предлагала деньги. Мама сперва отказывалась. Однако Нора Аркадьевна сказала: – Анна Серафимовна, Андрюша мой племянник. Я не только имею право, но просто обязана заботиться о сыне моего брата. Поймите же, у меня никого больше нет… кроме вас… – При этом она вдруг сняла очки и принялась промокать глаза платочком. Очки упали на половик. Симка поспешно поднял их и положил на табурет рядом с Андрюшкиной кроваткой. – Спасибо, мой хороший… – шепотом проговорила Нора Аркадьевна. Симка ушел из комнаты и не слышал, о чем говорили мама и сестра дяди Саши. Иногда Нора Аркадьевна приносила книги – для Симки. – Ты ведь любишь читать, не так ли? Мне кажется, эта книжка будет тебе полезна. Постарайся не откладывать, если с первых страниц она покажется не очень интересной. Симка и не откладывал, не было у него такой привычки. Потому что Игорь как-то посоветовал брату-первокласснику: «Если взялся, дочитывай всякую книгу до конца. Без этого пропадешь и в ученье, и в других делах…» Симка не понял, что за «другие дела», но знал, что старший брат плохого не посоветует. Надо сказать, что книги, приносимые Норой Аркадьевной, не были скучными. Иногда выглядели пугающе толстыми, но потом оказывались увлекательными. Например, «Легенда об Уленшпигеле», «Мифы Древней Греции» или «Человек, который смеется» – роман французского писателя Виктора Гюго («Виктора Гюго, – торопливо поправила Симку мама, оглянувшись на Нору Аркадьевну. – Ты что, не читал «Гавроша»?). Особенно толстым оказался «Давид Копперфильд» англичанина Диккенса. Тоже интересный! Правда, вторую половину романа, где речь шла о взрослой жизни, Симка дочитывал без особого увлечения, зато к детским годам Копперфильда возвращался потом не раз. А Нора Аркадьевна однажды обронила: – Я эту книгу в давние годы перечитала раз пять… Иногда Нора Аркадьевна и мама спорили о литературе. Мама любила «простых» поэтов – Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Есенина, Симонова… Нора Аркадьевна с ней снисходительно соглашалась, но тут же называла других, про которых Симка раньше и не слыхал (например, того же Пастернака). Из-за этого Пастернака однажды случился крупный спор про Твардовского. Мама обмолвилась, что ей нравится «Василий Теркин». Нора Аркадьевна пожала плечом: – Ну, что же… – Вы хотите сказать, что это плохая поэма? – слегка взвинченно спросила мама. Опустила в кроватку уснувшего Андрюшку и повернулась к Норе Аркадьевне «всем фронтом». – Отнюдь. У нее немало достоинств. Прежде всего ее, так сказать, массовость и доступность. Но… у каждого свой вкус. Я не люблю поэзию, которая пахнет кирзовыми сапогами. А кроме того, я не могу простить Твардовскому, что он предал Пастернака. – Возможно, его вынудили обстоятельства, – осторожно сказала мама. – Ну разумеется! От стремления приспособиться к обстоятельствам и начинаются все на свете подлости… Кстати, через месяц после своего гнусного письма Борису Леонидовичу Твардовский и компания направили почти такое же Паустовскому. В столь же хамском стиле. По поводу повести «Время больших ожиданий». Этот случай мало известен, потому что письмо не публиковалось. Правда, с Паустовским дело не выгорело, его повесть, которую выкинул «Новый мир», вскоре напечатал другой журнал… Симка ничего не понимал в этом споре. Но он читал книжку Паустовского «Далекие годы», и она ему очень нравилась. Поэтому он ощутил к Твардовскому нечто вроде хмурого недоверия. Но мама в этот момент сказала: – Если человек в чем-то случился неправ, не значит, что надо зачеркивать его талант. А кирзовые сапоги… вы же сами знаете, в них воевала вся страна. – Естественно, – кивнула прической с волосяными калачами Нора Аркадьевна. – Но я не вижу здесь предмета для поэзии… Впрочем, я совершенно не склонна опровергать вашу точку зрения, но позвольте и мне, Анна Серафимовна, остаться со своей… После этого она сухо попрощалась и ушла. Теперь Симка был, конечно, опять на маминой стороне и сказал, когда закрылась дверь: – Какая вредина! – Не говори глупости, – насупленно отозвалась мама. – Каждый имеет право одних поэтов любить, а других не любить… Нора Аркадьевна замечательная женщина. Ты же ничего про нее не знаешь. В этих самых кирзовых сапогах она в войну прошагала от Москвы до Германии… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladislav-krapivin/steklyannye-tayny-simki-zuyka/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.