Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Моя шоколадная беби

Моя шоколадная беби
Моя шоколадная беби Ольга Юрьевна Степнова Все, как в голивудском кино, но на фоне русских декораций темнокожая детдомовская сиротка пробивает себе место под солнцем в столичных джунглях. Богатый папик, раненый гангстер и дождь роскошных бриллиантов – белая полоса в жизни мулатки Кэт. Но вот капризный сценарий ее судьбы переворачивает все с ног на голову: в папика стреляют, гангстер ударяется в бега, а шоколадную красотку обвиняют в убийстве и сажают в московский изолятор с клопами. Правда, остаются бриллианты!.. Ольга Степнова Моя шоколадная беби Пролог. Год 1992 Она проснулась первой. Откинула простыню и в немощном утреннем свете стала рассматривать свое голое тело. Кэт верила в чудодейственную силу любви, и каждый раз после ночных безумств пыталась удостовериться в своей еще более увеличившейся прелести. Она осталась довольна осмотром: ноги матово блестели длинной бесконечностью, живот дразнил упругостью, а грудь... вообще-то, могла бы быть и побольше, но, слава Богу, он не любит излишеств. Она скосила глаза: Сытов спал. – Ни-ки-та! – шепотом позвала Кэт. Нет, это смешно – будить шепотом Сытова. Она улыбнулась. Какая у него белая кожа! А может, то, чем она мучилась двадцать лет – это счастье? Может, не согреши ее неведомая московская мамаша с таким же неведомым мавром, была бы она не шоколадной Кэт, а рыжей веснушчатой Катькой. И суперменистый Сытов, пресыщенный женским вниманием, преуспевающий и холодный, не обалдел бы тогда на улице Горького от ее кофейной загадочности и не поплелся бы за ней, как завороженный. Она дотронулась до его светлых, почти белых волос. Утро набирало силу. Стали видны бревенчатые стены избы и грубая мебель. В углу белела печка, которая, когда ее топили, превращалась в преисподнюю, и Кэт хохотала, подбрасывая дрова, чувствуя себя черным чертом-палачом. Господи, как хорошо! Они одни, наконец, и вместе. А еще вчера их душила Москва. Сытов позвонил ей на работу, в детский сад. Когда Даша, тоже нянечка, крикнула: «Кать, тебя!» – она испугалась. Он никогда не звонил на работу, только в общежитие. – Ты? – выдохнула она, потому что звонить ей кроме него было некому во всем белом свете. – Бэби, – загудел его бас, от которого у нее подгибались привычно колени и начинало ныть в животе, – у меня маленькая неприятность, которая для нас может обернуться большой приятностью. Умерла моя грэндмазе, неродная. – Кто умер? – задрожала Кэт голосом. – Баба Шура, бэби! Короче, хоронить некому. Через час жду тебя на нашем месте. Три часа езды, небольшая формальность с погребением и вечный рай в избушке на курьих ножках. У меня отпуск на три дня. Ферштейн? – Ага! – Кэт положила трубку и заплакала. Она всегда немного плакала, если кто-то умирал. Вот жила в избушке баба Шура, брэнд... нет, мэндвазе, и вчера умерла. А хоронить некому, кроме неродного Сытова. Если Кэт умрет, ее тоже будет некому хоронить, кроме Сытова. Сытов скажет: «Моя бэби умерла», а плакать он не умеет. Ей дали отпуск на три дня, хотя заведующая, когда Кэт сказала: «Баба Шура умерла», и пояснила, что это ее неродная бабушка, посмотрела на нее так, будто у Кэт выросли не просто рога, а рога замысловатой формы. Если бы эта толстая тетя не была здесь самой главной, Кэт показала бы ей язык. Пусть убедилась бы, что в отличие от кожи, он у нее такой же, как у людей, у которых есть бабушки. А потом была дорога, несущаяся им навстречу с такой скоростью, что Кэт визжала, закрывала глаза, затихала, но потом открывала и снова визжала. Сытов водил так, что на неровностях они взлетали и летели еще долго под визг шоколадной бэби. Баба Шура лежала в маленьком, будто детском, гробике – своем последнем пристанище, которое показывало, как мало ей нужно было при жизни, а в смерти еще меньше. Кэт поливала ее горячими слезами, пока Сытов не накрыл гроб крышкой и не стал заколачивать. Ветер обжигал холодной влагой лицо и раздувал полы ее плаща, когда последняя порция земли прикрыла маленькую могилку, и Сытов стал распрямлять свою могучую спину. Кэт темнела ногами в осеннем месиве непогоды. – Ноги, Кэт, твои ноги, – он пополз губами от колена выше, ее плащ закрыл его с головой. Кэт мгновенно налилась жгучим желанием, знакомо запламенела изнутри и стала расплавляться в осеннюю грязь. Перед глазами поплыл могильный крест. – Нет, Сытов! Нет! – истошно заорала она, извернулась в грязи и побежала к машине. Никита, отряхивая на ходу джинсы, поплелся за ней. Избушка-развалюшка принадлежала теперь Сытову. Она стояла на отшибе поселка, как будто нечаянно оброненная. Никита смеялся над таким нежданным наследством, ходил вокруг нее и кричал: – Смотри, бэби, сейчас я ее уроню! – Сильным круглым плечом он толкнул избушку. Кэт захохотала, закинув стрижено-кудрявую голову. Он подбежал, поймал ее хохочущий рот губами и потащил в дом. Кэт забилась специально, она любила, когда он ломал ее тонкое тело, она зверела, кусалась, рычала, смеялась и взметалась в конвульсиях бесчисленно, пока Сытов – здоровый, сильный, огромный Сытов – не отваливался в полном бессилии, тяжело переводя дух, и не умирал на час как мужчина. Кэт не понимала, как можно устать от любви. И сейчас, в час мертвого Сытова, она чертом понеслась за дровами, потому что огонь в печке погас, Сытов умер, а ее темное тело не хотело остывать. * * * – Ни-ки-та! – позвала она снова, навалившись на него. Никита просыпался долго и тяжело: мычал, мотал головой. Кэт зацеловывала его, пока он не открыл глаза и не сел. – Ну и уморила же ты меня вчера, Кэт, – он едва успел погладить ее бедро, как она голая уже носилась по дому смерчем, улаживая свои утренние дела. Он оделся, взял ее халат, изловчась, поймал им Кэт. – Слушай, мне не нужна сопливая бэби, ну-ка одевайся! Старый закопченный чайник запыхтел на печке, Кэт в стаканы насыпала кофе из банки: – Смотри, – сказала она, наливая туда кипяток, – это я! А это ты, – показала на банку с молоком. Налила молоко в кофе и захохотала: – А это мы с тобой! – Кэт, я не пью кофе с молоком, зачем ты это сделала?!! Кэт надулась. – Ну ладно, если это ты и я, я буду пить. Смотри, – он закрыл глаза и стал пить, изображая шутовское удовольствие. Кэт расцвела. За окном опять пошел дождь. О стекло терлась кленовая ветка, уже облетевшая и беспомощная перед осенним ненастьем. Никита не любил дождь, но теперь, в избушке, рядом с Кэт, он его не раздражал и не угнетал. Наоборот, веселила несуразность картины: российская непогода, бревенчатые стены, печь с полатями, и темнокожая девушка белозубо смеется рядом с ним. Сытов знал толк в женщинах. В свои тридцать два он был холост, свободен, и относился к общению с прекрасным полом, как к своеобразному виду спорта со своими правилами и техникой безопасности. Кэт поставила с ног на голову всю привычность его существования. Во-первых, она уже год была его единственной женщиной (только в кошмарном сне могло привидеться, что после Кэт он с кем-то, или вместо Кэт он с кем-то!). Во-вторых, он умер бы со смеху, скажи ему кто-нибудь раньше, что девочка из детдома, белая ворона, подкидыш с темной кожей, ставшая нянечкой в детском саду, будет так долго его бессменной пассией. Сытов любил женщин с интеллектуальными достоинствами, причем, выше средних. И если бы в тот день не сломалась его машина, и не брел бы он как простой смертный из редакции домой, никогда бы он так и не попробовал этот кофе с молоком. Кэт с ногами забралась на кровать, стала раскачиваться на продавленной сетке, тряся по-цыгански плечами, болтая грудями. – Эй, бэби, не делай так, дай набраться сил! – попросил Никита. Кэт притормозила сетку и вдруг увидела в углу полочку, а на полочке маленькую иконку. Вчера она ее не разглядела. Кэт сняла иконку и заворожено уставилась на лик святого. Сытов увидел, как из-за иконы вывалился сложенный вчетверо тетрадный лист. «Странно, – подумал он, – откуда у неграмотной бабки тетрадный лист?» Никита развернул его и рассмеялся: там был нарисован маленький домик, из трубы дымок, деревце у окошка, и стоял автограф бабы Шуры, пожелавший удостоверить свое авторство – маленький крестик прямо под деревцем. – Наскальная живопись. Возрождение жанра. – Сытов пришпандорил картинку над кроватью. Кэт захлопала в ладоши. Она не все понимала, что говорит Сытов, но он всегда поступал так, как поступила бы она, и это приводило ее в восторг. * * * Кэт, когда была маленькой, думала, что больна какой-то болезнью. У всех детей была светлая кожа, а у нее цвета густого какао, которое давали в детдоме только по праздникам. А волосы ее всегда брили, иначе они стояли стальными пружинами, не пропуская в себя ни одну расческу. Кэт совсем бы не страдала от этого, если бы маленькие, злые, белые дети не пытались вечно расправиться с нею. Ее лупили, отбирали игрушки, сначала звали «бабой ягой», а потом «черномазой». Кэт привыкла к такому обращению, но забитой не стала: кровь неведомого мавра привнесла в нее такой жизнерадостный темперамент, что с лихвой хватило бы на всех белых в столице нашей родины. Однажды, по детдомовскому телевизору она увидела негра. – А-а-а! – дико закричала она. – А-а-а! Ха-ха-ха! Черномазый! Он тоже черномазый! Смотрите все! – Она так бесилась, что воспитателям пришлось связать ее и вызвать врача со шприцем. Но когда тот пришел, Кэт уже лежала, счастливо успокоенная, перетянутая простынями, как младенец. В двенадцать лет ее первый раз погладили по голове. Погладил пожилой воспитатель, Федор Палыч, от которого всегда пахло как от ватки, которой трут попу, перед тем как поставить укол. Кэт изумленно вскинула на него глаза: она не знала, что человек может погладить человека, и очень удивилась этому. Федор Палыч открыл пустую комнату для занятий, завел туда Кэт. Там он снова погладил ее по голове, снял платье, потом трусики. Кэт испугалась, но не заплакала даже тогда, когда штука, которую он вытащил из своих расстегнутых штанов, прожгла ее мучительной болью. Он дал ей апельсин и приказал никому ничего не рассказывать. Она съела апельсин вместе с кожурой, потому что не знала, что его надо чистить. * * * Сытов потянулся. В Москве он заматывался журналистскими делами и мечтал о тихой провинции и безделье, в провинции же начинал сходить с ума на второй день. Правда, сейчас с ним Кэт, а это совсем другое дело. Их встречи были очень проблематичны: домой он привести ее не мог – у мамы слабое сердце, а отец, хоть и строил из себя железного, но от бэби бы точно попал в реанимацию. Аристократичные родители Никиты очень болезненно подходили к вопросу продолжения рода и вечно сводили его с разными породистыми кошками. Никита иногда удостаивал некоторых своим кратковременным половым участием. Они шли к нему в постель покорно, будто его блистательные телевизионные репортажи давали им право на эту покорность. Нет, Кэт не смотрела телевизор, но она отдалась бурно, как молодое животное, и Сытов понял, какой преснятиной он до сих пор питался. Но приходилось болтаться по чужим квартирам, и три дня в избушке были просто подарком. Сытов взял ведро и пошел за водой. Кэт увязалась было за ним, но он цыкнул, и она послушной кошкой прыгнула на кровать. Колонка была далеко. Никита бутсами месил грязь и, увязая, про себя матерился. У колонки он увидел скопление мужиков. Они были с ведрами, бидонами, канистрами, стоявшими на тележках. Все смирно ждали своей очереди. Сытов пристроился в конце. – Похоронили бабку-то? – спросил его замухрышистый мужик в рваной женской кофте. Сытов кивнул. – Да-а, померла бабка! Тихо так, никто и не слыхал. А до того такая веселая была, в магазине бабам хвасталась, что родственник у ней какой-то отыскался, гостил два дня. А как он уехал, так она и померла! Сытов удивился. У бабы Шуры не было никого кроме Сытова-старшего, которого в войну она мальчишкой как-то там спасла. Никита не любил все эти душещипательные истории и никогда подробностями не интересовался. Баба Шура была одна, как перст, и приезжали к ней только Сытов-младший или Сытов-старший – затаривали московской провизией. Она всегда охала и причитала при виде импортных консервов, а вчера Сытов обнаружил в подполе целый склад нетронутых баночек. Сытов не стал расспрашивать мужика о последних бабкиных днях: ну померла бабка, с кем не бывает в девяносто с лишним лет. Подошла его очередь, он набрал полные ведра воды и поволокся обратно. Господи, как бабка-то носила?! В последнее время они с отцом навещали ее все реже и реже: отец болел, у Сытова вечные командировки, а когда появилась Кэт... все так уплотнилось, что вставить бабу Шуру в расписание почти не удавалось. В последнее время только деньги и переводил. Навстречу ему попались деревенские девки. Они обалдели от фирмача Сытова, и Сытов поймал себя на том, что ему нравится производить впечатление даже на деревенских девок. А вот Кэт тогда, в первый раз, посмотрела сквозь Сытова. Идет такая чудо-дива и смотрит сквозь него. Она темнела кожей на московской улице, напоминая об апельсиновых рощах, жарком солнце и набедренных повязках. Он шел за ней долго, рассматривал: такую прелесть он еще не видел. На ней было платье фабрики «Большевичка». «Хиппует», – подумал Сытов, в один прыжок нагнал ее и остановил за локоть. – Девушка свободна сегодня вечером? – на хорошем английском спросил он. – Может, посидим где-нибудь? – Чего-чего?! – вылупила она глаза. Сытов долго хохотал, а она терпеливо ждала, когда этот белый медведь скажет что-нибудь по-человечески. – Как тебя зовут? – Катя. Сытов опять затрясся от смеха. – Наверное, и фамилия Иванова?! Она еще больше вылупилась и кивнула: – Катя Ивановна Иванова. Откуда вам знать?! – Русская квартеронка[1 - квартеронка – женщина, у которой 1/4 негритянской крови], – резюмировал он. – Я не квартирантка, я в общаге живу, – надула она губы. * * * Сытов подходил к избушке. Она виднелась сквозь влажную рябь дождя: покосившаяся развалюшка, дымок из трубы, чахлый клен под окном. Сытов остановился. Домик, дымок, деревце, под деревцем крест... Сытов, расплескивая воду, понесся к избе. Ополовиненные ведра кинул у крыльца, одним прыжком очутился у клена. Земля вокруг дерева была взрыхленная – то ли дождем, то ли... Он руками, по-собачьи стал рыть землю, задыхаясь от бешеного сердца. «До революции-то я у графьев прислугой ходила...», – вспомнил Сытов бабкины откровения, к которым никогда не прислушивался. Кретин Сытов, раздолбай, пока трахался, другие «родственнички» объявились. Он понесся в сени за лопатой. Краем глаза увидел, как в окно вытаращилась, открыв от удивления рот, Кэт. Кэт очень удивилась, увидев в окно несущегося в фейерверке водяных брызг Сытова. Сытов бегал только на тренировках. А так он или ходил, или ездил на машине. Кэт подумала, что он с разбегу хочет вступить с ней в обычную любовную схватку, и даже изготовилась к прыжку. Но Сытов отбросил ведра и стал руками рыть землю с безумными глазами. Кэт обиделась: такие бурные эмоции и без ее участия! Все лучшее в ее жизни было связано с Сытовым. От первый назвал ее Кэт (до этого она была «черномазой Катькой»); с ним впервые проехалась на машине, которая была в сто раз красивее, чем у толстых дядек; с ним впервые она познала бешеное безумие от мужской силы и плоти, поняла, что Сытов дал узнать ей вкус чего-то более сладкого, чем тот апельсин, который подарил ей, пахнущий ваткой Федор Палыч. Она не любила только Сытова телевизионного – там, в ящике, он был чужой, общедоступный, и иногда с ним появлялись безумно красивые белые женщины. Сытов пришел к ней как-то в общагу. Припарковал «Мерседес» у помойки. Тетя Валя на вахте впала в коматозное состояние, увидев в нем «того самого Сытова», а когда он проходил мимо, стояла по стойке «смирно», хотя ее задача была не пропускать к девушкам ни одного мужчины. Сытов притащил шампанское, коньяк, много разных заморских баночек. У Кэт был день рождения. Вернее, когда он был на самом деле, Кэт не знала, его придумали воспитатели в детдоме. Сытов долго уговаривал ее пойти в этот день в ресторан, но она уперлась: в ресторане нет кровати, надо чинно сидеть... И она упросила соседку Ленку погулять вечерок, подарив ей кожаную юбку, которую Сытов привез Кэт из Италии в самом начале их связи. Сытов в дорогом костюме заполнил собой все пространство маленькой комнатки. – Иди сюда, бэби, я буду дарить тебе подарок! – Он извлек из свертка бирюзовое чудо. Платье он увидел в валютном магазине и сразу понял – оно только для Кэт. Кэт завизжала, стала сдирать с себя все, даже трусики, и встала перед ним, торча сосками. Он натянул на нее платье, оно было сшито узким чулком, впереди глухо закрытое и с вырезом на спине, упирающимся в ягодицы. – Я тебе нравлюсь, Сытов?! – прошептала она. Он присел и губами прижался там, где заканчивался вырез. Они сцепились изнуряющее долго, и он зажимал ей рот, боясь, что все это сейчас кончится нарядом милиции, вызванным соседями. Кровать они все же сломали, и Сытов долго потом возился, налаживая общаговскую рухлядь. – Никита, спой мне песенку, – попросила Кэт, когда они, так и не пившие шампанского и не дотронувшиеся до еды, лежали рядом. Кэт притащила Ленкину гитару и сунула ее полумертвому Сытову. – Какую? – промычал он. – А про меня. – Бэби, песенку про тебя еще не придумали. – Придумали-придумали! «Выходила на берег Катюша!» – Э, нет, бэби, эту песенку тебе пусть краснознаменный хор поет. – Ну, Сытов! – Ладно, бэби, слушай! – И он запел, на ходу сочиняя слова и музыку: – В стране апельсиновых грез Живет шоколадная бэби. Она затоскует до слез, Услышав про белых медведей... * * * Сытов копал. Он перепахал уже все пространство перед домом и понял, что ничего не найдет. Бабка-дура, небось, завернула «это» в тряпицу и зарыла под деревом, и чтобы не забыть, нарисовала картинку с крестиком. Он зашел в избу, сорвал картинку со стены и уставился на нее, усевшись рядом с Кэт. – Никита, хочешь, теперь я покопаю? – жалобно спросила Кэт. Она привыкла ничего не понимать в его делах. Никита молчал. Когда возникали трудности, он становился как танк. Надо искать «родственника». Интересно, что за клад закопала бабка? Скорее всего, это драгоценности. Отец говорил, что во время войны они с бабкой чудом не голодали. Она откуда-то всегда приносила кусок, а Сытов-старший никогда не интересовался, где она брала хлеб и консервы. Он просто отдавал ей потом всю жизнь свой сыновний долг – деньгами, вниманием, продуктами, чем мог, одним словом... Мужика в рваной кофте Никита нашел быстро. Тот почему-то испугался и на напористые сытовские вопросы отвечал: – Не, не знаю, ниче не знаю. Бабы говорили, а я ниче не знаю. Иди к Попелыхе, она, может, че скажет, а я ниче... Сытов понял, что действовать нужно осторожнее, он для них «мужик из ящика» – московский и непонятный. На воротах у Попелыхи было накарябано «Осторожно, злая собака». Сытов толкнул калитку, злая собака беззлобно тявкнула пару раз и беззлобно завиляла непородистым хвостом. Попелыха, жившая одна, обрадовалась возможности потрепаться и рассказ про «родственника» начала было с того, что к Нюрке-кляче, ...е старой, вчера опять приходил тот ...рь Гриша, и... а еще вчера мужик утоп мордой в ведре самогона, и... Сытов профессионально обстолбил Попелыхе тему, она смирилась: – Был мужик. Когда приехал, откуда, никто не знает. Бабка радостная ходила, мужика того Лешей называла. Он два дня побыл и уехал. – Куда? – А никто не знает. Васька наш говорил, что утром рано видел, как он на попутку садился в сторону Кусково. – Как он выглядел? – Да я один раз его видела, вечером поздно. Лет тридцать пять, говнистый такой... – Рост? – Да тебе по плечо будет. Куртка на нем старая была, шапка. – На лицо какой? – А никакой, только щурится всегда. Сытов понимал, что искать «никакого, говнистого» Лешу, уехавшего на попутке в сторону Кусково смешно. Сытов не знал, что ищет и кого ищет. Но его уже понесло. Сложности его возбуждали, и внутри заработал мотор, всегда толкавший Сытова только вперед. * * * Кэт сидела с ногами на кровати. За окном темнело, а Сытов все не приходил. Куда он умчался? «Сытов, – звала она про себя, – ну скорее приходи, скорее!» Уже через два дня на работу, и видеться придется снова урывками. Вообще-то, Кэт садик любила. Ее сначала нигде не брали на работу, но нянечек в садиках всегда не хватало. – Посмотрим, – сказала заведующая, – если дети пугаться не будут. Дети ее не пугались. Кэт позволила им обследовать себя на цвет, на запах, на ощупь. Они это делали с удовольствием, потому что Кэт была какая-то не такая. В сон-час, когда, прикрикнув на непослушных, чтобы те засыпали, воспитатели удалялись, Кэт слушала за дверями веселую возню. Сначала она только подглядывала в щелку, потом стала тихонько к ним пробираться и принимать участие в веселье. – Только шепотом, – предупреждала она. Они устраивали беззвучные пантомимы, шепотом пели песни и хохотали в подушки. Однажды Кэт попалась. Заведующая вызвала ее к себе и, брезгливо отворачиваясь в сторону, сказала: – Иванова, я тебя уволю. У тебя сознание на уровне морской свинки. Тебя дети Катькой зовут! Тебя же близко к ним подпускать нельзя! Кэт молчала. Она мысленно пририсовала заведующей поросячий пяточек, ушки, хвостик пружинкой, и заулыбалась. – Ты чего лыбишься, дура! – заорала та. – Вон отсюда! Кэт не уволили, но теперь она все больше торчала на кухне. Однажды услышала, как в запретное время в щелку ее шепотом зовут дети: – Кать! Ну, Кать! Ну, иди сюда! Кэт показала в сторону двери язык, там прыснули хором, скорее утыкаясь в подушки. * * * – Кэт, – сказал Сытов, заходя, наконец, в избушку, – рано утром мы поедем по важному делу. Не дуйся, бэби. Так надо. Они забылись недолгим сном рядом, без любви и без страсти, как давние супруги. Кэт повздыхала тихонько и успокоилась. Затемно Сытов вышел греть машину, а Кэт, с трудом раздирая глаза, дрожа от холода, натянула джинсы. Сытов закинул часть бабкиных консервов в багажник, и они тронулись. Определенного плана действий у Сытова не было. Он полагался на свою безошибочную реакцию в конкретных обстоятельствах. Чем малодоступнее была цель, тем больше разжигала она его энергию. Острые ощущения он любил, и если их не было, сам таких искал. У Кэт слипались глаза. Но заснуть она не могла себе позволить. С тех пор как Сытов посадил ее в машину, она познала наркотик быстрой езды. Всем своим страстным существом она принимала участие в этом действе: садилась только на переднее сиденье и ни одна мышца ее тела никогда не расслаблялась. Она летела вперед с машиной, принимая в этом почти физическое участие. В Кусково они произвели впечатление приземлившегося НЛО. Сытов долго мотался по грязной жиже улиц, пугая местных жителей серебристым «Мерседесом» и темнокожей бэби. Мужики и бабы тупо мотали головами, уставившись на Кэт, похоже, не воспринимая смысл Сытовских вопросов. Тогда он запер Кэт в машине и пошел один. Ему повезло неожиданно и сразу. Толстая продавщица в магазине, где продавалось все – от трусов до соли, – закивала уверенно: – Три дня назад приходил мужик, ага. Первый раз его видела. Ага, лет тридцать пять, невзрачный, в куртке, в шапке. Купил вина бутылку, чай. Я почему запомнила: ну, не местный во-первых, а когда расплачивался, смотрю, татуировка у него на пальце, – она захихикала, – распятие вроде... Иди к Торгашихе, он с ее мужиком разговаривал, может, они че знают. Наконец-то Сытов взял след. Он подошел к машине радостный, крикнул: – Я фартовый, бэби! Кэт опять ничего не поняла, но заулыбалась, потому что улыбался Сытов. Торгашиху они прождали до вечера. * * * В четыре года Никите подарили пупса. До этого всегда дарили заводные машины и пистолеты, а тут вдруг – пупса. Правда, пупс был непростой. Он был темный, как шоколадка, с веселыми глазами, очень кудрявый и почти голый – в одной только набедренной повязке. Никита любил пупса втайне, потому что мальчишкам в куклы играть стыдно. Он его использовал только в качестве пассажира заводных машин. Но однажды на его машину наехала машина его друга по имени Март, и пупс свалился на ковер. – Все, – сказал Март, – автомобильная катастлофа. Он лазбился. Пришлось пупса похоронить. Они закопали его в землю во дворе и поставили крестик из прутьев. Когда Март ушел, Сытов поплакал маленько над могилкой. Торгашиха оказалась таким же местным информбюро, как и Попелыха, но с политическим уклоном. В Сытове она сразу же признала «того самого», из телевизора. – Что творится! – запричитала она. – Что творится! В стране бардак! Как мы раньше жили! Как жили! А этот твой – шабашник он, их тут человек пять понаехало, свинарник строят. Ты посмотри, раньше порядок какой был, при Брежневе. Все работали, не ленились. А сейчас языком ля-ля-ля! Митинги, митинги... в жопу такое правительство, в жопу! Ельцин страну распустил... так и передай. – Я передам, – пообещал Сытов. – А к свинарнику недалеко ехать. Они там в вагончике живут. Пьют все больше. Ведь раньше ж, смотри, разве так пили? А теперь кооператоры-хераторы, ворюги-бездельники... Сытов ретировался, но она напирала на него мощной тушей до самых ворот: – Сажать всех! Сажать или сдохнем! Все! * * * Кэт любила ровную дорогу и скорость. А они уже час плутали по каким-то ухабам и жуткой грязи. Сытов стал чужой, как по телеку, с заострившимся лицом. Он в темноте искал какой-то свинарник, путался в дорогах, бурчал что-то под нос. Кэт захотелось или опять в избушку, или уж в Москву. Наконец, они в расступившемся пролеске увидели вагончик, в нем слабый свет. Сытов просветлел лицом. Он остановил машину довольно далеко от вагончика. – Бэби, посиди недолго, я сейчас. – Он чмокнул Кэт в щеку. Она заулыбалась, сразу забыла про избушку и Москву, обхватила его шею руками: – Сытов, ну Сы-ытов! – Потом бэби, потом, – он силой разорвал кольцо ее рук, вышел из машины. – Бэби, бэби, – передразнила его Кэт и опять загрустила. Сытов вошел в вагончик. Он чуть не задохнулся от смрада: пелена табачного дыма, винный перегар, запах застарелых старых носков и еще чего-то, отчего рвотный спазм сжал горло. Сытов огляделся. Двое мужиков, торча грязными пятками, лежали на животе, на груде тряпья, бывшей, видимо, постелью. Двое других сидели за столом, еще не сломленные, и из граненых стаканов наливались красным дешевым вином. – Че те, б... мужик? Надо че? А? – спросил Сытова сидевший к нему лицом то ли лысый, то ли лобастый. Сытов обошел лежащих, глянув на их руки, посмотрел на руки пьющих – татуировок не было. – Где Лешка? – спросил он. – Лешка? – выпялился лобастый. – А ... его знает. Как вчера ушел утром, так и нет до сих пор. Вещи вроде тут все оставил, – мужик кивнул на небольшой чемодан в углу. – Придет, куда на ... без вещей денется! Сытов секунду колебался. Затем быстро прошел в угол, взял чемодан и вышел из вагончика. – Э-эй, мужик! – услышал он пьяный вой, закрывая за собой дверь. Сытов не побежал. Он спокойно, даже размеренно пошел к машине. Когда услышал за спиной возню пьяных ног, развернулся, коротко и не очень сильно ударил сначала одного, потом другого. Они упали. Лобастый тяжело поднялся и, размазывая по лицу кровь, поволокся обратно к вагончику, помогая себе руками от земли. Другой так и остался лежать, не двигаясь. Сытов пошел, пружиня мышцами – чемодан был тяжелый. * * * Кэт вышла из машины по нужде и залезла в кусты. Она поцарапала о ветки руки, лицо, даже попу. «Придет Сытов, пожалеет», – подумала она и тут увидела Сытова со спины. С каким-то чемоданом он уже подходил к машине. Сытова нагонял страшный мужик с головой, похожей на огромную, голую шишку. В руках у мужика было... Эта штука, из которой по телеку... – А-а-а! – истошно закричала Кэт, и в нечеловечески длинном прыжке к Сытову налетела на выстрел. Сытов услышал не выстрел. Он услышал, как кричит Кэт, и ринулся на крик. Она, согнувшись пополам, приземлилась на бок. Лобастый, отбросив обрез, кинулся бежать. Сытов оторвал ее руки от живота, ощутив под ладонями кровавое месиво. – Сейчас, Кэт, – он содрал куртку, потом рубашку, стал перевязывать ей живот, отрывая от сорочки длинные лоскуты. Она морщилась как ребенок от боли. – Все, Сытов, не надо, – попросила она, закрывая глаза. Сытов почувствовал дикий, животный страх. Первый раз в жизни. – Кэт! – заорал он. Она спокойно открыла глаза. – Не умирай, бэби, – тихо попросил Сытов и заплакал. – А я думала, ты не умеешь плакать, – улыбнулась Кэт и улетела в небытие. * * * «... да был ли клад-то?» Сытов сидел в грязи и держал на руках Кэт. «... погнался за химерой». Сытов прижался к Кэт лицом. « ... а может, „родственник“ был родственником, а домик с крестиком – наивным бабкиным рисунком?» Он встал и понес Кэт к машине. «... теперь всем станет известно о его связи с темнокожей детдомовской девочкой, завистливые коллеги начнут смаковать подробности его провинциального приключения, обсуждать степень его вины». Он остановился и попытался нащупать у нее пульс. – Она все равно умерла, – громко сказал Сытов самому себе. – Она умерла, а мне еще жить да жить. Он опустил Кэт на холодную землю. – Извини, бэби, – прошептал он и побежал к машине. На пути ему попался чемодан, который он прихватил из вагончика. Он отчаянно пнул его, тот раскрылся, и из убогого чрева вывалились грязные рубашки, носки, еще какое-то тряпье и бутылки, много пустых бутылок. * * * Сытов гнал машину. Гнал с космической скоростью. Он уверял себя, что хочет разбиться. Но его реакции были до автоматизма точны и безошибочны. Мыслей не было, чувств не было, и чтобы не сойти с ума он вслух начал петь, на ходу сочиняя стихи и музыку: – В стране апельсиновых грез Живет шоколадная бэби, Она затоскует до слез, Услышав про белых медведей. Не плачь, моя бэби, Я белых медведей К тебе приведу, Я белых медведей У ног своей бэби Навек приручу. И будет пасти моя бэби, Белое стадо медведей... * * * На следующий день он вышел в эфир. Глава первая. Тринадцать лет спустя «К красному цвету очень подходит черный цвет. Она была в красном платье. Ей подошел брюнет».     Марат Шериф Она проснулась первой. Откинула простыню и стала рассматривать свое голое тело. Она осталась довольна осмотром: длинные ноги, высокая грудь, плоский, упругий живот. Живот, правда, портил шрам. Он имел странную форму с рваными краями, и бледно розовым цветом сильно выделялся на темной коже. След от ранения. Шрам давней любви. Катерина усмехнулась. В целом, она была довольна осмотром: только темнокожие женщины имеют такую совершенную гармонию пропорций, такой первобытный тонус мышц и такую неунывающую душу. Шрам – ерунда. Это даже шикарно. Партнеров в постели он интригует, они все задают один и тот же до безобразия пошлый вопрос: – Тебя кесарили? – Ага, – усмехалась Катерина, – калибром семь шестьдесят два. Мужики шалели от такого ответа и спешно начинали демонстрировать недюжие мужские способности. Огнестрел в наше время – круто. Он вызывает не жалость, а уважение. Катерина скосила глаза: рядом спал безмятежно красавчик-брюнет, и она не очень хорошо помнила его имя – то ли Игорь, то ли Дима. Нет, Игорь был вчера, значит, этот – Дима. Или Дима был вчера?.. Сколько раз она клялась себе, что будет тщательнее запоминать имена тех, с кем ложиться в постель! Катерина вскочила и побежала к велотренажеру. Она всегда вставала легко и как первую необходимость ощущала не желание умыться или глотнуть кофе, а острую потребность подвигаться – выплеснуть накопившуюся за время долгого сна энергию. Она закрутила педали сразу в бешеном темпе, потому что не понимала, что отдохнувшее тело нужно разогревать постепенно. Катерина любила утро, любила эти два часа до работы: можно заниматься собой и только собой. Примерять перед зеркалом многочисленные наряды, краситься, слушать музыку, плескаться под душем, курить, да, курить, хоть она и бросила. Потом ей надоедало заниматься собой, и она забывала про это до следующего утра. Парень на широкой кровати проснулся от шума педалей. – Зюзик, охота грузиться в такую рань?! – сонно выдал он незатейливый текст. Зюзик? Похоже, красавчик тоже не помнит ее имя. Как там, в старой шутке? Постель не повод для знакомства. – Хорош шуршать, – пробормотал брюнет. – Ну что ты, как белка в колесе, лапами сучишь? – Вставай! – Катерина вихрем налетела на него и сорвала шелково-упакованное одеяло. – Поднимайся, одевайся, умывайся и растворяйся. Можешь выпить кофе, я разрешаю. – Ну зю-узик, – пробормотал то ли Игорь, то ли Дима и тут же заснул, раскинувшись на спине. Катя порассматривала его молодое тело. Бугры мышц, легкая поросль на груди, сильные ноги и... ну, в общем, она не ошиблась, притащив к себе с презентации именно эту особь мужского пола. Да, лицо... Но в лицо она старалась особо не всматриваться. Главное, чтобы был брюнет. Она с силой ущипнула юношу за упругий бок. Он подлетел, сел, и ошарашено уставился на Катерину. – Так бушуют африканские страсти? – продемонстрировал он остроумие. – Нет, это свирепствует здравый смысл. Мой муж вот-вот вернется из командировки. Будет лучше, если он не найдет в своей постели тебя. – Она вдруг вспомнила, что зовут его Алик. – Врешь, – ухмыльнулся не Дима, не Игорь. – У тебя нет никакого мужа. – Он встал, пружинисто походил по спальне, уселся на тренажер и лениво надавил на педали. – У тебя нет мужа, нет детей, нет тетушек, дядюшек, бабушек, дедушек. По-моему, у тебя нет даже полного набора соседей, так как ты отхапала шикарный пентхауз с видом на... – Я тебя прощаю, – оборвала его Катерина. – Ты меня – что?! – Он перестал крутить педали и замер, став похожим на картинку из журнала – тщательно срежиссированную, с наведенным лоском. Катерина пару секунд им профессионально полюбовалась. – Про-ща-ю, – спокойно повторила она. – Ты молоденький, глупенький жеребчик. Ты даже не знаешь, как называется то, на что открывается вид из моего окна. – Хочешь меня обидеть? – Он подналег на педали медленно и вальяжно. – Не получится. Я поживу у тебя пару деньков, зюзик. Он не спрашивал. Он утверждал. Катерину это развеселило. Сколько ему – двадцать три? Двадцать пять? Он уверен, что возраст и внешность – его козырная карта. Кажется, он из модельного агентства «Кино», именно оно обслуживало вчерашнюю презентацию. Катерина сама договаривалась с холеной, амбициозной директрисой, которая пообещала «шикарных девушек» и «стильных юношей». Как всегда, к концу вечеринки Катерина почувствовала, что не может одна возвращаться в свою пусть и шикарную, но пустую квартиру на вожделенном последнем шестнадцатом этаже с видом на... черт, да как же это там называется? Вернуться домой не одной и ни разу не повториться – это для Катерины был спорт. Если человек в твоем доме появляется дважды – это уже «отношения», если только однажды – развлечение. Раз и навсегда Катерина исключила из своей жизни «отношения». Она выцепила наметанным глазом из толпы «стильных юношей» самого смуглого, самого высокого, самого стильного. Они наспех представились, наспех выпили у барной стойки легкомысленно-разноцветный, но очень крепкий коктейль, наспех договорились, что встретятся внизу, у Катерининого «Мустанга». Все как обычно. «Секс» – очень емкое слово. И очень плоское. Сначала кажется, что весь мир валится к твоим ногам, потом глянешь – а это дешевая безделушка. Впрочем, Катя этим давно не грузилась. Она занесла секс в графу «развлечения», решив для себя навсегда все морально-нравственные проблемы с ним связанные. – Свари кофеек, зюзик, – стильный юноша поднажал на педали. У него было идеальное тело и хорошо продуманная небрежность во всем – в жестах, выражениях, даже в легкой щетине на щеках. – Проваливай, – Катя схватила шелковый халат, закуталась в него, обозначив этим, что ночное равноправие голых тел закончилось. – Проваливай, проваливай! Ты что, возомнил, что у нас связь? Или хуже того – роман? Нет, братец, это маленькое приключение. Развлечение, понимаешь?! Я прекрасно провела с тобой время, надеюсь, ты тоже. Мерси. До свидания, Алик! Он соскочил с тренажера, откопал в кресле, художественно заваленном вещами, белесые джинсы, рубашку-сеточку, быстро оделся и пошел к двери с выражением лица, которое можно было обозначить как глубочайшее оскорбление. Катерина внезапно ощутила внутренний дискомфорт: может, это то, что называют угрызением совести? – Слушай, – она помчалась за ним в коридор, – я не хотела тебя обидеть! – Из недр сумки она выхватила кошелек, из кошелька сто долларов. – Возьми вот, на проезд, на кофеек, на... Глубочайшее оскорбление на лице Алика так резко сменилось на величайшее изумление, что показалось, будто с лица свалилась одна маска, а под ней оказалась другая. – Ну, извини, – Катерина убрала бумажку обратно в кошелек. Черт, как сложно с этими «стильными юношами». – Спасибо, Катерина Ивановна. Теперь я буду знать, сколько стою, как «приключение». Кстати, меня зовут Игорь. Он ловко справился с замком, мелькнул широкой спиной и помчался вниз по ступенькам. Катерина Ивановна?! Так ее называют только сотрудники-подчиненые. – Стой! – заорала Катя, свесившись в лестничный пролет. Но он был блестящий бегун – его уже след простыл. Сколько ему? Двадцать три? Возраст и внешность его козырная карта, немудрено такого перепутать с моделью. Черт. И стоит он уж никак не сотню долларов за ночь. – Надеюсь, парень, ты не из моего отдела, – пробормотала Катерина, продолжая висеть на перилах и всматриваться в бездонную пропасть пролета. * * * Она выбрала красное платье. Красное – потому что в Катином представлении это был цвет удачи, цвет радости, это был ЕЁ цвет. А еще – потому что все платья в ее гардеробе были красные. Ну, или почти все. Затесались случайно парочка белых, купленных в состоянии жесточайшего депресняка. Она выбрала платье, где полы взахлест набегали одна на другую. При каждом движении они разлетались, заставляя длинные, темные ноги мелькать и дразнить среднестатистического московского обывателя. День набирал обороты в заведенном порядке. Кофе, пятнадцать минут перед зеркалом – только с таким цветом кожи можно позволить себе дискотечно-блестящие тени и оранжевую помаду. Да, оранжевую, потому что повторять на губах цвет платья провинциально и пошло. Выскочив из лифта на первом этаже, она как всегда повстречала Майкла. Как всегда, Майкл попросил двадцать рублей, и как всегда, Катерина дала. Трудно отказать человеку, который смотрит на тебя как на богиню. А что для богини двадцать рублей?! Майклу было шестнадцать, его родители пропадали где-то в Африке, зарабатывая на жизнь, а бабушка, на чьем попечении он остался, держала парня в таких финансовых тисках, что до школы ему приходилось шагать две остановки пешком, вместо того, чтобы проехать их на автобусе. Так, во всяком случае, он уверял. – Кать, я заработаю и отдам, – прошептал Майкл, засунув две десятки в карман. Он ослепительно улыбнулся улыбкой «хорошего мальчика» и умчался, хлопнув парадной дверью. – Ох, Катерина Ивановна, – вздохнула громко Верка-лифтерша в своем «аквариуме», – и зачем вы пацана деньгами снабжаете? Ведь ни на что хорошее не потратит! Пиво, курево, не дай бог, наркотики! – Что ты, Вера, какие наркотики? Он до школы доехать не может, бабка денег не дает, говорит, ногами добежишь! – Какая школа, Катерина Ивановна! – лифтерша хлопнула себя короткими ручками по толстым бокам. – Да июнь месяц на дворе! Каникулы давно! Катерина рассмеялась и побежала к двери. – Эй, – закричала вслед Верка, – а это парень смуглявый не от тебя сегодня выходил? Потерял он кое-что... – Что?! – Катерина вприпрыжку вернулась к «аквариуму». – Что потерял? – Да вот, – Верка пухлой рукой просунула в окошко черную лайковую перчатку. – Перчатка? – удивилась Катерина. – Вот и я говорю, июнь месяц на дворе. Зачем твоему... хахалю перчатки? – Это не его, – Катерина решительно впихнула перчатку обратно в застекленное пространство. – Нет, его! – Нет, не его. – Да его, его! – Верка покраснела от обиды и вытолкнула перчатку наружу. – Я же не слепая, и не сумасшедшая! Он по лестнице как метеор пронесся, а из штанов у него, из джинсов то есть, вывалилось это ... изделие. Катерина пожала плечами, закинула перчатку в сумочку и пошла к двери. – Эй, Катерина Ивановна, – не унималась Верка, – вы этим своим ... хахалям скажите, что у нас дом приличный, лифты работают, а то где это видано, шестнадцать этажей козлом скакать! Пусть даже и вниз... «Мустанг» завелся с пол-оборота, как и полагается заводиться спортивным машинам. Он был хоть и старенький, но «Мустанг»! А еще он был восхитительно красного цвета! На пробки в дороге было потрачено положенных полтора часа. Вынужденные простои Катерина переживала тяжко: елозила за рулем, постукивала по нему кулаками, и даже пританцовывала сидя, если по радио звучала подходящая музыка. Сегодня, как на зло, в эфире попадалось одно занудство. Катерина, потерзав приемник, выключила его, еще на один слой накрасила ресницы и губы, посигналила громко – просто так, чтобы спустить пар, прочитала по губам водителей, сидящих в соседних машинах «идиотка» и «дура». В общем, все как всегда: тихой сапой добралась до работы, пообещав себе, что завтра непременно попробует доехать сюда на метро. Секретарша Алла стрельнула на нее подведенным глазом, в глазу читалась насмешка – опять в красном! Алла стояла на стуле и поливала цветы на высоком шкафу. Она очень жалела, что шеф у нее не мужчина. Любой мужик бы сейчас обалдел от ее изгибов, подчеркнутых одеждой и позой. Катерина же скользнула по ней равнодушно-веселым взглядом, и Алла почувствовала себя бледной молью. – Катерина Ивановна, звонили из центра наружной рекламы, из компании «Олдис», из группы «ГФ», из журнала «Образ», из... Алла была хорошей секретаршей, она не только записывала, но и наизусть помнила, кто звонил. – Спасибо, Алла. Я опять опоздала. Пробки! Катерина открыла свой кабинет, прошла к столу, отшвырнув сумку в кресло. – Кофе, Алла! Умоляю! Алла усмехнулась. Катерина Ивановна, как всегда, не приказывает, не просит, а умоляет, позволяя чувствовать себя не секретаршей, а благодетельницей. – Кофе? – как обычно переспросила Алла. Начинался хорошо заученный утренний диалог. Жаль, что Катерина Ивановна не стройный молодой мулат, который не знает, куда деть свой темперамент. Впрочем, она и так не знает, куда его деть. – Ну... или чай... Стой! Нет, кофе! – Катерина Ивановна, вы говорили, вам врач сказал... – Сказал. Кофе вымывает калий из организма. Столько, сколько я пью, его пить нельзя. – Вот видите! Чай, – отрезала Алла, крутанулась на каблуках и пошла шагом караульного к двери. – Кофе! – шарахнула Катерина кулаком по столу. – Врач! – Господи, – взмолилась опять Катерина, – ты бы видела этого врача! Маленький, тощенький, синенький, мешки под глазами, пузыри на коленках! По-моему, он просто позавидовал моему цветущему виду и решил подпортить мне жизнь. Заявил про спайки в бронхах, плохие анализы, запретил пить кофе и курить. Кофе! И побыстрее. – Катерина достала из ящика стола сигареты и закурила, вдыхая дым с жадным удовольствием. Алла кивнула, зацокала каблуками, но у двери остановилась. – Катерина Ивановна, а пузыри на коленках – это от чего? Катерина с трудом поняла, о чем она и рассмеялась: – А пузыри, Алла, это от сидячей жизни. Все пузыри всегда от сидячей жизни, а не от вредных привычек! Крепкий кофе пьянил как коньяк. Вторая сигарета навеяла мысли об отпуске: пора бы осуществить давнюю мечту и скататься в Египет. Пять лет работы без продыха – такого не стоит ни одна, даже самая любимая работа. Очень насущным на данный момент было бы организовать совещание сотрудников отдела креативных разработок, который Катерина возглавляла, но... Какое-то беспокойство поселилось в душе, какой-то сверлящий дискомфорт – как когда оденешь неудобные туфли и понять не можешь, что это обувь трет, а не жизнь пошла под откос. Катерина любила свою работу. Рекламное агентство с названием, больше подходящим для мужского журнала – «Андрей», стало в большей степени домом, чем квартира на шестнадцатом этаже. Абсолютного счастья заниматься любимым делом за хорошие деньги ничего и никогда не нарушало. И вдруг – страх перед необходимостью собрать совещание. Катерина честно, и для порядка вслух задала себе вопрос: «Почему?» Подумала, снова закурила и также вслух ответила: – Чертова перчатка! Среди сотрудников обязательно окажется новенький. Он усмехнется еле заметно, вальяжно откинется на спинку стула, и в глазах его она прочитает «зюзик». Отвратительная привычка у генерального пополнять штат молодежью примерно раз в полгода. Отвратительная привычка у Катерины – не запоминать мужских лиц. Она вытряхнула из сумки содержимое и из развала косметики, ключей и документов вытянула перчатку. Черная. Кожаная. Но самое странное – весьма потасканная. Такой предмет не к лицу «стильному юноше», да еще в жарком июне месяце. Это не его перчатка. Катерина отшвырнула ее в мусорную корзину, и она органично вписалась в антураж из мятых бумаг. Старым вещам – путь на помойку. Она ткнула пальцем в кнопку селектора: – Алла, в одиннадцать всех ко мне! Совещание. – Хорошо, Катерина Ивановна, – пропела Алла, – всех приглашу. Это «всех приглашу» Катерину добило. – К черту все совещания! Алла, зайди ко мне! – Хорошо, Катерина Ивановна, – Алла тоном сумела показать, что осуждает такую непоследовательность. Она вошла в кабинет, еще договаривая селекторную фразу. – Алла, ты все про всех знаешь. – Ну, не все и не про всех, Катерина Ивановна! – Высокий, смуглый, черноволосый парень, недавно устроился к нам на работу, зовут Игорь... черт, или Дима – кто он? – Что значит – кто?.. – Это значит, кем и в каком отделе он числится, и как давно устроился. – Так Игорь, или Дима? – Игорь. Алла поморщила идеальный нос. – Игоря в нашем агентстве нет. – Нет? – Нет. – Черт. А Дима? Высокий, смуглый, черноволосый. Устроился совсем недавно. – Дим в агентстве четверо. Но все они невысокие, не смуглые, не черноволосые и работают очень давно. – Ну да, ну да, не высокие, не смуглые, и действительно работают очень давно, – Катерина носком туфли задвинула корзину с мусором поглубже под стол и полюбовалась своей длинной ногой в разрезе платья. Жаль, что у нее секретарша, а не секретарь, и он не сходит с ума по ее темному, сильному телу. – А ты ничего не путаешь? – Катерина Ивановна, если бы у нас появился высокий, черноволосый парень, даже в качестве сантехника или электрика, я бы заметила. – Да уж, ты бы заметила. – Что вы имеете в виду? – А ты – что?.. – В мои обязанности входит знать всех сотрудников нашего агентства. – Ну вот, я то же самое и говорю! – Совещание собирать? – сухо осведомилась Алла и Катерина подумала, что она очень плохой начальник, раз секретарша позволяет себе такой тон. – К черту все совещания. Я ухожу в отпуск. И уезжаю в Египет. – А как же... – Я не отдыхала пять лет. У меня спайки в бронхах и плохие анализы. – А... – Вызови Верещагина, я передам ему дела. – Но... – И учти, я использую отпуск за все пять лет. Так что вы уж тут... притирайтесь. – Катерина Ивановна! – Креативным директором сможет быть даже кретин. Это тебе не бухгалтерия. Верещагин справится. – Генеральный вас не отпустит! Катерина расхохоталась. Она хохотала долго, не стесняясь показывать две идеальной формы подковы из белых ровных зубов. Ну вот, а Андрей Андреевич уверял ее, что про их отношения уже судачит все агентство. Но раз даже Алла, которая знает все и про всех, считает, что генеральный может ее не отпустить, значит, их конспиративным маневрам можно поставить пять. – Генеральный меня отпустит. Готовь заявление. Алла развернулась и чересчур прямой спиной дала понять, что не одобряет Катерину Ивановну за бабские капризы и непоследовательность. * * * Генеральный, увидев заявление Катерины, схватился за голову. – Солнце! – заорал он. – Без ножа режешь! Какой отпуск?! Через неделю «Олдису» сдавать план рекламной кампании, нужно провести массу презентаций, какой отпуск, солнце?! – Я передам дела Верещагину, он справится. – Катерина присела на подоконник, задрала подол и стала рассматривать свою коленку. Андрей Андреевич приложил руку к тому месту, где по идее должно биться сердце, но у него начинался упругий, круглый живот. Морщась, он потер это место, и было непонятно, что его беспокоит: сердце или желудок. Он погримасничал вдоволь, изображая, как чужие капризы сводят его в могилу, потом подскочил к Катерине и одернул на ней подол. Коленка скрылась под красным шелком. – Верещагин – кретин и никудышный организатор! У него нет пространственного мышления, нет абстрактного мышления, у него нет вообще никакого мышления! – Хорошо, выдвигай свою кандидатуру! – Катерина подтянула подол к бедру и помахала ногой почти у его носа. – Ты!!! Ты, Солнце, незаменимый, талантливый креативщик! Ты умный организатор и отличный руководитель! – Он снова потер то ли сердце, то ли живот и занавесил Катеринину ногу, стараясь на нее не смотреть. – Ну, хорошо! – Катерина встала и потянулась, закинув руки над головой. – Ладно, Андрей Андреич, буду пахать, как негра! – Ну, Солнце! Хочешь, осенью, после ноябрьских праздников, отпущу тебя на два месяца?! – После ноябрьских – это зима, – с притворной тоской сказала Катерина и присела на край директорского стола. – Зима – не зима, поедешь в теплые страны, – генеральный уселся в свое кресло и вперился взглядом в Катеринины коленки. Коленки были хороши – блестящие, темные, с горчинкой на вкус, как настоящий шоколад. Он знал. Сегодня вторник, мой день, подумал он, а вслух сказал: – Я заскочу вечером в девять, как обычно. – Не получится, – усмехнулась Катерина и потрепала его по блестящей лысинке. – Не получится, пупсик. Мне нужен отпуск и масса свободного времени, чтобы заняться собой. А в девять у меня уже не будет сил ни на что, я очень устала. Генеральный вновь подивился тому, какую власть имеет над ним эта темнокожая женщина. Как только он видит ее, сердце дает сбой, проваливается куда-то в желудок, бухает там, как молот, мешает дышать и мешает думать. Пахнет от нее чем-то особенным, белые бабы так не пахнут. Если не выполнить сейчас ее просьбу, он лишится трех дней в неделю – его дней, которые он ничем не сможет заменить, как наркоман ничем не может заменить героин. И она это знает, стерва. Еще эта стерва знает, что без работы она не останется, потому что талантливых рекламщиков не так много, как трендят об этом сами рекламщики, а то, что модно сейчас называть «креативом», и вообще немногим доступно. Андрей Андреевич пощупал снова то место, где молотило сердце, прикинул все «за» и «против», вздохнул тяжело и сказал: – Ладно, Катерина Ивановна, будет тебе отпуск. За все пять лет. Но сегодня мой день! – Он рывком задрал красный подол и вцепился губами в темную кожу. Катерина заулыбалась, глядя как солнце бликует на ровной поверхности лысины. Она знала, лысина пахнет шампунем, табаком, и каким-то китайским лекарством, которое он регулярно втирал, в надежде, что вновь обретет шевелюру. Секс – такая безделица, ломаный грош, и если этим грошом можно платить за разрешение больших и маленьких своих проблем, да с удовольствием! Без проблем. От нее не убудет. Отпуск! Катерина влетела в свой кабинет, быстренько вызвала Верещагина и потратила полчаса на инструктаж. Юный Верещагин смутился, удивился, но кресло ее занял с видимым удовольствием. Отпуск!! Катерина с трудом удержалась, чтобы не попрыгать к двери на одной ноге. – Катерина Ивановна, – окликнул ее Верещагин, – это ваше? Ей очень не хотелось задерживаться, но пришлось оглянуться. Верещагин довольно брезгливо, двумя пальцами, держал черную перчатку. – За компьютером лежала, – объяснил он. Катерина вернулась, заглянула под стол – мусора не было. Пока она была у генерального, Любаша сделала уборку. Перчатка показалась ей достаточно «приличной», чтобы отправить ее на помойку. Любаша часто так делала – вытаскивала из корзины «приличные», на ее взгляд, вещи и водворяла Катерине на стол. Катерина сначала возмущалась, но потом перестала, поняв, что люди, пережившие войну, никогда не смогут выбросить чашку с отбитым краем, или «почти целую» ручку. Катерина попросила Любу забирать «приличные» вещи домой, но та гордо заявила, что ей «чужого не надо» и продолжала складировать за компьютером разный мусор. – Вот привязалась! – засмеялась Катя, имея в виду перчатку, а не Любашу. Она сунула перчатку в сумку, решив, что выбросит ее по дороге в урну. Отпуск!!! Катерина все же не удержалась и поскакала по лестнице на одной ноге, благо, в курилке никого не было. На выходе она запуталась в турникете-вертушке, больно ударилась ногой о железные трубы, засмеялась и сделала еще одну попытку проскользнуть между металлическими «зубами». Краем глаза она вдруг заметила в будке охранника: смуглая кожа, темные волосы. – Так ты охранник! – рассмеялась Катерина, наклонив к окошку кудрявую голову. – А откуда ты знаешь мое отчество? – Помилуй, зюзик! – он в улыбке показал безупречные зубы. – Да ты каждый день мне пропуск под нос суешь! Да и на празднике тебя вчера все Катериниванили! – А какого черта ты на презентации делал? – Так ваш главный распорядился дополнительную охрану в штатском в зал запустить. В виду сложной криминогенной обстановки и многолюдности мероприятия. Охранял я там, Катерина Ивановна! – Ясно. И на старуху бывает... – Ты не старуха, зюзик. Умыла ты меня баксами-то! Я потом пожалел, что не взял. Взыграла вдруг гордая грузинская кровь. Катерина вздохнула. Паника отменялась. Он оказался не ее сотрудник, не ее подчиненный. Можно было не дрейфить и собирать совещание. Можно было не торопиться с отпуском. Зимой в Египте даже лучше, ведь летом в Африке от жары можно сдохнуть даже с черной кожей. Катерина отрыла в сумке перчатку и сунула в окошко. – Ты кое-что у меня потерял. Парень помял пальцами старую кожу и выкинул перчатку наружу. – Я не ношу летом перчатки, зюзик! Ищи среди тех, кому плачено баксами, а я с голыми руками на дело хожу и с чистыми помыслами. – Он захохотал, довольный своим остроумием. – Не смей называть меня зюзик. Эта перчатка твоя, она вывалилась из твоих штанов, когда ты катапультировался с шестнадцатого этажа. Лифтерша видела. – Слушай, – обрадовался вдруг юноша с гордой грузинской кровью, – а ведь и правда в штанине что-то болталось! Но эта перчатка не моя, зю... Катерина Ивановна! Мои джинсы в кресле лежали, а там много чего валялось. Легкий беспорядок только украшает жилище одинокой женщины. Наверное, ее забыл кто-то из твоих... бывших, а она в мою штанину завалилась. И потом, – он выхватил перчатку из рук Катерины, – размерчик-то не мой! Перчатка действительно была ему мала. Она застряла на его руке, образовав перепонки между пальцами. Катерина вздохнула тяжко и в который раз твердо решила: пора завязывать со случайными связями. Запихнув в сумку перчатку, она протиснулась сквозь вертушку. – Эй, так я зайду вечерком. Бесплатно! – Он не спрашивал, он утверждал. – Ты съеденный кусок. Отвянь и забудь, – крикнула Катерина уже из-за дверей. Отпуск. Она завела машину. Что теперь делать? Что нужно делать в отпуске одинокой, молодой, умной и небедной женщине, которая не умеет отдыхать? Впрочем, однажды она была вынуждена бездельничать. Только вспоминать об этом тяжело, неприятно и больно. Так больно, что душит за горло отвратительный спазм, а в глазах появляются слезы. Там был белый потолок, синие стены, железная кровать и белье, которое постоянно пачкалось кровью, сколько бы перевязок ей не делали. Она очень надеялась тогда, что умрет, и даже крикнула как-то врачу, или кто он там был – в халате, шапочке и повязке, – чтобы он не мешал умирать, а врач, или кто он там был, заорал: – Заткнись, дура! Ты не имеешь права сдохнуть после того, что мы для тебя сделали! Да все отделение из-за тебя не спит, не ест, дома не бывает! Все, кто может, кровь сдает! Ты не имеешь человеческого права! – Он проорал все это и неожиданно погладил ее по голове. Катя тогда вдруг подумала, что голова, наверное, грязная и неприятная на ощупь. Это была первая мысль не о смерти, а о жизни. Больше она никогда не говорила вслух, что хотела бы умереть, но думала об этом постоянно. Особенно после того, как другой врач, тоже в шапочке и повязке, ища глазами что-то на потолке, сказал, что у нее никогда не будет детей. Катерина тогда не очень хорошо поняла, что он имеет в виду, и тоже стала рассматривать потолок, удивляясь тому, что там можно рассматривать. А когда поняла... жизнь кончилась второй раз. Первый раз она кончилась, когда Катерина поняла, что лежит, истекая кровью в редком лесочке, среди пожухлой травы, на холодной земле, а Сытов, ее Сытов, сел в машину, нажал на газ и уехал. Жизнь кончилась, а тело начало выздоравливать. Как все вокруг радовались! Врач, другой врач, завотделением, медсестры и даже санитарка, которая таскала судно и протирала тумбочку марлевой тряпочкой. На Катерину приходили смотреть врачи из других отделений: – Надо же, совсем девочка! Негритяночка! Ранение, несовместимое с жизнью! И выжила! А ведь у нас в районной больнице ни оборудования, ни хороших лекарств! Сколько дали тому шабашнику, который стрелял? Пятнадцать?! Надо же! Казнить таких надо! Катерина вовсе не была согласна, что казнить таких надо. Выстрелить в человека с пьяных глаз – не самый большой грех. Самый большой грех... но и за это казнить не надо. Ведь выжила же она, девочка, негритяночка, вот только детей... Она стала много плакать, как только смогла плакать. К ней даже пригласили еще какого-то врача, который тихим голосом расспрашивал про детдомовское детство и заставлял рисовать какие-то картинки. А потом она вдруг успокоилась. Она простила, постаралась все забыть, а на тонкую субстанцию, которую принято называть «душой», навесила большой амбарный замок. Нет, десять амбарных замков. Шут с ними, с детьми. В жизни есть много других радостей. * * * Свой личный праздник – два месяца безделья, Катерина решила отпраздновать в кафе. Первый шаг в познании полной свободы – завалиться утром в кафе, и в то время, когда остальные потребляют в офисах растворимый суррогат, заказать себе чашку эспрессо. – У нас большой выбор: латэ, мачиато, каппучино, – заученно защебетала вышколенная девушка, от юности которой у Катерины почему-то зарябило в глазах и появилось чувство снисхождения. Может, это и есть материнское чувство? – Я никогда не пью кофе с молоком, – Катерина постаралась помягче сказать фразу, которую всегда говорила резко. – Извините, – почему-то покраснела девушка, будто обязана была знать, что очаровательные темнокожие женщины в красных платьях и с оранжевыми губами никогда не закажут себе латэ. – Эспрессо?.. – неуверенно спросила она, боясь снова попасть впросак. – Двойной, – кивнула Катерина, отметив, что у девушки акриловые ногти с нелепым рисунком и слишком худые ноги. Нет, это не есть материнское чувство. В кафе никого не было. Только на неком подобии застекленного подиума, за дальним столиком маячил одинокий господин. Катерина достала зеркальце и, делая вид, что красит губы, стала ловить его отражение. Для буднего летнего утра господин был неподобающим образом одет. Темный костюм, белая рубашка, вместо галстука – бабочка. Катерина хмыкнула, и помада неровно легла на губы, которые и без помады были хороши – четкий контур, объем, который никак не нуждался в модном нынче увеличении. Губы были хороши, и Катерина стала пальцами стирать помаду, заинтересовав этим действием господина. Она видела в зеркальце, как он смотрит на нее через застекление, и знала: он прилип к ней глазами надолго, она ему нравится в своем красном платье, со своей темной кожей, роскошными губами и оранжевыми пальцами. Она – восхитительное зрелище для господина, по какой-то причине нацепившего с утра бабочку. Катя взяла салфетку и стала стирать помаду с рук, вспомнив почему-то любимое выражение их штатного фотографа, которым он сопровождал любую съемку. «Эротичнее!» – кричал всегда Алексей, и было трудно понять, что он имеет в виду. Девушка принесла кофе, и Катерина задумалась, не заказать ли коктейль. Ведь лето. Отпуск. Она выглядит как Наоми Кэмпбелл на обложке журнала. Нет, лучше. Эротичнее! Пока она раздумывала, девушка, мелькнув ножками-спичками исчезла. Вот если бы у Кати была дочка, она бы ей объяснила, как одеваться так, чтобы превратить недостатки в достоинства. Но у Кати никогда не будет дочки и пора перестать прикидывать на себя чужой наряд – шкуру мамочки. Говорят, есть два типа женщин – мать и Клеопатра. Матери пестуют свое потомство, Клеопатры сводят с ума мужчин. Говорят, что эти качества вместе не уживаются. Быть Клеопатрой Катерине нравилось, и только чистое любопытство заставляло ее иногда думать о том, что чувствуют и как живут «мамашки». Они не носят маленьких сумочек, где только зеркальце, помада и пудреница. Они таскают сумищи, бока которых трещат от напора продуктов, и не всегда они прут эту ношу лишь до машины. Частенько они спускаются с нею в метро, поднимаются на высокие этажи. Они маются с неудобными колясками на московских улицах, где ничего для этих колясок не приспособлено, они плохо накрашены, у них беспокойные, тревожные лица, которые трудно назвать счастливыми. «Трудно», – каждый раз убеждала себя Катерина, при случае старавшаяся заглянуть в чужую коляску. – Мадам любит горький кофе? Кофе без сахара, молока, и даже без минеральной воды? – Он произнес это по-английски и был в этом неоригинален. Попробовал хотя бы французский. Впрочем, он мог и не знать французского. – Мадам любит, мадам любит, – пробормотала Катерина тоже по-английски, потому что так и не выучила французского. Она знала, он стоит у нее за спиной в темном костюме, белой рубашке и бабочке, невесть откуда приземлившейся с утра на дорогой прикид. У него черные волосы, профиль полководца, и возраст, позволяющий думать об опыте, такте и хорошем достатке. – Разрешите составить компанию?.. – это было плоско, совсем не подходило к бабочке, но Катерина кивнула. – Валяйте, – без церемоний, на русском сказала она. – О? – удивился он. – Вы учились в России? – Нет более российского продукта, чем я, – засмеялась Катя. – Цвет кожи только подтверждает это. У всех истинно русских есть свой прадедушка Ганнибал. Он сел напротив и вежливо рассмеялся, давая понять, что оценил ее шутку. Вверху, над его головой, был закреплен телевизор, и в отличие от других таких заведений, он был настроен не на музыкальный канал, а на информационный. Шли новости, и какой-то дядька, очень похожий на подсевшего господина, витиевато рассуждал о налогообложении. Катерина мысленно пририсовала дядьке бабочку вместо галстука. Получилось смешно – бабочка не шла к гневным рассуждениям о налогах. Катерина рассмеялась. – Слушайте, так вас и зовут-то, наверное, Таня?! – продолжал быть плоским господин. – Мы знакомимся? – Катерина перестала улыбаться и пожалела, что спровоцировала этот инцидент. – Вы разрешили составить вам компанию, – вежливо напомнил господин. – Катерина Ивановна. – Роберт. Тоже Иванович. Кофе показался излишне горьким, утро не таким уж и солнечным, а господин, при ближайшем рассмотрении оказался изрядно посечен молью: седые виски, костюмчику сезона три, бабочка – глупый фарс. «Ты ездишь на старой „Мазде“ с правым рулем, у тебя бэушный мобильник, растолстевшая жена, и дети, которые сосут кровь, – поставила диагноз Катерина. – Наверное, ты отправил жену в подмосковный санаторий, а сам решил взять от жизни то, что тебе полагается. И тут – я. Наоми Кэмпбелл. Нет, лучше. Катерина Ивановна». Телевизор над его головой мерцал, и ведущий выдал нарочито многозначительно: – А теперь криминальные новости. Катерина никогда не смотрела телевизор. Голубой экран представлял основную угрозу ее легкой и беззаботной жизни. Только там она могла увидеть человека, при виде которого могло остановиться ее сердце... Она надеялась, что только там. – Катенька, я закажу вам коктейль? – Спасибо, но я за рулем. Третьим собеседником оказался телевизор. – Трое преступников вчера вечером совершили дерзкое ограбление центрального отделения «Приватбанка». – Хорошо, тогда пирожное «Антре». – Большое спасибо, но сладкое с утра – это лишнее. – Как сообщает РИА «Новости» со ссылкой на источник в правоохранительных органах, трое неизвестных вошли в помещение банка и, угрожая пистолетом, сковали наручниками троих сотрудников банка и охранника. – Вашей фигуре ничего не грозит! Попробуйте! Я сам привез рецепт из Италии! – Вы?! – Затем преступники потребовали от них открыть сейф. Однако служащие отказались подчиниться налетчикам. – Я лично езжу по всемирно известным кондитерским и собираю рецепты. Вам не повредят ни взбитые сливки, ни шоколадный крем! Мои девочки научились отлично готовить «Антре». Лучше чем в Риме! – Ваши девочки? – Тогда неизвестные стали сами искать ключи от сейфа, и тут между ними возникла ссора. – Мои! Это мое кафе! – Ваше?! – Ну да. – Он был доволен произведенным эффектом. – Один из грабителей выстрелил в сотрудницу банка. – Давайте ваше римское пирожное, Роберт, тоже Иванович! – Галочка, нам «Антре»! Не такой уж у него и потрепанный вид. Седые виски – импозантны, бабочка – прихоть небедного, костюмчик тянет на тысячу баксов. – Другой нападавший попытался остановить расправу над служащими, но сам получил от своих подельников пулю в живот. Девочка Галочка принесла пирожное, при виде которого Катерина почувствовала тошноту и головокружение. «Пулю в живот». – Я не похож на хозяина кафе? – вкрадчиво поинтересовался Роберт Иванович. Он явно кокетничал и ждал комплимента. – Не очень. – И на кого же я похож? – На дирижера. Вам подошел бы фрак, симфонический оркестр и бурные аплодисменты. – Ха-ха. У вас нестандартное видение. – Тем и живу. Ха-ха. – Кушайте, кушайте. Я угощаю. – Раненая женщина, несмотря на то, что была в наручниках, сумела нажать тревожную кнопку. Нападавшие, опасаясь задержания, стали уходить, и тут раненый грабитель предложил им забрать сейф с собой. – Ваша жена тоже работает в этом кафе? – Я вдовец. – Отлично! Трое детей? – Вы кушайте, кушайте. Взрослый сын, живет за границей, устроен. – Да вы лакомый кусочек, Роберт Иванович! – Вы тоже, Катерина Ивановна! – Преступники схватили сейф и успели покинуть банк до прибытия группы задержания. – «Лакомый кусочек» – отличное название для кафе. Дарю, Роберт Иванович! Ведь у вас сеть таких заведений? – Сеть, Катерина Ивановна, сеть! Я обязательно воспользуюсь чудесным названием, но назову им не кафе, а пирожное. Фирменное! У него будет вкус кофе, молока и цитруса. А вы, конечно, модель? – Свидетелям удалось запомнить машину преступников. Грабители скрылись на автомобиле УАЗ без номеров. Был объявлен план «Перехват». – Была, Роберт Иванович. Была, но обнаружились другие таланты. – Какие, если не секрет? – Нестандартное видение, как вы изволили заметить. Я креативщик, и, говорят, талантливый. – Машину обнаружили недалеко от МКАД. Бандиты успели скрыться вместе с сейфом, скорее всего, их поджидал другой автомобиль. Но удалось задержать грабителя, который получил ранение в живот. По какой-то причине сообщники не взяли его с собой, оставив в бессознательном состоянии истекать кровью у брошенного УАЗика. – Разведены? – Отличное пирожное! Вы не зря съездили в Рим. – Значит, замужем. – Не отгадаете. Не замужем. И не разведена. Он искусно изобразил удивление: приподнял брови, чуть округлил глаза. – Гражданский брак? – Тоже нет. – В поиске? – В свободном полете. Ее ответ ему понравился больше, чем все его версии. – Преступник был доставлен в больницу и прооперирован. Он был без сознания, и его не успели допросить. Утром произошло непредвиденное... – Давайте встретимся вечером у меня. Я покажу вам жилище вдовца. – Тише! – Придя в себя, бандит оглушил охранника, дежурившего у палаты, завладел его оружием, формой, и беспрепятственно покинул больницу. Врачи заявляют, что не понимают... – Катенька, мне нравится ваш легкий нрав, выше чувство юмора, мне нравится ваше красное платье... – Тс-с-с!!! – ... не понимают, как человек с таким ранением, после глубокого наркоза, мог сбежать, и заявляют, что преступник не мог далеко уйти. – ... а еще мне нравится, что ваш прадедушка – Ганнибал. – А мне Роберт Иванович, очень нравится, что вы вдовец, что вам принадлежит сеть таких замечательных кафе, что у вас всего один сын, да и тот за границей... – Смотрите-ка, какой красавец, а каких дел натворил! – уставившись в телевизор, произнес вдруг Роберт Иванович с легкой отцовской укоризной. – Внимание, ведется розыск! Личность преступника установлена, им оказался Матушкин Матвей Арсеньевич, семьдесят пятого года рождения, уроженец города Краснокаменска Читинской области, на вид двадцать пять – тридцать лет, рост средний, лицо овальное, волосы светлые, глаза голубые, нос прямой. Особые приметы: шрам после только что перенесенной операции на брюшной полости. Преступник вооружен и очень опасен, может носить милицейскую форму. Всем, кому известно место его нахождения, просьба сообщить по телефонам... – А еще мне нравится ваш возраст, – сказала Катерина, рассматривая лицо на экране. – Учтите, дирижеры долго живут! – засмеялся Роберт Иванович. – Что?.. Лицо было до невозможности голливудским, со всеми необходимыми для этого чертами, пропорциями, волевым подбородком, легкой небритостью, насмешливым взглядом, откинутыми назад светлыми волосами. Полный набор киношных банальностей во внешности одного московского гангстера. – Я уверен, что этот вечер мы должны провести вместе. Эй, вам нравится этот парень?! – Ненавижу блондинов. Они безвольные, тусклые, беспринципные, скользкие люди. Вот этот – бандит. Так он даже не смог как следует грабануть банк! – Значит, мне показалось. – Конечно, мы проведем этот вечер вместе. У меня отпуск. И я совсем не знаю, что с ним делать. Вот моя визитка, позвоните мне на мобильный часиков в пять, будет ясно, как нам состыковаться. До свидания, Роберт Иванович! – До свидания, Катерина Ивановна! Она схватила сумку и яркой птицей выпорхнула из стеклянных дверей кафе. Во всяком случае, ей хотелось так думать, что – «яркой птицей». Кажется, ему не понравилось слово «состыковаться». С мужиками в возрасте опыта и достатка нужно осторожнее подбирать выражения. * * * Про Египет Катерина забыла. Москва оказалась полна приятных сюрпризов и неожиданностей. Просто на Москву у Катерины никогда не хватало времени. Во-первых, магазины. Она устроила себе такой масштабный шопинг, что впечатления от Египта – бледный мираж и пустая трата денег на удовлетворение своих дурацких амбиций. Ах, Египет! Да к черту. Ах, родной диван, куча сэкономленных денег, время, не потраченное на перелеты, здоровье, не подвергшееся резкой перемене климата, а главное – лица! Родные московские рожи, быдло и «аристократы», но все – свои. Катерина их любила. Во-вторых, Роберт Иванович оказался душкой. Не бедный, не зануда, не жмот. Изменив своему правилу, Катерина стала встречаться с ним каждый вечер. Три дня пролетели, как в сказке. Днем – изобилие витрин, проблемы выбора, треск кассовых аппаратов, и бесконечные пробки на дорогах, которые абсолютно не раздражали, потому что некуда было спешить. Вечером... Роберт брал в руки дирижерскую палочку, которая с его деньгами и связями превращалась в волшебную. Мадам давно не была в ночном клубе? Легко. Самый дорогой, элитный, можно сказать. Театральная премьера? Я не любитель, но ради вас, Катерина Ивановна, готов поскучать в первом ряду. На четвертый день Катерина поняла, что дневная суета и ночная кутерьма ее достали, ей хочется уютного вечера при свечах, ужина на двоих и семейного секса без кульбитов. – Расслабься, – засмеялась Катерина, когда Роберт Иванович попытался изобразить нечто новенькое в постели. – Расслабься и не пытайся мне понравиться. Представь, что мы прожили лет двадцать. – Хотел бы я прожить с тобой двадцать лет! – Мечтательность в его голосе заставила Катерину подумать, что говорит он всерьез. – Ты был несчастлив с женой? – осторожно поинтересовалась она. – Да нет, – пожал плечами Роберт Иванович, – в принципе, счастлив. В принципе, счастлив. – Счастья «в принципе» не бывает. Он засмеялся, уткнулся ей носом в затылок. От него всегда хорошо и дорого пахло, тело его было, что называется, «хорошо сохранным», и у Катерины ни разу не возникло ощущения, что она нашла себе «папика». – Какая ты тонкая натура, – прошептал он. – Все-то ты понимаешь. Только ты не права, счастье может быть разным. Оно, как лампочка, может гореть с мощностью в двести ватт, а может и в сорок. Тихая, ровная жизнь без страстей и потрясений – это тоже счастье. Наверное. Катерина кивнула. Ему лучше знать. Он дольше жил и больше видел. Она вскочила с кровати и, чуть не опрокинув столик с вином и фруктами, побежала к двери. – Ты куда? – Пойду, осмотрю твою квартиру. Ты мне тут так ничего и не показал! Она видела, как он усмехнулся и остался лежать в кровати, показывая этим полное к ней доверие. – Мне подходит, – заявила Катерина, вернувшись. – Сколько тут, триста шестьдесят квадратов? Пять комнат, евроремонт, хороший район. Мне подходит. Давай дружить! – Давай. Если хочешь, оставайся тут жить. – Он рывком повалил ее на кровать. – Ты права, есть вещи, которые не измеряются мощностью. Но понял я это только с тобой. Жить нужно на полную катушку. Ну почему я понял это только с тобой?!! У меня все всегда было: семья, достаток, работа, пара любовниц для удовлетворения мужского тщеславия, но никогда не щемило так сердце и не захватывало так дух... Роберт выдохся, устал и запутался. Катерину это развеселило. – Здесь принято говорить «ты настоящая», – подсказала она. – Да, настоящая. Немножко циничная, но настоящая. – Он встал и пошел к бару за сигаретами. У него были тонковатые ноги, чуть больше чем нужно покатые плечи, и, кажется, плешь на затылке, тщательно замаскированная зачесанными назад волосами. И все-таки, он был не «папик». При всех его деньгах и возрасте, думалось почему-то о беззащитности и старомодной порядочности. Он закурил, закашлялся, затушил сигарету после двух затяжек и сказал: – Впереди выходные. Давай проведем их вместе. – Да мы и так вместе! – Нет, совсем вместе. С утра до вечера, с вечера до утра. У меня есть домик в деревне, так, ничего особенного, но там речка, березовый лес, закаты как на картинке и воздух... который хочется есть. Поехали! – В деревню?! – В деревню! – И туалет на улице? – Да, черт возьми, на улице. Но зато там есть баня! – Баня?.. – Баня. Ее нужно топить березовыми чурками, и когда они горят, то запах как в детстве, не запах даже, а дух... – В моем детстве никто не топил баню березовыми чурками. – Я про тебя совсем ничего не знаю. Кто твои родители? Они живы? Катерина перевернулась на живот и уткнулась носом в подушку. Она давно убедила себя в том, что вопрос о родителях ее так же мало волнует, как и вопрос о детях. – Какие к черту родители, – буркнула она. – Меня зачали в групповом сексе. Разве не видно? – Извини, если я... – Ой, да ладно. Разве я похожа на человека, которого нужно жалеть? – Ни в коем случае. Так как насчет выходных? – Баня так баня. Чурки так чурки. Надеюсь, Роберт Иванович, мы не помрем от тоски в березовой чаще у речки, любуясь красивым закатом. – Не помрем, Катерина Ивановна. Я все для этого сделаю. – Он вернулся в кровать, чтобы продемонстрировать нежность, чуткость и понимание. А может, он на самом деле таким и был – нежным, чутким и понимающим?.. На ночь она не осталась. Роберт уговаривал ее долго, но она нашла аргумент: – Понимаешь, мне нужно хорошенько собраться. Вся эта пасторальная история требует особой экипировки. Сарафанчики там, косметика специальная, мелочи всякие, ведь туалет-то на улице! – Ну хорошо, хорошо, – он закрыл ей рот рукой и трогательно поцеловал в затылок. – Набери побольше милых женских мелочей. Я совсем забыл, что это такое. Я был не очень счастлив с женой и только сейчас это... – До свидания, Роберт Иванович! – До свидания, Катерина Ивановна! * * * Верка-лифтерша тормознула ее у лифта. – Катерина Ивановна! – крикнула она из «аквариума», – а вас тут искали! – Кто? – не оборачиваясь, спросила Катерина. – Ой! – всполошилась вдруг Верка так, что выскочила из своего стеклянного убежища. – Ой! Похоже, ваш родственник! – Мой – кто?! – От удивления Катерина открыла рот и упустила лифт. – Ну не коллега, это точно, – затараторила Верка. – И не хахаль, тоже точно. Я же знаю, каких вы мужчин предпочитаете! Я с Зойкой из второй квартиры на шоколадку поспорила! Она говорит хахаль, а я говорю – родственник! – Хватит чушь пороть, говори, кто приходил! – Негр! Катерина расхохоталась. – Тебе не померещилось? Верка перекрестила размашисто необъятную грудь. – Никак нет! – перешла вдруг она на армейский язык. – Да говори толком! – рассердилась Катерина и снова нажала на кнопку вызова лифта. – Пришел, значит, вечером, часиков в восемь. Я думала сначала, что бандит ворвался, черный чулок на голову натянул. А он подходит и говорит: «Здластвуте, я к Кателина Илалова, ис ста сестнадцать клалтила». Я ни фига не поняла, только тут Зойка из второй квартиры шла, его как увидела в дорогом костюме, с перстнями на пальцах, так сразу подскочила. Я, говорит, вместо нее! Он заулыбался и говорит: «Луский баба, сплосной юмол. Только я хотел Кателина Илалова». Ну, я объяснила, что нет тебя, и будешь когда неизвестно. Зойка тут выступила, что ты вообще редко дома бываешь, но я сказала, что очень даже бываешь, и спросила, что передать. – И что передать? – Он сказал: «Ошень личный дел». Сказал, что придет завтра. – О господи, – вздохнула Катерина, – ну и загадки ты мне подкидываешь. То перчатка! То негр! С ума можно сойти. – Кать! – Ну что еще? – А познакомишь? – С кем? – С негром. Страсть, как он мне понравился! – Луский баба, сплосной юмол! Я разберусь сначала, что он за гусь, а уж потом решу с кем его знакомить, с тобой или с Зойкой. Так ей и передай. Бесшумный лифт вознес ее на шестнадцатый этаж. * * * Субботним, солнечным утром Катерина с кожаным чемоданчиком спустилась вниз. У подъезда ее поджидал Роберт Иванович на огромном пикапе «Форд Рейнджер». – Машина без комментариев, – вздохнула Катерина. – Сколько их у тебя? До сих пор мы ездили на «Лексусе». – Еще есть «Сааб». Черный. Тебе подходит? – Йес! – крикнула Катерина и была тут же наказана за бурный восторг. Подбежал Майкл и произнес коронную фразу: – Кать, дай сорок рублей, мне до школы доехать надо. – Сорок? – удивилась Катерина. – Отчего сегодня двойной тариф? В крутую тачку сажусь? – Меня бабка в другую школу перевела, – заканючил Майкл, пряча хитрые глаза. – К черту на кулички ехать. – Ты меня совсем за дуру-то не держи, – всерьез разозлилась Катя. – Июнь месяц, какая школа?! – Кать, я заработаю и отдам! – Нет! – Катерина топнула ногой. – А вдруг ты на наркотики тратишь? – Какие наркотики, Кать! Я что, похож на глюколова? – Майкл вытаращил в праведном гневе глаза, закатал рукава и повертел у нее перед носом худыми мальчишескими руками с голубыми прожилками чистых вен. – Дай сорок рублей! – Нет! – Я тебе завтра вечером отдам! – Нет! – Ну, тогда я не отдам тебе завтра вечером сорок рублей! Катерина захохотала, достала кошелек и протянула Майклу полтинник. Роберт Иванович тоже заулыбался, вытащил из кармана мятые десятки и сунул их Майклу. – Держи, парень! И мне отдашь, чтоб не обидно было. Дорога летела навстречу, и не было в жизни ничего лучше на скорости поглощаемых километров. Роберт водил уверенно и легко – без юношеского выпендрежа, но и без излишней возрастной осторожности. Катерина разулась и вывесила ноги в окно. «Для обдува», – объяснила она. Встречные машины приветственно сигналили, выражая восторг шоколадным лодыжкам и розовым пяткам. – А как называется райское место, где мы будем сливаться с природой? – спросила она после двух часов беспрерывной езды. – Волынчиково, – ответил Роберт, смеясь. – Эй, что-то не так?! Он увидел, как лицо Катерины превратилось в застывшую экзотическую маску. – Что-то не так? Все не так. Все к черту. Отдых безнадежно испорчен. Душу будут терзать гнусные воспоминания, и никакие амбарные замки не спасут. Какая же дура она, что не сразу спросила, в какой деревне находится дом. Но Роберт в этом не виноват, и нельзя его делать заложником своего испорченного настроения. – Все отлично, Роберт Иванович! – Катерина втянула ноги в салон и втиснула их в босоножки. – Кажется, дождь собирается. – Абсолютно чистое небо! – отрапортовал Роберт, и тише добавил: – Это у тебя на душе кошки скребут. Чуткий, нежный, и понимающий. Катерина натянула улыбку. – Все нормально, Роберт Иванович! Полный вперед! – Полный! – Он вжал педаль газа в пол, и они понеслись, рискуя взлететь. Дом оказался домищем, а с прилагавшейся к нему территорией тянул на усадьбу. Черепичная крыша, бревенчатые стены, ситцевые занавески на окнах, цветные половички, и печка – чудо, а не печка, беленая, с полатями, с поддувалом, чугунными заслонками и дверцей. А еще там была кровать с сеткой и шариками на спинке. Только в старых деревенских домах еще остались такие кровати с блестящими металлическими шариками. Катерина в детдоме всегда их свинчивала и прятала под подушкой, в надежде заиметь свои личные игрушки. Но воспитатель шарики находила, называла Катерину воровкой и лишала ее сладкого на три дня. Катерина шарики опять свинчивала, опять прятала, и опять не пила компот, который и сладким-то никогда не был. Она плюхнулась на кровать, застеленную простеньким покрывалом, и покачалась на сетке, как в детстве. – Тебе нравится? – спросил Роберт, разгружая на столе сумку с продуктами. Катерина выглянула в окно. Палисадник зарос черемухой, а между двойными оконными рамами, которые так и не убрали с зимы, лежала вата, на ней – яркие гроздья красной рябины. – Рай для миллионера, – вздохнула Катя. – И петухи по утрам? – Много петухов! – Кто же за всем этим смотрит? – Парамоновна, соседка. Я приплачиваю ей за пригляд, да за уборку дома. – Пойду, познакомлюсь с удобствами. Трава в огороде, несмотря на июнь, возвышалась в рост, и Катерина с трудом отыскала деревянную уборную. Крючка на трухлявой двери не оказалось, пришлось придерживать ее рукой. Рай для миллионера! Она выбралась наружу, обжигая ноги крапивой, и огляделась. Где находится красавец-дом Роберта Ивановича относительно избушки-развалюшки Сытова, Катерина понятия не имела. Когда они на внушительном «Рейнджере» проезжали по пыльным деревенским улицам, Катя ее так и не увидела. Да может, и деревня не та? Не очень-то она хорошо помнит название той деревушки, где померла бабка у Сытова. Так... что-то похожее. Метрах в десяти от себя Катерина увидела вдруг огромный красный мак. Она удивилась его неестественным размерам, и только когда мак зашевелился, поняла, что это безумной расцветки ткань, которая обтягивает умопомрачительных размеров зад. Какая-то баба, в традиционной позе огородника что-то быстро рвала и резво метала себе в подол. – На чужом огороде и крапива слаще? – громко крикнула Катерина. Баба вздрогнула, как вулкан перед извержением, и обернулась. Звук, который она издала, вспугнул всех окрестных птиц. Из подола, выпавшего из рук, градом посыпались красные ягоды. Катерине стало обидно до слез. Конечно, она понимала, что увидеть в запущенном соседском огороде на фоне полуразвалившегося сортира, негритянку в трусах и лифчике – большое потрясение. Но все же она не черт с рогами, чтобы при виде нее так орать! Не выдержав, она показала бабе язык. Баба внезапно заглохла, захлопнув рот. – Я вас узнала, – вдруг сказала она. – Да ну? – удивилась Катерина. – Вы Селена Конго. – Баба вытерла красные, натруженные руки о цветастый подол. – Ну... – Вас Роберт Иванович привез, – баба страдала такой быстрой речью, что Катерина не только не могла слово вставить, но и с трудом успевала понять, что она говорит. – Я знала, знала, что наш Роберт себе необыкновенную женщину найдет, знаменитую женщину, замечательную, нестандартную женщину... – Но... – ... а Нюрка-то, Нюрка-чумичка, всем трендит, что не женится он никогда, будет по Ирине своей сохнуть, а Роберт-то, Роберт-то, знаменитость такую привез, ой, да вся деревня на ушах ходить будет, ой, да в жизни-то вы какая красотка, оказывается ящик-то старит, толстит, и добавляет стервозности, так бабам и передам, а Нюрка-то, Нюрка-чумичка, и не поверит, что, Селеночка, вы в огороде... – Послушайте... – ...стоите тут в одних трусиках, а я-то дура, заорала как оглашенная, тут клубника ранняя дикарем растет, все равно ее никто не рвет, так чего добру пропадать, а крапива, Селеночка, тут и правда, сладкая... – Катя, – ради спортивного интереса попробовала Катерина вставить слово. – ...а ящик-то не только старит, толстит, но и имена меняет, я знаю, автограф называется... – Псевдоним. – ...ой, да, точно, а бабы-то, бабы не поверят, что вы тут в огороде, в трусиках, ой, а как же вы подъехали, что я и не заметила, ведь я за домом-то столько лет приглядываю... Катерина вдруг поняла, что выход из этого кошмара один – удрать. Она развернулась и, подгоняемая свирепой крапивой со спринтерской скоростью помчалась к дому. – Ой, никто и не поверит... – неслось ей радостно вслед. * * * Полдня они провели на речке. Роберт Иванович не обманул: был там и березовый лес, и воздух, который хотелось жевать, и солнце жарило не хуже египетского. Природа старалась вовсю. И Роберт Иванович старался вовсю. Катерине было не скучно. И некогда было думать о том, та ли это деревня. Вроде не та. Вечером они накрыли на стол. Соорудили салатики из привезенных овощей, нарезали колбасы, сыра, разлили по бокалам вино и уселись друг против друга. На Роберте был простой трикотажный джемпер и джинсы, на Катерине длинный сарафан с открытыми плечами. Если бы не свечи в старых простых подсвечниках, идиллия смахивала бы на семейную. – Ты не жалеешь, что решила поехать со мной? – Он накрыл ее руку своей. Рука была теплой и мягкой. Чересчур теплой, и чересчур мягкой. – Нет, – Катерина освободила руку лишь для того, чтобы самой положить ее сверху. – Мне хорошо! Спокойно, весело, и очень... свободно. Он улыбнулся. – Я счастлив. На все шестьсот ватт. – И я. Она была искренна. Ей так казалось, что, в принципе, она счастлива. – Я хорошо отдохнула сегодня. – И загорела, – засмеялся он. – И загорела, – захохотала она. – У меня есть серьезный разговор к тебе. – Роберт налил вина почему-то только себе и залпом выпил его. Сердце у Катерины противно защемило, меньше всего она была готова к серьезным разговорам. – Вот, – Роберт Иванович протянул ей на ладони маленькую бархатную коробочку и клешни, прихватившие сердце, разжались. – Что там? – спросила Катерина, точно зная, что там. Но она решила придерживаться принятого в таких случаях сценария, и поэтому опять повторила удивленно: – Что это?! Он свободной рукой открыл коробочку, на темном бархате лежало кольцо с камнем такой величины, что Катерина решила, что это не бриллиант. В гранях его билось пламя миллиона свечей, и сердце сжалось опять, только на этот раз нежно и благодарно. – Надеюсь, ты понимаешь, что это значит. – Голос его дрожал. – Что?.. Нужно придерживаться сценария, нужно хоть раз в жизни сыграть в эту игру, нужно, чтобы он сказал вслух то, что должен сказать... – Я предлагаю тебе руку и сердце. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты согласна?.. Вернее, вам это подходит, Катерина Ивановна? «А почему бы и нет?» – уколола шальная мысль. Он добрый, порядочный, щедрый, не такой уж и старый, а главное – его вряд ли потянет испытать еще раз чувство отцовства. А почему бы и нет?!! Если колечко окажется впору, она скажет «да». Кольцо обхватило безымянный палец так, будто они были созданы друг для друга – длинный, темный Катеринин палец и этот прозрачный камень, закованный в темное золото. Только сейчас Катерина рассмотрела, что золотая оправа – это фигурка ящерицы, а камень – все-таки чистой воды бриллиант! – ящерица зажала в пасти. – Да! Мне это подходит, Роберт Иванович! Я стану вашей женой, если вас не смущает цвет моей кожи, мой буйный нрав и мое темное прошлое. – Не смущает, Катерина Ивановна. Он вышел из-за стола, подошел к ней, они длинно поцеловались, а потом просто стояли долго, обнявшись, слушая, как сердца стучат в унисон. А почему бы и нет, думала Катерина. Она имеет право на незапертую душу, на открытое сердце, на эту любовь. Ведь, в принципе, она его любит. ... А потом была баня. Пока он топил ее, Катерина стелила постель: взбивала перину, месила кулаками подушки, тянула белую простынь – чтоб ни морщинки. – Ты знаешь, – сказал он, когда они рядом сидели на лавке, с трудом различая друг друга из-за плотной завесы пара, – вся деревня судачит о моей женитьбе. По-моему, они осведомлены об этом больше, чем я. – Это тебе Паровозовна насвистела? Или Нюрка-чумичка? – Точно, Парамоновна, – засмеялся Роберт. – Только почему-то она зовет тебя Селеночкой. – Знаю. Твоя соседка ворует клубнику в твоем огороде. Я поймала ее на месте преступления, и она вдруг решила, что я телезвезда. Разубедить ее я не смогла. Звезда так звезда. Конго так Конго. Мне даже приятно. – Представляешь, она говорит, что когда-то, очень давно, в деревню уже приезжала темнокожая девушка. – И что?.. – Катерине расхотелось вдруг париться, расхотелось шутить, ей даже расхотелось выходить замуж. – Да нет, ничего. Она крутила роман с внуком какой-то местной бабки, тоже телеведущим, но кажется, у них ничего не вышло. – Не вышло?.. – Пар показался удушливым, захотелось на свежий воздух, захотелось на себя вылить ведро холодной воды. – Нет. Представляешь, он женился потом на женщине гораздо старше себя и очень богатой... – Замолчи! – Почему? – Да черт побери тебя, твоих бабушек, твою деревню, и все эти сплетни! Она выскочила в предбанник. – Стой! – Он настиг ее там, схватил в охапку, но она выкрутилась и выбежала во двор. – Стой!!! – Он снова поймал Катерину, прижал за плечи к себе. – Этой девушкой была ты?! – Что?!! – Ты! Они сцепились в нелепой схватке, Катерина непременно хотела вырваться и убежать. Куда она рванет ночью голой в деревне, она не думала. – Я знаю, это была ты! Он оказался гораздо сильнее нее, несмотря на свой возраст, несмотря на ее помешательство, придавшее ей сил. И Катерина сдалась. Она расслабилась в его руках и даже подумала о том, что, наверное, эта схватка со стороны выглядит очень смешной: темное тело ночью не разглядеть, и было похоже, что Роберт борется сам с собой. – С чего ты взял, что это была я? – Ты очень расстроилась, когда узнала, как называется место, куда мы едем. – Тебе показалось. – Нет. Я полюбил тебя в том числе и за то, что притворяться ты не умеешь. Иногда хочешь, но не умеешь. – Ладно, сдаюсь. Это и правда была я. Можно, не буду вдаваться в подробности? Ты говорил, что темное прошлое тебя не смущает. – Я принимаю все, что тебя касается таким, каково оно есть. И не надо вдаваться в подробности. Извини, что заставил тебя волноваться. – Это ты извини за истерику. Не передумал увидеть меня в роли жены? – Хочу этого еще больше. Они стояли, обнявшись, и Катя улыбнулась, подумав, что со стороны, похоже, наверное, будто он обнимает темноту. – Хочу этого еще больше, – зачем-то повторил Роберт, разжал объятия и схватился за сердце. – Тебе плохо? – испугалась Катерина. – Кажется, да. – Прижав руки к груди, Роберт Иванович добрался до крыльца и сел, привалившись к перилам. Даже в темноте было видно, что лицо его заливает синюшная бледность. – Скорая! – заорала Катерина, будто в деревне врача можно было вызвать громким криком. – Какая к черту «Скорая», в этой дыре, – прошептал Роберт и, кажется, потерял сознание, потому что закрыл глаза и, откинувшись на спину, упал на прохладные доски крыльца. Зрелище получилось леденящим душу: человек, за которого она на полном серьезе собралась выйти замуж, белел в темноте голым, безжизненным телом. Катерина осталась наедине с неизвестностью и этой жутью, которая сдавила горло, не давая даже заорать. Нужно найти пульс, чтобы понять, жив он, или... Пульс на запястье, или на шее. Все-таки, нужно было рвануть в Египет, вид пирамид больше подходит для отпуска. Что теперь делать?.. Хоть бы это была другая деревня! Все несчастья с ней происходят именно здесь. Запястье было теплым, пульс частым и неуверенным. Роберт Иванович зашевелился, попытался сесть, но снова схватился за грудь и откинулся на спину. – Тут на соседней улице аптечный киоск, – прошептал он. – Надеюсь, он круглосуточный. Сбегай, купи нитроглицерин, он поможет. Катерина метнулась к калитке. – Оденься! – шепотом крикнул Роберт, и Катерина помчалась в дом. Перескочив через Роберта, она решила, что нехорошо его оставлять лежать на крыльце. Она схватила его подмышки и попыталась затащить в сени, но Роберт оказался неподъемным. Катя опустила тело на пол и зарыдала. Лучше бы пирамиды, чем это замужество. И, кстати, кольцо маловато, она просто не смогла его снять, поэтому и сказала «да». Слезы градом катились из глаз и падали на бледное лицо Роберта. – Не плачь, Катенька, – еле слышно прошептал он. – Оставь меня здесь и сходи за лекарством. Со мной ничего не случится, такое уже бывало. Только быстрей принеси таблетки! Катерина забежала в дом, но там вспомнила, что сарафан остался в предбаннике. Где находится выключатель, она не знала, а найти в темноте другую одежду она не могла. Тогда Катерина сдернула покрывало с кровати, завернулась в него, как в сари, и выбежала на улицу. Она помчалась наугад, потому что Роберт так и не сказал точно, где находится эта аптека. Мелкие камешки кололи босые ноги, улицу не освещал ни один фонарь. Было безумно страшно, но не от темноты, а от того, что Роберт может умереть, так и не дождавшись от нее помощи. Внезапно пошел мелкий холодный дождь и Катерину заколотил озноб. На секунду остановившись, она перемотала покрывало так, чтобы оно закрывало голову. Киоск она отыскала быстро. Он притулился к одному из домов, являясь, наверное, бизнесом хозяина этого дома. На киоске была даже световая вывеска, но буквы «а» дружно перегорели, и надпись читалась как «ПТЕК». Наклонившись к окошечку, Катерина вдруг вспомнила, что ни копейки денег с собой не взяла. – Миленькая, – проскулила она, обращаясь к спящей девахе в далеко не белом халате. – Миленькая, я деньги забыла, а Роберту плохо совсем... Деваха открыла глаза, вздрогнула, увидев Катерину и, достав из обувной коробки мятые купюры, пихнула их Катерине в нос. – Бери! Все бери! – Миленькая, мне нитроглицерин и еще что-нибудь от сердца... – Все забирай, только меня не трожь! – Девица не голосила, она просто глухо бубнила, но столько неподдельного ужаса было в ее глазах, что Катерина искренне расстроилась. Аптекарша начала сметать с полок все лекарства подряд и выбрасывать их в окошко. Катя не стала убеждать ее в том, что она не грабительница; было некогда, да и просто не было сил. А еще до слез стало обидно, что лицо с темной кожей в этой чертовой деревухе непременно воспринимается как кошмар. Ведь сказала же она: «Миленькая, я деньги забыла!», а не «Гони бабки, дура!» Обида смешалась со злостью, и Катерина, подняв подол своего одеяния, без разбора сложила туда все лекарства. Она потом во всем разберется и за все расплатится. А сейчас нужно успеть. Она развернулась и помчалась в обратном направлении, услышав, как девица заголосила вдруг «Грабят!!!» Катерина побежала быстрее. Сейчас главное – спасти Роберта. «Спускайте собак!» – послышался крик за спиной. Не прошло и секунды, как сзади раздался заливистый лай и топот, принадлежать который мог только огромным, сильным, свирепым псам. Катерина вдруг вспомнила, что Сытов – большой знаток и любитель собак, утверждал, что ни один человек никогда не сможет убежать даже от самой маленькой шавки. Это было уже невозможно, но Катерина побежала еще быстрее. Дождь усилился и молотил в лицо холодными, сильными струями. Она отчетливо слышала, как за спиной тяжело дышат собаки. Она даже странным образом видела их – трех огромных, величиной с телят, кобелей с вывалившимися языками. В том, что это кобели, Катерина почему-то не сомневалась. Бежать дальше прямо не имело никакого смысла, псы наступали на пятки, и ее бесславный конец был вопросом ближайшей минуты. В том, что собаки ее непременно сожрут, а не просто покусают, Катерина почему-то тоже не сомневалась. Сбоку тянулся деревянный забор. Сила, которую принято называть неведомой, заботливой рукой подкинула Катерину и перенесла через высокое ограждение, будто она выполняла пустяковый прыжок через козла на уроке физкультуры. За забором неожиданно оказалось поле. Катерина понеслась по нему, воодушевленная бескрайним простором. Лай собак остался далеко за забором, и Катя вдруг ощутила такую эйфорию, что захотелось взлететь. Она забыла про Роберта, забыла, куда и зачем бежит. Она еще долго бежала, а потом шла быстрым шагом; деревня тянулась где-то сбоку, одиночные дома были разбросаны в беспорядке. Катерина вдруг поняла, что положение ее чудовищно – она безнадежно, бесповоротно заблудилась. Она заблудилась, а Роберт Иванович умер, так и не дождавшись таблеток. Еще Катя обнаружила, что каким-то чудом не растеряла лекарств, так и тащит их в подоле. Дождь прекратился, но небо было затянуто тучами, и темень стояла такая, что не видно ни черта. Поэтому когда перед ней возник дом, она усмотрела в этом нечто мистическое. Только что было поле, и вдруг – дом. Она обошла вокруг – домишко перекосился, почти провалился под землю, окна его были наглухо заколочены, и было понятно, что миллион лет в этом жилище никто не живет. Оно доживало свой срок, умирало тяжело и мучительно, разлагалось, превращаясь во вселенскую пыль. Рядом с домиком, тоже от старости, помирало дерево. Листвы на нем почти не было, а та, что была, почему-то совсем не шевелилась от ветра. Может, она была прошлогодней?.. Клен, подумала Катерина. Чахлый клен и избушка-развалюшка, будто случайно оброненная на отшибе. Клен, наверное, умер недавно, и не от старости, а от тоски. – Ну, здравствуй, – сказала она ему, погладила по сухой шершавой коре, и, решив, что раз окончательно спятила, то может продолжить свой монолог. – Ну, здравствуй. Вот мы и встретились. Помнишь ту осень? Баба Шура умерла, а Сытов решил, что ей было что прятать. Он рыл землю, как бешеный пес, потом он погнался за кем-то, он верил, что поймает удачу за хвост. Он говорил: «Я фартовый, бэби!» Меня убили тогда, а он убежал. Ну, здравствуй! Спроси меня, простила ли я? Не знаю. Мне кажется, что простила. Мне кажется, что простила! Только, наверное – нет, раз Богу было угодно пригнать меня снова сюда, упереть носом в эту избушку и заставить с тобой разговаривать. Наверное, нет! Что ты на это скажешь? Что раз все так случилось, мне надо зайти в этот дом, все заново пережить, подумать, и сбросить с себя этот груз, а сбросить, значит – простить?! Хорошо, я зайду. Я пробуду там до утра. Ведь Роберту уже не помочь. Катерина как зомби подошла к покосившейся двери. Надежда, что дверь будет заперта, оказалась напрасной. Дверь отворилась бесшумно, будто была свежесмазанной. Катерина шагнула в темные, тесные сени. Там, пригнувшись в низком дверном проеме, стоял... Сытов. Темень была не помеха, чтобы разглядеть в его глазах ужас. – Ну, здравствуй, – сказала Катя. Глава вторая «Да если б не было печали, печаль бы черти накачали, они бы так на нас напали, что мы отбились бы едва ли».     Марат Шериф – Не подходи! – заорал Сытов не своим голосом. – Не подходи, чума проклятая! Голос был не его, да и выразился бы в прежние времена он по-другому. Сытов сделал шаг назад, в тесную комнатушку. Наверное, нужно было развернуться и снова попытаться удрать, но Катерина вдруг свято уверовала, что все, что происходит этой ночью, срежиссировано всевышней рукой. Она шагнула за Сытовым в комнату. – Не подходи! – Он наткнулся на железную кровать, упал на нее и совершенно по-детски замахал перед собой руками, словно отгоняя видение. – Никита... – Сгинь, нечисть! Не по мою душу... – Внезапно в руке у Сытова появился пистолет. Вернее, в темноте Катерина, конечно, не разглядела, что именно выхватил он из-под подушки, но она была твердо уверена – так держат только оружие. – Ты хочешь убить меня еще раз, Никита? – засмеялась Катя. Ей действительно стало вдруг весело. – Привидения должны знать имена тех, с кем общаются! – Что ты имеешь в виду? – Меня зовут не Никита! – Черт! – Не поминай всуе... – Черт! – Изыди... Этот тип не блистал интеллектом. Этот тип был не Сытов. Этот тип мог запросто убить ее второй раз. Всевышняя рука пошутила или ошиблась. Скорее всего, пошутила. И этот разговор с дубом, то есть с кленом, из трагического и судьбоносного, стал фарсом. Все стало фарсом. – Не стреляйте, пожалуйста! – жалобно попросила Катя того, кто не мог быть Сытовым: уж очень простецки он выражал свои нехитрые мысли. – Сгинь! – Не бойтесь, я живой человек. Просто я заблудилась, меня затравили собаками, я побежала и... – И болтала там, под окном: «Меня убили, а он убежал...»! – Ой, это старая история, она больше смешная, чем страшная... Раздался щелчок, от испуга Катерина присела, но щелчок оказался не выстрелом. Это зажглась зажигалка. Он подошел к ней близко, и пламя осветило ее лицо. Огонь бился у щеки, обжигал, трепетал, и норовил погаснуть. – А-а-а!!! – завизжал тот, кто, будь замысел судьбы посерьезней, мог оказаться Сытовым. – А-а-а! – орал он, и, забыв, что вооружен, опять отшатнулся к кровати. – То есть на прекрасную незнакомку я не тяну? – спросила его Катерина, согласившись, что судьба имеет право на шутку. – Тянешь. Еще как тянешь! – Кажется, он застучал зубами от страха, и Катерине стало обидно до слез. Конечно, светлое покрывало вполне может сойти за саван, а темная кожа за несвежий вид, но все равно стало обидно до слез. – Слышь, припадочный, – завела она с подвыванием, – пистолет тебе не поможет. Можешь палить в меня сколько угодно. Я умерла тринадцать лет назад и с тех пор маюсь, ищу себе душу для опытов... – Для опытов я не гожусь! – заорал человек, не пожелавший быть Сытовым. – Почему? – искренне удивилась Катя, забыв про тон привидения. – У меня нет души! Я отстой, гад, бандит! – Ой, мне такие подходят! Он почему-то заглох, перестав подавать признаки жизни. Катерина нащупала на полу зажигалку, которую он уронил, крутанула колесико и поднесла голубое пламя к его лицу. Тип лежал на кровати без сознания, и его исхудавшая физиономия здорово смахивала на лик покойника. От него исходила такая волна жара, что Катерина невольно протянула руку и потрогала его лоб. Лоб оказался неправдоподобно горячим. Катерина глазами нашла иконку в углу комнатушки и перекрестилась. – Извини, – сказала она, подняв глаза к потолку. – Я поняла, никто и не думал шутить. Раз я оказалась тут с ворохом этих лекарств, никто и не думал шутить! – Господи, – простонал вдруг не Сытов. – Господи, она еще будет меня лечить! – Я не с тобой разговариваю! – рявкнула Катерина и выкрутила у него из слабой руки пистолет. – И я не с тобой, – простонал он. На старом, покосившемся столике Катерина обнаружила две свечи. Она вывалила лекарства на стол и зажгла старые свечки, которые потрещали, упрямясь, но все же разгорелись желтым, неуверенным пламенем. – Вот так-то лучше, – сказала она. – Хуже, – снова простонал он. – Тебя слишком здорово видно. Сколько лет назад, ты говоришь, померла? – Тринадцать. – Надо же! А ведь совсем целенькая, только потемнела немножко. – Ладно, хватит валять дурака. Я негритянка, а не привидение. Негритянка, слышал про такое?!! – Умереть, не встать! Негритянка, которая сдохла тридцать лет назад!.. – Заткнись! – Которая пришла ко мне в саване, притащила пилюли, поболтала сначала с деревом, потом с Господом, а потом потребовала мою душу для опытов... Слушай, может, я просто чокнулся?.. От переживаний?! Ха-ха! – Он попытался заржать, но схватился за живот, согнулся и сморщился от боли. – Осторожнее, – усмехнулась Катя. – Швы разойдутся. Он затих, долго молчал, а потом спросил осторожно: – А откуда ты знаешь про швы? – Мундирчик маловат, да и штанишки коротки... Он все-таки заржал, держась за живот и согнувшись: – Зато пистолетик впору! – Он осекся, заметив, что пистолет уже не в его руке, а в ее. Все-таки высокая температура здорово туманила его мозги. Катерина поиграла оружием так, как видела это в кино. Пользоваться этой штукой она не умела, да и категорически не хотела. – Что ты еще обо мне знаешь? – спросил он, задохнувшись. Наверное, сердце его выделывало кренделя. – Многое. Знаю, как страшно получить пулю в живот. Сначала это не больно, будто просто кто-то сильно толкнул. Потом начинает жечь горло, и пить хочется так, что начинаешь плакать и слизывать слезы. Только слезы соленые и пить хочется еще больше. Затем становится жарко, но ненадолго. Почти сразу начинает колотить озноб, да такой, что кажется, будто весь мир трясется вместе с тобой. А потом становится тихо. И очень спокойно. Но мерзкие люди в белых халатах не дают насладиться этим спокойствием. Они все время что-то делают и мешают умереть. А умереть очень хочется, и не столько от боли, сколько от обиды, что тебя бросили как ненужную вещь те, кому верил больше, чем себе. Еще я знаю, что когда не умрешь, жить хочется еще больше. Я знаю, что у тебя редкое имя Матвей, смешная фамилия Матушкин, знаю, что ты грабил банк, словил пулю в брюхо от своих же дружков, сбежал из больницы, оглушив охранника, раздев и обезоружив его. Я не знаю, как ты добрался сюда, но ты прячешься здесь, потому что эта избушка стоит в стороне от деревни. Ты отвратительный тип, и я не возьму твою душу на опыты! – Все говорит за то, что ты – потусторонняя телка. Правда, колечко у тебя неслабое для привидения! Каратов тридцать будет брюлик. Такие только с аукционов продают. Наверное, все-таки ты живая! Что, побежишь меня сдавать? – Не знаю. Наверное, не побегу. Я просто понятия не имею, куда бежать. Я действительно заблудилась и не смогла донести лекарства до человека, которого очень люблю. – Старого хрена прихватило от бурного секса? Сердце или спина? – Он не старый. Он снова заржал, схватившись рукой за живот. – Зуб даю, ему за шестьдесят. Такие брюлики телкам начинают дарить, когда уже совсем нечем крыть. Катерина не стала противиться своему желанию и от души залепила ему пощечину. Его голова беспомощно дернулась назад, будто была головой тряпичной, дешевой куклы. Он откинулся на подушку, закрыл глаза и, кажется, снова потерял сознание. Катерина вдруг явственно поняла, что больше всего на свете ей надоели эти плохо освещенные мужские лица без признаков жизни. Она присела на продавленную сетку кровати и уставилась на бледную физиономию. Так и есть: до невозможности голливудское лицо со всеми необходимыми для этого чертами и пропорциями, только легкая небритость превратилась в недельную щетину, щеки сильно запали, а почти белые волосы слиплись неопрятными прядями и падают на мокрый от испарины лоб. От него так несло жаром, что Катерине тоже стало вдруг жарко, будто в избушке растопили наконец старую, полуразвалившуюся печку. Она расстегнула на нем милицейский китель, узкий ему в плечах, с рукавами, не доходящими до запястий. Так и есть: на животе грязные от крови бинты, и запах... Она знала, как пахнут такие бинты. Внезапно железные руки схватили ее. Катерина дернулась, но силы в руках было немеренно, и она почувствовала себя бабочкой, которую вот-вот насадят на иголку, поместят под стекло, и будут хвастаться потом редким экземпляром. Про пистолет в своей руке она начисто забыла. Бледное лицо оставалось бесстрастным, не подавая никаких признаков жизни, а руки нагло и по-хозяйски обшарили всю ее, забравшись под покрывало. Про пистолет она начисто забыла. Такие хозяйские это были руки. – А ты и правда живая, – открыл он глаза. – Тепленькая, гладенькая и без хвоста. – Зато ты скоро сдохнешь. – Катерина смогла отпихнуть его руки только потому, что они сами этого пожелали. – У тебя температура градусов сорок. Тебе нужно в больницу. – У меня в жизни не было негритянки! Давай меняться: ты мне на опыты свое клевое тело, а я тебе – свою незрелую душу. – Сейчас я пойду в деревню, найду телефон и позвоню... – Все-таки ты меня сдашь! – Спасу. У тебя кровотечение. Он закрыл глаза и опять стал похож на красивого молодого покойника. Катерина шагнула к двери. – Слушай, – подал он голос, – ответь мне на один вопрос. Ответь и иди. – Ну?.. – А почему ты решила спасать меня, а не своего папика? Ведь ему вроде тоже нехорошо? Катерина поднесла свою руку к глазам. В гранях бриллианта играло пламя свечей. Этих свечей в отражении было значительно меньше, чем в большом доме Роберта. Их можно было даже пересчитать. – Раз, два, три, четыре, пять... – сказала вслух Катерина. – Шесть. Всего шесть. Не знаю. Честно, не знаю. Может, все-таки, я иду тебя не спасать, а сдавать?.. – Может быть. Жаль, что тебя не загрызли собаки. – Не скажи. Вот вылечишься, отсидишь, и еще скажешь мне спасибо. – А откуда ты все про меня знаешь? – Ты стал героем криминальных новостей. Твою физиономию показывают чаще, чем лицо президента. Но это уже второй вопрос, а ты обещал один. – Ладно, катись. Но Катерина ни шага не сделала в темные и сырые сени. Она подошла к покосившемуся деревянному столику, на котором стояли свечи, и стала перебирать лекарства, пытаясь в скудном свете прочитать их названия. «Почему-то я его совсем не боюсь, – лихорадочными очередями стали атаковать ее странные мысли. – Может, потому что пистолет у меня? Может, потому, что он совсем слабый? А может, потому, что в банковскую барышню стрелял не он, а он даже наоборот, вроде как за нее заступался? А может, потому, что темных деревенских улиц я боюсь гораздо больше, чем тяжело больного, беспомощного бандита? Роберту, наверное, уже не помочь, а находиться наедине с мертвым несостоявшимся мужем намного страшнее, чем с чуть живым гангстером? Впрочем, от сердечного приступа не всегда умирают. А может, я его не боюсь... потому что у него такие хозяйские, наглые руки?..» – Тебе повезло, – пробормотала Катя. – Тебе повезло. Во-первых, я понятия не имею, куда мне идти. Во-вторых, тут есть антибиотики и бинты. С ума можно сойти – ни валидола, ни нитроглицерина нет, а «Бисептол» и бинты есть... – Впечатление такое, что ты грабанула аптечный киоск, и только теперь рассмотрела, чего там нахапала. – Да, в некотором смысле мы коллеги. – Умереть, не встать! Забраться к черту на рога, спрятаться в этой землянке, чтобы однажды ночью ко мне приперлась негра в саване, все мне про меня рассказала и заявила, что она еще и моя коллега. Все-таки ты темная личность. Во всех смыслах. – Ты не ел всю неделю? – И как до тебя доперло? – В твоем положении это даже к лучшему. Нельзя есть, что попало, когда вырезали пару метров кишок. Представляешь, тут есть даже гематоген. Если его хорошенько запить, то для послеоперационного периода вполне... Кстати, а что ты пьешь? – Там бочка у дома, в ней до фига дождевой воды. – Ужас. – Нужно говорить: «Умереть, не встать». – Кому это нужно? – Нам. Ведь мы ищем общий язык? Кстати, мне нужно знать, как тебя зовут. – Вот этого тебе знать совершенно не нужно. – Ладно. Я буду звать тебя... негрила. – Да хоть черножопой. Мне плевать. Катерина на печке нашла жестяной ковшик, в нем было немного воды, наверное, той, из бочки. Она поднесла горсть таблеток и ковшик к его губам. – Пей. – Не буду. – Пей! – Губы у него были потрескавшиеся и очень сухие. Такие губы чем больше облизываешь, тем суше они становятся, трескаются и болят. Катерина знала: как только жар спадет, сухость уйдет, можно будет нормально говорить, улыбаться, глотать. – Если ты не выпьешь антибиотик, то будешь мучительно умирать от заражения крови или чего-то вроде того. Я в этом не очень хорошо разбираюсь. – А если выпью, буду лет двадцать гнить в тюряге. Нет, негрила, я выбираю первое. – Пей! – Да кто ты такая?! – Эти слова он проорал, попытавшись подняться и выбить ковш и таблетки у нее из рук. Катерина, с трудом увернувшись, удержала все это и отставила на стол. – А-а, знаю, негрила, тебя подослал Сизый, чтобы ты меня отравила! – Он опять попытался привстать, но сил у него не хватило, и он упал на древнюю подушку в несвежей, цветастой наволочке. – Они пронюхали, где я прячусь, и подослали тебя с колесами. Ведь они думали, что я коньки отбросил после ограбления, и выпихнули меня из машины, когда пересаживались к Сизому в тачку. А я-то выжил... сбежал... боятся они... – Ну, что ж, – сказала весело Катерина, взяла со стола пистолет и прицелилась ему в лоб. – Раз я от Сизого, и пришла тебя убивать, то... – Ладно, негрила, давай таблетки! Катя быстренько поменяла оружие на ковшик с водой и лекарства. Пока он пил, она смотрела, как острый кадык ходит по его горлу вверх-вниз, вверх-вниз. «Почему я его не боюсь?» – снова вернулась не новая мысль. Он выхлебал воду, проглотил таблетки и откинулся не на подушку, а на потрескавшуюся от старости беленую стену. – А еще Сизый сказал, чтобы я сделала тебе перевязку. Сейчас схожу за водой, вскипячу, тут где-то была керосинка, и перемотаю твое брюхо свежими бинтами. А там выживай, как хочешь. – И ты не пойдешь в ментовку?.. – Наверное, нет. С этим домом меня кое-что связывает... – Я понял, негрила. – Меня зовут Катя. – Все-таки, проняла ее эта «негрила». – Катей можно звать толстую, рыжую, веснушчатую деваху. Тебя зовут Кэт. – Еще раз назовешь меня Кэт, я выпущу в тебя всю обойму. – Кэт, Кэт, Кэт и еще раз Кэт! Ну, стреляй! Кэт! Кэт или негрила! Третьего не дано! Третьего не дано. Она развернулась и пошла за водой. Ей удалось раскочегарить старую керосинку и вскипятить дождевую воду. – Спускай штаны, буду тренироваться в милосердии. Никогда не делала перевязок. Он послушно расстегнул ремень милицейских брюк. Живот у него был бледный, впалый, и никак не походил на живот голливудского героя. Катерина размочила заскорузлые от крови бинты и осторожно сняла повязку. – Красиво, – сказала она, рассмотрев уродливый шов, сквозь нитки которого сочилась кровь. – И как с таким брюхом тебе удалось так далеко забраться? – Ха! Все тебе расскажи. – Я на твои вопросы отвечала прилежно. – Ладно, Кэт. Я благодарный. Откровенность за откровенность. Только не беги с этим в криминальные новости. Ты вообще с этим никуда не беги. А то Сизый тебя... – Долго воду толчешь. – Ну, в общем, я парень ловкий. И смелый, и умный, и сильный. Когда из больницы выбрался, там во дворе грузовик стоял, смотрю, номера Московской области. Ну, я подтянулся, и в кузов. Правда, чуть обратно не сиганул – в кузове гроб стоял, кто-то видно покойника из морга забрал. Потом мне все по барабану стало, потому что я отрубился, а когда очнулся, уже темно было и на кочках трясло. Выглянул, вижу – периферия. То есть, то, что мне нужно. Только грузовик чуть притормозил, я спрыгнул на ходу. Хорошо, в этой деревне ни одного фонаря нет. Выпрыгнул я и пошел. Куда, зачем, не знал. Думал, сдохну, так на свободе. – Он говорил, задыхаясь, из последних сил. Но Катерина не стала его останавливать. Она твердо решила получить плату сполна за свои откровения и свое милосердие. – Так на свободе. Выбрался я из деревухи, хотел в лес уйти, а тут поле да поле... И вдруг хибара эта заброшенная, несчастная, погибающая, такая же, как и я. Замок сбил, а тут – и кровать, и подушка, и керосинка. Я так понял – это мне последний подарок судьбы. Оказалось, что не последний. Последний – это ты, Кэт, Кэт, Кэт. Ну, как тебе мой сериал? – Умереть, не встать. * * * Роберт пришел в себя, когда какой-то ранний петух проорал свой незатейливый клич. Он очнулся на ступенях крыльца, и первое, что почувствовал – холод и страх. Было уже светло: июньские ночи короткие, и небо, хоть и хмурилось после дождя, но все же светлело, с каждой секундой поддаваясь настойчивому рассвету. Ступеньки, на которых он лежал, были мокрыми и холодными. Настолько холодными, насколько может выстудить дождливая летняя ночь теплое дерево. Роберт Иванович открыл глаза, посмотрел на светлеющее небо, на мокрые плети плюща, обвивающие перила крыльца, увидел распахнутую дверь бани и... все вспомнил. – Катя! – крикнул он. Или ему показалось, что крикнул, а на самом деле, он только бесшумно подвигал губами?.. Боль, поселившаяся в груди, осталась, но теперь она была приглушенной, давала двигаться и дышать. Роберт Иванович осторожно приподнялся и сел. – Катя! – на этот раз действительно крикнул он. – Катерина! В ответ ему раздалась разноголосая петушиная перекличка. – Катя! – придерживаясь за перила, он с трудом поднялся и зашел в дом. Катерины не было ни в тесной кухоньке, ни в просторной комнате, ни в огромных сенях. Когда он потерял сознание, была ночь. Была ночь, они парились в бане, потом выскочили во двор, и его так взволновало ее отчаяние и ее тайна, что сердце... Он сходил в баню, забрал одежду – свою и Катеринин красный сарафан. «Аптека!» – вспомнил он. Она пошла в аптеку, чтобы купить для него лекарства. Почему она не оделась? Боль в груди прошла, но почему-то стало жечь в горле. Она не оделась, не взяла денег, выскочила на темную улицу, даже толком не зная, где находится этот чертов аптечный киоск. Если с ней что-нибудь случится, он себе этого никогда не простит. Как не простил себе того, что случилось с Ирочкой. Роберт Иванович оделся. Джемперочек и джинсы. Он специально купил их, сменив свой высмеянный Катериной «дирижерский» имидж на более демократичный. Демократичный, а не молодежный. Роберт искренне полагал, что молодиться – это очень дурной тон. Жжение в горле не проходило, а только усиливалось, но это была ерунда по сравнению с той болью, которая пригвоздила его ночью к ступеням крыльца. Он подошел к деревянной бочке, стоявшей у дома; туда с крыши во время дождя по специальному желобку стекала вода. Роберт умылся прямо оттуда, и, не удержавшись, хлебнул пару глотков невкусной, с привкусом затхлого дерева воды. Это было негигиенично, но захотелось почему-то именно этой, дождевой воды из старой, трухлявой бочки. Жжение из горла спустилось в пищевод, а оттуда трусливо удрало в желудок. – Вот так-то, – пригрозил ему Роберт Иванович и встряхнулся по-собачьи, чтобы доказать себе, что есть еще порох... Он вышел на улицу и огляделся, прикинув, в каком направлении лучше начать свои поиски. Он не простит себе... Ведь он только нашел ее: с искренней, светлой душой, и пленительным, темным телом. Она прикидывается «плохой девочкой» лишь для того, чтобы никто не смог ее обидеть. У нее какая-то личная тайна, но у кого их нет, этих личных тайн. И зачем он попытался содрать замок с ее тайного архива? Она сорвалась, а его сердце не выдержало ее отчаяния. Только она умела так горячо горевать, так бурно радоваться, так плохо лицемерить и так неумело скрывать свои шрамы. Если все кончится благополучно, если он найдет ее живую и невредимую, то он не будет больше от нее ничего скрывать. Пусть она, если хочет, скрывает, а он не будет. Деревня еще не проснулась. Хоть и говорят, что сельские жители встают ни свет ни заря, признаков жизни не было ни в одном дворе. Впрочем, в июне светает рано, и сейчас, наверное, нет и пяти утра. Роберт шел по дороге, размолоченной ночным дождем, и не был уверен, что идет в правильном направлении. Но сидеть на месте и ждать, было невозможно. Он себе не простит. Странно, что у него прихватило сердце. Он никогда на него не жаловался. У него совсем другие проблемы со здоровьем, совсем другие... При чем тут сердце? Он вдруг резко остановился: черт, а ведь в машине есть аптечка, и ни к чему было отсылать Катерину в темноту деревенских улиц. Внезапно он принял решение. Он не будет, как полоумный шататься по улицам, он вернется к дому, сядет в машину и поедет в местное отделение милиции. Ведь есть же здесь хоть какое-нибудь отделение милиции! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/olga-stepnova/moya-shokoladnaya-bebi/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 квартеронка – женщина, у которой 1/4 негритянской крови