Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Звени, монета, звени Вячеслав Шторм Сначала были четыре богини. Четыре Извечные… Потом – сотворенные ими Супруги-творцы. Потом – Первый Предел, обитель вечно юных и бессмертных Магов. И только много позже – Четыре Предела Людских, разделенных неодолимыми границами. И пересекать их могут лишь четверо Избранных – четверо Мудрых, каждый из которых правит своим Пределом. Так было. Но теперь Первый Предел, разрушенный войной, лежит в руинах – а последний уцелевший маг, чернокнижник Трейноксис, одержим безжалостной жаждой возродить свою расу ценой уничтожения расы людей. Вызов ему бросают Мудрый Западного Предела Лаурик – и его юный ученик, изгнанный из таинственного Алого Ордена… Вячеслав Шторм Звени, монета, звени Храбрейшими являются те, кто ясно видит, что их ожидает, будь то слава или опасность, но, несмотря ни на что, идут этому навстречу.     Фукидид – Спой мне, сказитель, о том, что прошло, О том, что было, что нет. Спой мне, сказитель, кому повезло, А кто попал на тот свет. Кто был герой, а кто – ни при чем, Кто на виду, кто в тени. На стол упав золотистым лучом, Звени, монета, звени. Камень крошится, ржавеет металл, На месте кострища – зола. Спой мне, сказитель, о тех, кто встал, Не убоявшись зла. Кто – со щитом, а кто – на щите, Не избежав западни. Напоминаньем о давней мечте Звени, монета, звени. Спой мне, сказитель, где тьма и где свет Над миром вознесены. Спой мне, сказитель, раскрой свой секрет, Как явью делают сны. Тех, кто ушел, в ночной тишине Негромким напевом мани. Гимном прощальным седой старине Звени, монета, звени…     [Стихотворение написано совместно с Антоном Паникиным.] Пролог Не для легенд Не для легенд. Герб не блестит, Клинок ржавеет знаменитый. Не для легенд. Герой бежит Или в грязи лежит, убитый. Забыта честь, мертва любовь, И никогда не повторится. Не для легенд. Стекает кровь, Пятная древние страницы… Пятый предел Пламя пляшет в камине. Опаляюще жаркое, ненасытное. Странное. Странное потому, что пламя в камине есть, а дров нет. Нет ни дров, ни хвороста, ни даже крохотного клочка сухого мха или бумаги. Впрочем, бумага как раз есть. И даже не клочок – целый лист. Он наполовину исписан и, судя по неровному левому краю, вырван из книги. Он лежит на самом краю стола, и достаточно легкого движения руки, чтобы жадно облизывающийся в предвкушении огонь принял новую порцию пищи. Принял, закрутил, стер навсегда написанные некогда буквы. Кстати, что там написано? «…ся с Маской. Он ответил, что также пытался пару дней назад по своим делам поговорить с Олларом, но безрезультатно. Тогда, по словам Маски, мой брат не поленился Переместиться в Южный Предел. Отец Оллара сообщил, что накануне его сына забрал с собой Мудрый Лаурик. Лаурик на Зов Маски не ответил, мои попытки тоже ни к чему не привели. Видят Всеблагие, всё это очень странно. Насколько мне известно, ни один из Мудрых за всю историю Пределов не сталкивался ни с чем подобным. Завтра Маска обещал Переместиться в мой Предел: быть может, то, что не получилось у нас поодиночке, станет возможным, когда мы объединим свои усилия?..» Что бы это значило? Кто это написал? Может быть, мужчина, сидящий сейчас за столом? Или это и не человек вовсе, а искусно раскрашенная и одетая в шелка мраморная статуя? Разве может у живого человека быть лицо со столь совершенными чертами, что хочется отвернуться или зажмуриться? Даже не лицо – Лик. Лик, исполненный света. И разве может живой человек сидеть настолько неподвижно, с закрытыми глазами? Кстати, это правильно, что глаза закрыты. Никто, никто в созданных Четырьмя Пределах не сможет изваять на таком лице глаза ему под стать. Довольно и смеженных век с такими изящными длинными ресницами, выглядящими совершенно как живые. Да, великим искусником был неведомый скульптор, сумевший воплотить такое. Кажется, сумей преодолеть внутренний трепет, задержи на лице взгляд чуть дольше, и непременно сумеешь уловить тот миг, когда ресницы дрогнут. Голос – негромкий, спокойный и исполненный какой-то гипнотической внутренней силы – звучит в окружающей тишине неожиданно и, кажется, со всех сторон: – Ты был прав и не прав, братец. И даже представить себе не мог, когда писал это, насколько. Прав в том, что никогда еще в Пределах не случалось подобного. Никто из гончих псов Четырех Сучек не терял следа и не переставал слышать остальную свору… Не прав же… Не прав же в глупой, пустой надежде своей. Даже соберись вы все вместе, вам бы никогда не удалось противостоять мне, как не удалось вашим Хозяйкам уничтожить Первый Предел и стереть память о Тех, кто создал его и меня. И еще не прав был ты, когда, узнав истину, не захотел отринуть оковы и перестать быть убийцей. Как и все остальные. Ища источник этого голоса, любой рано или поздно обнаружит в дальнем углу комнаты три огромные стеклянные сферы. И в каждой, не касаясь ногами пола, как застывшее в янтаре насекомое – человеческая фигура. Старик. Мужчина средних лет. Мальчик. А повернувшись обратно к столу и к сидящей за ним дивной статуе, видишь невозможное: глаза, которых не может быть, которые невозможно даже представить, широко раскрыты. И из них на тебя изливается мрак. А совершенные губы статуи двигаются, и звучит тот самый голос: – Впрочем, от тебя я и не ожидал иного ответа. Ты слишком закостенел в убийствах и пороке, слишком привык бездумно выполнять волю своих владычиц и пользоваться теми крохами Их Силы, которые Они тебе швырнули, как кость собаке. Крошка Оллар – твой верный ученик и последователь, к тому же он пока слишком мало умеет, чтобы быть мне действительно полезным. А вот ты, Лаурик… – Рука статуи – или всё-таки человека? – поднимается со стола и палец, на котором блестит яростно-багровый рубин, обвиняюще указывает на мужчину: – …ты меня очень разочаровал. Слышишь, братец? Лицо заключенного в стекло пленника искажает мучительная гримаса, рот раскрывается в яростном крике, но в комнате не слышно ни звука. – Слышишь, – удовлетворенно кивает сидящий за столом. – А вот я тебя – нет, хотя прекрасно понимаю, что ты хочешь мне сказать. Так что не трудись понапрасну. Да, так о чем я? А, о разочаровании. Именно на тебя я возлагал самые большие надежды, ведь когда разум мой был затуманен Четырьмя Сучками, мы с тобою неплохо ладили. Пожалуй, в те дни я не кривя душой называл тебя, жалкого смертного, своим братом. Каких высот мы могли бы добиться вдвоем! Мир, в котором нет Пределов и Границ! Мир, где каждый житель – Мудрый, причем Мудрый, которого не ограничивает ошейник краткого человеческого века… Но ты, Лаурик, оказался лицемером и трусом. Скольких людей, вся вина которых заключалась лишь в том, что они удостоились Взгляда Изначальных Творцов, ты уничтожил без жалости и колебаний? Десять? Пятьдесят? Сто? И смерть их никак не отразилась на жизни всех прочих. Я же предложил тебе прервать жизни нескольких тысяч во имя блага миллионов. Помнишь, что ты мне ответил? По глазам вижу, что помнишь. Сидящий за столом потягивается, как сытый кот, не сводя глаз с пленника: – Вот так ты и оказался в ловушке, мой дорогой братец, рядом со всей своей «семейкой». Хочешь спросить, почему я просто не прикончил вас троих? Ну что ж, отвечу. Во-первых, я не в силах, – но пока, только пока, уверяю тебя, – изменить порядок, установленный вашими обожаемыми хозяйками. Убей я тебя, и в Западном Пределе тут же родится или, что еще хуже, раскроется подобно тебе очередной Мудрый. Конечно, я с легкостью устраню и его, но к чему вся эта суета? К тому же – и это будет во-вторых – в память о нашей былой близости я решил начать переустраивать мир именно с твоего Предела. А для этого мне удобнее всего одолжить твой облик, надеть маску, так сказать. Ведь они все так любят и почитают Лаурика Искусного, так им гордятся и так верят ему! И потом, кто, как не Лаурик Искусный, сам того не зная, создал мне идеальные условия. Ведь это ты, братец, хоть и не без колебаний, дал свое согласие на то, чтобы соединить два побега Королевского древа. Ты, поди, надеялся войти в историю как опекун и воспитатель Сильвеста Второго, а? Принести в Западный Предел золотой век процветания и стабильности, к вящей славе своей и своих хозяек? Ну что ж, твоей мечте отчасти суждено сбыться. Я лично прослежу, но только с одной оговоркой: если у Этайн родится ребенок, он станет черным проклятием для Четырех Сучек и всех их последователей! При виде неприкрытой ненависти и отчаяния, которые наполняют глаза пленника, тело мучителя сотрясается в раскатистом смехе. Смех этот становится всё громче и громче, гуляет по пустой комнате с высокими потолками, отражается от стен и стеклянных сфер; заключенные в них люди пытаются закрыть себе руками уши; тела их, распятые в пустоте, выгибаются. Отсмеявшись, прекрасный мужчина не спеша встает и приближается к сферам вплотную. – Я рад, что вам нравится нарисованная мною картина, дорогие мои «родственники». Да, кстати, есть ведь еще и третья причина того, что я оставил вас в живых. Те милые шарики, в которых вы сейчас находитесь… они созданы моей Силой, что не имеет ничего общего с Силой Четырех Сучек. И что самое главное, они находятся здесь. В Первом Пределе. Пока вы в них, над вами не властны время, усталость, голод, смерть… Не постарев ни на минуту, вы можете провести внутри века и даже тысячелетия – и вы их там проведете! – Глаза говорящего опасно прищурились. – Вы станете свидетелями краха всего того, что составляло саму суть вашего существования, и проклянете тот день, когда появились на свет! Круто развернувшись, мучитель идет к двери, но на пороге неожиданно останавливается и оборачивается: – К сожалению, увидеть мой триумф своими глазами вам не суждено, но обещаю: мы будем видеться весьма часто, и я обо всём вам расскажу. Несколько мгновений он смотрит на пленников, потом переводит взгляд на свой стол и, с легким неодобрением покачав головой, прищелкивает пальцами. Исписанный листок охватывает слепящее белое пламя, которое, моментально погаснув, оставляет на столешнице лишь малую горстку пепла… Западный предел …Ночь накрывает плащом Бруг-на?Сиур и Ардкерр, дворец Ард-Ри Западного Предела. Черным плащом, расшитым искрами звезд, над которым багровым, налитым кровью оком, пылает полная луна. Все в Ардкерре спят, утомленные долгим днем. Спят беспокойно, тревожно, мучимые неизвестными страхами и страшными видениями. Спят и не просыпаются. Спят могучие воины и прекрасные девы, спят седобородые старцы и грудные дети, спят гончие собаки и резвые кони. И даже те спят, кому спать никак нельзя, кто поставлен этой ночью охранять покой друзей и родственников. И сторожить преступницу. На тех же самых местах, где сморил их странный сон, вповалку, даже не выпустив из рук оружия, спят стражи Ардкерра. Спят и не видят, как медленно скользит в пазах на воротах крепости тяжелый дубовый брус толщиной с предплечье могучего бойца. Скользит и падает на землю. Как медленно, со скрипом петель, распахиваются ворота – сначала на треть, потом наполовину и, наконец, настежь. Как в их проеме показывается одинокая человеческая фигура. Мужчина – а когда человек попадает в полосу лунного света, отчетливо видно, что это мужчина, – с удовлетворением смотрит на спящих у ворот стражей, чуть кивает и идет через залитый луной двор. За его спиной слышатся тупые звуки ударов и придушенные хрипы: воинов, всё так же объятых сном, начинает с нечеловеческой силой и точностью поражать невидимое оружие, но он не оглядывается и идет вперед. Идет мимо длинных домов воинов, мимо хозяйственных построек и конюшен, дальше и дальше. Идет и не оставляет следов. Наконец, мужчина останавливается у покоев Ард-Ри. Прищурившись, смотрит на них и заходит внутрь. Возвращается он не один. За руку он ведет молодую женщину. Она могла бы показаться красавицей, если бы не широко раскрытые, остекленевшие глаза, да странные и неестественные движения, словно мышцы и сухожилия человеческого тела сокращаются и распрямляются против воли хозяина. Так движется марионетка в руках не слишком искусного кукловода – резко, рывками. – Ты славно послужила мне, Ниам, – говорит мужчина, хотя знает, что женщина не может ему ответить. – Но твоя служба еще не окончена. Ты так похожа на свою сводную сестру: и обликом, и голосом, и речами. Из тебя бы получилась достойная жена для верховного правителя. Разве виновата ты в том, что, хотя у вас с Этайн один отец, твоя мать не рождена от Ард-Ри? Разве это повод для того, чтобы всю жизнь быть лишь второй после нее? Я – твой шанс, Ниам. Сейчас я перенесу тебя далеко отсюда, и ты будешь спать дальше. Когда же ты проснешься, всё будет зависеть лишь от тебя самой. Как знать – может, ты еще займешь когда-нибудь подобающее тебе место… Фигуры мужчины и женщины подергиваются рябью, словно отражение в воде, к которому коснулись ладонью, и исчезают. Через несколько мгновений появляется только мужчина. Один. – Итак, проснувшись завтра утром, красавица Ниам не вспомнит ничего лишнего, – удовлетворенно произносит он, – но и суть того, что я ей сказал, она не забудет. Зерна упали на подготовленную почву, и если в тот момент, когда лесные воины Увенчанного Рогами найдут ее, она не назовется Этайн, значит, я совсем ничего не понимаю в людях… А теперь настала пора навестить и ее драгоценную сестричку. Обогнув покои с северной стороны, мужчина вновь останавливается. Тяжелая, окованная железом дверь преграждает путь в подземелье, прорытое прямо под Бруг-на?Сиур. Рядом, привалившись спинами к холму, спят четверо воинов. Мужчина плавно поднимает обе руки параллельно земле, ладонями вверх, и широкие железные полосы на двери начинают вспучиваться, выгибаться вперед змеями, вырывая из дерева толстые гвозди, потом лопаются одна за другой, как гнилые веревки. Дверь раскрывается, за ней – мрак и запах затхлой сырости. На ладони мужчины вспыхивает огонек, и он начинает спускаться вниз. За его спиной вновь принимаются за свою жуткую работу призрачные клинки. Спустя несколько минут мужчина возвращается. На плече он легко, как пушинку, несет еще одну женщину. Спящую, как и все в Ардкерре. Она очень похожа на первую, и будь обе не созданиями из плоти и крови, а статуями, любой бы сказал: у скульпторов, что их изваяли, был общий оригинал. Только если первая вышла из-под резца талантливого ученика, то над второй трудился мастер-виртуоз. Брезгливо отдернув ногу от натекшей прямо на порог лужи крови, мужчина неожиданно бормочет: «Ах да. Чуть не забыл…». Он бережно укладывает свою ношу на землю, несколько мгновений копается в привешенном к поясу кошеле, а потом склоняется над одним из убитых – уже пожилым воином, длинные усы которого не скрывают шрам, давным-давно изуродовавший рот и левую щеку. Вложив в руку этого воина какой-то небольшой предмет, мужчина отступает на шаг назад и придирчиво рассматривает распростертое у его ног тело, затем резко хлопает в ладоши. Копье с длинным волнообразным наконечником, лежащее на земле подле одного из мертвых, внезапно приходит в движение и, описав в воздухе короткую дугу, с влажным хрустом пробивает грудь воина со шрамом, буквально пришпилив его к земле у самых ступеней, ведущих вниз. «Так-то лучше!» – удовлетворенно заключает мужчина и вновь поднимает так и не проснувшуюся женщину на руки. Не открывая глаз, она, задыхаясь, бормочет во сне: «Это ошибка, Коранн… Ошибка… Я же люблю тебя больше жизни, почему ты мне не веришь?..» Неизвестно почему, но при этих словах мужчина останавливается. – Бедная девочка, – произносит он. – Ты выбрала не того мужчину. Он не только с легкостью забыл о своей любви, но даже не смог подарить тебе ребенка, которого ты так хочешь. Как жаль, что ты мне не пара… Впрочем, от судьбы не уйти: ты понесешь от жителя благословенного Первого Предела и всё же станешь матерью. Пока ты не знаешь этого, но ребенок, которому суждено родиться от нашего союза, когда-нибудь встряхнет этот мир от вершин облаков до корней гор. Первый ребенок, рожденный в Первом Пределе за тысячу лет. И если всё пройдет, как я задумал, не последний… Пятый предел Спальня поражает роскошью и изяществом. Кажется, будто в ней наяву воплотились самые смелые, самые неожиданные и изощренные мечты неведомого художника. Безупречный вкус и гармония чувствуются в любом, даже самом незначительном предмете. На резном ложе, под расшитым изумительными золотыми цветами и листьями зеленым шелковым балдахином, спит прекрасная молодая женщина. Она почти обнажена, лишь тонкая рубашка, похожая на паутинное кружево, больше показывающая, нежели скрывающая, невесомо обтекает ее тело, туго натягиваясь на заметно округлившемся животе. Густые, медового цвета волосы женщины в беспорядке рассыпаны по подушке, на лбу выступила испарина. – Коранн… – шепчут чувственные губы красавицы. – Коранн… В спальню входит мужчина. В его руках резная чаша. Несколько мгновений он молча смотрит на спящую, словно любуясь ею. Но это не то восхищение, которое испытывает муж, глядящий на жену, и даже не то, с каким отец смотрит на дочь. Скорее такой взгляд уместен для художника, с удовлетворением созерцающего вышедший из-под его кисти портрет. Законная гордость мастера созданным им шедевром. – Коранн… Коранн… – Опять! – с досадой произносит мужчина и легонько трясет спящую женщину за плечо: – Этайн! Этайн, проснись! Глаза женщины открываются. При виде склонившегося над ней лица, она напрягается, пытается отодвинуться в сторону, но тут же вновь расслабляется, а на губах ее расцветает улыбка: – Здравствуй, господин мой! – Здравствуй, Этайн, – улыбается в ответ мужчина. Но улыбается чуть вымученно, и женщина сразу замечает это. Глаза ее грустнеют. – Опять? – тихо спрашивает она. – Опять. Ты можешь что-нибудь вспомнить? – Женщина качает головой, на ее глаза наворачиваются слезы. Мужчина присаживается на ложе, ласково гладит ее по голове. – Ну за что, за что мне это?! – Не плачь. Твоей вины тут нет. Выпей лекарство. – Женщина робко принимает из рук мужчины чашу, доверчиво заглядывает ему в глаза: – Это поможет? Он больше не будет преследовать меня? – Я очень надеюсь. А если даже и нет, то мы придумаем что-нибудь еще. Ты же знаешь, что я всегда буду рядом, моя девочка. Выпей. Вот так, хорошо. Теперь ложись. Тебе нельзя волноваться. – Ты посидишь со мной? Пожалуйста! С тобой мне ничего не страшно. – Ну конечно, посижу. Закрой глаза и попытайся расслабиться. Тебе и нашему малютке нужен покой. Женщина подчиняется. Откидывается на подушки и закрывает глаза. – Как я хочу, чтобы он скорее появился! – шепчет она. – Осталось совсем немного. Он будет высоким, красивым и статным, наш сын. Наследник целого мира. – Или дочь… – сонно бормочет женщина. – Или дочь, – соглашается мужчина. – Прекрасная и величественная, как та звезда, что встает за твоим окном. Она тихо напевает колыбельную, и все прочие звезды подпевают ей, а потом из хрустального озера выплывает большая, круглая луна и скользит всё выше и выше по бархату ночного неба. Всё выше и выше… Посидев еще немного, он осторожно высвобождает свою кисть из пальцев спящей женщины, встает и еле слышно произносит: – Спи, Этайн, спи. Очень скоро ты забудешь Коранна Мак-Сильвеста, а потом его забудут и все остальные… Западный предел Над равниной кружит ворон. Большая, иссиня-черная птица с широким размахом крыльев и сильным, острым клювом. Ворон голоден, но как нарочно ему уже давно не попадается ничего съестного. И всё-таки он не улетает прочь, ждет неизвестно чего. Дождался. Сначала слышится неясный гул. Потом вдали возникает облако пыли. Люди. Люди и лошади. Ворон очень доволен, ведь там, где есть люди, для него всегда найдется чем подзакусить. Тем более в последнее время. Вот уже трижды птица славно лакомилась мясом, которое к тому же не нужно было ловить. Оно просто лежало и ждало, когда за ним явятся волки и вороны. Звери войны. Ворон никогда не понимал смысл человеческих поступков. Например, зачем эти странные двуногие создания, которые даже не умеют летать, убивают друг друга? Не за обладание самкой в брачную пору, не защищая свои владения от посягательств чужака, и даже – это возмущало ворона больше всего – не для того, чтобы съесть. Нет, они просто убивали и уходили, иногда забрав с собой голову убитого. Размышляя над всем этим, ворон спускается пониже и принимается ждать. Солнце изрядно сползает к линии горизонта, и большинство людей, к разочарованию голодной птицы, садятся на лошадей и в повозки и скачут прочь. Впрочем, трое остаются, и ворон решает, что этого вполне достаточно. Как очень скоро выясняется, он не ошибся: двое из трех вскакивают на ноги и выхватывают длинные блестящие штуковины, при помощи которых люди обычно превращают друг друга в мясо. Два-три удара, и один из них падает. Ворон спускается на землю, скачет чуть поодаль. Двое оставшихся людей – убийца и тот, с которым он приехал, – переносят тело в повозку, стоят немного, громко переговариваясь, потом, наконец, садятся на лошадей. Ворон на всякий случай ждет еще немного, пока два силуэта окончательно не скроются из глаз, и подлетает к повозке. Голод и запах свежей крови сводят его с ума. Но не успевает птица вспорхнуть на колесо повозки и приступить к трапезе, как воздух совсем рядом начинает мерцать, расплываться, как бывает в очень жаркий и безветренный день. С хриплым карканьем ворон отлетает на несколько локтей, садится на землю, склонив голову набок и поблескивая глазками-бусинами. Мерцание прекращается почти тут же, и рядом с повозкой появляется еще один человек. Смотрит из-под руки вслед убийце и его спутнику, что-то негромко говорит. Потом вытаскивает труп из повозки, кладет его на землю и достает острую железную штуковину. Точно такую же, как была у убитого и убийцы, но только короче. И одним быстрым движением проводит ею по горлу убитого. Ага, будет отрезать голову! Но вот голова отделена от тела, однако странный человек на этом не останавливается. Более того, все его дальнейшие действия с точки зрения ворона вообще не имеют смысла. Зачем снимать с убитого разноцветный мех, в который люди укутывают свои голые тела? Зачем много раз втыкать острую штуку в мертвеца, кромсать его вдоль и поперек? Зачем, наконец, проделав всё это, накрывать труп мехом, но не снятым с него, а другим, вытащенным откуда-то из повозки? Тем не менее странный человек проделывает всё это. Потом берет свой трофей за длинный мех, растущий у людей на голове, и воздух вокруг него вновь начинает мерцать, подергиваться дымкой. И тут ворон делает самую большую ошибку в своей жизни. Вместо того, чтобы терпеливо дождаться, пока человек исчезнет, он подлетает к мертвому и, усевшись ему на грудь, осторожно клюет прямо сквозь мех. Раз, другой. Человек резко оборачивается. Всего остального ворон уже не видит. Он не видит, как человек подходит к повозке, на которой уехал убитый. Несколько мгновений смотрит на нее совсем как ворон, склонив голову. Распутывает ремни, стреноживающие лошадей. Залезает в повозку и поднимает бич. Стремительно уносится в ту сторону, откуда приехали убийца и его спутник. И уж конечно, не знает мертвый ворон, что и человек, и лошади, и повозка, и даже следы от ее колес на земле исчезнут только через семь сотен локтей… Северный предел …Который уже день подряд полуденное солнце струит на Львиный город опаляющий жар. Который уже день подряд на бледно-голубом, словно выгоревшем небе нет ни облачка. В воздухе дрожит призрачное марево, при дыхании он обжигает легкие. Земля, растения, люди и даже, кажется, камни мостовых и стен – всё жаждет дождя. В кабинете главы Алого Братства отчетливо душно, несмотря на широко распахнутое окно. Даже аромат цветущего жасмина не в силах перебить запаха пыли. В высоких креслах друг напротив друга замерли двое из числа самых могущественных людей всех Четырех Пределов. Один говорит, другой – слушает. – …есть легенда. Когда-то, в самый разгар междоусобной войны за звание Верховного короля или, как говорят у нас в Западном Пределе, Ард-Ри, когда враги теснили войска Сильвеста со всех сторон и уже не было надежды, случилось необъяснимое. В Пределе появился чужак с лицом, отмеченным странными алыми знаками. К сожалению, имя его легенда не сохранила, и во всех версиях называет просто «Дарэг Клив» – «Алый Меч». Никто не знает, как и почему это произошло, но пришелец примкнул к Сильвесту и повернул ход войны вспять. Его доблесть и воинское искусство приводили врага в суеверный трепет, особенно после того, как воин этот в поединках уничтожил практически всех вражеских предводителей, а в одном сражении лично уложил чуть ли не сотню доблестных мужей, сам не получив и царапины. – И что с ним стало потом? – На этот счет есть разные версии. Те, кто верит, что Алый Меч был послан в помощь Сильвесту Четырьмя, утверждают, что в ночь перед последней битвой, в которой, кстати, Сильвеста едва не убили, таинственный воин исчез из своего шатра. Они объясняют это тем, что окончательную победу будущий Ард-Ри должен был одержать сам, чтобы доказать, что он достоин высокого звания. Алый Меч же отправился туда, откуда и пришел – на небеса. – Что-то в твоем голосе подсказывает мне, что ты не относишься к сторонникам этой версии. – Ты прав. Как ты, наверное, уже понял, Дарэг Клив западных легенд был членом Братства и жителем Северного Предела. Это объясняет и знаки на его лице, и прозвище, и сверхъестественное с точки зрения любого жителя моей родины владение оружием. И хотя ничто в этом мире не случается без ведома и промысла Тех, Кто всегда над нами, я сильно сомневаюсь в том, что именно Они послали этого человека, тем самым изменив историю. В этом я всего лишь сомневаюсь, но кое-что знаю. И знаю наверняка. – Говорящий выдерживает паузу. – Ты слышал о проклятии безумия, Делонг? О скверне, имя которой – гельт. Его собеседник также некоторое время молчит, потом медленно наклоняет голову: – Когда человек в наказание за свои грехи сходит с ума, его более не сдерживают Границы, как не сдерживают они меня и моих братьев. А поскольку легенда о помощи Четырех Сильвесту очень популярна в Западном Пределе, лишь Мудрые знают истину. Она же заключается в том, что Алый Меч, в повседневной жизни тихий и спокойный человек, во время сражения разительно менялся. Он беспрестанно хохотал, гримасничал, косил без разбора как своих, так и чужих, и не останавливался до тех пор, пока не оставался на поле боя один, чуть ли не по пояс заваленный трупами. И, в конце концов, когда безумие полностью завладело воином, и он едва не зарубил самого Сильвеста, тогдашнему Мудрому Предела не оставалось ничего другого, как покончить с опасным союзником. И вновь повисает тишина. – Ты сказал многое, о Уста Четырех, – наконец нарушает молчание Делонг, – но не сказал главного: зачем ты сказал всё это? Сдается мне, не только для того, чтобы развлечь меня занимательной историей. – Ты прав. Эта легенда – лишь предыстория того, что происходит в настоящий момент в Западном Пределе. Того, что началось в Лайдоре на твоих глазах. В моем Пределе вновь война. И вновь воин с алыми метками на лице поддерживает одну из сторон. Но на этот раз сторона эта – неправая, и имя чужака известно. Ты тоже знаешь его, Делонг Невозмутимый, и знаешь хорошо. Недоумение на суровом лице магистра Алого Ордена очень скоро сменяется ужасом. – Нет! – Увы, да. Как бы ни хотелось мне самому считать, что это ошибка, но это правда. И что самое страшное, виноват здесь я. Не знаю, как такое могло случиться, но во время известного тебе ночного нападения на Фрэнка у «Алмазной шпоры» его ударили по голове. Рана была не смертельна, но удар затронул мозг. Прежде чем я успел вмешаться, наш друг шагнул через Границы. В мой родной Предел. Там его ловко прибрал к рукам узурпатор, восставший против законного правителя, и объявил вновь вернувшимся Алым Мечом. Теперь гельт, еще более страшный, чем настоящий Алый Меч, под его именем сеет смерть и ужас на земле Западного Предела. Делонг потрясенно качает головой. – Вижу, что так и не убедил тебя до конца? – сочувственно произносит его собеседник. Он выкладывает из стоящего на столе большого серебряного блюда гроздь винограда, проводит по дну ладонью и что-то еле слышно шепчет. – Смотри! Гладкий полированный металл тускнеет, его заволакивает дымка, которая, впрочем, очень быстро рассеивается. И постепенно начинает проявляться картина. Идет битва. На переднем плане – высокий, с могучими плечами мужчина, вооруженный длинным мечом и топором. На миг замерев, он врезается в группу из трех десятков воинов. Именно врезается, стремительно и безжалостно, шутя парируя или просто уклоняясь от отчаянных, но кажущихся на его фоне такими медленными и неуклюжими, выпадов. И рубит, рубит обеими руками. Вот крупным планом выделено его лицо. Оно забрызгано кровью и перекошено яростью, рот раскрыт в неслышном вопле. Но даже кровавая маска не в силах скрыть мечей, вытатуированных алой краской на обеих его щеках. Точно такие же знаки украшают лицо магистра Делонга, который сейчас, затаив дыхание, смотрит на дно отполированного серебряного блюда. Смотрит – и видит лишь страшное лицо своего бывшего ученика. – Ты только что видел фрагмент битвы, произошедшей неделю назад у стен крепости Темра-на?Форайре, – тихо произносит Мудрый. – Ее итог – две с лишним тысячи убитых и победа мятежников. Победа, во многом обусловленная присутствием в их рядах Алого Меча. Но это, к сожалению, еще не всё. Дно блюда вновь подергивается дымкой, и вместо него возникает новая картина. Ночь. Вдалеке едва различимы контуры бревенчатого частокола. За ним – еще один частокол – сплошная стена леса. Между приземистыми деревянными строениями скользит смазанная тень с длинным мечом в руке. Скользит, не пропуская ни одной двери. Плавно проникает внутрь, пропадает на несколько мгновений и вновь появляется в сфере видимости. А когда рука с мечом внезапно дается крупным планом, то отчетливо видно, как с зачерненного лезвия на землю падают еще более черные капли. Картинка резко меняется, и Делонг видит комнату, ярко освещенную пылающим камином. В комнате мужчина и женщина. Судя по всему, они совсем недавно проснулись и теперь торопливо одеваются. Женщина то и дело косится на дверь, на ее лице нескрываемый ужас. Мужчина, свирепого вида гигант, что-то гневно ей говорит, сражаясь с застежкой пояса. В следующее же мгновение в комнату врывается уже виденный магистром ранее убийца. Теперь, на свету, можно разглядеть не только его одежду из черной кожи и вороненую кольчугу, но и лицо. Оно, видимо, в целях маскировки, вымазано сажей, но даже это не в силах полностью скрыть татуировок на щеках и сверкающих глаз. Женщина отчаянно кричит и отскакивает в дальний угол комнаты. Мужчина кидается к лежащему рядом с разворошенным ложем топору. Не успевает. Убийца оказывается у него на пути, его забрызганный по самую рукоять кровью клинок взлетает и падает. Вместе с ним падает отсеченная голова мужчины. Убийца поворачивается к женщине, вжавшейся в стену и не прекращающей кричать, и делает вперед шаг, второй… Картинка в блюде исчезает. – Через два дня после предыдущей битвы Алый Меч напал на лесной лагерь Увенчанного Рогами, – поясняет Мудрый. – В ту ночь он один убил почти двести человек. Большую часть – безоружными и спящими. Делонг берет со стола кисть винограда, несколько мгновений смотрит на нее, а потом с проклятием сжимает кулак. Сок брызжет во все стороны, пятная одежду магистра, но он не замечает этого. Мудрый сочувственно кладет руку на его плечо: – Поверь, я разделяю твои чувства, но… – Пустое, Лаурик. Горевать и сокрушаться о содеянном поздно и бессмысленно. Теперь я и сам понимаю, что ты должен его убить, и чем скорее, тем лучше. Для него это будет просто избавлением от страданий. – Рад, что ты это понял, Невозмутимый. Но убить его должен не я, а ты. – Что?! Делонг вскакивает с места, опрокидывая стул. Мудрый спокойно выдерживает его пылающий гневом взгляд. – Ты не ослышался. Я просто не могу сейчас отвлекаться на подавление смуты. Наше с Трейноксисом противостояние вошло в завершающую стадию. Да, моя родина лежит на одной из чаш весов, но на другой – благополучие всех Четырех Пределов. – Но почему ты не сделал этого раньше? – Как ты правильно сказал только что, горевать и сокрушаться о содеянном поздно и бессмысленно. И потом, очень многие действительно поверили в то, что Фрэнк – и впрямь посланный Четырьмя воитель Алый Меч. Его деяния, сверхъестественные для любого мужчины Западного Предела, говорят сами за себя. И на эту силу мы теперь можем ответить лишь большей силой. Такая сила есть только у тебя, магистр. Слушай меня внимательно. На рассвете завтрашнего дня две армии сойдутся в решающей битве. Если Алый Меч по-прежнему будет сражаться на стороне мятежников, они, несомненно, победят. Даже я боюсь предположить, что тогда случится с Пределом Мудрости. Ты, Делонг Невозмутимый, и несколько лучших твоих бойцов сегодня отправитесь со мной в Западный Предел и встанете под знамена законного правителя, Ард-Ри Коранна Мак-Сильвеста. А завтра перед началом битвы ты вызовешь Фрэнка на поединок и… освободишь его от мучений. И тогда все воочию увидят, что он вовсе не Посланец Четырех. Возможно, это позволит нам вовсе избежать сражения – или решить дело малой кровью. Лаурик тоже встает, и его торжественный голос гулко звучит в каменных стенах комнаты: – От имени Тех, Кто над нами, от имени брата моего, Мудрого Северного Предела Серебряной Маски, и от своего имени, я прошу и приказываю тебе: помоги!.. Пятый предел …Тихо и пустынно в зале. Но тишина эта – тревожна. Это – затишье перед бурей. Существо, которое от рождения нарекли Трейноксисом, в Четырех Пределах знали как Серебряную Маску, а в последний год именовали в основном Лауриком Искусным, сидит за столом, задумчиво подбрасывает на ладони старую, истертую монету. «Вся жизнь, весь мир, все люди поставлены на карту против одной мелкой монеты, – неслышно шепчут его губы. – И никогда еще я не был настолько уверен в победе. Тогда почему… почему так?..» Он в очередной раз высоко подбрасывает монету, но в последний момент резко убирает ладонь, и тускло-желтый кругляш со звоном вертится на столе. Кажется, по всем законам природы, ему давно уже пора упасть, но под задумчивым взглядом он поворачивается снова и снова. Голова. Герб. Голова давно забытого владыки. Герб давно исчезнувшей империи. Звени, монета, звени. И звоном своим, мягким, переливчатым звоном, что издавна сводит людей с ума, веди рассказ. Расскажи мне, о древняя монета, о дальних странах и туманных эпохах. Расскажи мне о том, что было, и о том, что безвозвратно ушло. Расскажи о подлости, чести, ненависти, любви и предательстве. Расскажи о героях и легендах. О героях, которые не знали, что станут легендами, и которые не хотели ими быть. О легендах, которые творили героев, в единый клубок свивая обрывки нитей правды и вымысла. И главное, расскажи мне о судьбе, о древняя, истертая монета. О судьбе, которая совсем как ты. И не важно, чьи пальцы закрутят, заставят звенеть. Лишь две стороны у монеты. Лишь две. Голова. Герб. Жизнь. Смерть. Честь. Долг. Слава. Забвение. Звени, монета, звени… Часть первая Путь в легенду Путь в легенду. Дорога Судьбы. Только шаг – и не будет возврата. Шаг к началу тревог и борьбы, И забвенье – за дерзость расплата. Пусть он выбран давно и не мной – Жребий брошен и торг неуместен. Здесь – начало для жизни иной. Лишь начало. Конец – неизвестен… Голова. Человек в маске Дождь лил три дня. Прерывался ненадолго, будто давая Львиному городу перевести дух, и припускал по-новой, выбивая из крыш и мостовых насмешливую дробь. Непрекращающаяся музыка, торжествующее трио: барабаны дождя, свирели ветра, литавры грома. Музыка осени. Похоронный марш засыпающей природы. Туш, в честь грядущего пришествия Седой Старухи – Ледяной Леди – Белой Невесты. Той, что дарует смерть ради возрождения. Мутные, бурлящие струи воды текли по улицам, словно намеревались начисто вымыть из города всё: грязь, сор, запахи. Жизнь. И жизнь, чувствуя это, замедляла свой ритм, затихала и ждала. Ждала, потому что знала – когда-нибудь дождь кончится. Небо снова сменит темную шаль плакальщицы на беззаботный голубой наряд, вновь встанет солнце. И не важно, что это солнце почти не будет греть еще очень долго. А пока мокрый город спал. Спал и видел сны. Замок был огромен. Когда-то. Но и сейчас, когда крепостная стена во многих местах обвалилась, когда половина башен были обломаны и торчали, как осколки сгнивших зубов, на месте подъемного моста зияла пропасть, а в выбитых окнах свистел ветер, он не казался меньше. Напротив, эти следы разрушительного действия времени делали его еще больше, внушительнее. Я сотни раз видел этот замок, и за прошедшие годы он ничуть не изменился, не сдвинулся ни на волос. И всякий раз мне казалось… нет, я твердо знал, что в страшных разрушениях повинно не только время. Так изуродовать творение рук разумного существа может только другое разумное существо. Я знал это всегда, просто знал, как знают, что на небе светит солнце, а вода – мокрая. Но сегодня… Сегодня что-то было не так. …огромные камни градом бились в башни, и от них откалывались целые куски, падая вниз, прямо на головы… Картина с бешеной скоростью пронеслась перед взором. Один неуловимый миг, но за то время, пока он длился, я явственно слышал этот чудовищный грохот, а дыхание перехватило, будто легкие были забиты каменной пылью. …огненные валы накатывали на стены с упорностью и неотвратимостью морской волны. Белоснежный камень чернел на глазах, а жуткие крики сжигаемых заживо… Что это? Откуда и почему – именно сейчас? Зачем кожа на лице стягивается, словно опаляемая нестерпимым жаром, зачем глаза слезятся, а в горле стоит комок от жирного чада? Я был нигде и в то же время – везде. Я стоял у заросших мхом и зеленью стен, я балансировал на самом краю почти целой башни, я метался по внутренним покоям, я смотрел на замок с высоты птичьего полета. И всюду, словно рой беспощадных стрел, меня настигали видения. Крики. Грохот. Пыль. Дым. Огонь. Кровь. Вдруг всё кончилось. Очередное видение оборвалось, как будто отсеченное резким ударом. Я стою в каком-то подземелье. На стенах мечется тусклый свет факела, где-то рядом громко капает вода. Передо мной – вырезанный из какого-то сверкающего кристаллического материала постамент… нет, это алтарь. Я знаю это так же, как знаю, что на небе светит солнце, а вода – мокрая. В дальнем от него углу – трон, изготовленный из того же материала. На троне – человек. Багряная мантия, спадающая тяжелыми складками. В свете факелов кажется, что человек – в крови. Голова опущена, и лицо невозможно разглядеть. Холеные, сильные руки сжимают подлокотники, на указательном пальце левой – перстень в виде… Я знаю этот перстень, я слишком хорошо его знаю. Закричать? Но язык присох к гортани, но губы сомкнулись, как многотонные каменные плиты. Рвануться вперед? Но ноги вросли в пол, но руки налились такой тяжестью, что и тысяче человек не сдвинуть их с места. Отвернуться, зажмуриться? Но шея – как заржавевший засов, но веки – как подъемная решетка, до упора оттянутая наверх. Смотреть. Шорох в темноте. Неясная тень вдоль стены. На алтаре – ворон. Блестит оперением и недобрым, разбойным глазом. – Дур-ррак! Скок, скок. На кривых лапках с хищно загнутыми, черными когтями. Скок, скок. – Пр-рроснись, дур-ррак! Человек в мантии медленно встает. Так медленно и так неудержимо. Как лавина в горах. Как волна цунами. Как… – Смер-ррть! Пр-рроснись! Скок, скок. Растопырив крылья, словно пытаясь закрыть его, заслонить собой. Лицо. Не различить лицо. Капюшон надвинут так низко. Рука с перстнем поднимается. Вот уже виден твердый, волевой подбородок… – Дур-ррак!!! Отчаянно, с надрывом. Черные крылья машут, пламя факела колеблется и гаснет. Он проваливается в темноту, и отовсюду гремит: – Дур-ррак!!!Пр-рроснись, дур-ррак!!! Солнечный свет очень яркий. Слишком яркий. Несмотря на тяжелые шелковые портьеры. Над высоким – почти в рост – серебряным полированным зеркалом на стене замер солнечный зайчик. Вот он смещается чуть вниз, блеснув, на мгновение ослепив. Я рывком поднимаю тело с постели, сдергиваю и бросаю на пол пропитанную потом ночную рубашку, нагой подхожу к зеркалу. – Дур-ррак! – торжествующе говорит мне отражение голосом черного ворона. – Пр-рроснулся, дур-ррак?! А что дальше? Загорелое, мускулистое тело без малейших подозрений на жирок. С первого взгляда и не поймешь, сколько ему лет. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Будь в комнате еще посторонний наблюдатель – глупый солнечный зайчик не в счет, – он бы наверняка по достоинству оценил длинные, сильные ноги, узкую талию, разворот плеч, руки, точно позаимствованные у лучших статуй в замковом парке, гордо посаженную голову, тщательно подстриженные волосы, в которых серебряные пряди, кажется, блестят лишь с разрешения владельца, делая его еще внушительнее. Это если смотреть со спины. Со спины, понимаете? Понимаешь, солнечный зайчик? Хотя тебе, должно быть, всё равно. Ты, беззаботный малыш, сын светила, видящего всех и всё за миллионы лет, наверное, тоже повидал немало. Что для тебя блеск и слава, жизнь и смерть, красота и уродство?! Прах, пыль, подхваченная легким ветерком. Только что лежащая здесь, а миг спустя – закруженная, заверченная, развеянная. И – ничего. Так что смотри, зайчик, смотри. Тебе – можно. Да, и сейчас понятно, что лицо когда-то составляло с этим красивым, пышущим силой и здоровьем телом одно целое. Как ни старалась сила, изуродовавшая его, ей не удалось изменить величественных очертаний, столь любимых придворными скульпторами прошлых веков. Эй, мастера древности! Великие искусники, дети легенд, вытесывавшие из мрамора красавиц, в которых влюблялись могучие короли и сходили с ума от неразделенного чувства! Вы, отдавшие бы многое за одну возможность воплотить в дереве, камне, металле эти черты. Многие ли из вас не отвели бы взгляда от того, что от них сейчас осталось? Разве что ты, ваятель Памиш, великий гений из забытой Четырьмя деревушки на границе Предела, баловень судьбы и любимец земных владык, вскрывший себе вены, не сумев воплотить видения, встреченного на зыбких, непостижимых путях, куда уводят слабых клубы Серого Дыма? Ты, которого завистники называли демоном, почитатели – богом, а все прочие – слепым? О да, ты протянул бы свою руку, и чуткие, тонкие пальцы твои, творившие невозможное, прикоснулись бы к ним. Но ответь, Памиш-ваятель, и ответь честно, потому что ушедшему за Последнюю Черту нет смысла лгать: неужели бы они не дрогнули? Нет, что ты, не от ужаса. Тебя ли испугать расплющенным носом, изорванными в клочья губами, переломанными и криво сросшимися челюстными костями, тем, что осталось от кожи, после того, как ее словно разъела жгучая кислота? От жалости и ярости. Молчишь, мастер? Правильно. Прости, что потревожил тебя там, за Последней Чертой. И ты прости меня, глупый соленный зайчик. Знаю, тебе это безразлично, но всё равно – прости. Блесни последний раз на перстне, да, вот этом, на указательном пальце левой. Блесни и исчезни. А мне пора надевать маску. Новый день начался… Герб. Принятый Бурый. Нависшие надо мной осколки башен, колонн, фонтанов, что давно, очень давно вытесаны были из белого и розового мрамора, гранита, даже хрусталя, ныне же – потерявшие безвозвратно прежние свои гордые очертания, стертые ветром, песком, человеком, временем. Потемневшие от влаги, льющейся беспрестанно с равнодушных небес. Грязь, облепившая сапоги, камни под ногами, жирными, маслянистыми каплями застывшая на одежде, крохотными точечками усеявшая лицо, руки, волосы. Грязь, от которой не скрыться, не защититься даже сверкающей, отточенной сталью. Грязь, которой от начала времен всё равно кого пятнать: владыку или раба. Серый. Небо, столь низкое, что, кажется, вот-вот рухнет, не выдержав собственной тяжести и скопившейся в нем влаги, что никак не может вылиться наружу. Рухнет, придавит, сомнет – и меня, и его, и мертвый, застывший в призрачно-высокомерном молчании город. Туман, обволакивающий всё вокруг, стирающий и без того призрачную грань между тем, что есть, и тем, что видится. Туман, в котором теряются звуки, меняются краски, и лишь один шаг в сторону переносит тебя куда-то, где жизнь – не жизнь и время – не время. Алый. Кровь, такая теплая в окружающем промозглом мареве, затейливыми узорами расписавшая узкую, длинную полосу голубоватой закаленной стали, отметившая косыми росчерками смуглую, загорелую кожу. Отчаянно стучащаяся изнутри: «Выпусти меня! Выпусти! Мне так тесно здесь!» Всадник, чьи одежда, доспехи, чепрак скакуна – вызов всему окружающему. Взмах руки, принадлежащей человеку, привыкшему повелевать. Громкий голос, от которого еще долго гуляет эхо по мертвому городу: – Именем Одного меж четырех – довольно! И сталь опустилась. И пальцы разжались. Довольно. Меня ждут в Цитадели. Я выдержал. Самое трудное испытание в моей жизни закончилось. Самое трудное? Закончилось ли?.. Старый, пожелтевший от времени свиток долго не желает разворачиваться, словно до последнего момента защищает мудрость, начертанную на нем столетия назад. Я машинально вытираю о штаны ладони, в который уже раз за сегодняшний вечер ставшие от волнения влажными и холодными. Придвигаю ближе огарок. «…Великие говорили, что жизнь человека подобна бесконечной винтовой лестнице, одним концом уходящей вверх, туда, где парят лишь орлы, другим же – глубоко под землю, в темные, мрачные глубины. Никто, кроме Четырех, не знает, как высоко может подняться каждый из нас, как низко пасть. Одни и те же истертые ступени ложатся под ноги твои, и тех, кто шел перед тобой, и тех, кто пойдет следом. Знай, читающий сейчас эти строки: сегодня ты встал на очень важную ступень. Еще один шаг – шаг длиной десять дней – и врата Цитадели вновь откроются перед тобой. Но никто, кроме Четырех, не знает, кто шагнет из них в мир: мой брат по Величайшему во всех Четырех Пределах Ордену, или неудачник, удел которого – лишь горькие, несбыточные мечты… И не говори, что коротки дни, крепки стены Цитадели, нерушимы клятвы и нестираемы священные знаки, отметившие твое лицо. Благи в вечности Четыре, создавшие Всё, и заключившие его в Пределы, всё видят Они и не допустят недопустимого. Посему молись, Послушник, дабы сочли Они тебя достойным великой чести служить Им, носить алые одежды Ордена и священные знаки его; проси их в эту ночь очистить разум твой, укрепить волю твою, дать тебе право слышать Их, понимать Их и исполнять волю Их во славу Их, ибо нет для смертного стези почетнее, как нет и труднее…» Горячим воском плачет в темноте кельи огарок свечи, чуть слышно потрескивает в тишине фитиль, пожираемый огнем. Вьются по древнему пергаменту буквы, плетя кружево истории. Кружево истории. Кружево легенды. «…И было лишь Великое Ничто, коему нет ни имени, ни предела. И настал день, когда Четыре, что всегда были и всегда будут, отделили от него бесконечно малую часть, чтобы создать Всё. А создав, в бесконечной мудрости и благости Своей заключили его в Пределы по числу Своему. И назвали Имена, Законы и Границы. И нет в Пределах того, что бы не подчинилось Им и не прославило Их. И повелели Четыре, чтобы в каждом из Пределов селились люди – возлюбленные чада Их, и каждый из Пределов в милости Своей наделили особым искусством в одном из главных занятий, во всех прочих – равным. Получил Предел Северный Битву, а Южный – Музыку, Предел Западный – Мудрость, а Восточный – Процветание. Дабы не случилось так, чтобы завладел один из Пределов всеми искусствами сразу, не подчинил себе все остальные и не уничтожил их жителей, легли между ними по воле Четырех нерушимые Границы, и нет сквозь них дороги никому, кроме гельт, Лишенных Благодати, чей удел – страдание и гибель. Лишь Мудрым, коих называют еще Уста Четырех, даровано право проходить по Пределам, сохраняя разум свой и неся волю Благих людям. Один Мудрый рождается в каждом Пределе, и не бывать другому, покуда не закрылись навсегда глаза прежнего. Многое могут Мудрые, ибо оделили их Четыре частью силы от силы своей и неустанно наставляют в деле служения Пределам и жителям их, оттого и почитают люди Мудрых, неустанно восхваляя Четырех за эту великую милость. И на заре времен, ведомые Благим Промыслом, повелели Мудрые, чтобы в каждом Пределе основан был Орден, в коий отбирались бы мужи и жены, более других преуспевшие в искусстве своем. Должно им было постоянно совершенствоваться, чтобы достичь еще больших высот, а этим – усладить взор Четырех и восславить имя Их. И радость пришла в сердца людей с этой благой вестью. Собрались тогда самые доблестные воины севера и возвели Цитадель – нерушимый символ единства и силы своей, и поселились в ней, дабы отныне проводить время свое в совершенствовании тела и духа своего. В алые одежды облекли они тела свои и алыми печатями в виде меча отметили щеки свои, ибо алый – цвет битвы и цвет доблести, меч же – знак их. И избрали главой своей достойнейшего среди прочих, а еще троих определили в помощь ему. И не было ничье слово поперек слова тех трех, кроме слова одного, поперек слова одного же – лишь слово Мудрого. Советом Цитадели назвали их, и Четыре, видя труды воинов, были довольны. Нет в Пределе Северном большей чести, чем стать одним из избранных, потому – трудно ее заслужить. Если хочешь ты попасть в их число, мало тебе быть сильным, ловким и отважным. Никогда не станет избранным сын бога и знатных родителей, ибо не дают богатство и знатность истинной силы, но напротив – отнимают силу ту и заставляют служить себе даже самых достойных. Знай также, что если тверд ты в желании своем, то должен отец твой найти не иного сына, ибо не будет для тебя иного отца, кроме одного меж Четырех. Должна жена твоя найти себе иного мужа, ибо не будет иной жены для тебя, кроме битвы. Должны дети твои найти себе иного отца, ибо не будет для тебя иных детей, кроме послушников Братства. И как только войдешь ты в Цитадель, перестанет слово твое быть твоим, ибо не будет для тебя отныне иного слова, кроме слова всех избранных. Не будешь ты владеть ничем, кроме данного тебе избранными, и ничьих приказов не услышишь, кроме приказа избранных, его же да исполнишь всегда живым или мертвым. Ждут тебя великие испытания, долог будет срок послушания и многие тяготы должен ты будешь перенести, но труднее всего – последнее. Высоко в горах, в руинах заброшенного Города Без Имени, над которым всегда висит непроницаемый туман, произойдет оно, и не будет тебе иной помощи, кроме желания выжить и всего того, чему научили тебя в Цитадели. Безоружным придешь ты в Город Без Имени, и безоружным встретишься в бою с четырьмя принятыми, вооруженными мечами. Если потерпишь ты поражение, если не добудешь себе оружие, если лишишь жизни или покалечишь своих противников – не быть тебе избранным. Но и это еще не всё. Если сумеешь ты победить четырех принятых и с мечом придешь на главную площадь города, будет тебя ждать там воин Братства в полном орденском облачении, и придет срок для последнего испытания. Разговором Стали зовется оно, и нет в Пределах, созданных Четырьмя, более высокой степени владения оружием. Лишь тот, кто достиг вершин мастерства, тот, для кого меч – лишь продолжение руки, а рука – лишь завершение меча, кто живет боем и для боя, сумеет поведать противнику голосом холодного металла историю своего рода и всей предыдущей жизни своей. Знай, что изо всех сил будет стараться испытующий тебя брат достать тебя клинком, ты же бойся осквернить свой его кровью, ибо если случится так – не быть тебе избранным. Но если сможешь ты устоять до тех пор, пока не явится за тобой посланник Цитадели, то перестанешь быть послушником. Отныне имя тебе будет – принятый, и произнесешь ты слова клятвы, и лягут священные знаки меча на щеки твои. Десять дней проведешь ты в строгом посте и молитвах, а свитки с мудростью величайших воинов иных эпох и законами, установленными Четырьмя, станут тебе опорой и утешением. Лишь на утро одиннадцатого дня, если на то будет воля Четырех и не откажешься ты от принимаемого на свои плечи бремени, подтвердишь ты клятву свою перед Советом Цитадели и получишь право носить алые одежды, ибо только с того мига и до часа смерти твоей имя твое станет – избранный. Такова история возникновения Ордена нашего, имя которому – Алое Братство, ибо воистину братья друг другу сыновья его, и нет для них иного родства». Зашипев, гаснет фитилек в лужице расплавленного воска. Край неба, видимого в узкое, забранное узорчатой решеткой окошко, розовеет. Свежий утренний ветер влетает в келью и поцелуем касается щек, навеки отмеченных священными алыми мечами. Доброго дня тебе, принятый! Ты должен дойти до конца. Каким бы он ни был. Голова. Человек в маске Про подобного человека принято говорить: бесцветный. Встретишь такого на улице, даже столкнешься с ним, так, чтобы один из вас упал навзничь – уже через несколько мгновений не вспомнишь, как ни старайся, его облик. Добротная одежда – ее не назовешь ни новой, ни поношенной, ни грязной, ни чистой – самых будничных оттенков, ни узка, ни широка. Нет ни оружия, ни украшений – ничего, за что бы мог уцепиться взгляд. Гладко выбритое лицо, каких сотни, средней длины волосы цвета прелой соломы, глаза какие-то тусклые, сразу и не понять, какого цвета: серые, светлого? Они смотрят спокойно и даже чуть отстраненно, словно сквозь меня, словно изучают за моей спиной что-то, видимое только ими. Нет в этих глазах никакого чувства, да и было ли когда? Представить себе, что в этих глазах горит ярость или страсть, представить себе их смеющимися или наполненными грустью… Нет, не получается. Не получается даже надолго сосредоточиться на них, будто смотрю в не очень чистое, мутноватое стекло. – Так ты хотел меня видеть? Вот уже три дня ты настойчиво просишь у меня аудиенции, но я до сих пор даже не знаю твоего имени. Во имя Четырех, я до сих пор даже не знаю, почему выполнил твою просьбу. – Да, я давно хотел увидеть тебя, Серебряная Маска, Мудрый Северного Предела, Уста Четырех. Я не называю себя, потому что истинное мое имя забыто, то же, под которым я прибыл в Львиный город, ничего не скажет никому во всех пяти Пределах. А почему ты принял меня, сказать нетрудно. У тебя не было иного выхода. Скорее солнце бы не взошло утром, чем не состоялась бы наша встреча. Голос тоже под стать облику. Никакой. Не тихий, не громкий, абсолютно ничего не выражающий. Констатирующий. Я чувствую: этот человек не лжет, не подбирает слова, не обдумывает, словно читает по памяти заученный текст. Но не это странно. – Ты сказал «пяти»? Неужели? Да нет, показалось. На этих губах невозможно представить даже эту слабую тень улыбки. Она смотрелась бы уместнее даже на губах алебастровой статуи. – Конечно, я оговорился. Четырех Пределах. – И всё же я хотел бы знать твое имя. Должен же я как-то к тебе обращаться. – Сервус. – Слуга? Интересно. Кому же ты служишь? – У меня пятеро господ: Четыре и один. – Насчет Четырех всё понятно, все мы с равным успехом можем именовать себя их слугами. А кто этот один? Он правитель какого-то государства? – Да и нет. – Воин? – Да и нет. – Мудрец? – Да и нет. – Его дом в Северном Пределе? – Да и нет. О, Благие, хоть какой-нибудь знак! Хоть намек на то, что надо мной издеваются. Или на то, что этот Слуга – безумен. Но нет. Он совершенно серьезен, как и в самом начале беседы, он по-прежнему говорит лишь чистую правду. Да и потом, мне ли не знать, как выглядят и ведут себя безумцы, мне ли не помнить этот чуть сладковатый запах гельт, столько раз превращавший меня в гончего пса Четырех? – Ты всегда говоришь загадками, Сервус? – Загадка ли для знавшего забытое? – Хорошо, оставим это. У твоего таинственного господина есть имя? – Есть. С рождения нарекли его Трейноксис, но ныне имя это – под запретом. Никогда не слышал этого имени. Впрочем, тысячи имен в одном лишь Северном Пределе, а ведь есть еще Восточный, Южный и Западный… Стоп! – Твой господин – Мудрый? – Воистину, величайший из всех, и нет во всех Пределах никого, кто сравнился бы с ним. Так вот в чем дело! Он пришел из другого Предела по повелению кого-то из моих братьев. Но кого? И почему я не почувствовал волны при переходе? – Твой господин – Оллар? – Нет. Хм, можно было и не спрашивать. Оллар, Мудрый Южного Предела, пока еще двенадцатилетний ребенок. Конечно, велики и всемогущи Четыре, нет для них ничего невозможного, но вряд ли у Оллара пока достанет сил без величайшей на то надобности провести человека сквозь Границы, сохранив ему жизнь и разум. Скорее он бы послал мне Зов, и я сам пришел бы к нему. – Лаурик? – Нет. Интересно. Именно с Мудрым Западного Предела я встречался чаще всего. Нас связывает многолетняя дружба и несколько совместных трудов. Не далее, чем год назад я гостил у него. – Так чего хочет от меня Керволд Восточный? – Если и хочет он что-то, то мне это неизвестно. Во имя Четырех! Он всё же издевается! Не будь я Серебряной Маской, верным служителем Всеблагих, призвание и цель которого – служить, защищать и оберегать… – Сервус, ты, видно, не понял, кто перед тобой. Сейчас я назвал имена всех известных Пределам Мудрых. – Прости меня, господин, но ты сказал неправду. В Пределах четверо Мудрых. – Какое откровение, во имя Всеблагих! Разумеется, четверо. И четвертый – я, Серебряная Маска! – Истинно так. Нет, не улыбается. Всё так же серьезен. Но почему, почему я не ощущаю запаха гельт? Ведь этот человек явно не в своем уме! – Так что же, получается, что я – твой господин? – Истинно так. Смех почему-то вышел очень неискренним. Словно рождался через силу. – Тогда скажи мне, слуга мой, почему я – твой господин – не знаю ни тебя, ни имени твоего, ни давно ли ты у меня на службе? Почему то странное имя, которое ты назвал – Трейноксис, – звучит для меня пустым набором звуков, а ведь если верить тебе – оно мое с рождения? – Ты знаешь многое, господин, но не многое помнишь. Можешь ли ты назвать мне имена твоих родителей? Описать свой родной дом? Вспомнить хоть что-нибудь из своего детства и юности? – Не испытывай моего терпения, человек! Ни для кого не секрет, что я не помню своего прошлого. Именно таким, как ты видишь меня, пришел я в Предел, ибо призвали меня Четыре к себе на службу. – Откуда же ты был призван, господин? – Оттуда же, откуда все мы приходим, рождаясь на свет. Оттуда же, куда все уходим, умирая. – О, Уста Четырех, тот, кто ближе к Ним, чем все живущие! Ты знаешь всё, и ничто в Пределах не является для тебя тайной! Смиренно прошу тебя, ответь: почему все Мудрые с Начала Начал, когда Всё было отделено от Ничего, когда встали нерушимо единожды названные Имена, Законы и Границы, рождаются как все прочие люди, становясь из младенцев – детьми, из детей – юношами, из юношей – мужами и из мужей – старцами? И лишь ты, один из величайших Мудрых в истории Пределов, явился в Северный Предел уже мужем? Спокойно. Только спокойно. Кем бы он ни был, ему не удастся вывести меня из себя. – И это знают все, о любознательный Слуга. Не мне, недостойному, разгадать умысел Четырех, да будут славны Они в веках. Наделенный по Их великой милости частью от части силы Их, всё же остаюсь я человеком с человеческим разумом. – Пусть так. Но зачем Им нужно было изуродовать твое лицо так, что ты вынужден был скрыть его под серебряной маской? И зачем, погрузив ранние годы твои во тьму, скрыли они даже для тебя твое имя? Что?! Откуда?! Никто, никто во всех Четырех Пределах, кроме трех братьев моих, не видел истинного моего облика, никто более не знает, что скрывает серебряная маска! – Кто ты? Властью, данной мне Четырьмя, повелеваю: открой свой разум! Вот теперь я не ошибся. Его губы дрогнули, и на них появилась чуть язвительная, чуть грустная улыбка. Чернота. Чернота клубилась, свивалась кольцами, как призрачная змея, черноте не было предела, как нет предела Изначальному, имя которого – Ничто. Я ощущал себя слабым, тусклым огоньком, заблудившимся в этом бесконечном море мрака. Чернота давила на меня со всех сторон, словно желая подчинить себе, растворить в себе, сделать частью себя. Я становился всё слабее. Кажется, я кричал… Он по-прежнему сидел напротив меня, улыбка так и не покинула его губ. Кажется, ничего не изменилось, лишь одежды мои были пропитаны потом, пальцы стискивали неизвестно откуда взявшийся кубок, а язык ощущал слабую терпкость вина. – Кто ты? О, Четыре, неужели это мой голос? Словно хриплый грай черного ворона из сна. – Я – твой слуга, господин. Сейчас ты не помнишь меня, как не помнишь еще многого. Но обещаю, клянусь – ты вспомнишь. Ты вновь станешь тем, кем был когда-то. – Кем был когда-то… – Сны, господин. Ты помнишь те сны? …огненные валы накатывали на стены с упорностью и неотвратимостью морской волны. Белоснежный камень чернел на глазах, а жуткие крики сжигаемых заживо… – Ты помнишь? Крики. Грохот. Пыль. Дым. Огонь. Кровь. – Ты помнишь? Рука с перстнем поднимается. «Дур-ррак!!! Пр-рроснись, дур-ррак!!!» – Да, я помню… – Да будут славны Истинные Четыре! Значит, я не опоздал! – Истинные… Четыре?.. – Ты вспомнишь и это, мой господин. Сны, которые я посылал тебе, разбудили тебя от того сна, который не сон и не явь. И как они освободили твое истинное «я» от наложенного на него слепка, так вскоре и лицо твое освободится от скрывающей его маски. Вновь восстанешь ты, господин, в мощи своей, и содрогнется земля под поступью величайшего из живущих. Дрогнут Пределы, и рассыплются Границы, и исчезнут Законы, и исказятся Имена. Всё это будет, господин мой, если ты скажешь: я хочу этого. Кружится голова и рябит в глазах. Пальцы дрожат и холодный пот заливает лицо. Безвольно тело, бессильны мышцы, чужой, тяжелый язык словно присох к небу. Кто я? Что я? – Лишь скажи… «Дур-ррак!!!» – Скажи… «Пр-рроснись, дур-ррак!!!» – Ну же! – Да… «Не-еее?т!!!» – Я… хочу… этого… Чернота. Чернота клубилась, свивалась кольцами, как призрачная змея, черноте не было предела, как нет предела Изначальному, имя которого – Ничто. Но на этот раз я был чернотой. А слабый, тусклый огонек, жег меня, раздирая мою сущность той болью, перед которой физическая боль – меньше чем ничто. Лишь одно средство было против этой боли, и чернота, которая была мной и которой был я, давила на него со всех сторон, с каждым бесконечным мгновением отнимая от него по крохотной частице, делая его частью себя. Он становился всё слабее. Кажется, я кричал… Герб. Принятый Последняя ночь. Чуть слышно поет ветер, чуть слышно шепчет за окном холодный дождь. Последняя ночь. Бесценные фолианты и свитки и вся вековая мудрость, заключенная в них, небрежной грудой свалены в темном углу. Какой в них сейчас смысл?! О каких молитвах сейчас можно говорить?! Ведь эта ночь – последняя. И когда наступит завтра… если наступит завтра… всё это не будет иметь ровным счетом никакого смысла, одновременно обретя иной, всепоглощающий смысл. Сейчас время, когда уже не чувствуешь усталости, зато очень остро чувствуешь все запахи, таящиеся в спящем городе, даже те, о которых ты совсем недавно и не подозревал. Когда не слышишь голодного бурчания в животе, но различаешь малейшие звуки, и дело вовсе не в тренировках, на протяжении многих и многих дней оттачивавших слух. Просто слышишь всё то, на что совсем недавно вряд ли обратил бы внимание, машинально складывая из этого целые картины. Вот пробежала мышь, тихонько скребя коготками по камням. Не иначе, как с кухни: сытая и довольная. Даже не особенно боится, а спешит – так, из природной суетливости… Вот сухо кашлянул на башне караульный, а вот ножны его меча едва ощутимо задели за стену, когда он поворачивается, отсчитав положенное количество шагов от одного угла до другого… Вот вода стекает со стрельчатой крыши. Капли скатываются вниз, сливаясь одна с другой, превращаясь сперва в одну большую каплю, потом в струйку. Эта струйка, наконец, достигает обрыва, на мгновение замирает на его краю, потом всё-таки падает, вновь превращаясь в большую каплю. Она ударяется о камень балюстрады и разлетается на множество маленьких капелек, каждая из которых по уже пройденному сценарию продолжает свой неблизкий путь далеко-далеко вниз, к мокрому граниту мостовой… Позвольте, а это что за звук? Что-то тяжелое, плотное, мягкое глухо и ритмично стучит в обоих ушах. Бум-бум, бум-бум, бум-бум. А-а, всё в порядке. Это просто сердце. Гонит по жилам горячую, молодую кровь, которая от волнения, должно быть, уже давно и не кровь вовсе, а чистая ртуть, стучит не умолкая: «Зав-тра, зав-тра, зав-тра…» А вот это? Не совсем понятно, где находится источник звука: слабое царапанье будто бы доносится откуда-то из-под потолка, но этого просто не может быть – над тобой нет ничего, кроме крыши, на которой и кошке не удержаться, да еще ночного неба, изливающего на Львиный город потоки холодных ноябрьских слез. А обостренные органы чувств всё равно повторяют: там, там, там. Огарок такой маленький. Так хотелось затеплить его перед рассветом, побриться и помыться при свете, почистить одежду. Но нет, любопытство и какое-то странное беспокойство сильнее. Осталось только найти трутницу, кремень и кресало… ага! Чирк! Чирк! Чирк! Проклятие! Неужели отсырел? Ну же, во имя Четырех! Чирк! Чирк! Ну, наконец-то! Теперь всё лишнее – на пол, стол – к стене, вплотную. Что там? Под самым потолком не хватает одного кирпича. На том месте, где он был – ни пыли, ни грязи, ни остатков раствора. Совершенно очевидно, что он намеренно не был закреплен. И вытащили его только что. Но кто? И зачем? – …я рад, что вы пришли. Голос! Этот голос знает любой в Цитадели: от поваренка с кухни до членов Совета. Вроде бы и нет ничего особенного в нем – голосе Делонга Невозмутимого, Одного меж Четырех, главы Алого Братства, – но несомненно, что всякий различит этот голос, всегда спокойный и уравновешенный, в самой большой толпе. Из отверстия тянет холодным воздухом, но вовсе не от этого по телу принятого бегут мурашки озноба. Что делает великий Делонг там, в соседней комнате, глубокой ночью? С кем говорит? – Деметрий. Невор. И, конечно, ты, достойнейший меж прочими, владыка Шандор. От имени Цитадели я приветствую вас всех. Деметрий? Невор? Шандор? Но ведь это… Нет, не может быть! Должно быть, это какая-то ошибка! – Дом Стоящего Льва оказал всем нам высокую честь. – Невероятно! Да тише ты, сердце! Ты колотишься о ребра с такой силой, что твой глупый стук, должно быть, слышен на том берегу реки! – Я долго думал над вашим предложением, властители. Должно быть, слишком долго, с вашей точки зрения. Но постарайтесь меня понять: вот уже более двух десятков лет я говорю не за себя, а за всё Алое Братство. И никогда, на протяжении нескольких столетий, ни перед одним главой Братства не стояла такая трудная задача, от решения которой зависело бы столь многое. Голос Делонга как всегда спокоен, даже чуть насмешлив. Конечно, эти трое – старшие в одном из двух Домов, вот уже шесть столетий определяющих политику Лайдора, а значит, в той или иной мере и всего Северного Предела, с тех самых пор, когда пресекся род королей. Но при всём этом они – меньше, чем никто пред лицом главы Братства. Ибо гласит шестая заповедь: «Не бывать ничьему слову поперек слова трех, кроме слова одного, поперек слова одного же – лишь слово Мудрого», и вторит ей заповедь девятая: «Да будет всегда Братство выше власти и борьбы за нее, но станет гарантом и защитником той власти, что избрана законом и Четырьмя». – …ваши аргументы убедили меня. Вы должны знать, что сегодня утром Серебряная Маска отбыл в неизвестном направлении. Летописи свидетельствуют: никогда прежде Мудрый не покидал Северного Предела накануне избрания нового совета, поскольку он, как и Братство, – гарант законной передачи власти в Лайдоре. В том, что это случилось сейчас, я склонен усматривать доброе предзнаменование: Всеблагие видят и знают всё, и лишь повинуясь их воле Мудрый всякий раз совершает Переход. Следовательно – благосклонны Они к грядущим переменам. В Лайдоре вновь должен появиться король. Так, значит… Завтра избирается новый совет Лайдора! Традиционно, на рассвете каждый из членов старого совета провозгласит своего преемника, а потом, после официального утверждения, новые отцы государства изберут себе главу. В этот раз по традиции им должен стать кто-то из членов Дома Лежащего Льва – извечного политического противника тех трех, что беседуют сейчас с Делонгом. Именно поэтому сегодня, как и всю предыдущую неделю, к каждому члену Дома Лежащего Льва, от грудных младенцев до дряхлых стариков, приставлен страж и защитник из числа алых братьев. И втрое больше отборных бойцов стерегут покой членов старого совета, окружив невидимым и непроницаемым кольцом не только вот уже неделю наглухо закрытую ратушу, но и все подходы к ней. – …не может осквернять себя кровью безоружных сограждан. Завтра же, когда случившееся станет всеобщим достоянием, у жителей Лайдора не будет другого выхода, кроме как избрать себе короля. И нетрудно предположить, что искать его будут среди членов величайшего Дома государства. Единственного из оставшихся Великих Домов. Не так ли, владыка Шандор? Что же делать? Что делать?! Кто знает, что подвигло Великого Делонга, Делонга Невозмутимого, Делонга Неподкупного нарушить многовековые устои… При чем здесь устой?! Что, о Всеблагие, что же случилось с Делонгом?! Кто замутил его разум, сломил его волю? Кто сделал главу Ордена… предателем! Кто превратил защитника в палача! – …стражей? Разумеется, я в этом не сомневался. Скоро наступит час, когда отдохнувшие воины должны будут сменить своих уставших братьев на посту. Должны будут, понимаете? И именно я должен назначить новых стражей, чтобы исключить саму возможность какого-либо преступления. Кроме меня никто, слышите, – никто не будет знать, кто из братьев заступит на пост. Никто не будет знать, и никто не узнает, потому что… Делонг выдерживает долгую паузу и резко, словно ломтями пластая словами застывший воздух, заканчивает: – …потому что смены стражей не будет. Вы слышали мои слова, владыки? Никто из алых братьев в эту темную, дождливую ночь не будет охранять членов Дома Лежащего Льва. С этого момента будущее Лайдора – в ваших руках. Не забывайте: в живых не должен остаться никто. Я не могу допустить гражданской войны в стране. Если хоть кто-то из Дома Лежащего Льва проживет достаточно долго для того, чтобы бросить вам обвинение, мне не останется ничего, кроме как объявить ваш Дом вне закона… и уничтожить его. В этой великой игре вы можете потерять всё, но по глазам вашим я вижу, что вы принимаете ее правила. Иного я и не ожидал… А сейчас вам пора. С реки идет густой туман. Он поможет вам. Да пребудут с вами Четыре! Хлопает закрывающаяся дверь. Теперь только тишина, да бешеный стук сердца. О, Четыре! Почему оно не разорвалось, почему не избавило тебя от выбора, при одной мысли о котором ужас сжимает душу? Я не верю, не могу даже допустить мысль о том, что Всевидящие потворствуют творимому злодеянию! «Дайте же знак, Всеблагие! – шепчу я. – Молю вас, скажите, что жестокий пост, дождь и больное воображение сыграли со мной злую шутку, что никакого разговора не было. Или наставьте вашего недостойного служителя на истинный путь, подскажите, что делать?» Тишина. И стук сердца. И явно слышимый шорох песчинок в невидимых часах. Время уходит, легким песком просачивается сквозь пальцы. И не остановить его никому, даже Мудрому. Скоро будет поздно. Совсем поздно. Как мне потом жить после всего этого? Как смотреть на улице в глаза людей. А все остальные братья? Они, которые сейчас спят и не знают, что их глава одной фразой, за несколько жалких секунд превратил их всех в преступников. За что им, невиновным в своем неведении, каждый день, всю свою жизнь носить на себе позорное клеймо, читать во взглядах: «И ты тоже один из тех…» Неужели Вы, о Владычицы, допустите крушение величайшего во всех Четырех Пределах Братства? А может… Может, это и был ваш знак? То, что я, недостойный, слышал этот разговор? Неужели именно на меня возложена эта тяжкая миссия – восстановить справедливость? Дверь. Тяжелая дверь из толстых дубовых досок, скрепленных коваными стальными полосами. Не заперта. Свет от факела в держателе – латной перчатке – мечется по темному коридору. Кажется, что ноги, соприкасаясь с каменным полом, грохочут громче кузнечных молотов. Ни души. Поворот. – Что ты здесь делаешь, принятый? Властный голос громовым раскатом. Горной лавиной. Карающей молнией. Наставник Найджелл! – Я задал вопрос, принятый? Ты плохо меня слышишь? Как ты посмел покинуть отведенную тебе келью до тех пор, пока за тобой не придут? – Я… слышу хорошо, Наставник… Спокойно. Не делать резких движений. Спокойно приблизиться. Еще на шаг. Еще. – Тогда отвечай, мальчишка! – Всё дело в том… – Пора! Ты сам меня учил этому удару, Наставник Найджелл. Прости. У меня не было другого выхода. Надеюсь, когда ты обо всём узнаешь, ты сможешь простить своего неблагодарного ученика. А пока я прислоню тебя к стене… вот так. И возьму твой меч. Мне он сейчас нужнее… Дверь в конце коридора. Не заперта. Из-под нее пробивается узкий лучик света. Открылась без скрипа. Стол, заваленный свитками. Потрескивают в камине поленья, озаряя всё вокруг красноватым колеблющимся светом. К столу придвинуто массивное кресло. В кресле, лицом к окну и спиной к двери – высокий человек. Седая, коротко стриженная голова чуть наклонена, сильные руки расслабленно лежат на подлокотниках. Спит? Рассматривает что-то, лежащее у него на коленях? Мертв? – Закрой дверь, мальчик. Я уже староват для сквозняков. – Меч в руке мгновенно наливается непомерной тяжестью. Потные ладони едва удерживают рукоять. Колени противно подрагивают. Делонг поднимается во весь свой исполинский рост, упирается ладонями в столешницу, наклоняется вперед, разом заполняя собой едва ли не всё свободное пространство в комнате. Бесконечно долго смотрит. Просто смотрит, не отводя тяжелого – куда там мечу! – взгляда холодных зеленых глаз. – Ты хотел мне что-то сказать? Проклятие! Я не могу! Два долга, две клятвы обезумевшими, голодными псами рвут меня на части! Нет сил говорить, нет сил поднять меч, нет сил отвести глаза. – Обернись, мальчик. В дверях – Наставник Найджелл с чужим мечом в руке. За его спиной – Ренард и Уриэн – оба из числа лучших мечников Братства. – Взять его! Я оглох? Умер? Да я ли это? Наставник и Ренард стоят, опустив оружие. И Делонг стоит, всё так же упираясь в стол, словно его длинные пальцы вросли в черное дерево. Один я – на коленях, и ладони мои в чем-то теплом, липком, в свете камина кажущемся черным. А где Уриэн? Что за человек лежит рядом со мной, на полу? Расслабленная поза: одна рука согнута, другая – откинута в сторону. Кто-то вздумал лечь спать прямо в кабинете Делонга? А почему на полу? И зачем у него эта темная, неровная полоса на горле? Такая же черная и влажная, как и мои ладони… – Уйдите оба. Видите: мальчик просто не способен причинить мне вреда. Голос Делонга доносится откуда-то издалека. И так же издалека перед моими глазами возникают четыре руки. Поднимают лежащего, оставив на полу лишь лужу блестящей черной жидкости и два меча. Закрывается дверь. Стены комнаты, стол, кресло, камин, фигура Делонга – всё расплывается, становится нереальным, зыбким, будто сотканным из дыма. Реальны лишь два меча. Блестящий, чистый. И другой. Испачканный. Оскверненный. – Мальчик! – Кто это? – Мальчик! Тебе плохо? Мне? Мне хорошо, великий Делонг. Мне так хорошо! Внутри – там, где совсем недавно полыхал сжигающий всё мое естество огонь – пусто. Должно быть, я умираю. И это тоже хорошо. Не нужно ничего делать. Принимать решение. Смотреть на этот меч. И ты не смотри на него. Он алый, Делонг. Совсем как те, что на моих щеках. Голова. Человек в маске Без маски было неуютно. Не просто неудобно, непривычно – неправильно. О, Четыре! Я не знаю ни где я, ни кто я, и даже того, что со мной будет в следующий момент, – не знаю, а больше всего меня волнует отсутствие маски! Глупой маски из гладкого тонкого серебра с прорезями для глаз и рта. Моего неизменного убежища на протяжении многих лет. Щита. Лица. Улитка без раковины… Черепаха без панциря… Мудрый без маски… Здесь – я так и не знаю до сих пор, где это «здесь» – тихо и тепло. Нет ветра, дождя, нет снега. Почему же мое обезображенное лицо горит, будто по нему хлещет своей ледяной, колючей плетью буран? Сервус, а ты знаешь почему? Молчит. Молчит уже несколько часов, словно спит на ходу. Куда же ты завел меня, Слуга? …Там, в моей башне, он взял меня за руку… словно сжал кисть ледяными тисками. – Пора, господин. Нас ждут. – Кто? Молчание. – Где? Молчание. – Я должен что-нибудь взять с собой? – Нет. – Ну хотя бы оставить записку… – Он посмотрел на меня так… Я не смог выдержать этот взгляд больше пары мгновений. – Зачем? В холодном, бесстрастном, безжизненном голосе – недоумение. Я смутился. – Они… все… будут волноваться… искать… – Что тебе их глупые волнения? – Я смутился еще больше. – Но ведь я их Мудрый… Он жестоко усмехнулся одними уголками губ. Будто оскалился. – А действия Мудрого не обсуждаются. Мудрый всегда делает то, что должен делать. Ведь так, кажется, повелели Четыре? Слово «Четыре» в его устах прозвучало утонченным ругательством… нет. Проклятием. Я не нашел, что ответить. И вот теперь я, который совсем еще недавно был Серебряной Маской, Мудрым Северного Предела, первым среди равных слуг Четырех, покорно бреду за этим человеком… Нет, не человеком. Он не может быть человеком после всего того, что я сегодня видел. Я бреду за странным, пугающим меня существом, называющим себя моим слугой и обращающимся со мной словно отец – с недалеким, малолетним ребенком. Даже не отец – отчим. Слишком любящий мать, а потому вынужденный возиться с ее единственным чадом. Без любви, без ласки, без шутки – просто выполняя постылый и тяготящий его долг. Два часа по голой, каменистой пустыне. Такой же бесцветной и безжизненной, не имеющей своего «я», как и Сервус. Я ни на минуту не усомнился в том, что сейчас он – дома. Но почему у меня, который видит это место впервые, которому оно совсем не нравится, которого оно пугает – точно такое же чувство? Я – дома? – Ты дома, господин. Надо же, подал голос! Надоело играть в молчанку? Что ж, поговорим. – И как называется это место? – Первый Предел. Или, если угодно, Пятый. – Ничего себе! Вот так, запросто? – Но ведь Пятый Предел – это вымысел. Глупая сказка. У нас так детей пугают: «Будешь шалить – провалишься в Пятый Предел»… Его взгляд был тяжелым, как гранитная плита. Полным холодной ненависти. Словно я произнес святотатство. Нагнувшись, он подобрал один из бесчисленных камней. Подошел ко мне. Несильно размахнулся. Больно! – Прости, господин мой. Я должен был это сделать. Если ты до сих пор не веришь мне, то поверь хотя бы своим ощущениям. Сказка не способна причинить боль. И вновь вперед, всё той же размеренной походкой. Прямая, как натянутая струна, спина, будто говорила мне: «Довольно глупых вопросов. Идем». И я покорно шел, проклиная себя. Шел, не уставая. Шел и не мог остановиться. Пока внезапно не замер. Обрыв. Внизу – если есть что-то внизу, кроме гулкой, бесконечной пустоты – густой туман. Не удержавшись, я слегка пнул ближайший к себе камешек носком сапога. Он медленно, словно нехотя, подкатился к обрыву, на мгновение застыл на одном месте. И канул. Не упал, не сорвался, не провалился. Именно канул. Без звука. Без возврата. – Мы пришли, господин. И что дальше. Вот так же подойти к краю, сделать шаг – и всё? Навсегда? Он опять усмехнулся уголками губ. Медленно кивнул. Шагнул вперед, раскинув руки. Туман сошелся за его спиной. Три удара сделало мое сердце. Три отчаянных, безумных удара. А потом я широко вздохнул, зажмурился и… …открыл глаза. Туман непроницаемой шапкой висел над головой. Отвесные скалы росли из земли и терялись в нем. Они незыблемым кольцом опоясали громадную котловину, на дне которой мы стояли. А впереди… – Теперь ты узнаешь это место, господин? Замок был огромен. Когда-то. Но и сейчас, когда крепостная стена во многих местах обвалилась, когда половина башен были обломаны и торчали, как осколки сгнивших зубов старухи, на месте подъемного моста зияла пропасть, а в выбитых окнах свистел ветер, он не казался меньше. Замок! Разрушенный замок из моего ночного кошмара! – Добро пожаловать домой, господин мой Трейноксис! Узри же владение предков твоих, возникшее задолго до того, как были созданы Четыре Предела, что не больше бледной тени перед послужившим им прообразом! Узри его и вступи во владение им по праву рода и крови! Словно загипнотизированный шел я за Сервусом к зияющему чернотой пролому на месте ворот. Не глядя себе под ноги, потому что под ногами была пустота. По разрушенным коридорам. По обвалившимся лестницам. По засыпанным обломками внутренним покоям. Всё ниже и ниже. Пока, наконец, не пришел. Подземелье. На стенах мечется тусклый свет факела, где-то рядом громко капает вода. Передо мной – вырезанный из какого-то сверкающего кристаллического материала постамент… нет, это алтарь. Я знаю это так же, как знал когда-то, что на небе светит солнце, а вода – мокрая. В дальнем от него углу – трон, изготовленный из того же материала. На троне – никого. Молча, торжественно, Сервус простирает вперед руку в приглашающем жесте. На негнущихся, мгновенно ставших ватными ногах я подхожу к трону. Медленно прикасаюсь кончиками пальцев к подлокотнику, словно всё еще надеюсь, что они пройдут насквозь, а потом я проснусь в своей постели, в Лайдоре. Против ожидания – приятный на ощупь, чуть теплый материал. Словно касаешься застывшего, твердого бархата. Оглядываюсь на Сервуса. Задерживаю дыхание. Сажусь. Да, это мой трон. Это мой замок. Это мой Предел. Родина. Мое имя – Трейноксис. Я всегда знал это, но отчего-то забыл. А теперь воспоминания вливаются в меня теплым, ласкающим, точно солнечный луч, потоком. Поток превращается в волну. Блаженство и умиротворенность захлестывают меня с головой, и я счастлив этому, я так безмерно счастлив. Я пью, я упиваюсь, я захлебываюсь восторгом. И вспоминаю. Вспоминаю. Вспоминаю… …И было лишь Великое Ничто, коему нет ни имени, ни предела. И настал день, когда Четыре, что всегда были и всегда будут, слили частицу того, что было Ими, с частицей Великого Ничто. И явились Иные Четверо. И те, что были всегда, назвали Их своими Сыновьями и своими Мужами. Бесконечность длилась их любовь посреди Великого Ничто. А потом настал день, когда Иные Четверо устали от бесконечной Любви лишь ради Любви и возжаждали Творения ради Творения, Творения ради Любви и Любви ради Творения. Не раскрыв плана своего своим Матерям и Женам, отделили Они бесконечно малую часть от Великого Ничто, чтобы создать ранее не существовавшее. И возник Первый Предел – дивный мир, напоенный гармонией и красотой. Такими же прекрасными явились в него по воле Творцов и его обитатели – вечно живущие и юные мужчины и женщины. Оделили их Творцы частью силы от силы своей, научили Создавать и Видеть. И долго, очень долго длилось это счастливое, золотое время… Шорох. Еле слышный и оглушительный одновременно. Грубо вырванный из золотой, убаюкивающей волны, я открываю глаза. Существо, называвшее себя Сервусом, медленно опускается на пол. Съеживается. Истончается. Тает. И исчезает. Да и был ли он на самом деле? А потом из глубины алтаря начинает струиться голос. В тысячу раз прекраснее, чем золотая волна, голос. Полный светлой радости голос, будто состоящий из четырех дивных, сладостных созвучий. С возвращением, сын! Мы так долго ждали тебя! Ты пришел! Ты восстановишь былое! Переполненный восторгом, я поднимаюсь с трона, подхожу к алтарю и благоговейно припадаю к нему губами. Пьянящая сладость разливается по всему моему телу. Еще миг – и я не выдержу, взорвусь изнутри от переполняющего меня блаженства. А дивный голос, состоящий из четырех, звучит всё громче. Я внимаю ему… Настал день, и Творцы решились наконец преподнести созданное Ими в дар своим Матерям и Женам. Благосклонно принят был дар этот, и возликовали Творцы. Но не знали Они, что в сердцах Четырех, что всегда были и всегда будут, с тех пор поселилась зависть. Досадно Им было, что Сыновья и Мужи, коих Они сотворили, способны оказались самостоятельно творить то, что было доселе неведомо Четырем. И решили тогда Четыре по примеру своих Сыновей и Мужей создать иные Пределы. Решив так, отделили Они от Великого Ничто бесконечно малую часть, чтобы создать Всё. А создав, заключили его в Пределы по числу Своему, так, чтобы Предел Первый стал окруженным прочими четырьмя. И заселили Пределы люди, но случилось так, что как Четыре Предела были лишь несовершенным подобием Первого, так и жители их оказались бледной тенью мужчин и женщин, созданных Творцами. Оказалось так, что если люди Четырех Пределов были умелы, то жители Первого – искусны, если люди Четырех Пределов – умны, то жители Первого – мудры, если люди Четырех Пределов – красивы, то жители Первого – прекрасны. Беспрепятственно переходили жители Первого Предела в прочие Четыре, людям же Четырех Пределов не было пути в их обитель, ибо вторые рождались и умирали, первые же были бессмертны. И видели всё это Четыре, и в сердцах Их рядом с завистью поселились ревность и гнев. Но не могли Они просто уничтожить Первый Предел, ибо была в нем заключена вечная частица создавших его Творцов. Тем временем в одной из семей жителей Первого Предела родился мальчик, которого нарекли Трейноксисом. И видели все, что превосходит этот ребенок всех, живших до него, умением Творить, мудростью и видением красоты. Видели это и Четыре, и в Их разуме возник коварный и жестокий план. Однажды явились Они к Трейноксису, ставшему к тому времени прекрасным юношей, и ласково говорили с ним, и восхваляли его, и обещали научить его неведомым, совершенным искусствам. Юноша, чьей величайшей и единственной страстью было познавать новое и совершенствовать свои умения, с радостью согласился, очарованный их красотой и могуществом. И подчинили Четыре волю Трейноксиса, и извратили его разум, и напоили его душу ненавистью вместо любви и жаждой разрушения вместо желания созидания, а после вернули его обратно в Предел. Черной моровой тучей распространились злоба и жестокость от Трейноксиса по всему Первому Пределу, и прекрасные его жители, пораженные ими, стали сражаться друг с другом. И началась великая война, в которой дети бились против родителей, родители разили детей, и нельзя было сыскать более непримиримых врагов, чем единокровные братья и сестры. Землетрясения, извержения вулканов и смерчи сотрясали некогда прекрасный Первый Предел, уродуя и изменяя его до неузнаваемости, бурные волны морей вставали на месте гор, и горы высились на месте морей, в раскаленную лаву и серый пепел обращались зеленые луга и тенистые дубравы, холодными камнями становились нежные цветы. Уничтожены были прекрасные дома и величественные замки, и случилось так, что Трейноксис сам уничтожил родной дом, перебил своих родных и вдруг – остался один. Мертвым лежал вокруг него Первый Предел и не было в нем отныне больше ничего живого, кроме самого Трейноксиса. Тогда на миг спала пелена с глаз юноши, увидел он плоды рук своих и от ужаса и горя окаменел. Сотворив всё это, явились Четыре к Сыновьям и Мужам своим и сказали: «Горе! Безумными в единый миг сделались все жители Первого Предела и уничтожили и его, и себя!» Ужаснулись Творцы и не поверили. И тогда, разгневавшись, пленили их Четыре, сковав их нерушимыми оковами и отняв силу их. И долго, бесконечно долго с тех пор пребывали Творцы узниками. Четыре же снизошли невидимыми к людям и стерли в их умах саму память о Первом Пределе. Но случилось так, что хотя и забыли смертные то, что должны были забыть, остались в Пределах ненависть, жестокость и убийство, выпущенные на свободу Четырьмя. И стали люди сражаться без устали друг с другом, и объял сердца Четырех страх. Знали Они: хоть и вооружены сотворенные Ими простым железом и деревом, но всё же способны истребить себя. И тогда легли нерушимо меж Пределов Границы, навсегда отделив их друг от друга. И долго было так. Но время шло, и слабели путы, сковавшие Творцов. Набирали Они силу, и хотя меньше чем ничтожной была та сила по сравнению с прежней, получили Они возможность вмешиваться в происходящее в Пределах. Редко, очень редко, но пробивали они невидимый щит, ограждавший Их, и когда взгляд Их падал на случайного человека, получал тот возможность переходить из Предела в Предел, как некогда бессмертные. Четыре же, узнав об этом, создали Мудрых – свои глаза и уши в Пределах, по подобию могущественных жителей Первого Предела. Наделив их частью от Силы Своей и возможностью пересекать Границы, повелели Четыре каждому из Мудрых быть стражем своего Предела и истреблять людей, отмеченных взглядом Творцов. А чтобы не повторить ошибки, повелели Они: столь же краток век Мудрого, как и любого другого человека, рожденного женщиной от мужчины. И еще было сказано: лишь один Мудрый может родиться в одном Пределе, и не бывать иному, пока не закрылись навсегда его глаза. Много веков спустя случилось так, что в тот момент, когда при смерти был Мудрый Северного Предела, вспомнили Четыре о Трейноксисе, что так и стоял каменной статуей в мертвом Пределе. Не живой и не мертвый, всё же оставался он самым искусным и могущественным из всех, когда-либо рожденных в Пределах, и много мог бы совершить пользы для дела Четырех и прославить имя Их. Рассудив так, оживили Они Трейноксиса, но стерли память его, наложили призрачную пелену уродства на лицо его и таким доставили в Северный Предел. С тех пор не было у Них более преданного и могущественного слуги… Будто гигантская, безжалостная рука грубо отшвырнула меня прочь от алтаря. Я упал лицом вниз, распростерся на камнях, сжался в жалкий, трясущийся комок. Сладость на губах неожиданно сменилась резким кисловатым привкусом железа и крови. По-прежнему звучал дивный голос, пытаясь донести до моего разума что-то еще, но я уже не слышал его. Я выл, как издыхающий волк, зажимая уши руками. Только бы не слышать ничего! Умереть! Вновь превратиться в безмолвную каменную статую! Больно! О, как же больно!!! Проклятие, проклятие всем вам! Вам, Творцы, создавшие меня для мучений и для мучений пробудившие меня из блаженного неведения! Вам, Четыре, заставившие меня стать палачом для моей Родины и превратившие в своего раба! Вам, люди, звери и птицы, ничего не знающие и ничего не способные изменить! И мне, мне самому. Будь проклят, Трейноксис, Серебряная Маска, Мудрый, бессмертный. Будь проклят, ибо ты не можешь ничего изменить, не можешь просто умереть от старости, не можешь никому ничего доказать, ибо кто же поверит такому!.. Я проклинал, я богохульствовал, я в исступлении колотил кулаками по камням, и капли моей крови пятнали алтарь Творцов, которых я тщетно молил о смерти и забвении. Потом я упал без сил. И не ответит никто, чей громовой глас услышал я тогда в подземелье разрушенного замка у оскверненного кровью алтаря. И был ли он? – Ты просил о смерти? Нет тебе смерти. Ты просил о забвении? Нет тебе забвения. Хочешь ли ты еще чего-нибудь? – Мести, – еле слышно прохрипел я. И ответил глас: – Да будет так!.. А еще мне послышались еле слышное хлопанье крыльев слабый, удаляющийся крик: – Дур-рак! Пр-рощай, дур-рак! Пр?роща-а-а?а… Герб. Принятый Кругом всё белое. Стены. Потолок. Постель. Где я? Сколько прошло времени? Часов? Дней? Лет? Я лежу на белой постели и смотрю в белый потолок. – Доброе утро, Фрэнк. Фрэнк? Это слово так знакомо… Нет, не слово. Имя… Фрэнк, ты где, непоседа?! Быстро мой руки – и за стол. Обед стынет… Фрэнк, сынок! Принеси мне молоток! Сегодня мы с тобой будем учиться забивать гвозди… Фрэнк… Какой ты сегодня смешной. Так смотришь на меня, как будто в первый раз видишь свою подругу детства… Назови свое имя, желающий вступить в Алое Братство. – Фрэнк. Меня зовут Фрэнк… – Как ты себя чувствуешь, мальчик? Напротив меня сидит Делонг. В парадном алом облачении главы Братства, золотой кованый пояс оттягивает перевязь с мечом. В зеленых глазах – легкая грусть. – Не… знаю… Хорошо, наверное… – Я рад. В этом всем есть что-то неправильное. Я не должен быть здесь, а уж он-то – и подавно. Ведь это лазарет? – Да. Я что, думаю вслух? Так я болен? То-то мне казалось, что я видел какие-то странные вещи… – Какой сегодня день? – Пятый день Месяца Дождей. – Пятый… Когда коронация Шандора? Делонг не отводит взгляда. Хотя я почему-то уверен, что ему очень хочется. – В Лайдоре уже восемь поколений нет короля, Фрэнк. Владыка Шандор же по-прежнему – лишь глава Дома Стоящего Льва. – А кто же правит страной? – Избранный три дня назад совет, мальчик. Во главе его стоит лорд Грэм из Дома Лежащего Льва. Слава Четырем! Значит, я всего лишь бредил… – Знаешь, Великий… Только не смейся, пожалуйста… Я, наверное, был тяжело болен, поэтому мне мерещилось такое… Делонг чуть прикусывает нижнюю губу, нервно сплетает и расплетает пальцы. Нет, мне не мерещилось – мне сейчас мерещится. Только в бреду и можно такое увидеть: Делонг Невозмутимый – нервничает. Вот друзья бы посмеялись… – Знаю, Фрэнк, знаю… – наконец произносит глава Братства. – Ты и вправду был в некотором роде болен… А вот по поводу всего остального… Стоп! Стоп, стоп, стоп! Я только сейчас это осознал! Мне не послышалось, и я не брежу. Не может же, в самом деле, бредящий осознавать то, что он бредит. …Отныне ты более не Фрэнк, сын плотника Ригата из селения Горелая Низина. Имя твое – послушник, и только так будут обращаться к тебе все в Цитадели: от главы Братства до прачки. Если же упорным трудом заслужишь ты великую милость Четырех, то сможешь стать принятым. Если же и потом не оставят Они тебя своей милостью, то все воины Цитадели назовут тебя братом… – Выслушай меня, мальчик. Я не имею права просить простить меня, поэтому не буду этого делать. Просто выслушай не перебивая. Это не приказ главы Братства, Фрэнк. Просто просьба одного мужчины – к другому. Делонг встал. Сделал несколько шагов по комнате. Остановился. Посмотрел на меня. Подошел обратно к своему стулу. Сел. Вновь посмотрел. От его взгляда я мгновенно покрылся гусиной кожей. Где-то я уже видел такой взгляд… …Сынок, твоя собака не больна… Видишь ли, Клыку просто очень много лет, Фрэнк. Собаки ведь тоже стареют, как и мы, как и всё, что сотворили Четыре. Стареют и умирают. Только Они отмерили собакам не такой длинный срок, как людям. Ты ничего не сможешь с этим поделать, Фрэнк, и я, и мама и никто другой… Когда-нибудь все мы уйдем туда, куда скоро уйдет твой пес. Так заведено. Пойми и прими это, мальчик. Я не прошу, чтобы ты полюбил смерть, но от нее никуда не денешься. Просто пойми: она есть… – Великий! – Потом, Фрэнк. Все вопросы – потом. Обещаю… клянусь – я отвечу на все твои вопросы, если они у тебя еще останутся к тому времени. А сейчас просто послушай. Четыре видят – мне и так нелегко. Делонг замолчал. Он молчал долго. Наконец вновь заговорил, и даже не по голосу – по всему его облику я вдруг понял, что сидящий передо мной мужчина уже никогда не будет тем великим Делонгом из Алого Братства, которого знал в лицо каждый мальчишка в Лайдоре. И еще я почувствовал, что сейчас он, и без того давно разменявший пятый десяток, постарел сразу на несколько лет. – В ту ночь, когда ты сидел в своей келье и внезапно услышал мой голос… В моем кабинете никого не было, Фрэнк. Ни Шандора, ни Деметрия, ни Невора. Вообще никого. Я говорил, обращаясь к стене. Ты сейчас думаешь, что я жесток. Это так. Может быть, тебе даже хочется меня убить. Поверь, мальчик: если бы это что-то изменило бы… если бы я смог всё переиграть, повернуть время вспять… Я не оправдываюсь, Фрэнк. Это было бы глупо, неправильно и еще более жестоко. Ты вправе осуждать меня и не верить мне, но даже солги я – это всё равно ничего бы не изменило. Почему я сделал это? Не знаю. Клянусь всем, что для меня дорого, клянусь именем Четырех. Просто в эту ночь я вдруг почувствовал, что должен испытать тебя в последний раз. Для тебя это должно звучать чудовищной издевкой, но ты лучший из всех послушников, каких я когда-либо видел. Намного лучше того меня, каким я был когда-то, и, без сомнения, того, каким я стал сейчас. Мы – как меч, Фрэнк. И меч, и донный нож делают из стали, но будущему мечу приходится намного, намного хуже. Если же мастер хочет получить выдающийся меч… Я как на ладони видел твое блестящее будущее в Братстве, мальчик. И в том, что произошло, лишь моя вина. С ней я проживу весь срок, который мне отмерили Четыре. Найджелл, Ренар и Уриэн получили от меня приказ… Клянусь, даже я не предполагал, что ты так хорош! Они навалились на тебя с трех сторон, одновременно, трое лучших бойцов Братства… Сейчас, вспоминая ту ночь, я уверен: если бы не мой приказ лишь обезоружить тебя… если бы ты не остановился… ты перебил бы их всех. Хотя что я говорю! Ты и так лишил Братство двух великолепных воинов. – Двух? Внутри меня что-то словно обломилось. Оборвалось с резкой, мгновенной болью. – Ты убил Уриэна, Фрэнк. Словно со стороны я услышал собственный голос. Мертвый: – Первая Заповедь, Великий? – Первая Заповедь, мальчик. …Пусть потухнет солнце, пусть небо и земля поменяются местами, пусть произойдет всё – но никогда член Алого Братства не поднимет руку на брата своего. Знайте и помните: убивая алого воина, вы лишаете жизни двоих… Делонг вновь замолчал. Я тоже молчал. Он был прав, великий Делонг, убивший меня. Прав во всём. Ничего нельзя было исправить. И вопросов у меня не было. Ни одного. У меня вообще ничего больше не было. Ни жизни. Ни цели. Ни имени. – Мне пора, мальчик. Ты пробудешь здесь столько времени, сколько захочешь. Пока не почувствуешь, что сможешь уйти. Я знаю, сейчас ты не веришь мне, но этот день настанет. Ты сильный, Фрэнк. Намного сильнее, чем сам о себе думаешь. Ты найдешь в себе силы, чтобы навсегда покинуть Цитадель и никогда уже больше не вернуться сюда. И когда этот день настанет, дай мне знать… – …Вот видишь, Фрэнк, я оказался прав. Куда ты пойдешь? – Пока не знаю… Всё равно… Мне действительно было всё равно. Одно я знал наверняка: я буду жить. Буду, хотя совсем недавно лишь хрипло рассмеялся бы при одной этой мысли. Но дни шли, я много думал, многое вспоминал и взвешивал… Да, мне никогда уже не стать прежним. Принятый без имени был смертельно ранен ночью в кабинете Делонга Невозмутимого и скончался в лазарете Цитадели два дня спустя. Я не знал пока, кто пришел ему на смену, но должен был это узнать. Хотя бы во имя его памяти… – Я известил тебя, как ты того хотел, Делонг. – Глава Братства чуть наклонил голову. – Благодарю, мальчик. Я не заслужил такого подарка. Если бы ты после того разговора навсегда отказался бы видеть меня, я бы воспринял это как должное… Пока же я хочу кое-что тебе показать. Пойдем. Это не займет много времени. Всё то время, пока мы с Делонгом бок о бок шли по Цитадели, я старательно смотрел себе под ноги, хотя в любом месте этой крепости мог бы пройти с завязанными глазами и ни разу не споткнуться. Просто рана внутри меня чуть поджила, и я не хотел понапрасну бередить ее. Забыть. Главное – поскорее забыть всё это. – Зал Памяти? Зачем мы здесь? Вместо ответа Делонг распахнул двери и отступил на шаг, пропуская меня вперед. До этого дня я бывал в Зале Памяти лишь дважды, но это место, пожалуй, забыть будет труднее всего в Цитадели. Зал был огромен и, как и всегда, пуст. Лишь треножники из красной меди, поддерживающие чаши, в которых всегда горит огонь, да гладко облицованные стены из красного мрамора. Стены, на которых золотом выбиты тысячи имен. – Там, в самом конце. Прочти, мальчик. Я медленно приблизился к стене. Да, две последние строчки совсем свежие. «Уриэн, сын Полинуса из Лайдора, воин Алого Братства. Пал в бою во второй день Месяца Дождей 5432 года». «Фрэнк, сын Ригата, из селения Горелая Низина. Пал в бою во второй день Месяца Дождей 5432 года». – Сегодня твой день рождения, мальчик, – устало улыбнулся неслышно подошедший Делонг. – День рождения нового человека, у которого нет ничего, даже имени. Человека, чья жизнь сегодня начинается с белого, чистого листа. И тогда я сделал то, чего никогда бы от себя не ожидал. Я подошел к этому пожилому, измученному человеку, принесшему мне столько горя, и крепко обнял его, словно родного отца. Потом чуть отстранился, так и не разжав рук, и посмотрел в холодные зеленые глаза. – Ты не прав, Делонг Невозмутимый, глава Алого Братства. Фрэнк. Меня зовут просто Фрэнк… Ребро. Двое И был час, не отмеченный в анналах и легендах. Час, несущий великие перемены Пределам и судьбам людским. Час, когда сплелись две судьбы. С лязгом захлопнулись тяжелые ворота Алой Цитадели. С грохотом осыпался потолок потайной комнаты Твердыни Вечности. Безжалостно отсекая и хороня прошлое. И одинокий всадник пустил лошадь в галоп и не останавливался до тех пор, пока не пересек мост через реку, и еще один, и долго, очень долго стучали копыта по мостовым спящего города, закутанного в предрассветный туман. И первый снег заметал их следы. И одинокий человек поднимался, шагая по воздуху как по тверди, всё выше и выше, к равнодушным, холодным небесам. Шел по мертвым залам и коридорам. По пропасти, отделяющей разрушенный замок от всего мира. И неизвестно откуда взявшийся в этом царстве безмолвия ветер тревожно гудел между отрогов гор, порождая гулкое эхо. Всадник остановил коня. Человек остановился. Оба оглянулись. Долгим взглядом посмотрели на оставленное позади. – Я не вернусь… – повторило двухголосое эхо. И скрыл стальной шлем-барбют лицо всадника, и отметины в виде алых мечей на его щеках. И скрыла серебряная маска-личина лицо человека, и ужасные шрамы, избороздившие его. И скрыл туман их дальнейший путь. Путь в неизвестность. Путь в легенду. Звени, монета! Звени… Часть вторая Почти легенда Почти легенда. Пока – почти. Граница – в волос. Сумей понять, сумей донести Не смысл – голос. Успей добежать, успей спасти, Закрыть от лиха. Почти легенда. На миг почти. Ненова – тихо… Голова. Мудрый Голубка была породистой. Снежно-белой, с маленькой, гордо посаженной головкой, сильными крыльями. Для такой пролететь за день от отправителя до адресата – не работа даже, а так, забава. Не собьется с пути, не заплутает, да и в когти хищнику не попадет даже без наложенного на всякий случай хитрого заговора… Впрочем, я отчего-то никогда не любил голубей. Никаких. Не любил и не понимал преклонения перед ними иных, даже самых богатых и именитых людей. Просто пользовался. Как чернильницей, ножом Для резки бумаги, кубком. Вещь – она вещь и есть, главная её задача – приносить пользу. А живая, нет ли… Аккуратно отвязав с лапки голубки запечатанный оловянный цилиндрик, я, не оборачиваясь, протянул руку, открыл висящую под потолком клетку и сунул в нее посланницу. В клетке всегда были блюдечко со свежей водой и корм. Ешь, белянка, отдыхай, сил набирайся. Тебе еще сегодня обратно лететь. С ответом. Сунул и тут же забыл о ее существовании. Пальцы, казалось, жили своей собственной жизнью: сняли с цилиндрика хитрую восковую печать, бережно вытащили крохотную бумажную трубочку. Развернули, расправили и разложили на столе в ряд пять листочков бумаги, густо испещренных с обеих сторон неразличимыми точками. Такие только через очень сильное увеличительное стекло и прочтешь, да и то навряд ли. Но мне, хвала Всеблагим, никакого стекла не нужно, я просто подул на письмо, провел над ним ладонями да шепнул нужное слово – и готово. Вот они передо мной – пять больших листов бумаги, будто только что писанные – даже чернила еще влажно поблескивают. «Славны да будут Четыре в благости Своей, и Уста Их, господин мой Лаурик, мудрейший меж Мудрыми! Да будет известно тебе, о господин, что недостойный слуга твой, повинуясь твоему приказу, нашел интересующего нас человека уже на второй день поисков, хотя это было воистину нелегко. Хотя у него, судя по всему, не было, благодаря милости главы Алого Братства, недостатка в деньгах, напрасно я разыскивал его в центре Лайдора, где, как должно быть известно господину, располагаются самые престижные районы и гостиницы…» Я усмехнулся. Да, послания верного Кольны, впрочем, как и его речь, всегда отличались изрядной словоохотливостью. Впрочем, это был единственный недостаток Кольны, с лихвой окупавшийся скрупулезностью и точностью. У этого маленького толстенького человечка, похожего на круг только что сваренного сыра, была потрясающая память на самые мельчайшие, незначительные детали, а мне ли не знать: именно в них порой крылась разгадка самых сложных вопросов… Итак, что там дальше? «Я взял след молодого человека на той стороне реки. Судя по всему, он собирался остановиться на каком-нибудь постоялом дворе среднего достатка, подальше от городского шума и суеты. Так оно и оказалось. В четвертом, если отсчет вести с южной окраины города, доме хозяин подтвердил, что не так давно у него поселился высокий и сильный молодой человек, судя по повадкам – воин. Лица его Гирус – таково имя хозяина, а постоялый двор, стало быть, без затей именуется «У Гируса» – так ни разу и не увидел, поскольку этот постоялец всегда, появляясь на людях, носил шлем, практически полностью закрывающий голову. Во всём остальном же воин вел себя очень пристойно: не затевал ссор с прочими постояльцами, от услуг продажных женщин неизменно отказывался, гостей не приводил, в излишних возлияниях также замечен не был. При этом Гирус отметил, что представиться молодой господин не пожелал и вообще был крайне молчалив, будто вечно погружен в себя. Разговоров без надобности ни с кем не заводил, днем, как правило, отлучался, но всегда возвращался до полуночи, заказывал себе ужин в комнату и более до утра его никто не видел. Помня о твоем приказе, я поселился рядом с таинственным незнакомцем и уже на следующий день увидел его. Без сомнения, это был именно он. Как и говорил Гирус, воин ушел рано утром. Впрочем, если я и думал, что у него могут быть какие-нибудь дела в городе, то ошибался…» То ли всё дело было в пресловутом дотошном стиле Кольны, то ли еще в чем. Одним словом, я читал послание, а сам видел – другого слова не подберешь – тот день. Раннее утро. Прохладно, хотя мокрый снег, немилосердно заметавший величайший город Северного Предела всю ночь, прекратился. Солнце, человеческие и лошадиные ноги и колеса повозок всех мастей уже успели превратить его в слякоть, в чавкающую и разбрызгивающуюся грязную жижу. Город давно уже не спит. Уже шумят торговые ряды, хозяева многочисленных лавок расхваливают свой товар, торгуются, ругаются, на одной из площадей народ постепенно собираются вокруг ярко раскрашенного фургона и споро сооружаемых подмостков – скоро начнется представление труппы бродячих актеров. По улице широким размеренным шагом движется человек. Чуть выше обычного, широкие плечи, длинные, сильные ноги. Воин? Да, похоже на то, и дело даже не в том, что голова скрыта вороненым шлемом, а рука лежит на рукояти меча в простых черных ножнах без всяких украшений. В Северном Пределе, или, как его еще называют, Пределе Битвы (хотя и не любят здешние поминать это всуе, как истинно верующий не любит частой божбы не по делу), этим никого не удивишь. Здесь любой от рождения – боец, а есть ли оружие, нет ли – пустяк, условность. Просто движется этот человек как-то необычно – плавно, расслабленно, словно обтекая встречающиеся на пути препятствия. Создается впечатление, что каждое движение тщательно обдумано и строго выверено, ничего лишнего. При этом сразу ясно, что воин этот – не местный. Бывает здесь довольно часто, а всё же внимательный глаз не обманешь – не так ходят те, кто на этих улицах родился и вырос, родной квартал из конца в конец и обратно с завязанными глазами пройдет. Этот, конечно, тоже пройдет, но не так, и всё тут. Идет, вывески на лавках читает, глашатаев, что манифесты совета выкрикивают, слушает, на людей смотрит. Хоть глаз из-за шлема и не видно, а чувствуется – внимательно смотрит. Оценивающе. Иногда остановится, замрет – и стоит. Думает, что ли. И что странно: вроде бы стоит прямо посреди улицы, а люди его обходят, как дом обходят или телегу груженую. Машинально, не задерживаясь. Постоит, о своем подумает – и дальше, всё также легко и размерено. Вывески читать, манифесты слушать да на людей смотреть. До следующей остановки. Вот опять встал. У дверей оружейной лавки. Ну, точно воин. И не простой, профессионал чувствуется, да не из последних. Хозяин, шельма, хорошего клиента за версту чует, нутром. Тут же выскочил, дела свои бросив, кланяется, приглашает господина внутрь. Не соизволит ли вон то посмотреть, и то, и еще вот это. Соизволит, хозяин, соизволит. Видно же – не торопится воин никуда, да и деньгами Четыре, благословенны Они, не обделили. Покупать, может, и не станет, а посмотреть – посмотрит. Внимательно так, оценивающе. Что? Кинжал? Конечно, господин, конечно. Хороший кинжал, в руке удобно лежит, сталь добрая, тройной ковки, а острый – бриться можно! Рукоять кожей акульей обтянута, не скользит, ножны опять же из лучшего материала, к поясу твоему – лучше не придумаешь, а что украшений нет – так в доброй схватке от них пользы никакой. Да что я говорю, сразу видно, что господин с понятием, не за украшения оружие покупает. Господин кивает: с понятием, хозяин, с понятием. И вправду, никакой пользы. А стоит сколько? Голос у воина тоже хорош: негромкий, спокойный, сначала кажется – даже мягкий, а прислушаешься – нет, не мягкий. Просто говорит человек грамотный, не заносчивый, но и себе цену знающий. Четко говорит, не спеша, окончаний не глотает. Правильный, в общем, такой голос, располагающий. Сколько? Нет, хозяин, шутишь. Сам же видишь – серьезный человек пришел. Не жадный, но и лишнего платить не станет. Кинжал, спору нет, добрый, но сам посуди: по торгу пройтись – так и дешевле можно найти. Ведь можно? Вот я о том же. Так что сбавь, дружище, сбавь цену. Всё одно в убытке не останешься. Хозяин, само собой, не шибко-то рад, но и первого клиента терять не хочется. Первый клиент в лавке – особый: как с ним дело пойдет, так и весь день, это любой торговец знает. Да и покупатель уж больно понравился. Такому грех цену не снизить. Ну, по рукам? Эй, господин! Господи-ин! Уснул, что ли? По рукам, спрашиваю? Замер на мгновение воин, засмотрелся в щит круглый полированный, что над дверью висит. Хороший щит. И легкий, и прочный… Понял, не нужен так не нужен. Так как насчет кинжала-то? Расстегивает воин пояс, прилаживает кинжал, пробует – хорошо ли висит, легко ли вынимается, не мешает ли при ходьбе? Ай, хорошо! Как вместе родились, честное слово. Ну, так как же? Ладно, только для тебя – последняя цена. Идет? Идет. Развязывает кошелек, отсчитывает монеты, не глядя, кладет в протянутую руку, – и на улицу. С порога: спасибо, хозяин, до свидания. Хозяин и рад бы ответить, да онемел слегка. Вот чудеса! Сколько лет в лавке этой сидит, но такого ни разу не было. Где же это видано, люди добрые: торговаться, цену сбивать, чтобы потом столько заплатить, сколько хозяин с первого раза запросил. Странный воин, видят Четыре, странный… Эй, дружище, не проходи мимо! Копье понравилось? И правильно, хорошее копье… А воин всё идет себе, песенку насвистывает. Известная песенка, походная. Лет четыреста назад сложена, никак не меньше. Впереди – торговка. Кричит, товар свой расхваливает, народ зазывает. И то сказать, хоть и нет холода ночного, а всё же зябко. И стаканчик винца сладкого, с пряностями подогретого – оно в самый раз будет. А уж если калачом заесть медовым, только что из печи… М-м, хорошо! Кивает воин, соглашается. И впрямь хорошо. Давай, уважаемая, вина, и калач медовый давай. Нет, два. Угу, и тебе всего. Один калач съел, второй в руке держит. Э-э, так мы уже до городской достопримечательности добрались, Парка Двухсот Статуй. Бежит время-то, бежит. И солнце уже высоко, хоть и не греет почти. Ну да на то она и зима. В парке тихо. Оно и понятно – это весной да летом тут хорошо, когда тепло, птички поют, вода в фонтанах журчит, ветерок листву колышет, а сейчас – считай, и нет никого. Голые деревья, замерзший пруд, молчаливые, будто озябшие, мраморные фигуры. Но статуи, хоть и достойные восхищения, никуда не денутся. Как стояли, так и будут стоять – и день, и два. А вот артисты приезжие, что на площади уже представление начинают, очень даже денутся. Представления – их везде любят. Воину, похоже, до представления дела нет, а что пусто в парке – так это даже к лучшему. Садится на скамью, на пруд под ледяным панцирем смотрит. Долго смотрит, а мыслями небось далеко отсюда. Ишь, замер. Как статуя по соседству. Ага, та самая, Валину Мудрому, у которой стайка воробьев скачет. Пушистые такие, деловитые. Скок-скок, скок-поскок. Всё ближе и ближе. Не боятся совсем, чирикают. Заметил. Посмотрел внимательно, будто спрашивает: чего, прыгуны, чирикаете? А-а, понял. Второй крендель, так и не съеденный, рядом на лавке лежит. Пахнет вкусно. Ладно, поделюсь. Ловите! Но-но, не драться, всем достанется. Воробьи рады, да и воин, похоже, рад. Огляделся по сторонам – никого – и шлем снял. Смотрит на пичуг, улыбается. Хорошо так улыбается, расслабленно. А на щеках – по мечу алому… М-да, это он думал, что никого. Хоть и не простой ты человек, воин с алыми мечами на щеках, а моего Кольну увидеть, когда он того не хочет, даже мне, Мудрому, не всегда удается. Талант у него такой – незаметным делаться, с окружением сливаться. Ничуть не хуже получается, чем послания составлять. Если не лучше. Ладно, что там дальше? В парке воин просидел до вечера, молча, видимо – размышляя. Наконец, немного не дождавшись вечерней стражи, встал и решительно отправился обратно на постоялый двор. Полностью расплатился с хозяином, попросил придержать за ним комнату еще на неделю, потом оседлал коня и ускакал. Уговоры Гируса не отправляться в дорогу на ночь глядя и обождать до утра, на него никакого впечатления не произвели. Чтобы не выдать себя, я переночевал на постоялом дворе и двинулся в дорогу лишь с рассветом. У Южных ворот стража описанного мною всадника не видела, но у Северных мне улыбнулась удача: начальник стражи, после того, как я подбодрил его память парой монет, подтвердил – высокий воин в шлеме на черном скакуне выехал из города перед самым закрытием ворот и направился на северо-восток. Я отставал от него приблизительно на полдня, но он, судя по всему, не спешил, да и лошадь моя была, твоими стараниями, намного лучше, чем у него. Расспрашивая людей во всех населенных пунктах по дороге, я сделал вывод, что цель воина – селение Горелая Низина, из которого, как ты сообщил мне, он был родом. Там-то я и рассчитывал его догнать, что и случилось…» Падает снег. Тяжелыми, мокрыми хлопьями падает из серых, насупленных облаков. Основательно падает, надолго, пришла пора. «Гуся и пахаря» в Горелой Низине всякий знает. Дело не в том, что трактир давно стоит здесь, на пересечении дорог, сразу за мельницей, и даже не в том, что он здесь единственный на всю округу. Еще прадед нынешнего хозяина, скопив кое-какие деньжата, перебрался в эти места и поставил солидный, на долгие года срубленный дом. Давно это было, ой давно. Еще до Великого пожара, который и дал доселе безымянному селению название. Старики говорили: тогда кроме трактира, почитай, и не осталось ничего, всё пошло огнем да золой. И что не зачах поселок, отстроился – в том Лысого Оника главная заслуга. Всем помогал трактирщик: и огонь потушить, и погорельцев приютить, с едой, инструментом помочь, да и с деньжишками – новые дома поставить. Кое-кто говорил: не для людей, для себя Оник старался, свою выгоду наперед всего блюл. Знал расчетливый трактирщик: отстроится селение – и его дело так же. Сгинет, зарастет бурьяном, что на любом пепелище густо поднимается. Бросай тогда место насиженное, дом, собирай семью, пожитки ищи новое пристанище. А силы, а деньги и время, что потратил – зря? Как бы там ни было, возродилось селение. Новые дома выросли, новые люди приехали. Земля-то кругом добрая, благодатная. Брось в такую горсть зерна – мешком полновесным вернется. А лес? А река? Богатые места, щедрые, трудись только. Ну а к труду здешнему люду не привыкать. Так что «Гусь и пахарь» – вроде местной достопримечательности, а хозяин его – тоже Оник и тоже Лысый, как и предок, – самый уважаемый и богатый человек в Горелой Низине. Вон, старшую дочку, умницу да рукодельницу, сын старейшины сватает. Ударят скоро морозы, вступит зима седая в свои права – тогда и свадьбу справят, чин по чину. Что? Жена плотника Ригата? Знаю, добрый человек, как не знать тетушку Ниру. Только не жена она больше – вдова. А вот так. Помер Ригат в прошлом году. С лесов сорвался. Хорошо хоть мучился недолго, на третий день отошел. Так что одна она теперь живет, тетушка Нира, совсем одна. Дети? А как же, были дети, да разлетелись все из родного гнезда. Дочка за бондаря из соседнего селения вышла, аккурат за два месяца до смерти отцовой. Мать не забывает, часто гостит, да и тетушка Нира сама к зятю наведывается, внучка поняньчить. Что? Сын? Да, был у Ригата мальчишка, да только в столицу перебрался. Люди болтают, в сам Алый Орден его приняли. Гордость родителям и почет, что и говорить, да только ты, господин, сам небось знаешь: у тех, что в Братстве, семьи больше нет и не будет. Так что если и жив еще парень, для матери он всё равно что умер… А тебе-то что за дело к семье плотника? Долг вернуть? Вот чудеса! Оно, конечно, плотник Ригат был знатный, семья сроду не бедствовала, но чтобы такие деньжищи у него водились, да еще чтобы в долг их давать. Молчу, молчу. И вправду, какое мне до того дело? Деньги – они лишними никогда не будут, особенно для вдовы одинокой. Дом-то ее нетрудно найти. Пойдешь сейчас главной улицей… Некогда? Торопишься? Ладно, передам, как не передать. Благослови тебя Четыре!.. Метет снег, метет. Медленным шагом идет по селению конь, везет ссутулившегося в седле человека, закутавшегося в простой шерстяной плащ. А что всадник шлем на лицо надвинул, – так от того же снега и надвинул. Ишь, заметает! Зима, зима скоро… У третьего от леса дома остановился конь. Спешился всадник, в ворота постучал. Выскочил было на стук громадный охотничий пес-волкодав, лаем утробным залился. Только всадник ему два слова шепнул, протянул руку. Гляди-ка: поднял пес уши, хвостом завилял, будто старого знакомого признал. Ткнулся мокрым носом в черную перчатку. А вот и сам хозяин вышел. Посмотрел исподлобья, спросил коротко. Ответил всадник, а что спросил и что ответил – не разобрать. Еще внимательнее посмотрел хозяин, нехотя махнул рукой, свистнул собаке и пошел обратно в дом. И то сказать, нечего тут с разными под снегом лясы точить. Ишь, заброда! Дочку ему подавай! Ездят тут всякие… И вновь едет всадник по Горелой Низине. Еще больше ссутулился. Да и снег пуще прежнего. Вот и нужный дом. Во дворе – никого. Стоит конь, стоит всадник, на окошко освещенное смотрит. Молчит. И раз, и другой поднимается рука, чтобы в калитку стукнуть, да обратно опускается. Барабанят пальцы задумчиво по ножнам кинжала в простых, ничем не украшенных ножнах, теребят рукоять, кожей акульей обтянутую. Скрипнула дверь. На порог девчушка выбежала. Лет пять-шесть. И сейчас уже видно: красавицей станет. Скоро, ох скоро от парней отбоя не будет! Увидела незнакомца, охнула испуганно, назад подалась, да только остановилась неизвестно почему на пороге, оглянулась. Поманил ее всадник пальцем, сказал что-то тихо, успокаивающе. Помедлила девчушка, но всё же подошла. Любопытная, что с нее взять. А этот, хоть и в шлеме, с мечом, да и вообще – не здешний, не обидит. Вот что хотите говорите, а не обидит. Что-то спросил всадник, девчушка закивала. Знаю, как мамку родную не знать. Мамку? Внимательно смотрит на егозу всадник, ой внимательно, хоть за шлемом-барбютом глаз и не различить. А может, оно и к лучшему? …Фрэнк… Какой ты сегодня смешной. Так смотришь на меня, как будто в первый раз видишь свою подругу детства… Коснулась нежно рука в черной кожаной перчатке детской щечки. «Похожа…» Полез всадник в сумку седельную, сверток достал. «Отнесешь?» Девчушка закивала. Отнесу, конечно, отнесу. Ух, тяжелый какой! Что там такое-то? Подарок? Маме? Вот здорово! А ты, дядя, кто? Никто? Совсем? А так разве бывает? Одним легким движением – залюбуешься! – в седло. Посмотрел в последний раз, внимательно. «Прощай… Будь счастлива…» и только брызги мокрого снега из-под копыт. На крыльцо выходит молодая женщина. Пояс низко поддан, живот поддерживает. Скоро, скоро у девчушки-егозы братик будет. Или сестричка. Мама, мама! Тебе тут дядя подарок передал! Какой дядя? Не знаю. Уехал он, быстро-быстро. Смешной. Я его спрашиваю: ты кто, дядя, а он мне – никто. Совсем. Я ему: так не бывает, чтобы совсем. А он… Ой, мамочка! Красота какая! Держит женщина в руках дорогой плащ, золотом да серебром вышитый, камнями и мехом украшенный. Поди, не у каждой правительницы такой есть. Стоит небось – подумать страшно! Прыгает девчушка вокруг, радуется. Мама у нее и так самая красивая, а теперь вдвое красивее будет. А это всё она, она. Не испугалась дядю, не убежала!.. Мама, знаешь, чего я больше всего хочу? Чтобы у меня муж был – воин. Нет, не как папа, настоящий. Такой, знаешь… ну такой! Чтобы на коня – одним движением, и снег чтобы из-под копыт… Мама! Мамочка! Ты почему плачешь? Мама! Снежинка в глаз попала? Метет снег, метет. Заметает следы… Я устало потер глаза, будто и меня засыпало этим мокрым снегом. Да, Фрэнк! Несладко тебе пришлось, ох несладко… И поделом. Прав был Делонг Невозмутимый – умер ты там, в башне. А мертвецу живых тревожить ни к чему. Никому это радости не принесет, понимаешь? «Вчера воин вернулся в гостиницу Гируса. Заказал себе в комнату дюжину бутылок крепкого красного вина и до сих пор не выходил. Засим шлю тебе, господин мой Лаурик, последний привет и ожидаю дальнейших распоряжений. Да не оставят нас Четыре своей милостью! Кельна». Дочитав послание, я некоторое время молчал. Потом достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и написал только одно слово: «Жди». Ну как, белянка, отдохнула? Вот и хорошо. Пора тебе свой корм отрабатывать. Тебя уже ждут. Все мы вечно кого-то ждем. Так же, как и нас… Герб. Наследник Глаза – в глаза. Узенькие щелочки, до краев налитые жидким огнем ярости – в спокойные карие, в которых нет сейчас ничего, кроме решимости. Человек и зверь – в одной колеснице. Оба – в полном расцвете сил, оба – владыки. В яростной схватке кровь свою смешавшие, будто побратимы. Вон эта кровь. На густой, жесткой щетине вепря-секача. На гладкой, вздувшейся буграми мышц коже воина-колесничего. Долгой, очень долгой и трудной была охота. Сила – против силы, хитрость – против хитрости. Жизнь против жизни. Победил человек. Без помощников, без загонщиков, без собак. Один пришел Коранн Луатлав, прямой потомок Сильвеста Кеда, Сильвеста Первого, любимый племянник старого Меновига, Ард-Ри Западного Предела, в лесную глушь. В одну набедренную повязку одетый, одним кинжалом вооруженный. Чтобы встать против бешеного хозяина лесного, неукротимого черного кабана, которому никто доселе не смел заступить дорогу. Не ради забавы пришел, не ради славы. Долг привел. Болен был Ард-Ри Меновиг, очень болен. Ушли силы из некогда могучего тела, потускнели зоркие глаза, острый ум и крепкая память оставили. Слабым, бредящим стариком лежал в Янтарном Покое великий правитель, и лишь руками разводил Мудрый: не желала его Сила сражаться с той Силой, что разрывала сейчас тело правителя. Словно чувствовала – из одного источника и болезнь, и излечение. Над всеми уловками Лаурика, прозванного Искусным, смеялась хворь, не желая выпускать Меновига из костлявых объятий, с каждым днем высасывая из него жизнь всё больше и больше, страшными язвами тело разъедая. Медленно угасал Ард-Ри. И тогда вспомнил кто-то о древнем предании. Давным-давно, еще на заре времен, в жестокой схватке изранен был Сильвест, тогда еще – просто Сильвест Эйтен Кафар, Сильвест Крылатый Шлем, один из претендентов на трон Ард-Ри. Победитель. Совсем рядом с его ложем бродила смерть, гнилостным дыханием студила кровь в жилах воина, кривым костяным серпом готовилась перерезать нить его жизни. И тогда, говорит предание, Лабрайд Рехтмар, его ближайший друг и советник, позабыв о том, что со смертью Сильвеста он сам становится реальным претендентом на венец главы Предела, бросился к Мудрому. И предрек Мудрый, Уста Четырех, что он не в силах помочь Сильвесту. Не в силах и не вправе, ибо жизнь человеческая, как и смерть, лишь в Их руках. Но благосклонны Они к истинной дружбе и самопожертвованию, а значит, возможно всё. И может статься, выживет воин, если в его изрубленное тело влить новой, свежей силы. Но сделать это очень непросто. Выслушал Лабрайд Мудрого, поклонился ему низко и отправился в дальний лес. И там, с одним лишь кинжалом, встретился с могучим черным вепрем – самым яростным, самым свирепым и неукротимым в Западном Пределе бойцом. И одолел его, и связал, и живым принес к ложу умирающего, а там – напоил Сильвеста горячей кровью из раскрытой жилы зверя и омыл ею страшные раны. И случилось чудо. Отринул Сильвест смерть, оправился от страшных ран, вновь сделался прежним. Могучим и справедливым правителем стал он, воистину первым среди прочих. Любую награду предлагал он верному другу, но тот от всего отказался. А когда пришла пора, и умер Мудрый Западного Предела, милостью Четырех занял Рехтмар его место. Долго правили они Пределом и навеки остались в памяти потомков. И вот теперь гнал коней Коранн-Сильвест, не жалея ни их, ни себя, про усталость, голод и сон позабыв. Спешил к умирающему господину и дяде, надеялся. Свистел в ушах ветер, летела земля из-под колес, да смотрели в синее небо налитые кровью глазки побежденного секача. Есть ли в Западном Пределе место, более достойное для дворца Ард-Ри, чем Бруг-на?Сиур? Нетрудно сказать, воистину нет! Над быстрой, глубокой Сиур от начала начал высится величественный холм, и если Сильвест Кед, избравший его для своего дома, по праву был первым среди правителей, то Бруг-на?Сиур столь же по праву звался первым среди холмов. И вдвое величественным стал он, когда вырос на его пологой стороне Ардкерр, Серебряная Крепость, дворец Ард-Ри Западного Предела. Глубоким рвом окружен, высокими башнями защищен, крепким частоколом опоясан. Всегда много здесь великих воинов, прекрасных дев, искусных мастеров, сладкоголосых бардов. Всем найдется место в просторных, искусно украшенных покоях, сработанных из стволов белого ясеня, что сверкают на солнце серебром. Но величественнее, просторнее, красивее всех в Ардкерре – Янтарный Покой, владение Ард-Ри. Богато изукрашены они янтарем, горящим в свете огней ярче красного золота, да и самого золота в Покое без счета. Любят золото в Западном Пределе, чтут, ибо золотой, так же, как и ярко-красный, – цвета королей, цвета величия. Широко распахнулись ворота, пропуская бешено мчащуюся колесницу. Еще кружилась в воздухе пыль, еще падала кровавая пена с губ загнанных, полумертвых коней, а вокруг уже раздавались сотни голосов: «Сильвест! Сильвест приехал! Наследник! Смотрите! Кабан! Живой!» – Как владыка? Жив? Жив! Успел! Слава Четырем! Как от назойливых мух я отмахнулся от рук, протягивающих со всех сторон воду для умывания, чистые тряпицы и целебные мази для ран, чаши с холодным пенистым пивом, тонкие дорогие одежды. Спрыгнул с колесницы, взвалил на плечо хрипящего вепря, и как был – запыленный, с только-только подсохшими на груди и руках рубцами – ринулся к покою Ард-Ри. – Коранн! На пороге – девушка. Когда-то – красавица, а сейчас – в беспорядке длинные волосы цвета густого меда, темные круги залегли под глазами, преждевременные морщины отметили исхудавшее лицо. – Этайн! Как отец? Молчит Этайн, Певунья Этайн, единственная дочь Меновига. Моя двоюродная сестра. Моя любимая. Платок в тонких пальцах стискивает так, что костяшки побелели. Из последних сил молчит, сдерживает рыдания, ибо недостойно дочери верховного правителя показывать на людях свою боль. Только бледные губы, в кровь искусанные, чуть дрожат. – Отец… умирает, Коранн. Теперь уже скоро, я знаю. – Почему? Мы спешим к Янтарному Покою; как высокая трава на поле расступаются перед нами воины и девы, певцы и мастера. – Он… пришел в себя. Впервые за много дней… Он звал тебя, Коранн… И как подтверждение словам – голос. Слабый голос в гробовой тишине, который нельзя спутать: – Сильвест! Где… Сильвест?.. Последние несколько локтей до двери в Янтарный Покой мы бежали. В комнате – тяжелый смрад гниющей плоти. Его не перебить ароматом тлеющих ароматных трав. Жарко пылают в очаге поленья, и окна закрыты наглухо, но тень, оставшуюся от человека на высоком, богато изукрашенном ложе, всё равно сотрясает озноб. – Сильвест… – Я здесь, повелитель! Мы здесь! – Да будут… славны Четыре… Успел… – Да, да, я успел. Я привез… Этайн! Нужно… напоить его… Смеется? Да, умирающий Ард-Ри смеется. Смеются губы, испачканные густой, темной кровью. – Нет… Я… запрещаю… – Повелитель! – Отец! Отчаянным усилием Меновиг приподнимается на локте, в тусклых глазах на мгновение вспыхивает былой огонь. – Нет, я сказал! Пока… еще я… Ард-Ри Предела. Вы подчинитесь! Кашель сотрясает худое тело, и правитель падает на спину, не сумев сдержать протяжного стона. Я подхватываю тело дяди, такое легкое, будто оно принадлежит не зрелому мужу и даже не подростку. Хилому ребенку. Этайн рукавом своего платья вытирает с губ отца кровь. Меновиг вновь открывает глаза. – Сильвест… Так ты… и вправду… веришь? Нет, на этот раз даже засмеяться не удастся. Ард-Ри лишь хрипит, и вновь на его губах выступает кровь. – Отец! Тебе нужно… – Тихо… Молчи, дочь… Оба… молчите… Я буду говорить… Только дайте пить… Я поддерживаю голову правителя, Этайн подносит к его губам золотую чашу. Зубы стучат о край, питье выплескивается на грудь умирающего, но он всё же делает глоток, другой. – Довольно… Теперь слушайте… Я не мог… умереть… не сказав вам обоим. Не знаю, за что Четыре наказали… жену… Это… мой грех… Сильвест… – Я слушаю тебя, владыка… – Племянник… Дело не в тебе… и не кабане… Легенда, это легенда, а правда… – Что ты хочешь сказать, отец? – Я… неугоден… я прогневил Четырех… Какой… сейчас месяц? – Середина Черного месяца. Зима… – Зима… Ты сам сказал… Где… зима? Где холод? Почему не падает… снег? Почему собрали такой скудный урожай? Молчите… Тогда… я скажу. Это – кара Четырех… Все знают, что Ард-Ри – господин в Пределе… как муж – господин в своем доме… Будет ли у плохого… хозяина хороший дом? Я должен умереть… Когда я умру… всё станет по-прежнему, Пределу… нужен новый господин. Новый Ард-Ри… Умирающий тяжело переводит дух. Вновь приподнимается на локте, отстраняясь от поддерживающих его рук. – Луатлав! Ты… последний из рода… величайшего героя. Не только я… все здесь… называют тебя… Сильвест. Ты возродишь славу и процветание… – Господин! – Слушай! Ты… станешь новым Ард-Ри… Так желают Они, и так будет… В Пределе тебе… нет равных… А Этайн… моя дочь… она будет тебе верной женой… Вы оба – ветви одного древа… Мудрый прав – великая кровь… не должна… пропасть… Вы оба… обещайте… клянитесь мне сейчас… что не отступите… – Отец! – Нет… времени… Совсем нет… Я… Исполняйте… последний приказ… Ард-Ри… Воин берет девушку за руку. Поднимается медленно рука Меновига, ложится сверху. – Клянемся. – Клянемся. – Да будут… славны… Четыре… Две руки над ложем. Третья – упала… Голова. Мудрый В этот час «У Гируса» практически никого не было. В большом зале внизу завтракали двое постояльцев, девушка в белом передничке – дочь хозяина, как шепнул мне Кольна – прислуживала им, да еще сам Гирус за стойкой протирал кружки. Хозяин, не прерывая своего занятия, поздоровался с Кольной как со старым знакомым, приветливо кивнул мне. Я кивнул в ответ и присел за ближайший стол. Когда Кольна работает, ему лучше не мешать. Через пару минут толстяк подошел ко мне, склонился к уху: – Он здесь, господин, в своей комнате. Так и не выходил всё это время, и служанку прибраться не пускал. Только вчера под вечер заказал мяса, пару лепешек и опять заперся. И еще – служанка, проходя мимо его двери, вроде бы как слышала плач. Я поднялся. – Что-нибудь еще? По лицу толстяка скользнула улыбка: – Женщина. Гирус сказал, что у него сейчас женщина. Такая… ну, ты меня понимаешь, господин. Пришла сегодня рано утром и до сих пор там. Я тоже против воли улыбнулся. – Так-так… Значит, от услуг продажных женщин неизменно отказывался, в излишних возлияниях также замечен не был? Кольна развел руками. – Эту… женщину прислал хозяин? – И да, и нет. Конечно, она обслуживает клиентов с его согласия, но в данном случае Гирус ее даже отговаривал. Однако она решила попытаться, на свой страх и риск. Как видишь, ей почему-то повезло. Что ж, поглядим. – Жди меня здесь. И скажи Гирусу, чтобы немного погодя принес в комнату таз и большой кувшин холодной воды. Да, еще пусть прикажет нагреть побольше воды и приготовить купальню. На мой стук никто не ответил. После второго послышался приглушенный дверью женский голос. Слов не разобрать но интонация явно просительная. Ему тут же ответил мужской – резко, отрывисто. Тогда я решил действовать иначе. – Мне нужен Фрэнк из Горелой Низины. – Тишина. Потом осторожные шаги. И голос: – Здесь нет человека с таким именем. Его вообще нет, он умер. Пожалуйста, уходи. – Но магистр Делонг… – Уходи, я сказал! Вон! – Дело касается женщины по имени Арита. Арита, дочь Гая. Лязгнул отодвигаемый засов. Дверь чуть приоткрылась. Я стоял спокойно, давая возможность себя как следует рассмотреть. – Что у тебя за дело? – Может быть, ты впустишь меня? Или, если тебе удобнее, спустишься вниз. Я подожду. – Что ж, жди. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут шуршания и препирательств вполголоса, закончившихся хлестким мужским «уходи!», дверь открылась, и из комнаты выскользнула женщина, кутающаяся в шерстяной плащ. На минуту остановилась, окинув меня явно неблагожелательным взглядом, что-то сердито буркнула и поспешила вниз по лестнице. – Входи! Пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, я шагнул в комнату. М-да… Первое, что сразу же бросилось в глаза – винные бутылки. Пустые, наполовину пустые, полные, разбитые и целые – они стояли и лежали везде. Разумеется, при закрытых и наглухо зашторенных окнах и сравнительно небольшой величине комнаты воздух в ней был не самый чистый. Впору нос зажимать, если честно, тем более что ночной горшок, судя по всему, тоже не выносили давно. Так, что у нас тут еще? Одежда (сложена до странного аккуратно), на спинке разворошенной кровати – перевязь с длинным мечом и кинжалом. – Говори! Теперь пора как следует рассмотреть самого хозяина комнаты. Недаром же я потратил столько времени, чтобы с ним встретиться. Так я и думал, типичный обитатель Северного Предела: высокий, пропорционально сложенный блондин с отличной мускулатурой. Правда, в отличие от большинства виденных мной местных – давно не бритый, с всклокоченной головой, да к тому же изрядно пьяный. Но боец, боец вне всякого сомнения. Просто парень не так долго живет на свете и пока не знает: напиваться с горя – последнее дело. Тем более что пить он не умеет. – Что с Аритой?! Вместо ответа я раздергиваю шторы и открываю окно настежь. Уф, никогда бы не сказал, что воздух Лайдора такой уж чистый, а поди ж ты. Хотя смотря с чем сравнивать… – Ты что, оглох, человек?! Что с Аритой, будь ты проклят! – Ничего особенного. Живет себе, поживает в Горелой Низине. С мужем и дочуркой. Скоро родит второго ребенка. Глаза парня наливаются кровью. Честное слово, он меня сейчас ударит. Попытается по крайней мере. – Сядь! Его даже толкать не пришлось. Сам упал на стул. Потянулся за очередной бутылкой. – Выпить хочешь? Ответа я его не удостоил. Просто подошел, отнял кружку и выплеснул ее содержимое в окно. Парень, против моего ожидания, усмехнулся. – Вот так, да? Ну и что дальше? Не успел я ответить, как в дверь осторожно постучали. Ага, как кстати. – Спасибо, Гирус. Поставь всё вон туда, на стул. А дальше, Фрэнк, ты умоешься. Пока – просто умоешься. Я тебе помогу. После кувшина холодной, с кусочками льда, воды, вылитой на голову, взгляд воина стал более осмысленным. Несмотря на то, что благодаря открытому окну в комнате стало весьма прохладно, он так и не удосужился одеться. Как был в одних штанах, без сапог, с мокрой головой и плечами, он сел на кровать напротив меня. Так, чтобы меч можно было вытащить одним движением. – Мое имя ты знаешь. Впрочем, сдается мне, не только имя. А вот я… – Меня зовут Лаурик. Ты прав, я знаю не только твое имя, Фрэнк. Я знаю о тебе всё. Совсем. – И откуда же ты взялся, такой всезнающий? Из Пятого Предела? – Нет. Из Западного. Э-э, да я в тебе ошибся! Меч ты вытащил гораздо быстрее, чем я рассчитывал. Просто молниеносно. Был бы на моем месте простой человек – ему пришлось бы плохо. Да вот только я вовсе не простой. Парень с проклятием выронил меч и уставился на свою ладонь. Вот так иногда бывает, друг мой. И знакомая до мельчайших подробностей рукоять твоего собственного оружия может преподнести сюрприз. С моей помощью, разумеется. Показательный урок нужно было довести до конца. Я небрежно поднял меч, спокойно подержал его (вот видишь, Фрэнк, и вовсе эта рукоять не раскаленная, как ты думал), а потом разжал пальцы. Разумеется, меч не упал. Завис параллельно полу, на расстоянии ладони. Потом поднялся на уровень моей груди, пару раз провернулся вокруг своей оси и замер, уставившись острием в горло парня. Подержав его так несколько секунд, я позволил оружию мягко опуститься на пол. И в завершение демонстрации закрыл окно и разжег в камине огонь, не прикасаясь к ним. – Повторяю, меня зовут Лаурик. В Западном Пределе меня также называют Искусным, а во всех прочих – Устами Четырех. Я прибыл в Северный Предел, чтобы посоветоваться со своим братом, Мудрым по имени Серебряная Маска, и решить кое-какую проблему. И ты, Фрэнк из… просто – Фрэнк… ты мне в этом поможешь. Но сначала отправишься в купальню. Да и в этом свинарнике давно пора прибрать… Окончательно протрезвевший, одетый в новую светлую рубашку, с чистыми и аккуратно расчесанными волосами и гладко выбритым лицом, Фрэнк производил куда лучшее впечатление. Как я и обещал, пока он отмокал в бадье с горячей водой, две служанки привели комнату в относительный порядок, а заодно принесли вполне приличный обед. Впрочем, я ел мало, поднявшийся к нам наверх Кольна и вовсе не притронулся к своей порции, зато воин дважды просить себя не заставил. Наконец, насытившись, Фрэнк отодвинул тарелку и пристально оглядел нас обоих. – Ты местный, – скорее утверждая, чем спрашивая, заявил он, наставляя палец на Кольну. – С чего ты взял? – У меня хорошая память на лица. Похоже, я видел тебя в Городе. Один или два раза. Тон его был настолько уверенным, что мой толстяк не смог отказать себе в удовольствии расхохотаться. Громко и смачно. К чести парня он не обиделся, а вместо этого пристально всмотрелся в лицо Кольны. Да, кажется, мы с ним сработаемся. – Ну, может быть, три… – Может быть, – уже серьезно ответил мой слуга, – а может быть, и нет. Может быть, я не оставлял тебя без внимания на протяжении всех последних дней. И, может быть, я совсем не местный. – Нет, этого не может быть. Какое-то время я отсутствовал в городе и путешествовал совершенно один. – Как знать… Когда проживешь подольше, то поймешь, что в Пределах, созданных Всеблагими, возможно почти всё… Кстати, можешь быть спокоен за те деньги, которые оставил Лысому Онику. Твоя мать получила всё до последней монетки. Подождав, когда воин переварит сказанное, я взял слово: – Послушай меня, Фрэнк. Пока просто послушай, а потом мы с удовольствием выслушаем тебя. Прежде всего мы с Кольной действительно прибыли из Западного Предела. Не смотри на меня так недоверчиво. В то, что я – Мудрый, ты, по-моему, поверил. Это делает тебе честь. Так поверь мне и в остальном. Властью, данной мне Четырьмя, да не оставят нас Они своей милостью, я могу не только странствовать по Пределам, но и проводить через Границы других, если на то будет необходимость. А она, к сожалению, есть. Случилось так, что какое-то время назад дела привели меня в Южный Предел. Не то чтобы стоявшая передо мной задача была так уж трудна – я вполне способен был разрешить ее без посторонней помощи. Однако законы вежливости требовали от меня послать Зов моему младшему брату, Оллару, Мудрому Южного Предела. Да, Фрэнк, Четыре дали нам, Своим Устам, такую возможность. Мы можем мысленно общаться, и Оллар должен был услышать мой Зов, где бы он ни находился, пусть даже и не в своем родном Пределе. К тому же любой из нас тут же почувствовал, если бы кто-нибудь пересек Границы в его Пределе. Должен был, понимаешь? Но Оллар не почувствовал и на мой Зов тоже не ответил. Сначала я был больше удивлен и заинтересован, но когда несколько следующих попыток связаться с Олларом закончились тем же результатом, я забеспокоился. А потом я чувствовал что-то… что-то странное. Видишь ли, Мудрых, как тебе известно, всего четыре, по числу Пределов. И когда один из нас уходит к Четырем, все остальные тут же чувствуют это. Так сделано для того, чтобы после смерти Мудрого другой Мудрый тут же прибыл бы в его Предел и засвидетельствовал рождение или раскрытие (а бывает и так, хотя и редко) его преемника. Так вот, то, что я в тот момент почувствовал, походило на известие о смерти Мудрого. Но только походило. Ты будешь смеяться, но я был абсолютно уверен – и уверен в этом до сих пор, – что Оллар, Мудрый Южного Предела, не жив и не мертв. И то, что по прошествии нескольких дней в Южном Пределе не появилось другого Мудрого, лишь упрочило эту уверенность. Я осторожно стал разведывать, что и как, и в результате узнал, что за пару дней до меня в Южный Предел прибыл другой Мудрый. Судя по всему, он встретился с Олларом, после чего тот таинственным образом исчез. Выяснив всё это, я послал Зов сюда, в Северный Предел, второму моему собрату – Серебряной Маске. Нас с ним связывала давняя дружба, к тому же Маска – самый сильный и умелый из всех четырех Мудрых. Конечно, Керволд Восточный старше и опытнее всех нас, но и он склоняется перед искусством Мудрого Северного Предела. Итак, Маска уверил меня, что за последний месяц он не покидал своего Предела и не связывался ни с Олларом, ни с Керволдом. Но и он почувствовал то же самое, что и я. Более того, по его словам, Керволд также не ответил на его Зов. Итак, судя по всему, именно Мудрый Восточного Предела навещал Оллара. – Или Маска тебя обманул, – впервые подал голос внимательно слушавший до того Фрэнк. – Нет, не думаю. Во-первых, ему это ни к чему. Во-вторых, как я сказал, нас связывает многолетняя дружба. – Люди меняются. – Люди – да, но не Мудрые. Впрочем, это не имеет особого значения. Фрэнк заинтересованно поднял бровь. – Даже так? – Да. Сразу же после разговора с Маской я вновь испытал то самое странное чувство. На этот раз бесследно пропал Керволд. И вновь ситуация повторилась – Восточный Предел не получил нового Мудрого. Я уже предвижу твой следующий вопрос. Разумеется, после этого я сам, что уж греха таить, заподозрил Маску, но… – Но? – Но он послал мне Зов и срочно пригласил к себе. Из его слов я понял, что он что-то заподозрил, и нам угрожает какая-то опасность. Какая именно, мой брат сказать не успел: Зов был прерван, и сколько я с тех пор ни пробовал связаться с ним сам, у меня ничего не вышло. А когда мы с Кольной наконец прибыли сюда, я в третий раз ощутил нечто и понял, что из всех четырех Мудрых остался один. Фрэнк некоторое время молчал, постукивая костяшками пальцев по столу, потом испытующе посмотрел на меня. – Всё это очень странно, и, боюсь, я слишком мало понял из твоего рассказа. Но больше всего мне непонятно другое: при чем здесь я? Я – не Мудрый и готов поклясться, что не похищал ни Серебряную Маску, ни двух других. Я вообще никто. Ни мертвый, ни живой… Теперь настала моя очередь помолчать немного. Если Фрэнк думал, что я тут же начну переубеждать его и рассказывать, как он мне нужен, он сильно ошибся. Дав ему еще немного подумать, я продолжил: – Мой рассказ еще не окончен. Достаточно давно – должно быть, ты тогда еще не родился – Мудрому Керволду удалось совершить неслыханное: создать Смеющееся Зеркало. Не смотри на меня так, я не сказал ничего забавного. Я сам сих пор не знаю, откуда взялось это название. Подозреваю даже, что оно само пожелало именоваться именно так. Но это не главное. Главное, что Зеркало это способно правдиво ответить на вопрос. На любой вопрос. – Скажем, куда подевались все Мудрые? – Да. Но скорее, на другой: кто виноват в том, что куда-то подевались все Мудрые? Фрэнк прищурился: – Так спроси и то, и другое. – Я покачал головой. – К сожалению, всё не так просто. Зеркало можно использовать только единожды, после чего оно навсегда станет совершенно обычным зеркалом. Предвидя твой следующий вопрос, скажу сразу: да, я абсолютно уверен в том, что Керволд еще не использовал его. Прежде всего, потому что он сам сказал мне, когда рассказывал о Зеркале, что прибережет свой вопрос на случай крайней необходимости. Может быть, он хотел задать его перед самой смертью – не знаю. В любом случае создатель Зеркала пропал, поэтому я имею право использовать его творение хотя бы для того, чтобы попытаться помочь самому Керволду. Вопреки моим ожиданиям, новых вопросов от воина не последовало. Он сидел, сцепив пальцы, совершенно погруженный в себя. – И вновь: почему? – наконец нарушил молчание Фрэнк. – Если я все правильно понял, то и в данный момент тебе продолжает угрожать какая-то опасность. Заметь: с ней не смог справиться даже Серебряная Маска, который, как ты сам признал, сильнее тебя. И если это странное Зеркало и вправду способно тебе помочь, то на твоем месте я бы уже давно был в Восточном Пределе. Но вместо этого ты тратишь чуть ли не семь дней на то, чтобы найти в Северном меня. Сдается мне, что ты чего-то не договариваешь. – Я как раз подошел к этому. Видишь ли, при контакте с вопрошающим Зеркало как бы питается его жизненной силой… Всё это достаточно сложно даже для меня, поэтому попытаюсь объяснить попроще. Скажем так: этому человеку будет больно. Очень больно. Настолько, что болевой шок может его убить, если человек этот не будет очень сильным и выносливым. Видишь, я достаточно откровенен с тобой. Воин приподнялся и, упершись обеими руками в стол навис надо мной. В глазах его полыхало бешенство. Такой взгляд был мне знаком, хотя не могу сказать, что он часто предназначался именно мне. Даже зная, что Фрэнк вряд ли отважится броситься на Мудрого, выдержать его было нелегко. Будто смотришь в глаза самой смерти. Кольна за спиной воина напрягся и выхватил из рукава отравленный стилет. – Спокойно, Кольна! Убери сейчас же! Убери, я сказал! – Заворчав, толстяк, которого сейчас можно было назвать каким угодно, но только не добродушным, подчинился. Еще несколько мгновений я выдерживал взгляд Фрэнка, а потом мышцы на руках воина расслабились, исчезли желваки на скулах, и он сел обратно. Впрочем, глаза его всё еще источали скрытую угрозу. – И думать забудь, – хрипло бросил он, будто сплюнул. – Я безмерно уважаю Серебряную Маску, он сделал для этого Предела множество добрых дел, да и ты, судя по всему, неплохой человек, но – нет. Нет, нет, и еще раз нет! Может, цели в жизни у меня и нет, но умирать я не собираюсь. Ни за него, ни за тебя, так и знай! Да, давно никто не смел так разговаривать со мной, Лауриком Искусным, Устами Четырех. Подавив вспышку гнева, я вновь заговорил, и, клянусь Всеблагими, спокойствие в голосе далось мне совсем не так уж легко. Но мне был нужен этот человек, и его поведение только подтверждало это. – Можешь мне не верить, друг мой, но если бы я не был уверен в том, что ты останешься жив после контакта с Зеркалом, я бы не стал тратить столько времени и сил на твои поиски. И еще: хотя мои силы в Северном Пределе несколько ограничены по сравнению с моим родным, не сомневайся, их бы вполне хватило для того, чтобы принудить тебя к чему угодно. Я не делаю этого по трем причинам. – Первая? – Мне важно, чтобы я мог доверять человеку, с которым вместе отправлюсь в Восточный Предел. Никто не знает, что меня там ждет. – Что ж, возможно… Вторая? – Я обещал Делонгу, что не буду ни к чему тебя принуждать. Настороженность в зеленых глазах Фрэнка сменилась удивлением. – Мы имеем в виду одного и того же Делонга? Я позволил себе немного расслабиться и улыбнулся: – А ты знаешь в Северном Пределе другого? Разумеется, я говорю о главе Алого Ордена. Видишь ли, уже перед разговором с Серебряной Маской я понимал, что если кто-то и может выдержать воздействие Зеркала, то это будет житель Северного Предела. Ни в одном другом Пределе ты не встретишь никого выносливее и сильнее своих соотечественников. А самые сильные и выносливые среди жителей Северного Предела – члены Алого Ордена. К тому же они – величайшие в Пределах воители, а лишь Четырем известно, о какой опасности идет речь. Серебряная Маска ничего не знал о Зеркале – он не слишком часто общался с Керволдом, который вообще самый нелюдимый и замкнутый среди Мудрых, – но я уверен, что он поддержал бы мою идею. Если бы он не исчез, то в его власти было бы просто потребовать у Делонга Невозмутимого именем Четырех оказать нам любое содействие, которое было в его силах. И, уверяю тебя, он бы подчинился. У меня, Мудрого иного Предела, нет такой власти. Но я всё же обратился к Делонгу, правда, не рассказав ему всего. Но и без этого он, не колеблясь, ответил, что даст мне лучшего своего бойца, но при одном условии. Если откажешься ты. – Ты говорил, что причин три. – Да, и третья заключается в том, что я – Лаурик, уста Четырех. Что бы ни случилось с моими братьями, какая бы опасность ни грозила лично мне, это сейчас не имеет особенного значения. Я чувствую, нет, я знаю, что всё происходящее – прежде всего вызов. Вызов пока неизвестной мне силы воле создателей Пределов. Долг Мудрого – ответить на него, и я делаю это по своей воле. Ибо лишь таким может быть искреннее служение Им: бескорыстным, не преследующим никаких иных целей. Теперь ты знаешь всё, Фрэнк. И Устами Четырех я прошу – не приказываю, прошу – тебя о помощи. Не зная, чего потребует от тебя согласие, ничего не обещая взамен. И если ты откажешься, я не буду осуждать тебя. Фрэнк встал, прошелся по комнате. – Скажи, Четыре достаточно благосклонны к своему Мудрому, чтобы он не испытывал нужды в деньгах? Вот уж если я и не ожидал какого-нибудь вопроса, то это был именно он. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vyacheslav-shtorm/zveni-moneta-zveni/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.