Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Стиляги Владимир Владимирович Козлов В конце сороковых годов на улицах крупных городов Советского Союза – прежде всего, Москвы и Ленинграда – стали замечать молодых людей в узких брюках и длинных пиджаках с подбитыми плечами, которые любили «трофейные» западные фильмы, слушали джаз и танцевали «стилем». Как и почему появились стиляги? Как вообще в СССР, при Сталине стало возможным существование молодежной субкультуры, подобной тем, что существовали примерно в то же время в Европе и США? Владимир Козлов Стиляги 1. Первая субкультура В конце сороковых годов на улицах крупных городов Советского Союза – прежде всего, Москвы и Ленинграда – стали замечать молодых людей в узких брюках и длинных пиджаках с подбитыми плечами, которые любили «трофейные» западные фильмы, слушали джаз и танцевали «стилем». Хоть в таком поведении и не было ничего явно «антисоветского», властям эти ребята нравиться не могли, и им дали презрительное прозвище «стиляги», стали высмеивать на страницах газет и журналов, отчитывать на комсомольских собраниях. Но, несмотря на это, мода на стиляжничество распространялась, захватив к началу пятидесятых многие крупные города Советского Союза. Так стиляги стали первой в СССР молодежной субкультурой. Время и место Как и почему появились стиляги? Как вообще в СССР, при Сталине стало возможным существование молодежной субкультуры, подобной тем, что существовали примерно в то же время в Европе и США? Только что закончилась Великая Отечественная война. Дойдя до Берлина, домой вернулись советские солдаты и офицеры, многие из которых в первый и единственный раз побывали в Европе. Возвращаясь, они привезли с собой, в том числе, «трофейные» патефонные пластинки с записями американского джаза, которые в Советском Союзе не продавались. Но еще за два-три года до окончания войны, поскольку Великобритания и США были союзниками в войне против гитлеровской коалиции, в СССР появились долгое время не попадавшие туда американские фильмы – от «Тарзана» до «Серенады Солнечной Долины». В сорок пятом к ним прибавилось еще и «трофейное» немецкое кино – например, «Девушка моей мечты». В том же 1945–м году советская сборная по футболу впервые побывала в Англии и тоже привезла оттуда новые впечатления о современной английской моде. А еще одним из толчков для появления стиляг могло быть возвращение в 1947–м году в СССР нескольких тысяч «белых» эмигрантов из Франции – среди них были и люди, одетые по последней моде. Они продавали свою одежду, чтобы выжить и невольно стали примером для подражания, так как одевались совсем по-другому. Заглянув в приоткрывшееся «окно в Европу», люди – а особенно молодежь – поняли, что, кроме мира комсомольских строек и коммунистических лозунгов, существует и другой мир. И этот мир явно контрастировал с тяжелой и убогой послевоенной реальностью. Да, у убогости этого мира были свои объективные причины: только что закончилась кровопролитная война, на которой погибли десятки миллионов людей, многие города лежали в руинах. Но молодежи думать про это не хотелось. Ей хотелось танцевать, слушать джаз и быть похожими на героев любимых фильмов. «Холодная война» Интересно, что откровенно «прозападная», «буржуазная» стиляжная субкультура появилась едва ли не одновременно с началом «холодной войны». Не успели закончиться военные действия в Европе и Азии, как бывшие союзники по антигитлеровской коалиции превратились во врагов. Установление Советским Союзом своего контроля над странами Восточной Европы, а в особенности создание просоветского правительства в Польше в противовес правительству, находящемуся в изгнании в Лондоне, привели к тому, что правящие круги Великобритании и США стали воспринимать СССР как угрозу. Отношения между СССР с одной стороны и США и Великобританией с другой обострились к марту 1946 года из-за отказа Советского Союза вывести оккупационные войска из Ирана. 5 марта 1946 британский премьер-министр Уинстон Черчилль произносит свою знаменитую речь в Уэстминстер Колледж в Фултоне (штат Миссури, США), которая формально считается началом холодной войны. В этой речи Черчилль заявил о «серьезной угрозе», которую представляет для западного мира СССР и подконтрольные ему правительства в Восточной Европе. В ней же он впервые употребил и понятие «железный занавес»: «От Штеттина на Балтике до Триеста в Aдриатике, железный занавес протянулся поперёк континента». Несколько десятилетий это словосочетание будет характеризовать изоляцию СССР от западного мира. Об «открытии железного занавеса» будут говорить в пятидесятые годы, когда в страну начнут в больших количествах приезжать туристы из западных стран, но ни о каком полноценном «открытии» речи не будет, и Советский Союз будет оставаться в изоляции от западных стран – что отразится на всех сферах жизни в стране, в том числе, на культурной. А в фултонской речи Черчилль также призвал не повторять ошибок 30–х годов и последовательно отстаивать ценности свободы, демократии и «христианской цивилизации» против тоталитаризма, для чего необходимо обеспечить тесное единение и сплочение англосаксонских наций. Ответ СССР последует через неделю: Сталин в интервью «Правде» поставит Черчилля в один ряд с Гитлером, заявив, что в своей речи тот призвал Запад к войне с СССР. Холодная война не выльется в боевые действия (если не считать нескольких локальных конфликтов), и сведется к «наращиванию гонки вооружений» и информационной войне (этот термин, правда, тогда не употребляли). Советская пропаганда объявит США главным империалистом, поливая их грязью и высмеивая в многочисленных статьях и фельетонах. Запад ответит тем же. «Низкопоклонство перед Западом» Совсем скоро, в 1947 году – в соответствии с «новой внешней политикой» – в СССР была объявлена кампания по «борьбе с низкопоклонством перед Западом». Да, первые советские стиляги появились в начале «холодной войны» и в разгар кампании по борьбе с «безродными космополитами». Но в этом нет противоречия или парадокса. Все объясняется тупостью государственной идеологии, которая не давала парням и девушкам получать то, что они хотели, и они находили это в западном, «враждебном» мире. Началом кампании по борьбе с космополитами считается принятое в августе 1946 года постановление ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором обличались «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». Через год кампания против «низкопоклонства» стала массивной и повсеместной, а поводом для нее стало совместное исследование советских и американских ученых в области препаратов против рака. Санкционирование поначалу советскими властями исследование закончилось тем, что командированный в США ученый Парин, который по указанию заместителя министра здравоохранения передал американским ученым текст исследования и ампулы с открытым советскими учеными препаратом, был по возвращении арестован и осужден на 25 лет за «измену Родине». Летом 1947–го член Политбюро ЦК КПСС Андрей Жданов составил закрытое письмо, посвященное «низкопоклонству и раболепию» интеллигенции перед «буржуазной культурой Запада» и важности «воспитания советской интеллигенции в духе советского патриотизма, преданности интересам Советского государства». В рамках «борьбы с космополитизмом» всячески подчеркивалось превосходство «прогрессивной» советской культуры и искусства над «буржуазным», «упадническим» и «загнивающим». Первый заместитель начальника Управления пропаганды и агитации Дмитрий Шепилов писал в своих статьях, что «теперь не может идти речь ни о какой цивилизации без русского языка, без науки и культуры народов Советской страны. За ними приоритет». Он же утверждал, что «капиталистический мир уже давно миновал свой зенит и судорожно катится вниз, в то время как страна социализма, полная мощи и творческих сил, круто идет по восходящей», советский строй «в сто крат выше и лучше любого буржуазного строя», а «странам буржуазных демократий, по своему политическому строю отставшим от СССР на целую историческую эпоху, придется догонять первую страну подлинного народовластия». А в январе 1948 года в обиход вошло понятие «безродный космополит», прозвучавшее в выступлении Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК КПСС. Жданов заявил: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает… потерять своё лицо, стать безродным космополитом». Начиная с этого времени и практически до начала хрущевской «оттепели» все западное искусство, не вписывающееся в каноны «социалистического реализма», объявлялось вражеским. 28 января 1949 г. в «Правде» вышла редакционная статья под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». В ней ряд критиков были названы «последышами буржуазного эстетства», которые «утратили свою ответственность перед народом; являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма; они мешают развитию советской литературы, тормозят ее движение вперед. Им чуждо чувство национальной советской гордости». Главное обвинение против них – в том, что они «пытаются дискредитировать передовые явления нашей литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их якобы художественного несовершенства». Критиков обвиняли и в борьбе «против стремления изобразить цельный, всепобеждающий характер советского человека». Тогда же ЦК КПСС рекомендовал редакторам газет обратить «особое внимание» на установочную статью. Те мгновенно откликнулись, и началась волна аналогичных публикаций. Следовали обвинения в создании «литературного подполья», имеющего «организационные связи», в «идеологических диверсиях», в ненависти к советскому народу и в оскорбительном отношении к русскому человеку. Литературно-художественная «общественность» Москвы и Ленинграда проводила собрания, на которых «обсуждалась» статья, осуждались «разоблаченные» в ней «космополиты», причем список последних расширялся. Вот несколько названий статей, разоблачающих «космополитов» в разных сферах литературы, искусства и общественной жизни: «Против космополитизма и формализма в поэзии» (Н. Грибачев, 16 февраля, «Правда») «Безродные космополиты в ГИТИСе» («Вечерняя Москва», 18 февраля), «Буржуазные космополиты в музыкальной критике» (Т. Хренников, «Культура и жизнь», 20 февраля), «До конца разоблачить космополитов-антипатриотов» (на собрании московских драматургов и критиков) («Правда», 26 и 27 февраля), «Разгромить буржуазный космополитизм в киноискусстве» (И. Большаков, «Правда», 3 марта) и т. д. А через месяц с небольшим в «Крокодиле» появился первый фельетон, «разоблачающий» стиляг. Советское пуританство В такой внешней и внутренней политической обстановке появились первые стиляги. Но кроме этого стоит обратить внимание еще и на бытовую ситуацию. Советское общество конца сороковых – начала пятидесятых было достаточно пуританским, в отношениях между полами никакой «свободы» не приветствовалось, а та модель отношений, которую пытались сформировать, соответствовала, разве что, девятнадцатому веку. Максимум того, что «разрешалось» парню и девушке, это пройтись под руку. Естественно, все это было чистым ханжеством: «внебрачных половых связей» хватало, но общество притворялось, что их нет, прикрываясь абракадаброй вроде «семья – ячейка социалистического общества». Советские школы были раздельными – отдельно мужские, отдельно женские (продолжалось это до 1954/1955 учебного года). «Вечера дружбы», организованные для того, чтобы хоть как-то научить учеников раздельных школ общению с противоположным полом, были скучной формальностью из-за стремления учителей и школьного начальства все контролировать. Музыкант Алексей Козлов в своих воспоминаниях назвал их «странной смесью концлагеря с первым балом Наташи Ростовой». Естественно, контролировались и танцы: обычные бальные танцевать было можно, а вот фокстрот или танго «не рекомендовались». И если уж соответствующую мелодию ставили, то все попытки делать «сомнительные» движения – тогда это назвалось «танцевать стилем» категорически пресекались. Большинство молодых людей такое положение вполне устраивало: одеваться в то, что предлагают магазины, слушать музыку, которую «разрешается», ходить на комсомольские собрания и ждать, когда в стране наступит коммунизм. На то оно и большинство. Зато самым «продвинутым» парням и девушкам конца сороковых – начала пятидесятых все это опостылело, и они стремились к «свободе». Стиляжный образ жизни такую свободу обещал. Они были первыми Первыми стилягами в конце сороковых годов были, в основном, дети из «хороших» семей, «золотая молодежь»: их родители были высокопоставленными военными, коммунистическими функционерами, профессорами, дипломатами, а сами они учились в лучших вузах страны. Благодаря своему привилегированному положению они имели доступ к западной одежде, журналам и пластинкам. Живя с родителями в отдельных квартирах – когда больше половины населения Москвы ютились в коммуналках и бараках – они могли себе позволить устраивать вечеринки с алкоголем, танцами под патефон и «чувихами». У кого-то был доступ и к родительскому автомобилю – тоже большая редкость по тем временам. Наверняка они понимали фальшь коммунистической системы, но интересовала их прежде всего не политика, а развлечения и «западный» стиль жизни, к которому они стремились. Но постепенно социальный состав стиляг становился гораздо более пестрым и далеко выходил за пределы категории «золотой молодежи». Например, Валентин Тихоненко, один из самых известных ленинградских стиляг и герой нескольких фельетонов, был сыном репрессированного рабочего, во время войны подростком подорвался на мине и потерял руку, что не мешало ему потом лихо гонять по питерским улицам на мотоцикле и модно, даже крикливо одеваться. В начале пятидесятых стиляги были во всех крупных – и не только крупных – городах Советского Союза. Стиляжничество было чем-то новым, модным, интересным – в отличие от советской пропаганды, которая только обещала «светлое коммунистическое завтра», но ничего конкретного не давала. Даже те молодые ребята, кто не слушали джаз и не были «западниками», старались подражать моде стиляг – тоже носили узкие брюки и мешковатые пиджаки. Валерий Сафонов: [Поначалу стиляги] – это были дети благополучных родителей. Из фельетона в «Крокодиле» (имеется в виду «Папина «Победа», см. раздел «Герои карикатур и фельетонов» – В. К.) следует: дескать, плохо воспитали сына, сын бездельник, тунеядец. Может, оно и было такое. Но я к этой категории не относился. У меня отец погиб на фронте, мама одна, работала. И я работал – как закончил школу, сразу начал работать и потом поступил в институт и тоже подрабатывали мы – грузчиками, например. Обязательно, без этого просто было невозможно, стипендии не хватало. А таких лоботрясов было много – детей состоятельных родителей. Но я с ними компанию не водил, это был другой мир немножко. Элита такая тогдашняя. Валерий Попов: После войны была бедность, хулиганье, драки. Дрались дом на дом. Почему-то надо было обязательно драться с соседним домом. В кровь. Такая вот вольница всегда была. Стиляжничество – это, видимо, продолжение шпаны Лиговской. Еще моховая была шпана – с улицы Моховой. Сейчас это такая элегантная улица, а тогда была шпанская. Моховые с Лиговкой дрались. Были такие улицы, куда просто не пойди. Стиляги не из пустого места появились, всегда были люди, которые против власти. Российская ментальность. Потом еще была колоссальная пьянка инвалидов. В Питере, когда я приехал в сорок шестом году, огромное количество было пивных, и там огромное количество было безногих всяких, заглянешь – это ад просто. Накурено, мат, валяются какие-то люди обоссаные, орут, и туда никакая милиция не ходила. Потому что люди с войны пришли, изувеченные. А потом их раз – и вывезли всех на Валаам и дальше. И стало более или менее чисто. Зато стиляги появились. Всегда какая-нибудь «гадость» да появится в России. Идеология не может удержать нашу буйную натуру. Олег Яцкевич: После войны был какой-то сумасшедший подъем интереса ко всему западному, а мы тогда еще только начали есть картошку вдоволь. Кое-что уже знали об Америке, потому что у нас шли фильмы «трофейные». И начали подражать. Но, как всегда бывает, что-то происходит избыточно, искривлено. Кто-то где-то купил, достал или сделал галстук с попугаями. Пальмы, попугаи, полуодетые девочки. Надел этот галстук, клетчатый пиджак светлый, туфли на толстой подошве и узкие брюки. Узкие брюки – это главный стиляжный элемент. Все – «по-американски», но значительно превышая американские «нормативы». Но что самое смешное, если бы государственное руководство у нас было чуть поумней и не трогали бы этих «попугаев», и никто бы не обращал внимания. А тут сказали: «Слушайте, так это ведь измена родине!». И начали преследовать. Но преследовали не только, например, Валю Тихоненко, у которого был кок на голове, как шлем, буквально; самые узкие брюки, и самый яркий галстук, а всех и даже самых скромных комсомольцев, которые единственно, что сделали – это брюки двадцать два сантиметра в диаметре. И в этом вся их вина перед государством! При этом «отщепенцы» прекрасно учились, хорошо работали, посещали комсомольские собрания, выходили на демонстрации и все прочие «УРА!!!». Вечером верноподданный стиляга выходил на Невский, и к нему подлетал «Комсомольский патруль», и девочки с ножницами резали ему брюки или отсекали галстук. Но не у всех же «удавки» с попугаями и с пальмами – поэтому, чуть ярче галстук… и все. Алексей Козлов: В советские времена быть не таким, как все – это было преступлением. Потому что Сталин и его клика создали такую идеологию, чтобы была толпа, масса послушная – все, как один. И индивидуалисты считались отщепенцами. И это я ощутил еще будучи пионером. А потом, когда я узнал, что на «Бродвее» собираются такие «отщепенцы», стал ходить туда. И когда начались облавы – где-то в пятьдесят третьем – пятьдесят четвертом году – на вот этих «отщепенцев», когда придумали дружинников, тогда я перестал туда ходить. Это было время, когда достать фирменную шмотку было невозможно. А почему назывались стилягами? Не потому, что стильно одевались, а потому что на танцплощадках или где-то дома танцевали «стилем». Те, кого называли стилягами, подразделялись на несколько уровней, несколько категорий – совершенно четко. Была «золотая молодежь» – детишки неприкасаемые партработников, ученых, известных деятелей культуры, имевших возможность все доставать при помощи родителей, имевших квартиры отдельные, где можно было собираться, танцевать и развлекаться «по-западному». И это была очень узкая группа людей, к которой я не принадлежал. Я знал людей оттуда, но, как выяснилось, для них это было всего лишь модой и подчеркиванием того, что они находятся в элите советской. Были убежденные «чуваки», то есть люди из совершенно обычных семей – служащих, рабочих московских – которые дошли до всего сами. Они верили в западную культуру и поэтому старались выделяться из толпы, одеваясь, причесываясь, танцуя и ведя себя так, как никто этого не делал. И была еще третья категория – это были просто пижоны, у них убеждений не было никаких, они просто были модники. Им было все равно, какая там власть – лишь бы покадрить чувих и провести хорошо время. И они особенно не рисковали. Самый рискованный вид был [убежденные «чуваки»] – те, кто держал дома запрещенную литературу, за которую можно было схлопотать срок пятнадцать лет – тогда была статья, – слушали постоянно джаз, интересовались импрессионистами, абстракционистами и еще больше из-за этого начинали ненавидеть советскую власть. Они читали и запрещенных советских писателей – Ахматову, Зощенко. Даже «Двенадцать стульев» были запрещены. Была такая статья уголовного кодекса, ее только при Хрущеве – не сразу, правда – отменили. За нее можно было – если просто человек говорил: «Я люблю импрессионистов», его могли спокойно посадить в тюрьму. Я принадлежал к категории убежденных людей, которые одевались не потому, что хотелось чувих покадрить, выделиться, а именно внутреннее состояние, несогласие с идеологией. Это опаснейшая была вещь. Мои родители, когда я это дома им высказывал, в ужасе были, говорили: тебя посадят, и нас заодно. Они говорили – у тебя длинный язык, не болтай. И меня этим спасли, кстати – своими увещеваниями, чтобы я не болтал нигде о своих идеях хотя бы. А другие были – тоже модно одевались, тоже назывались стилягами, но им было все равно. Они не интересовались ничем, кроме танцев. А я принадлежал к категории пижонов, которые гордились не тем, что они одеты по-другому, а одевались, потому что мы гордились, что знаем больше, чем все, и поэтому ни в какую пропаганду не верим вообще. Проверка была вот какая. Две категории моментально отпали, когда появился рок-н-ролл. Это был уже пятьдесят седьмой год, и сразу же все [модники] стали танцевать рок-н-ролл и перешли в другую категорию. Они тут же перестали быть «чуваками». И «золотая молодежь» – то же самое. До этого нас объединяла любовь к Бенни Гудману, Армстронгу и Дюку Эллингтону, а тут вдруг вот эти модники все сразу стали рок-н-роллистами, и я их запрезирал. И «золотая молодежь», куда я ходил в компании, стала тоже танцевать рок-н-ролл и слушать только Билла Хейли и Элвиса Пресли. А он был по сравнению с Чарли Паркером просто примитивом. Я поразился, как это они так быстро переориентировались, и продолжал все-таки слушать «Голос Америки» – Уиллиса Коновера. И вот это расслоение произошло, когда появилась новая мода на музыку, да и на внешность. А я как был «штатником», так им и остался, пока хиппи не сделался. Олег Яцкевич: Стиляжничество – это было почетно, как оппозиция какая-то. Для молодых людей возможность выделиться из серой (буквально!) толпы было необходимостью. Стиляги – это разумное отклонение от навязываемого стереотипа. Полагается, что если нужно быть серым, – были серыми; надо ехать на Целину, – поднимались и ехали. Строить коммунизм надо? Пожалуйста! Только его строишь, строишь, а он удаляется по мере приближения к нему. Туфта обыкновенная под названием – идеология. Никакой политики [у стиляг] не было. Хотелось встречаться с девушками, танцевать, быть нормально одетым, слушать музыку, которая тебе нравится. Даже, можно сказать, были «верноподданные» – ходили на все демонстрации. Попробуй не пойди на демонстрацию – хотя это тошниловка ужасная. «К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!» – «Всегда готов!» – мы орали. Вадим Неплох: Мы были музыкантами. Мы одевались стильно, но были заняты делом – мы играли на каких-то вечерах, на танцах. Мы играли буги-вуги, а не танцевали их. А началось знакомство с [этой] музыкой через пластинки, через «Голос Америки», через «Серенаду Солнечной Долины». Это пятидесятый, пятьдесят первый год. Олег Яцкевич: Нас советская власть воспитывала: все должны быть равны и сыты. В «Елисеевском» стояли гигантские пирамиды из консервированных крабов. Натуральные крабы! Но как-то нам и в голову не приходило их покупать. Пшенная каша – нормально, котлеты из фарша – нормально. А крабы – это к чему? Вот выпускает фабрика Володарского пальто – коричневые, темно-серые, темно-зеленые. Все! И эту гамму все носят! Виктор Лебедев: В витрине магазина стояла такая гора банок из крабов. И крабы стоили копейки. Потом уже мода появилась, поняли, что это – деликатес. Но это уже были шестидесятые годы. А в пятидесятые это было [в свободной продаже], как ни странно. Такой вот парадокс: многого не было, каких-то фундаментальных вещей, а какие-то [деликатесы] присутствовали. Можно было пойти на угол Литейного и Невского и купить там икру, и достаточно недорого. Но, с другой стороны, не было ни овощей, ни фруктов. Но это было где-то с пятьдесят четвертого по пятьдесят седьмой год, а потом все резко дороже, дороже – и исчезло все. Георгий Ковенчук: [Стиляги] – это были, как правило, люди передовых взглядов. Это было мировоззрение. Люди, которые доставали и читали Хэменгуэя, который у нас не печатался, Ремарка, Кафку. Все было направлено против заскорузлой, жлобской, заказной культуры. Вадим Неплох: Нас привлекала Америка – не так Франция, как Америка. Даже мы не думали о какой-то политике – о свободе, несвободе. Нам нравилась их музыка. Сегодня ее почти нет. Сегодня – другая музыка, и другие песни, и другие лица, и все другое. И Америка не всегда была «врагом номер один». Ведь только недавно закончилась война, и мы помнили встречу на Эльбе (встреча войск 1–го Украинского фронта СССР с войсками 1–й армии США 25 апреля 1945–го год недалеко от города Торгау на Эльбе, символизирующая союзничество двух стран в войне с гитлеровской Германией – В. К.). И мы выросли на [американской] тушенке и яичном порошке. Я не знаю, выжили ли мы бы вообще, если бы они нас не подкармливали. И мы понимали, что там посвободней немножко. Видели какие-то фильмы. Я помню, как мы в подвале смотрели «Серенаду Солнечной Долины» и понимали, что там иначе, не так, как у нас, что там такого жлобства не было. Может быть, оно там тоже было, но мы не думали об этом. У них были другие лица. Валерий Попов: Все или были стилягами, или пытались быть ими. Кроме комсомольцев, которые с ними боролись. Вот так общество разделялось на стиляг и анти-стиляг. Вне борьбы никто не остался. Это была глобальная идея тех лет. Я жил на Саперном переулке – улица Преображенского полка, такое очень красивое питерское место, – и в соседнем доме номер пять был заводик. И мы рвались туда, рискуя свободой, и в сараях хватали полоски какой-то технической ткани – байки, что ли. Мы понимали, что это цвета какие-то запретные – розовый, нежно-лимонный. Цвета, которые не принято носить советскому человеку. И потом мы шли по улице, держа эти шарфики в кармане, и только перед Невским их одевали. Это был такой вот гражданский акт – почти как на баррикады выйти. Одевали эти шарфики, шли по Невскому и глядели – как реакция? Принимают нас за своих или нет? А там шли такие красавцы в то время – откуда они все это брали, не понимаю. Откуда брались подошвы толстые, полиуретановые, разлапленные такие, выходящие за пределы ботинок? Пиджаки до колена зеленого цвета… Фарцовщиков тогда еще не было, был «железный занавес». Но какие-то моряки, наверно, ездили все-таки… И галстуки с маленькими узлами, где обязательно – обезьяна или голая женщина. Тоже до колена болтался. И еще походка такая должна быть разболтанная, утомленная такая. Там были «Бенц» и «Полу-Бенц», два таких признанных лидера… Валерий Сафонов: Это был, безусловно, протест против серости. Я и своих друзей воспитывал в этом роде и вместе с ними ходил к портным, чтобы я показывал, как надо шить, какую модель и так далее. Можно сказать, я их одевал. Им это нравилось, потому что это было действительно модно и красиво. Анатолий Кальварский: Мне не нравилась та одежда, которая продавалась в наших магазинах, и поэтому я старался выискивать что-то такое, чтобы не только чем-то отличаться, но и одеться так, как мне нравилось. Что такое были стиляги? Просто люди хотели хорошо одеваться, не хотели носить стандартную одежду – серую, безликую абсолютно, чем нас потчевало государство. Среди нас это было неким опознавательным знаком, что мы не такие, как вся остальная молчаливая безмозглая масса. Я знаю очень многих людей, которых считали стилягами, и из которых потом получились нормальные порядочные люди. Таких у меня друзей было очень много. Валерий Попов: Я соображал, что в школе надо с отличниками тусоваться, их держаться, а после школы надо к хулиганам прибиваться, которые уже знают, куда пойти – знают, где танцы, где «зажимуха»… Такие были страшные места – например, клуб завода «Лентрублит». Туда надо было ехать куда-то за Лиговку, в рабочий район – мой друг Юра Краснов знал. Он был второгодник, опытный сердцеед. В такие рабочие клубы приходили – это было такое самое «порочное» место, и мы танцевали там с работницами буги-вуги, касались их, зажимали… Потом я попал в ЛЭТИ – Ленинградский электро-технический институт. Тогда в Питере было два таких института «люкс» – гуманитарные не ценились совершенно, только ЛЭТИ и Политех. ЛЭТИ мне больше понравился, потому что он на Петроградской стороне, а она сама по себе противостоит центру. Центр весь такой регулярный, имперский, а там все эти вольные дома, модерн, наяды, все эти переулочки, речки. Петроградская сторона меня завоевала каким-то своим духом свободы – это был Монмартр тех лет. И в ЛЭТИ шел цвет молодежи – такие красавцы… Не было уже той карикатурности, как в первые годы на Невском, но все были одеты очень хорошо, были замечательные джаз-банды. И даже профессора были тронуты всем этим делом – были в твидовых пиджаках, в джинсах. То есть, это превратилось из такого полукриминала уже в элитарность на моих глазах. Все доценты были стилягами – они как-то плавно перетекали из студентов. И дух диссидентства там был – всякие анекдоты, фольклор. Профессор – рассеянный идиот, студент – хитрый жулик. Такой дух вольности. В стенгазете стихи печатались – огромные были стенгазеты, на пять метров. И там – замечательные стихи какие-то, шутки, фельетоны. А в многотиражке был еще советский дух. Помню, одного художника разбили за абстракционизм. И когда я сейчас прихожу на встречи в ЛЭТИ, вижу, конечно, замечательных людей. Я прихожу и любуюсь ими – такие элегантные, вальяжные, независимые, непартийные. Вот в этом котле сварилось, и получилась хорошая похлебка в результате. Борис Дышленко: В чем мы себя осуществляли? Это достаточно поверхностно еще было. В основном, в танцах, в музыке, в одежде. В стиле поведения. Причем стиляги вели себя в разных городах и в разное время по-разному – а я бывал в разных городах. Скажем, стиляги в Одессе вели себя изысканно вежливо, а ленинградские стиляги вели себя раскованно и, как бы это сказать, свойски. При этом обращались при встрече к незнакомому, узнав в нем единомышленника, очень вежливо, но очень быстро переходили на дружеский тон. Так было в провинции. А в Питере сразу переходили на дружеский тон. Старались копировать западный образ жизни, о котором ничего не знали, разумеется. То есть, танцевали танцы, которых не знали, имитировали. Тогда как раз, когда мне было шестнадцать лет, на Западе уже существовал рок-н-ролл, а у нас о нем только узнали и пытались танцевать его, имитировать. Это было вообще ни на что не похоже. Может быть, это было и смешно. Но было ли оно похоже, или нет, это был все же какой-то протест против того образа жизни, который нам навязывали. Комсомольцы изобретали какие-то танцы, которые назывались «ай-лю-ли», со словами: «Ай-лю-ли, ай-лю-ли, это новый танец, ай-лю-ли, ай-лю-ли – он не иностранец». Это очень важно, что он «не иностранец». А ритмически это была имитация рок-н-ролла, но несколько помягче. Олег Яцкевич: Хорошие шмотки, любовь к джазу. Ничего антисоветского, прозападного. Нам нравился Запад, но и сейчас людям нравится Запад. Вадим Неплох: В нашем кругу [протеста] не было. Это была скорей такая эстетическая вещь. Может быть, потому что уже не так сажали тогда. Потом, наш возраст был – нас не так касалось. Хотя таскали тоже. Вышла пластинка в Америке, и нас таскали в «Большой дом», как он у нас называется – в КГБ. Может, у писателей иначе. А мы сыграли и ушли. Протеста не было. Было просто наслаждение такое – нам это нравилось. Не было баррикад, на них люди не выходили. Виктор Лебедев: Только умер Сталин, и открыли третий этаж «Эрмитажа», который до этого был закрыт. А это – и Моне, и Ван-Гог, и Сезанн, и Матисс. Мы этого всего не видели, и время, когда увидели, как раз совпало с нашим семнадцати– восемнадцатилетним возрастом. Я помню, как стиляги устроили обсуждение первой выставки Пикассо, которая была в «Эрмитаже», на третьем этаже, и в том месте, где стоит аникушинский памятник Пушкину, тумбу такую поставили из трех стульев, и был отчаянный диспут: Пикассо – это хороший художник? Мы все говорили, что он гениальный, хотя ни черта многие не понимали, насколько он гениален и почему. Хотя бы из протеста мы говорили, что он гениален. А власть имущие говорили, что мы ничего не понимаем, что это – мазня, что это – вредно и так далее. И вот это до драки доходившее объяснение напротив Русского музея возглавлял стиляга Рома Каплан – очень характерная фигура для того времени. Сейчас он владелец знаменитого в Нью-Йорке ресторана «Русский самовар». И его даже милиция стягивала с этих стульев, потому что он орал, называя своих [противников] последними именами. И о нем тоже вышел фельетон – под названием «Навозная муха». Валерий Сафонов: С трудом, конечно, называю я и себя, и других ребят, которые этим увлекались, стилягами. Люди стремились одеться стильно, а сначала стиль не получился, потому что было вычурно и немножко крикливо, надо сказать, довольно безвкусно. В «Крокодиле» есть хорошая карикатура. И я не могу сказать, что нас объединяли какие-то общие интересы – по музыке или еще что-либо. Каждый как мог, так и одевался. «Штатники» – это уже другая категория все-таки. Там этой элиты не было, я бы сказал. Рауль Мир-Хайдаров: В пятьдесят шестом году я поступил в железнодорожный техникум в Актюбинске. Приехал я из районного центра Мартук – два часа езды от города. И в нашу группу поступил парень – Роберт Тлеумухамедов. Он был родом из Магнитогорска, а это – крупный город по тем годам, Магнитка. И он был разительно противоположно всем нам одетый человек, и мышление тоже. И еще он был очень спортивный: в наших краях еще не было баскетбола, а он прекрасно играл в баскетбол. Он оказал на меня влияние, и в течение года мои взгляды изменились. Я впервые услышал слова «джаз», «рок-н-ролл» от него. У него уже были эти пластинки. Они были записаны на рентгеновских пленках, но были и какие-то настоящие диски. Тогда все кругом были так плохо одеты, что сейчас даже сложно себе представить – в ватниках, брюках каких попало. Говоря о стилягах, впервые можно говорить о какой-то моде. Если в женской моде какие-то каноны существовали – юбки-клеш или кофты с рукавом-«фонариком», еще что-то такое – то мужчины, по крайней мере, в наших краях, были вне моды. Это сейчас одежда стиляг смотрится как униформа: крепко зауженные брюки, с манжетами. Пиджак – впервые на одной пуговице, чуть удлиненный, из твида. Еще один атрибут – головной убор. В то время человек не ходил без головного убора. Человек без кепки – как будто голый. Помню, моя старшая сестра и ее подружки обсуждали какого-то парня и говорят: да что это, у него даже кепки нет! Кепка должна была быть из букле, светлых тонов. Галстуки – маленький узел, удлиненный и, желательно, с какими-то рисунками. Поэтому художники – а художники во все времена были – расписывали галстуки. Их было полно в магазинах, даже уцененных, и на них рисовали пальмы, обезьяну или человека, играющего на саксофоне. Тогда впервые появились женские брюки, они были гораздо короче, чем теперь и имели разрез вниз. Потом, в пятьдесят седьмом или пятьдесят восьмом году – тогда же было централизованное снабжение – закупили французские туфли на толстой подошве. И эта каучуковая подошва была абсолютно белой, как снег – «манкой» ее называли. Эта модель была завезена и в Москву, и в Актюбинск – кругом. Вишневого цвета, и сбоку была пряжка, как сейчас на дамских сапогах, крупная. Стоили они до реформы шестидесятого года триста пятьдесят рублей – когда сам что-то покупаешь, помнишь всю жизнь. Это были большие деньги. И поскольку я заканчивал уже техникум, мои родители заказали мне как высший шик хромовые сапоги – там, в Мартуке. Я даже помню этого сапожника Петерса. «Хромачи» настоящие – как подарок. А я уже в другой категории – и вдруг я в «хромачах» приду? Я принес их в общежитие – четырнадцать человек в комнате мы жили. А у нас в группе учились ребята уже после армии. Если бы у меня было даже десять пар этих французских туфель, это никакого бы внимания у этих старших ребят не вызвало, но сапоги мои – а они еще со скрипом были, и такой рант был с краю. В магазинах таких быть не могло, только на заказ. И Бондаренко – он из армии какие-то деньги привез, в Германии служил – говорит: продай мне! И я, не думая, называю сумму, чтобы на те французские ботинки хватило. Он их обул – они на нем, как влитые. И одни мне говорят: молодец, а другие: дурак! А еще в то время было много китайских товаров, и в комплект стиляжной одежды вписались светлые китайские плащи. Они стоили сто семьдесят рублей – я сам покупал. Сорок четвертый размер, китайский, «Дружба». Они очень легко стирались – с погончиками, с поясом. Тогда ткань в клетку называлась шотландкой. И обязательно нужно было иметь у себя в гардеробе рубашку из нее – с коротким рукавом или с длинным. Потом, через несколько лет, когда мы уже давно не носили такие рубашки, огромная масса людей стали их носить, и промышленность наладила их выпуск. Но одежда – это было не главное. Стиляги были более прогрессивные молодые люди. Не было явно деревенских. Люди спортом занимались, активные. А комсомол тогда был силен, и большинство молодежи опасалось, осторожничало. Поэтому [стиляг] было немного. И это был очень короткий период, даже в наших краях. Года до шестьдесят второго, потом все это перешло в другое качество. Валерий Сафонов: Штатники – это уже был некий клуб. Мы друг с другом знакомы были и узнавали друг друга по одежде, естественно, обменивались одеждой – ее тоже либо привозили, либо мы покупали в комиссионных магазинах. Тогда большая сеть по Москве была. Были знакомые продавцы, которые знали про наши интересы, и они звонили даже, сообщали, что пальто такое-то там появилось, или костюм, или еще что-то. Американское исключительно. Их дипломаты, в основном, привозили – те, кто выезжал за границу. Небольшая категория людей была. Или иностранные дипломаты, может быть, тоже что-то продавали. Это уже был довольно строгий стиль одежды. И в Америке [таким стилем] тоже увлекалась молодежь, студенчество. У них сеть старых университетов называлась Ivy League – Лига плюща – и, по-моему, студенты как раз и придумали этот вид одежды специфический: пиджаки обязательно прямые, приталенные, они немножко болтались, а на спине не было подкладки, поэтому легко ткань ложилась. Обязательно – разрез. [Обычные люди на нас] никак не реагировали. Реагировала «идеология». А на улице – никакой особой реакции. При том, это не так уж было вызывающе. Это сейчас идут молодые люди – это бросается резко в глаза. Юрий Дормидошин: Стиляги – слово, которое определяло модных людей, и даже не только модных, а тех, которые противопоставляли себя серому миру тоталитаризма таким экстремальным преклонением перед западной модой. Власть растерялась в первое время совершенно. Непонятно было, что с этим явлением делать. Они как бы ниоткуда взялись, не было какой-то организации. Власть не знала, как реагировать, но начала реагировать. Писались фельетоны, высмеивались. В этом не видели чистой враждебности – тогда бы все сразу свернули. Просто не понимали, что это такое. Люди выглядят немножко иначе. Виктор Лебедев: Каждый приходил к этому по-разному, но я – через музыку. И вообще многие люди приходили через музыку. Где-то в девятом классе или в восьмом мы увидели все фильм «Серенада Солнечной долины». И музыка в нем настолько поразила нас и настолько восхитила, что я сел тут же за рояль играть все эти мелодии, а In the Mood Гленна Миллера, который там исполнял оркестр, исполнялся типа буги-вуги, там был такой достаточно модный в то время ритм. И мы одновременно захотели скопировать всю одежду, которая была там у джазменов в фильме. Были еще несколько фильмов – французский «Их было пятеро» или «Судьба солдата в Америке». Но самое главное, что, несмотря на наивное содержание, пустяковое мы почувствовали, как бывает после зимы противной: выходишь на улицу, и первый ветерок теплый, вот – вот весна настанет. С [ «Серенадой Солнечной долины»] подул воздух другого мира абсолютно, если хотите – свободного. Наивность содержания не давала возможности глобально к этому отнестись, но тем не менее… вот с этого все пошло. Эти фильмы – как прозрение какое-то. После этого мы стали утрированно копировать новации, которые с Запада приходили, просачивались. Особенно это началось сразу после смерти Сталина. Тогда уже были семнадцатилетние мы, и после смерти Сталина был какой-то такой момент, не то что свободы, но раскрепощения: все-таки что-то разрешалось. Никакого расслоения общества тогда не было. Но эта компания резко противопоставляла себя своим поведением таким вот карьерным комсомольским настроениям вузовских студентов, для которых – Целина, партия, комсомол. Поэтому некоторые деятели культуры тех лет боялись попасть в эту среду – не дай бог, кто-то из партийного начальства увидит. А мы были оголтелые, и это было вперемежку с замечательными вещами. Скажем, молоденький Бродский читал свои первые стихи, Илюша Авербах стал замечательным кинорежиссером, Миша Козаков стал актером. Эта среда увлекала не только внешней атрибутикой. Хоть она носила наивный и смешной характер – как я по фотографиям старым могу судить, – но, конечно, эта среда была антисоветская. Из [стиляг] вырастали люди, жизненное кредо которых совершенно шло вразрез с [государственной] идеологией. Попасть в эту среду было очень заманчиво, и талантливость многих людей в ней привлекала, конечно. А крайние проявления – они всегда у молодежи присутствуют. Потом были битломаны, панки, еще кто-то. А в то время это был первый после НЭПа всплеск протестно-эпатажный. Бурные стиляги – они были с пятьдесят третьего года – момента смерти Сталина – и до пятьдесят шестого – пятьдесят седьмого года. Потом это все растворилось, и все стали несколько иными. Все стиляги сделали короткие стрижки, стали одеваться в твидовые пиджаки и уже пошла влюбленность в Хемингуэя и совсем другое. Это уже были элегантно одетые люди, потому что, во-первых, повзрослели, а, во-вторых [старались быть похожи] на героев Ремарка, Хемингуэя. Все называли друг друга «старик», «старичок» и все собирались в Питере в двух местах. В Питере – ресторан «Восточный» или ресторан «Север». Лев Лурье: Поколение стиляг – это часть поколения шестидесятников, определяющим для которых был пятьдесят третий – пятьдесят шестой год. То есть, это – люди, которые «пришли с холода»: заканчивали школы для мальчиков, пережили – в ленинградском случае – эвакуацию и блокаду, безотцовщину, обладали поэтому необычайной жаждой жизни, которую было трудно удовлетворить в казарменных сталинских условиях, и которой гейзеры начали бить в начале пятидесятых. Предощущение этого поколения было и сразу после войны, хотя преобладала так называемая шпана, и быть модным среди молодых людей было не слишком принято, это скорей скрывали, это было какой-то такой закрытой сектой. Это был такой, что уже многократно подмечено, вариант советского дендизма и даже, как дендизм вообще, связанный с «золотой молодежью» и с каким-то неправедным накоплением, потому что вся эта экипировка стоила достаточно много денег, а откуда их взять было непонятно. И это было связано с какой-то «крутежкой», продажей, перепродажей, полууголовкой или полностью уголовкой. Но проблема заключалась в том, что всякое отклоняющееся поведение в это время хрущевское – увлечение ли Пастернаком, слушание ли зарубежного радио, галстук ли с обезьяной – они равно преследовались. И поэтому между разными «шестидесятниками» было нечто вроде того, что Вышинский (прокурор многих сталинских процессов – В. К.) называл «беспринципным правотроцкистским блоком». Мне достоверно известно, что, скажем, Довлатов или Бродский поддерживали очень приличные отношения со стилягами, но не с той их частью, которая потребляла, а с той частью, которая была более опасна, более связана с уголовкой, то есть, занималась добычей этого всего у немногих иностранцев [приезжавших в СССР]. Это – рискованная история, в которой был определенный героизм. Бродскому [этот тип стиляг] был интересен, хотя воспринимался слегка иронически, и он взял у них язык – сленг. И наглость Бродского – она от этого поколения. Русский народ – в широком смысле слова – выживал при разном строе, как бы отстраняясь от государства. В семью, в пьянство, в разбой – разные есть способы жизни. И brainwashing («промывка мозгов» – В. К.) не было по-настоящему – оно было, когда эта история была на подъеме, в тридцатые годы, в двадцатые, а после войны – трофейные фильмы, англо-американские союзники, Европа. Это было в сексуальном смысле необычное поколение, потому что огромное количество мужчин было убито, и мальчикам несложно было вступить в контакт с какой-нибудь теткой или девушкой. Мужчины вообще ценились. И это еще связано с урбанизацией и ростом среднего класса. Ведь стиляги, если присмотреться, большинство из них – дети боевых офицеров. Это – не рабочая среда. Офицеры, конструкторы военных заводов – то есть, люди, никак не связанные с деревней. Почему, собственно, они были так ненавистны деревенщикам – те чувствовали, что это какой-то новый тип: по-своему, тургеневские нигилисты, по-своему, [герои] Лермонтова. Такая вот контркультура достаточно поверхностная: она может выражаться в дуэли или в каком-то гусарстве – в разное время по-разному. Стиляги – это то, что в России называется полусвет. А полусвет может быть оппозиционным по отношению к истэблишменту. Стиляги – это интегральная часть шестидесятников, потому что шестидесятники – это такой континуум. [Немецкий философ] Мангейм, классик теории поколенческого анализа, говорит о поколении в [нескольких] смыслах. Существует поколение в смысле года рождения, и существует поколение в смысле стиляг – то есть, родившихся в одно и то же время и принадлежащих к одной и той же культуре. Люди тридцатых годов рождения, выросшие в больших городах, дети ИТР (инженерно-технических работников – В. К.), условно говоря. Поколенческие группы и движут историю. Физики поколения Ландау или деятели французской революции или народовольцы. Их объединяет год рождения и еще ряд вещей: любимые книги и так далее. Это – люди, которые, что называется, изменяют мир. И стиляги – некая периферия этого движения. От слова «стиль» Есть разные версии происхождения слова «стиляга». По одной, его придумал некто Беляев, автор одноименного фельетона в «Крокодиле», опубликованного в 1949–м году. В фельетоне он утверждал, что стиляги называли так себя сами, потому что «выработали свой особый стиль – в одежде, в разговорах, в манерах». По другой версии, слово пришло из жаргона джазовых музыкантов: у тех якобы было словечко «стилять», которое означало играть в чужом стиле, кого-то копировать. Что речь идет о «стиле», понятно: корень тот же, что и у слова «стиль». Но о каком конкретно? Некоторые бывшие стиляги говорят, что имеется в виду стиль, в котором танцевали, а не тот, в котором одевались. Вернее, как говорили тогда, танцевали не «в стиле», а «стилем», и у стилей были свои названия – например, «атомный» или «канадский». Придуманы эти стили были уже в СССР и здесь же получили свои названия. В любом случае, название «стиляга» было скорее презрительным и уничижительным, и те, кого так называли, с ним себя не отождествляли. «Стиляга» – человек, который выделяется из толпы, который слушает «буржуазную» музыку и ведет «буржуазный» образ жизни. Советская власть не могла такого одобрить. Ей нужны были «молодые строители коммунизма», которые бы вкалывали на «комсомольских стройках» или занимались освоением Целины – неиспользуемых земель в Казахстане, Поволжье и Сибири, один из грандиозных «государственных проектов» второй половины пятидесятых годов. Кстати, даже когда травля стиляг несколько поутихла и советская промышленность начала производство узких брюк, слово «стиляга» оставалось ругательным. В 1957–м году в газете «Советская культура» вышла статья под названием «Музыкальные стиляги» (см. раздел «Герои фельетонов и карикатур»), критикующая оркестр под управлением Юрия Саульского. Смысл названия: эти люди – стиляги в музыке, то есть делают «что-то не то». Лишь через несколько десятилетий, когда стиляги и все, что с ними связано, стало историей, слово потеряло свой ругательно-уничижительный оттенок, и сами бывшие стиляги – по крайней мере, часть из них – стали себя с ним идентифицировать. Алексей Козлов: Я горжусь тем, что я был «чуваком», а стилягами нас называли жлобы. «Стиляги» – это было презрительное слово, придуманное неким Беляевым, когда появился фельетон «Стиляга». Вот с него и началось. Само слово «стиляга», сам суффикс «яга» – это бедняга, бедолага, доходяга – отрицательный имеет привкус. И нас так называли. Кстати говоря, у простого народа это прозвище сохранялось довольно долго, даже до появления хиппи. Вот когда хиппи первые появились, простой народ советский, который читал «Правду» и верил в каждое слово, что там написано – жлобье так называемое, – вот они продолжали называть хиппарей всех «стилягами»: «Ну, ты, стиляга!» Это был парадокс: они называли волосатых людей в джинсах стилягами. Потому что это уже было общее презрительное название «отщепенцев». «Отщепенец» и «стиляга» – это было одно и то же. Это было отвращение к людям, которые не хотели быть, как все. Борис Алексеев: Такого названия не было: «я стиляга», «ты стиляга». Нет, этого не было. Просто каждый вел себя, как хотел. Никто не размахивал руками – я вот то, я вот се. Просто выделялась молодежь. Не поведением – я бы не сказал, а своей одеждой, своей манерой. Олег Яцкевич: Стильный человек – это комплимент; а вот «стиляга» – позорный ярлык. Георгий Ковенчук: Стиляги – оскорбительное название. А я просто любил хорошо одеться, и таких людей называли стилягами. И тогда я полностью принимал на себя это клеймо. Но я не был каким-то там чересчур… Просто любил одеться модно. Когда мы в то время смотрели заграничные фильмы, мы в первую очередь следили не за сюжетом, а смотрели, кто как одет из артистов. Сейчас же мы смотрим – мы не обращаем внимания, у кого какая рубашка, на какой подошве ботинки, а тогда очень много уделяли внимания этим деталям. [Тогда] это был протест против того, что тебя учат, как выглядеть, что надевать. Валерий Сафонов: [Слово «стиляга»] появилось из журнала «Крокодил». Мы – те, кто к этой категории относились, соответственно одевались и причесывались – мы себя, конечно, стилягами не называли. А это не понравилось властям, идеологам, воспитателям молодежи, и они сформулировали таким образом: стиляга. Звучит неприятно, согласитесь? [Разница большая]: «человек стильный» и «стиляга». Это уже клеймо какое-то получается. Вообще, я не думаю, что мы вообще друг друга как-то называли. Борис Дышленко: Про стиляг я услышал, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, а сам стал стилягой лет в шестнадцать. Вернее, не услышал, а прочел фельетон «Плесень» (см. раздел «Герои карикатур и фельетонов» – В. К.). Я жил тогда в Кисловодске, учился в школе. Мое отношение к этому было тогда [негативное], как у всех. А позже, когда мне было уже лет шестнадцать, это отношение изменилось совершенно. Я уже жил в Риге, и я сам стал стилягой. Так называемым стилягой, потому что мы себя стилягами не называли, разумеется. Мы себя называли «чуваками», а девушек, соответственно, «чувихами». И нас было довольно много. Я учился в русской школе, и половина нашего класса или была стилягами, или тяготели к этому. Валерий Попов: Наверное, [слово «стиляга»] придумали все-таки власти. Это было знаковое, как знак почета… Хотя, смотря где. В школе, если стиляга, то это – все. Тебя замучают. Начнут обсуждать, трепать, нарисуют карикатуру в газете. По «Броду» до «Коктейль-Холла» Стиляжная субкультура строилась на интересе молодежи к западному миру, а прежде всего – к Америке. Вектор отношений с этой страной успел поменяться в сороковых годах несколько раз: из воплощения буржуазного империализма США сначала превратились в союзника в войне с нацистской Германией, а потом – в противника в новой войне, «холодной». Будущие стиляги выживали в голодное военное время благодаря американской тушенке и американскому яичному порошку, а встреча советских войск с союзническими на Эльбе стала одним из ярких эпизодов войны. Представления советской молодежи строились об Америке на том, что видели в голливудских фильмах, и на скудной официальной информации, которая с началом холодной войны приобрела откровенно негативный тон (впрочем, соответствовавший антисоветскому тону американской пропаганды): подчеркивались экономические проблемы, безработица, расизм, высокий уровень преступности в США и тому подобные вещи. Но верить в это не хотелось, потому что благодаря джазу и немногим дошедшим до СССР американским фильмам у части молодых людей в СССР создалась своя картина жизни в Америке, и даже то, что официальная пропаганда объявляло негативным, видеть таким они не хотели. Не зря сочинялись полу-серьезные, полу-шутливые стишки вроде этого: Не ходите, дети, в школу, Пейте, дети, кока-колу! Покупайте пистолеты И свинцовые кастеты! Режьте, грабьте, убивайте, Всё, что можно, поджигайте… «Если проанализировать сейчас, почему в 50–е годы в СССР возникло движение «штатников», то все становится яснее, если учесть, что это явление было характерным не только для социалистического общества, жившего за железным занавесом», – вспоминал Алексей Козлов. – «[…] поклонение определенной части молодежи какой-либо страны элементам культуры другой страны – явление довольно распространенное. В послевоенные годы многие европейские страны оказались в плачевном экономическом состоянии, Разрушенные пути сообщения, предприятия и жилые дома, безработица, нехватка продуктов и многое другое – вот основные приметы жизни тех лет. И на этом фоне контрастом выглядело все, что относилось к заокеанской преуспевающей стране, начавшей довольно мощную экспансию в послевоенной Европе. Студебеккеры, тушенка, яичный порошок, одежда, ботинки, чуингам, кока-кола, джаз, кинофильмы, блестящие голливудские звезды – все это настолько поражало воображение европейцев, что Америка казалась просто раем. […] Так что, наши бродвейские стиляги и айвеликовые штатники были частью общего процесса, представляя отнюдь не худшую часть общества». Стиляги не были ни скрытой сектой, ни тайным обществом. Наоборот, своим видом они старались подчеркнуть свою непохожесть на других, выделиться из серой толпы «нормальных» советских граждан. Поэтому они старались появляться в самых людных местах, в центре города. В результате, в каждом крупном городе появился стиляжный «променад», по которому модные парни и девушки прогуливались, показывая себя друг другу и вызывая отвращение и удивление у обычной публики. Этот променад называл «Бродом» – сокращенно от «Бродвей», называния знаменитой нью-йоркской улицы. Конечно, в «хилянии по Броду» был и элемент хвастовства и тщеславия: продемонстрировать новую, раздобытую где-то шмотку всем, кто «врубается». Существовали даже специальные приемы как бы случайной демонстрации одежды: например, сунуть руку в карман пиджака, чтобы приоткрыть подкладку плаща – фирменный плащ нередко опознавался по подкладке. Но, в то же время, «Бродвеи» становились своего рода клубами, где наиболее продвинутая молодежь встречалась, общалась, делилась новостями и информации. А где еще в то время можно было этим заниматься? Клубов и вечеринок в современном понимании тогда просто не было. В Ленинграде «Бродом» стал кусок Невского проспекта, в Москве – улица Горького (сейчас – Тверская). Интересно, что эти улицы и шире и «масштабнее», чем «настоящий» Бродвей, на котором никто из стиляг тогда не был. Московским Бродвеем была часть левой стороны улицы Горького – от памятника Пушкину до самого низа. По ней вечерами двигались навстречу друг другу два потока людей, при этом еще и рассматривавших друг друга. А дойдя до крайней точки, поток разворачивался и шел в обратном направлении, и так по несколько раз за вечер. Кроме «Бродов», стиляжным местом был, например, танцзал «Шестигранник» в Парке Горького в Москве, а в Ленинграде – «Мраморный зал» дома культуры имени Кирова. Облюбовали стиляги и один из немногих – если не единственный – островок «буржуазной культуры» в столице Советского государства: «Коктейль-холл» (или, «Кок», как они его называли между собой), открывшийся в 1954–м году на улице Горького, в одном из домов на улице Горького, почти напротив здания центрального телеграфа, рядом с популярным парфюмерным магазином «ТЭЖЭ» и магазином «СЫРЫ». Это был единственный по нынешним понятиям «ночной клуб» в Москве – открытый с восьми вечера и до пяти утра. У входа постоянно стояла очередь – причем, не только из стиляг, потому что публика, посещавшая «Коктейль-холл», была самой разнообразной. Коктейли с названиями типа «Маяк» или «Карнавал», а также «глинтвейны» и «флиппы» попивали и иностранцы – журналисты и дипломаты, – и «золотая молодежь», и гуманитарная и техническая интеллигенция, и студенты, и даже старшеклассники, неизвестно каким образом умудрявшиеся попадать в «ночное» заведение. Кроме того, «Коктейль-холл» предлагал немалый ассортимент крепких спиртных напитков. Кстати, цены, как вспоминают очевидцы, были действительно низкими, так что школьники вполне могли себе позволить пару коктейлей за ночь на сэкономленные «карманные деньги». Судя по воспоминаниям очевидцев, артельщики – тогдашние «олигархи» – и блатные в «Коктейль-Холл» не ходили, потому что там не подавали никакой еды (кроме орешков) и не танцевали, и вообще это было место слишком уж «западного» стиля. Известный джазовый музыкант и композитор Юрий Саульский, игравший одно время в «Коктейль-холле», вспоминал, что иногда туда заходил знаменитый советский композитор Никита Богословский, написавший музыку к таким советские «хитам», как «Темная ночь», «В далекий край…» и «Я на подвиг тебя провожала»: «Он носил белые пиджаки и ослепительно модные брюки и ботинки». «А поскольку именно в это время все западное – и в первую очередь американское – стало предаваться анафеме, «холодная война» набирала обороты – в посещении «Коктейль-холла» появился оттенок некоего диссидентства, несогласия с существующими порядками», – вспоминал Саульский. – «Да, молодые модники увлекались джазом. Больше за ними ничего «антисоветского», правда, не замечалось». Рассказывают, что в «Коктейль-холле» появлялись и актеры Борис Ливанов и Иван Переверзев, писатель Константин Симонов, футболисты Всеволод Бобров и Константин Бесков. «Коктейль-холл» состоял из двух этажей (на втором был зал со столиками и отдельное помещение типа кабинета, отгороженное от остального пространства небольшой занавеской, «для своих»). Здесь подавали «настоящие» алкогольные коктейли, которые можно было посасывать через соломинку, – барменша управляла шейкером, а за ее стеной стояло множество разнообразных бутылок с ликерами, коньяками, джином, настойками, шампанским нескольких сортов, и все это, как вспоминают, было вполне достойного качества. Музыка в «Коктейль-холле» игралась разнообразная, и далеко не всегда джаз. По воспоминаниям Козлова, одно время музыкальным сопровождением занимался некий ансамбль, игравший «типичный, невинный во все времена и при любой власти кабацкий репертуар, состоявший из старых танго, фокстротов, вальс-бостонов и слоу-фоксов, причем не американского звучания, а скорее немецко-итальянского или мексиканского». В конце концов, властям, видимо, надоел этот «рассадник буржуазных ценностей» в самом центре Москвы, и в 1955–м году «Коктейль-холл» был закрыт, а на его месте появилось кафе-мороженое. Борис Дышленко: Тогда все еще только начиналось, и все, звучащее «оттуда», стало очень важным для тех, кто жил здесь, и все получило другой знак, обратный. Все, что было плохо, вдруг стало хорошо, и до абсурда это доходило. Если нам, скажем, говорили и писали в «Крокодиле» и других журналах, что в Америке грабят и убивают, то вдруг в песенке стиляг появлялись такие слова: А все американцы ходят и жуют чуинг-гам Грабят, убивают, «чучу» напевают И все это вдруг становилось прекрасно: и грабить, и убивать. Все выворачивалось наизнанку, приобретало обратное звучание. И, что существенно, капитализм, появившийся у нас позже, стал именно таким, каким его изображали до этого в наших газетах: то есть именно грабительским, отвратительным. Алексей Козлов: Те, кого называли «стиляги», собирались в Москве на улице Горького. За пределами Москвы только в Ленинграде это еще могло быть, на Невском проспекте – Аксенов мне рассказывал, как он там ходил. Но вообще это было московское явление, причем, именно центровое. Возможности такой не было в провинции совершенно точно. Это только в Москве польские и югославские журналы продавались. Может, еще в Ленинграде. Больше нигде. Москва была тогда уникальным местом – в ней происходили вещи, которых в советском союзе не было больше нигде – кинофестивали и т д. Даже при «Хруще», а при Сталине тем более. Москва была центром информации, проникновения из-за рубежа дозированных запрещенных знаний. И мы этим пользовались. Моментально рассказывали – ой, вот там вот сейчас можно купить что-то. Тут же все скупалось и читалось и рассказывалось. Кто узнавал, тут же рассказывал другому. Это была такая москвоцентристская политика Сталина – он все сконцентрировал в одном месте. Из Москвы уезжали поезда, набитые продуктами, каждый день. Потому что Москва снабжалась так, как ни один другой город в СССР. Помню, мои родственники из Казани приезжали, на самолете из Томска прилетали, чтобы купить мяса. В Москву свозились на фурах эти продукты отовсюду и здесь перерабатывались. Приезжали люди из деревень – например, четыре человека, – и вся деревня собирала им деньги и чемоданы. Продуктами набивали чемоданы, привозили и раздавали соответственно деньгам, которые скидывались. А потом приезжали через неделю другие люди. Я жил на Сретенке, где были все эти мясные магазины, и там рядом три вокзала, потом – Курский, и там были эти «мешочники», как их называли. Из Владимира, Ярославля – через Сретенку переходили из одного магазина в другой. И там же еще был магазин «Тюль» – за тюлем очереди стояли. Валерий Сафонов: В Москве был знаменитый «Коктейль-холл», где развлекалась «золотая молодежь» и стиляги, – на улице Горького. Но мне по возрасту туда не пришлось попасть, мне четырнадцать-пятнадцать лет было, а потом его закрыли. Один раз я туда зашел – очень красивое помещение, отделанное деревом. Дуб мореный такой. Европейский такой, что ли, стиль. Когда его закрыли, там открыли, по-моему, кафе-мороженое, и всю ту ободрали деревяшку, всю красоту нарушили. Борис Алексеев: «Бродвей», она же улица Горького – это как в Лондоне, где те, кто живут вокруг какого-то там места, все они считаются кокни, у них свой жаргон, свой язык – русский человек на кокни не умеет говорить и не понимает его совершенно, если вы очутитесь в Лондоне, вы не поймете этот разговор. Так и те, кто жил вокруг улицы Горького, вот они были стиляги. Они там каждый день ходили, по определенной стороне, в «Коктейль-холл» – пили коктейли. А я-то жил на Соколе – это надо было выезжать. А здесь не было никаких коктейль-холлов, не было ничего. Алексей Козлов: Существование «Коктейль-холла» – загадка, но я знаю один ответ: там собирались все поднадзорные элементы. Он был создан КГБ для того, чтобы следить за ними. Позже ресторан «София» на площади Маяковского открывали иногда на ночь, чтобы отловить какую-нибудь банду. Я это знаю от музыкантов, которые там работали. И еще под Москвой, в Архангельском, был ресторан «Русская изба», и музыканты, которые там работали, знали всех, кто его посещал. Там были три постоянных места – представитель ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности – В. К.), кагэбэшник и представитель прокуратуры или милиции. Это три разных ведомства, которые ловили своих «клиентов». А бандитам или жуликам некуда было деньги девать, кроме как потратить в ресторанах: ничего нельзя было купить. А в сталинское время [«Коктейль-холл»] был открыт, чтобы отлавливать инакомыслящих. Их там не забирали. Если тараканы в доме есть, с ними проще бороться, поставив им блюдечко с сахаром, чтобы они все были на виду. Они все сползутся из щелей и будут здесь. Но если их начать травить, то они опять разбегутся по углам. «Коктейль-холл» существовал, чтобы выслеживать всех людей, которые интересуются Западом, а потом их где-то в другом месте, не в самом «Коктейль-холле», ликвидировать. Когда там начались облавы – уже после смерти Сталина, был нарушен этот принцип, и сразу все туда перестали ходить. И я в том числе – мы поняли, что это опасно. И туда стала ходить обычная публика. А раньше там собирались разные люди. [Актер] Зиновий Гердт, например, туда ходил. Он старше меня намного, но потом, когда мы с ним вспоминали те времена, он назвал еще кучу людей – деятелей культуры того времени – которые туда ходили. Это были люди, которые прошли войну. Я с ними не был знаком, и они не были одеты так, [как мы]. Они воевали, для них шмотки не имели такого значения. Это для нас, нового поколения хипстеров, одежда была самым главным знаком, а они – эти люди убежденные, которые на своей шкуре испытали весь ужас сталинизма, – они наоборот маскировались, выглядели, как советские люди. Но внутри они были антисоветчиками, собирались в «Коктейль-холле» или в «Национале» и еще нескольких ресторанах. Но «Коктейль-холл» был самый модный и, главное, он ночью работал. Валерий Попов: [В Ленинграде] «Бродвей» почему-то был от улицы Восстания до Литейного – в непарадной части Невского. Парадная – она ближе к Адмиралтейству. Первый квартал – Маяковского, следующий – Литейный. И там на углу были зеркала, и в этих зеркалах мы отражались: соответствуем ли? Вадим Неплох: Мы собирались на Литейном – у зеркал. Это угол Невского и Литейного. Напротив – кафе «Автомат». Там можно было поесть макаронов с сыром очень дешево, и хлеб стоял на столах бесплатно. Бутылочку портвейна можно было позволить себе. А потом, если удавалось – как раньше называлось, пойти «на хату»: если у кого свободная квартира, девушки и все прочее. Такая была жизнь беспечная. Виктор Лебедев: Невский проспект мы называли, как и следовало ожидать, «Бродвеем» – определенную часть. Это была от московского вокзала правая часть. На левой части почти не гуляли, а вот правая часть от Литейного проспекта до улицы Желябова в то время, нынешней Большой Конюшенной. Там гуляли все и встречались. Причем там было перемешано колоссальное количество: много было бездельников, много студентов художественных вузов. Тогда еще вышел фильм «Тарзан» или еще какой-то модный фильм. Из этой толпы вышло много талантливых людей, которые стали потом гордостью русской культуры: и кинорежиссеры, и актеры, и музыканты, и композиторы. Это была питательная среда. И Невский проспект – это был своеобразный такой клуб, потому что в то время все жили в диких коммунальных квартирах, приткнуться было негде, поэтому мы выходили на Невский. Юрий Дормидошин: Надо учесть роль Невского проспекта в жизни города – как раз в этом месте все это и [происходило]. Это сейчас он стал доступным, потерял тот смысл. [А тогда] Невский проспект был таким местом, где происходила жизнь, где был такой моцион – выйти на Невский часов в семь вечера и пройтись по нему, встретить своих знакомых. Там был «Брод» – он начинался от Площади Восстания и до Литейного проспекта. Там были так называемые «зеркала» – гастроном на углу Невского. И вот был такой променад, на котором показывали себя – свое отношение к моде, свое отношение к жизни. Олег Яцкевич: «Центровые» – те, кто встречались на Невском. Но тогда не было такого слова. Уже потом, по прошествии многих лет, как-то вижу – мчится мужчина. И на бегу мне: «Привет, центровой!» Так и не знаю, кто это. Чувихи Сегодня, вспоминая о стиляжных временах, некоторые называют тусовку стиляг чуть ли не «мужским клубом». Но какое-то количество девушек-стиляг все же было. Хотя, конечно, их было гораздо меньше, чем стиляг-парней. Причина понятна: если парень-стиляга сразу же объявлялся хулиганом, то девушка – «девицей легкого поведения», а то и проституткой, а в тогдашнем пуританском обществе репутация «проститутки» было гораздо хуже репутации «хулигана». Как вспоминает Алексей Козлов, «все школьницы и студентки были воспитаны в исключительно строгом духе, носили одинаковые косички и венчики, одинаковые темные платья с передниками», что явно контрастировало с внешним видом «чувих»: короткая стрижка-«венгерка», туфли на высоком каблуке, клетчатые юбки. В глазах большинства девушка, выглядевшая таким образом, автоматически становилась «девушкой легкого поведения». И все же главной проблемой было не пуританство, а банальный «квартирный вопрос». Сексом было просто негде заниматься из-за отсутствия жилплощади. Тогда, в пятидесятые годы, даже в Москве и Ленинграде большинство людей жили в коммунальных квартирах, по целой семье в одной комнате, и отдельной квартирой могли похвастаться лишь немногие счастливцы: эпоха массовой застройки пятиэтажными хрущевками еще не наступила. Не зря ценились вечеринки на квартирах «золотой молодежи», (в которых, как правило, было по несколько комнат, а значит, несколько пар одновременно могли рассчитывать на уединение). Кстати, по словам Козлова, именно в то время появилось слово «динамо» по отношению к девушке, давшей парню какие-то надежды на секс, а потом сбежавшей с вечеринки на такси (общественный транспорт уже не работал). Как он вспоминает, в те времена любую машину, а особенно такси, на жаргоне называли «динамо», и, соответственно, девушек, на такси уезжавших с вечеринок, стали звать не иначе, как «динамистками». Валерий Попов: Девушки [у стиляг] были как бы приблатненные немножко. Ну, не шалавы, но примерно такие. Мини-юбок тогда не было, но все равно они эротично одевались. Недопустимо эротично. Ну и «Camel» они курили, говорили хрипло. Позволяли себе напиться, устроить дебош. Попасть в милицию. То есть, это были подруги боевые. Рисковали своей честью девчонки. Но, в основном, это мужской был мир, женщины – они так просто, при них. Валерий Сафонов: Молодые мужички петушились, безусловно оттого, что женщинами интересовались. И надо было чем-то выделиться. Девушкам мы нравились, успех мы имели. Но обычно у девушек, которые были поклонницами джаза. Всегда есть свои поклонницы – при каждом оркестре «бригада» такая. А джазмены-то были штатники в основном. И когда мы с женой познакомились, ей понравилось, что я к этой категории – «штатникам» – вроде как отношусь. У меня была стильная красивая американская одежда. Олег Яцкевич: Пуританства не было никакого, просто условия были ужасающие. Допустим, человек живет в коммунальной квартире. И в одной комнате мама, брат… Я, когда терял невинность, пригласил к себе свою подругу. Мамы – не было: уехала куда-то к родственникам. Брат был на занятиях. Но все время заглядывали соседи, звали к телефону. Потом пришел одноклассник – и я его не мог вытурить. Вечно такие проблемы: кого, когда, а главное – где? У меня приятель был такой – Леня, Лесик мы его звали. Профессорский сын, бледно-розовый такой, чистейший юноша. Он подошел к нам, а мы стояли кучкой на Невском и вели про девочек разговоры: кто кого когда, значит, привирали изрядно. А он так стоит, молчит. Мы говорим: «А у тебя, Лесик, что? Как дела-то?» Он говорит: «У нас почти все мальчики на курсе». Мишка ему: «Сейчас я тебе все организую». Появляется Лесик у меня через две недели – совершенно другой человек: вальяжный такой. У меня как раз подружка сидела. «Какой парень, – говорит, – шикарный». А я так привык к Леське, – он такой зачуханный. Потом подружка ушла, я спрашиваю: «Ну что, как жизнь?» – «Да я стал половым бандитом. Мне Мишка ежедневно привозит девушку». – «И где ты ее?» – «А он звонит мне с черного хода, а там лестница непосещаемая. Там за четвертак мне и выдают». – «А как это? Вдруг соседи выйдут?» – «А я вывернул лампочку». – «Здорово!» – «А ты не можешь мне одолжить деньжат? А то Мишка зачастил, и я уже в долг вынужден…» Я ему дал денег, потом Мишку встречаю_– «Ты бы пореже сводничал, – ему говорю – а то Лесик занял у меня денег. Получу их обратно, видимо, когда он станет импотентом». Борис Дышленко: Девушек было меньше, чем парней. Одна треть были девушки. Их больше преследовали, у них больше проблем с родителями было. Анатолий Кальварский: Стиляги-девушки носили узкие юбки, делали макияж, что было тогда вообще несвойственно – говорили, что это вообще проститутки. Они носили, в основном, узкие юбки, блузы, и на боку был такой большой бант. Это было очень смешно, особенно, когда у девицы короткие ноги, и чуть пониже спины очень толстое все, и еще торчал бант, – это очень забавно смотрелось. Виктор Лебедев: Девушки тоже одевались сообразно каким-то киногероям. Это еще до «бабетты», до появления Бриджит Бардо, до этих французских фильмов. Они тоже утрировали [этот стиль] соответствующим образом. Но у девчонок получалось немного элегантней, потому что женскую одежду шить, наверно, было проще, чем мужскую – та уж очень самодеятльно выглядела. Мне кажется, сейчас у нас гораздо больше красивых девушек, чем было раньше. Потому что тогда жизнь загоняла их в такие рамки, что если они выделялись, то это переходило грань хорошего вкуса. Либо это были такие «синие чулки» комсомольские, либо это была такая разнузданность, которая тоже отталкивала в какой-то степени. И отношения [с девушками] были странные. [Поначалу все было] как бы раскрепощено, но потом все-таки пуританская советская стыдливая мораль, что «у нас нет секса», делала свое дело, и были очень смешные вещи. Какая-нибудь раскрепощенная девушка, которая, казалось бы, была доступной, в последний момент все это не разрешала. Такое вот уродство, когда форма была выдержана, а содержание – несколько иное. Олег Яцкевич: Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. У меня в пятьдесят восьмом году умерла мама – рано очень. Мамуля оставила мне большую кучу денег, как тогда казалось. На самом деле, там была не такая и большая куча, но я купил себе «Москвича -401». А когда у кого-то появились машины – это было событием! Ранее появилась у Леньки Фишельсона – у него мама была артельщицей, а о них особый разговор). Катались: Игорь «Псих», Миша Шпильман и немногие другие. – все стали ездить с девчонками к шалашу Ленина в Разлив. Он там скрывался, вместе с Крупской и Зиновьевым. Но главное, что вечером там никого, дач никаких поблизости нет, и девятнадцать километров всего от города. Посадишь девушку – и дуешь туда, чтобы на свежем воздухе… Летом, весной, осенью, – мы «ленинцы» были, что надо. Вадим Неплох: Музыканты пользовались [у девушек] каким-то особым вниманием, потому что мы все-таки играли. И на нас смотрели как на неординарных людей. Но мы были не безобразными, и что-то лопотали по-английски, тоже. И в нашем окружении девушки не были пуританками. Блядства не было, но девушки тоже хотели быть свободными. Если им что-то нравилось, то они это делали. Была проблема с квартирой, проблема места. Никто не думал в тот момент ни о Крупской, ни о ком. Юрий Дормидошин: Мы позиционировали себя как «высшее общество», а девушки еще не успевали за этим. Мы более энергичные были. Алкоголь появился какой-то иностранный. Ну как откажешься от какого-то мартини? Плюс, у нас была информация, мы могли о чем-то говорить. У нас было больше информации, чем, скажем, на комсомольском собрании. Мы были совершенно другие люди, и это [притягивало девушек]. Девушки подтягивались к этому. Иногда доходило до абсурда. Мне друзья рассказывали историю – они прикинулись иностранцами, заклеили двух девушек, а потом говорят: а давайте поменяемся [партнерами]. И одна девушка: ну, я пойду поговорю с подругой. И они слышат за перегородкой разговор. Одна: они хотят поменяться. А другая: ну как так можно, у меня же с ним какие-то отношения. А та ей: дура ты, так принято в высшем обществе! Информация просто сшибала с ног, дезориентировала. А что нужно для обладания женщиной? Нужно дезориентировать ее. И дать не то, чтобы какую-то перспективу, но что-то новое. Это была, конечно, революция. Она не могла не коснуться секса. Секс, бизнес… Женщины являются стимулом всего этого. Все это было экстремально. Не было квартир – можно было сексом где-то в парадной заниматься. Можно было где-то в садике. И вот этот стереотип, что надо выйти замуж, лечь в койку – здесь все это ломалось. Не было условий никаких практически, и [секс] становился экстремальным. И это нравилось, давало толчок. Олег Яцкевич: В моём детстве во всем была четкость какая-то, а сейчас многое расплывчато. Я иду и не могу понять – вот эта просто прекрасно одетая девушка, на «Ниссане», но на какие бабки так одеться можно, если ты не проститутка? А раньше все было почти четко. Мы знали, кто проститутка, а кто вкалывает. Около моего дома стояла всегда мороженица, у нее была короткая юбка. А что тогда считалось короткой юбкой? Чуть-чуть колени были приоткрыты, а это уже все равно, что голая вышла на панель. У нее – короткая юбка, ярко накрашенный рот и «беломорина». Сейчас-то только дошкольницы не курят. Она замерзала, у нее были красные руки, потому что торговала мороженым зимой. А мы, дурачки, думали, что она – проститутка. «Дринки» Несмотря на карикатурный имидж стиляги, который ко всему еще был еще и хулиганом-пьяницей, алкоголь не был для стиляг самым важным. Да, выпивали. Как все молодежь, кто-то – больше, кто-то меньше. Ясно, что и вечеринки на «хатах» с «чувихами» без какого-то количества крепких напитков не обходились. Но и там не это было главное. Олег Яцкевич: Алкоголиков не было среди стиляг, по-моему. Выпивали регулярно, но это было так просто: зашел в кафе-автомат и взял сто граммов водки, чтобы поднять настроение. Выпили и пошли дальше гулять. Все, на этом прием кончался. С девочками, вообще, только вино брали. Виктор Лебедев: В нашей среде пили все поголовно сухое вино, хотя я, например, его пил с наслаждением в семнадцать лет, но быстро бросил, потому что изжога дикая и так далее. Вот почему-то не пили ни водку, ни коньяк, хотя он был доступен по ценам. Пиво вообще никто не пил – или его не было, или немодно было. Пили грузинские сухие вина. Они стоили копейки просто. Цинандали, мукузани, а если уж доставалась хванчкара или киндзмараули, то это был праздник. Валерий Сафонов: Мы пили сухое вино, портвейны и коньяк. Водку – нет. Не знаю даже, почему. Виски тогда тоже появились. И мы, конечно, пили виски, я – до сих пор любитель. Но это уже дань моде была. Многим не нравилось – привкус какой-то, как у самогонки. Местом сбора во времена «штатников» были «Метрополь» и «Националь». Вот что нас сближало – когда мы там собирались поужинать. Очень дешево, невероятно. Бифштекс с кровью – «по-английски», так называемый – любимое блюдо, модное стоил рубль-сорок. Бутылка коньяка стоила пять рублей. Бутылка вина – гурджаани, цинандали – порядка рубль-семьдесят. Мы даже со стипендии себе могли позволить посидеть несколько раз. Водку мы не пили – либо вино, либо коньяк. Валерий Попов: Мы себя считали не просто алкоголикам, а «в контексте великих дел». Ром, обязательно ром. Дайкири – только без сахара. Алкогольная интервенция тоже шла достаточно активно. Ром сначала кубинский – то есть от друзей мы получили такую «диверсию». И вот мы стали пить «дайкири без сахара» по Хемингуэю. Причем в объемах меньших, чем раньше, потому что полагалось на весь вечер одно дайкири. Водку даже еще не успели попробовать, а уже пили дайкири – не зная толком, что это такое. Ну а виски – это уже была такая недоступная мечта. Когда попробуешь виски – это уже все. И сигареты тоже. На Малой Садовой около Елисеевского магазина вдруг свободно продавали Мальборо. И очередь была просто на пол-Невского. Подходили, брали по два блока – потом снова вставали в очередь. Это было такое событие. Все друг друга знают, столько знаменитых людей сразу не встречались. Мне попадались какие-то пачки, и поскольку я жил в такой убогой коммуналке, я эти пачки наклеивал на стенку. Были сигареты «Кент» – там какой-то седоусый красавец изображен, и я его наклеил. И это было красивее, чем «Утро пионерки». Я помню, еще Вася Аксенов пришел ко мне в гости – мы встретились в «Европейской», и он пришли ко мне. И он говорит: «Да, вот это красиво». Так, немножко иронически – он уже свободно курил «Кент», и ему не было преград. И это долго у меня висело, потом я понял глупость этого дела, но эстетично было: сигаретные пачки западные. Наши – какие-то помятые. Сигаретное нашествие с Запада было очень сильным. Если человек доставал «Кэмел», это все, это значит, нас посетило какое-то божество. Вадим Неплох: Даже водку не пили. Бутылочка портвейна в саду – «Три семерки», «Агдам», – сесть на скамеечку. Из горлышка потягивать. Мы не пили в нашем окружении много – ну, пили обязательно, без этого нельзя было. Но были персонажи, которые пили много. Сергей Довлатов вот любил выпить. Это все были символы такие – аперитив, немножко выпить. Как ритуал, чем жажда какая-то. Но как без этого? Молодые же ребята. А вот наркотиков тогда не было. Никто даже понятия не имел об этом. Юрий Дормидошин: Наркотиками практически никто не занимался. Были часть наркоманов, которые употребляли кодеин – это были такие таблетки от кашля, и они торчали на этих таблетках. Но таких вещей, как героин, кокаин, [не было]. Это было бы не в тему, противоречием такому образу жизни, который исповедовался этой молодежи. Акции Стиляги, несмотря на свою любовь ко всему западному, а значит – враждебному, не были политическим движением. Любить советский строй им было не за что, но и открыто протестовать против него они не собирались. Впоследствии кто-то стал «внутренним диссидентом», кто-то остался вне политики, а кто-то даже вступил в компартию – были и такие. Но хоть стиляги и не занимались никаким политическим протестом, уже сам их внешний вид был «культурным» протестом против социалистического строя. А, кроме того, стиляги любили устраивать всякие розыгрыши и приколы. Самый распространенный – мистифицировать обывателя, выдавая себя за иностранцев. В Москве, на улице Горького, как вспоминал Алексей Козлов, они любили играть в «очередь»: пристраиваться целой толпой сзади к каком-нибудь старичку, образуя движущуюся очередь. Тут же к ним присоединялись все новые и новые шутники и очередь превращалась в длиннейшую колонну, идущую за ничего не подозревающим старичком. Если он останавливался у витрины, все останавливались тоже, он шел дальше – движение колонны возобновлялось. Иногда по реакции встречных прохожих он догадывался, что что-то не так, оборачивался и начинал ругаться, пытаясь разогнать «очередь». Но все ее участники стояли молча, абсолютно не реагируя на крики, и, как только он пытался идти дальше и оторваться от колонны, она как тень следовала за ним. Иногда, когда объект издевки скандалил слишком громко, вмешивалась милиция, «очередь» рассыпалась, но обычно никого в отделение не забирали, так как шутка была достаточно невинной. Алексей Козлов: [Хэппенинги] возникали сами собой. Я подключался к уже давно придуманным кем-то [шуткам]. У нас масса была хэппенингов. Мы разыгрывали, например, с приятелем жлобов где-нибудь в набитом битком автобусе. Наклоняемся над жлобом, который сидит, и ведем якобы разговор двух бандитов, которые на дело собираются идти, либо двух шпионов. И он сидел, и видно было, что он напряжен. А мы обменивались такими короткими полупонятными фразами, на жаргоне еще. Но так, чтобы этот жлоб, который нам не понравился, все это слышал. Он дико начинал бояться, что сейчас тут его вообще прирежут, и поскорей пытался выйти из автобуса. А мы садились на его место. […] Один человек меня научил: когда смотришь на того, кто вам неприятен, смотреть надо не в глаза, а в лоб. Это страшно выглядит, взгляд становится совершенно бессмысленным – когда очень упорно смотреть, но не в глаза, а выше, над бровями. Это производит жуткое впечатление – как будто перед вами какой-то безумный человек. А если в глаза посмотреть, тут уже выражается все ваше отношение к нему. В советские времена это было необходимо, чтобы не выдать свою неприязнь к человеку – явно официознику. А притворяться, делать добренькие глаза было невозможно, просто противно. И такой взгляд выручал. Партия и комсомол против стиляг Комсомольские и коммунистические органы не могли мирится с существованием стиляг – «моральных уродов», «вредной опухолью общественного организма». И слово «стиляга» часто употреблялось ими как чуть ли не синоним слова «тунеядец». В уголовном кодексе СССР существовала специальная статья о «тунеядстве», но стиляги под нее не подпадали: практически все они работали или учились. За «безыдейность» и «преклонение перед Западом» тоже посадить в тюрьму нельзя было. Оставались «общественные» методы воздействия, в том числе и силовые: охотившиеся на стиляг комсомольские патрули могли принудительно состричь «кок» или разрезать узкие брюки-«дудочки». Для борьбы со стилягами по указаниям районных комитетов партии и комсомола формировались специальные группы в «бригадах добровольного содействия милиции». Состояли они из молодежи примерно такого же возраста, что и сами стиляги, но, как правило, из фабрично-заводской, которая была гораздо более конформистской и «дремучей», чем студенческая. Их инструктировали в райкомах и горкомах, и потом эти дружинники врывались на танцевальные площадки, в рестораны, а то и устраивали облавы прямо на «Бродвеях». Может быть, кого-то комсомольские репрессии и отпугнули, но молодежи вообще свойственно поступать «из чувства протеста», и молодые парни и девчонки не любят, когда им говорят, что делать, а особенно если это касается внешнего вида. И поэтому количество стиляг по всему СССР только росло. Говорят, что с красными повязками комсомольского патруля в пятидесятые годы можно было встретить ребят вполне криминального вида. А иногда и сами комсомольцы могли снять со стиляги понравившуюся вещь. Валентин Тихоненко вспоминал, как на него в Мраморном зале ДК имени Кирова напали несколько комсомольцев (как потом стало известно – инструкторов горкома комсомола) и стали избивать, пытаясь снять пальто, и только вмешательство фронтовика спасло его. Подобное происходило не только в Ленинграде и Москве, но и в других городах, где существовали стиляги. Рассказывают, что в Куйбышеве (теперь – Самара) комсомольские активисты в какой-то момент начали натравливать на стиляг учащихся ремесленных училищ и школ ФЗО (фабрично-заводского образования) – прообразов ПТУ. Это натравливание привело к тому, что однажды вечером большая группа «ремесленников» вышла на местный «Брод» и начала поголовно избивать всех, кто был в узких брюках, причем, не только кулаками, но и ремнями с бляхами, а милиция на происходящее не реагировала. Зато на следующий день стиляги сплотились и дали отпор «пэтэушникам». А вот что несколько лет назад рассказал один из бывших» охотников на стиляг» – Егор Яковлев, впоследствии главный редактор газеты «Московские новости» и один из идеологов горбачевской перестройки: «Я становлюсь первым секретарем Свердловского райкома комсомола, – улица Горького, со стороны» Коктейль-холла», (на той стороне был Советский район). Мы начали думать, что делать со стилягами. Был удивительный человек такой Гера Мясников, и он выдумал о том, что давайте патрулировать улицу Горького от стиляг. (Ничего более незаконного и неприличного, я сегодня не могу даже прибавить и придумать.) Но, тем не менее, это было принято. Этим очень увлеклись. Мы это делали абсолютно сознательно, мы это делали максимально публично. Машины, грузовые машины подъезжали к Свердловскому райкому партии на улице Чехова 18, выходили патрули с повязками, потому что все должны видеть, что они есть, они ехали на улицу Горького, публично выходили и начинали просто-напросто публично задерживать стиляг и приводить в 50 отделение, которое называлось» полтинником»». «Под раздачу» попадали не только стиляги, но и люди, не имевшие к ним отношения, а просто имевшие неосторожность надеть слишком узкие брюки. Студент сельскохозяйственного института из Новосибирска жаловался в своем письме в «Комсомольскую правду» (5 апреля 1958 года) на то, что его узкие черные брюки повлекли за собой комсомольское собрание и угрозу исключения: «Стиляг в нашем обществе справедливо презирают Я понимаю: стиляга – это тот, у кого мелкая, серая душонка. Это человек, для которого предел мечты – платье с заграничным клеймом и веселая танцулька под низкопробный джаз. Но разве можно человека, у которого есть цель в жизни, который стремится учиться и который одевается недорого, но красиво, по моде, называть стилягой?.. Неужели я «стиляга», и со мной надо вести борьбу?» А вот письмо, отправленное в 1957–м году Председателю Президиума Верховного Совета СССР Ворошилова. «Уважаемый Климент Ефремович! Мы, группа молодых людей, обращаемся к Вам с просьбой разобраться в взволновавшем нас факте, описанный ниже. Все это уже разбиралось на страницах комсомольских газет под рубрикой «о стилях и стилягах». До сего времени у нас под словом» стиляга» понимают что-то нехорошее, людей, которые ничего не дают обществу, не работаю, шатаются по ресторанам, с невозмутимым видом целый день прохаживаются по улице, хулиганят и дебоширят, стараются выделиться яркой ультрамодной одеждой, прической, манерой держаться и ходить. Эти люди отличаются обычно узким умственным кругозором, их приводит в восторг звуки джаза, их не увидишь в опере, но зато встретишь на танцах или в ресторане. Все это вошло в понятие» стиляга» или» золотая молодежь». Все это несомненно, правильно, с такой молодежью надо вести борьбу, но вот тут и начинаются» перегибы». Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-kozlov/stilyagi/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.