Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Стиляги Владимир Владимирович Козлов В конце сороковых годов на улицах крупных городов Советского Союза – прежде всего, Москвы и Ленинграда – стали замечать молодых людей в узких брюках и длинных пиджаках с подбитыми плечами, которые любили «трофейные» западные фильмы, слушали джаз и танцевали «стилем». Как и почему появились стиляги? Как вообще в СССР, при Сталине стало возможным существование молодежной субкультуры, подобной тем, что существовали примерно в то же время в Европе и США? Владимир Козлов Стиляги 1. Первая субкультура В конце сороковых годов на улицах крупных городов Советского Союза – прежде всего, Москвы и Ленинграда – стали замечать молодых людей в узких брюках и длинных пиджаках с подбитыми плечами, которые любили «трофейные» западные фильмы, слушали джаз и танцевали «стилем». Хоть в таком поведении и не было ничего явно «антисоветского», властям эти ребята нравиться не могли, и им дали презрительное прозвище «стиляги», стали высмеивать на страницах газет и журналов, отчитывать на комсомольских собраниях. Но, несмотря на это, мода на стиляжничество распространялась, захватив к началу пятидесятых многие крупные города Советского Союза. Так стиляги стали первой в СССР молодежной субкультурой. Время и место Как и почему появились стиляги? Как вообще в СССР, при Сталине стало возможным существование молодежной субкультуры, подобной тем, что существовали примерно в то же время в Европе и США? Только что закончилась Великая Отечественная война. Дойдя до Берлина, домой вернулись советские солдаты и офицеры, многие из которых в первый и единственный раз побывали в Европе. Возвращаясь, они привезли с собой, в том числе, «трофейные» патефонные пластинки с записями американского джаза, которые в Советском Союзе не продавались. Но еще за два-три года до окончания войны, поскольку Великобритания и США были союзниками в войне против гитлеровской коалиции, в СССР появились долгое время не попадавшие туда американские фильмы – от «Тарзана» до «Серенады Солнечной Долины». В сорок пятом к ним прибавилось еще и «трофейное» немецкое кино – например, «Девушка моей мечты». В том же 1945–м году советская сборная по футболу впервые побывала в Англии и тоже привезла оттуда новые впечатления о современной английской моде. А еще одним из толчков для появления стиляг могло быть возвращение в 1947–м году в СССР нескольких тысяч «белых» эмигрантов из Франции – среди них были и люди, одетые по последней моде. Они продавали свою одежду, чтобы выжить и невольно стали примером для подражания, так как одевались совсем по-другому. Заглянув в приоткрывшееся «окно в Европу», люди – а особенно молодежь – поняли, что, кроме мира комсомольских строек и коммунистических лозунгов, существует и другой мир. И этот мир явно контрастировал с тяжелой и убогой послевоенной реальностью. Да, у убогости этого мира были свои объективные причины: только что закончилась кровопролитная война, на которой погибли десятки миллионов людей, многие города лежали в руинах. Но молодежи думать про это не хотелось. Ей хотелось танцевать, слушать джаз и быть похожими на героев любимых фильмов. «Холодная война» Интересно, что откровенно «прозападная», «буржуазная» стиляжная субкультура появилась едва ли не одновременно с началом «холодной войны». Не успели закончиться военные действия в Европе и Азии, как бывшие союзники по антигитлеровской коалиции превратились во врагов. Установление Советским Союзом своего контроля над странами Восточной Европы, а в особенности создание просоветского правительства в Польше в противовес правительству, находящемуся в изгнании в Лондоне, привели к тому, что правящие круги Великобритании и США стали воспринимать СССР как угрозу. Отношения между СССР с одной стороны и США и Великобританией с другой обострились к марту 1946 года из-за отказа Советского Союза вывести оккупационные войска из Ирана. 5 марта 1946 британский премьер-министр Уинстон Черчилль произносит свою знаменитую речь в Уэстминстер Колледж в Фултоне (штат Миссури, США), которая формально считается началом холодной войны. В этой речи Черчилль заявил о «серьезной угрозе», которую представляет для западного мира СССР и подконтрольные ему правительства в Восточной Европе. В ней же он впервые употребил и понятие «железный занавес»: «От Штеттина на Балтике до Триеста в Aдриатике, железный занавес протянулся поперёк континента». Несколько десятилетий это словосочетание будет характеризовать изоляцию СССР от западного мира. Об «открытии железного занавеса» будут говорить в пятидесятые годы, когда в страну начнут в больших количествах приезжать туристы из западных стран, но ни о каком полноценном «открытии» речи не будет, и Советский Союз будет оставаться в изоляции от западных стран – что отразится на всех сферах жизни в стране, в том числе, на культурной. А в фултонской речи Черчилль также призвал не повторять ошибок 30–х годов и последовательно отстаивать ценности свободы, демократии и «христианской цивилизации» против тоталитаризма, для чего необходимо обеспечить тесное единение и сплочение англосаксонских наций. Ответ СССР последует через неделю: Сталин в интервью «Правде» поставит Черчилля в один ряд с Гитлером, заявив, что в своей речи тот призвал Запад к войне с СССР. Холодная война не выльется в боевые действия (если не считать нескольких локальных конфликтов), и сведется к «наращиванию гонки вооружений» и информационной войне (этот термин, правда, тогда не употребляли). Советская пропаганда объявит США главным империалистом, поливая их грязью и высмеивая в многочисленных статьях и фельетонах. Запад ответит тем же. «Низкопоклонство перед Западом» Совсем скоро, в 1947 году – в соответствии с «новой внешней политикой» – в СССР была объявлена кампания по «борьбе с низкопоклонством перед Западом». Да, первые советские стиляги появились в начале «холодной войны» и в разгар кампании по борьбе с «безродными космополитами». Но в этом нет противоречия или парадокса. Все объясняется тупостью государственной идеологии, которая не давала парням и девушкам получать то, что они хотели, и они находили это в западном, «враждебном» мире. Началом кампании по борьбе с космополитами считается принятое в августе 1946 года постановление ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором обличались «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». Через год кампания против «низкопоклонства» стала массивной и повсеместной, а поводом для нее стало совместное исследование советских и американских ученых в области препаратов против рака. Санкционирование поначалу советскими властями исследование закончилось тем, что командированный в США ученый Парин, который по указанию заместителя министра здравоохранения передал американским ученым текст исследования и ампулы с открытым советскими учеными препаратом, был по возвращении арестован и осужден на 25 лет за «измену Родине». Летом 1947–го член Политбюро ЦК КПСС Андрей Жданов составил закрытое письмо, посвященное «низкопоклонству и раболепию» интеллигенции перед «буржуазной культурой Запада» и важности «воспитания советской интеллигенции в духе советского патриотизма, преданности интересам Советского государства». В рамках «борьбы с космополитизмом» всячески подчеркивалось превосходство «прогрессивной» советской культуры и искусства над «буржуазным», «упадническим» и «загнивающим». Первый заместитель начальника Управления пропаганды и агитации Дмитрий Шепилов писал в своих статьях, что «теперь не может идти речь ни о какой цивилизации без русского языка, без науки и культуры народов Советской страны. За ними приоритет». Он же утверждал, что «капиталистический мир уже давно миновал свой зенит и судорожно катится вниз, в то время как страна социализма, полная мощи и творческих сил, круто идет по восходящей», советский строй «в сто крат выше и лучше любого буржуазного строя», а «странам буржуазных демократий, по своему политическому строю отставшим от СССР на целую историческую эпоху, придется догонять первую страну подлинного народовластия». А в январе 1948 года в обиход вошло понятие «безродный космополит», прозвучавшее в выступлении Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК КПСС. Жданов заявил: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает… потерять своё лицо, стать безродным космополитом». Начиная с этого времени и практически до начала хрущевской «оттепели» все западное искусство, не вписывающееся в каноны «социалистического реализма», объявлялось вражеским. 28 января 1949 г. в «Правде» вышла редакционная статья под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». В ней ряд критиков были названы «последышами буржуазного эстетства», которые «утратили свою ответственность перед народом; являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма; они мешают развитию советской литературы, тормозят ее движение вперед. Им чуждо чувство национальной советской гордости». Главное обвинение против них – в том, что они «пытаются дискредитировать передовые явления нашей литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их якобы художественного несовершенства». Критиков обвиняли и в борьбе «против стремления изобразить цельный, всепобеждающий характер советского человека». Тогда же ЦК КПСС рекомендовал редакторам газет обратить «особое внимание» на установочную статью. Те мгновенно откликнулись, и началась волна аналогичных публикаций. Следовали обвинения в создании «литературного подполья», имеющего «организационные связи», в «идеологических диверсиях», в ненависти к советскому народу и в оскорбительном отношении к русскому человеку. Литературно-художественная «общественность» Москвы и Ленинграда проводила собрания, на которых «обсуждалась» статья, осуждались «разоблаченные» в ней «космополиты», причем список последних расширялся. Вот несколько названий статей, разоблачающих «космополитов» в разных сферах литературы, искусства и общественной жизни: «Против космополитизма и формализма в поэзии» (Н. Грибачев, 16 февраля, «Правда») «Безродные космополиты в ГИТИСе» («Вечерняя Москва», 18 февраля), «Буржуазные космополиты в музыкальной критике» (Т. Хренников, «Культура и жизнь», 20 февраля), «До конца разоблачить космополитов-антипатриотов» (на собрании московских драматургов и критиков) («Правда», 26 и 27 февраля), «Разгромить буржуазный космополитизм в киноискусстве» (И. Большаков, «Правда», 3 марта) и т. д. А через месяц с небольшим в «Крокодиле» появился первый фельетон, «разоблачающий» стиляг. Советское пуританство В такой внешней и внутренней политической обстановке появились первые стиляги. Но кроме этого стоит обратить внимание еще и на бытовую ситуацию. Советское общество конца сороковых – начала пятидесятых было достаточно пуританским, в отношениях между полами никакой «свободы» не приветствовалось, а та модель отношений, которую пытались сформировать, соответствовала, разве что, девятнадцатому веку. Максимум того, что «разрешалось» парню и девушке, это пройтись под руку. Естественно, все это было чистым ханжеством: «внебрачных половых связей» хватало, но общество притворялось, что их нет, прикрываясь абракадаброй вроде «семья – ячейка социалистического общества». Советские школы были раздельными – отдельно мужские, отдельно женские (продолжалось это до 1954/1955 учебного года). «Вечера дружбы», организованные для того, чтобы хоть как-то научить учеников раздельных школ общению с противоположным полом, были скучной формальностью из-за стремления учителей и школьного начальства все контролировать. Музыкант Алексей Козлов в своих воспоминаниях назвал их «странной смесью концлагеря с первым балом Наташи Ростовой». Естественно, контролировались и танцы: обычные бальные танцевать было можно, а вот фокстрот или танго «не рекомендовались». И если уж соответствующую мелодию ставили, то все попытки делать «сомнительные» движения – тогда это назвалось «танцевать стилем» категорически пресекались. Большинство молодых людей такое положение вполне устраивало: одеваться в то, что предлагают магазины, слушать музыку, которую «разрешается», ходить на комсомольские собрания и ждать, когда в стране наступит коммунизм. На то оно и большинство. Зато самым «продвинутым» парням и девушкам конца сороковых – начала пятидесятых все это опостылело, и они стремились к «свободе». Стиляжный образ жизни такую свободу обещал. Они были первыми Первыми стилягами в конце сороковых годов были, в основном, дети из «хороших» семей, «золотая молодежь»: их родители были высокопоставленными военными, коммунистическими функционерами, профессорами, дипломатами, а сами они учились в лучших вузах страны. Благодаря своему привилегированному положению они имели доступ к западной одежде, журналам и пластинкам. Живя с родителями в отдельных квартирах – когда больше половины населения Москвы ютились в коммуналках и бараках – они могли себе позволить устраивать вечеринки с алкоголем, танцами под патефон и «чувихами». У кого-то был доступ и к родительскому автомобилю – тоже большая редкость по тем временам. Наверняка они понимали фальшь коммунистической системы, но интересовала их прежде всего не политика, а развлечения и «западный» стиль жизни, к которому они стремились. Но постепенно социальный состав стиляг становился гораздо более пестрым и далеко выходил за пределы категории «золотой молодежи». Например, Валентин Тихоненко, один из самых известных ленинградских стиляг и герой нескольких фельетонов, был сыном репрессированного рабочего, во время войны подростком подорвался на мине и потерял руку, что не мешало ему потом лихо гонять по питерским улицам на мотоцикле и модно, даже крикливо одеваться. В начале пятидесятых стиляги были во всех крупных – и не только крупных – городах Советского Союза. Стиляжничество было чем-то новым, модным, интересным – в отличие от советской пропаганды, которая только обещала «светлое коммунистическое завтра», но ничего конкретного не давала. Даже те молодые ребята, кто не слушали джаз и не были «западниками», старались подражать моде стиляг – тоже носили узкие брюки и мешковатые пиджаки. Валерий Сафонов: [Поначалу стиляги] – это были дети благополучных родителей. Из фельетона в «Крокодиле» (имеется в виду «Папина «Победа», см. раздел «Герои карикатур и фельетонов» – В. К.) следует: дескать, плохо воспитали сына, сын бездельник, тунеядец. Может, оно и было такое. Но я к этой категории не относился. У меня отец погиб на фронте, мама одна, работала. И я работал – как закончил школу, сразу начал работать и потом поступил в институт и тоже подрабатывали мы – грузчиками, например. Обязательно, без этого просто было невозможно, стипендии не хватало. А таких лоботрясов было много – детей состоятельных родителей. Но я с ними компанию не водил, это был другой мир немножко. Элита такая тогдашняя. Валерий Попов: После войны была бедность, хулиганье, драки. Дрались дом на дом. Почему-то надо было обязательно драться с соседним домом. В кровь. Такая вот вольница всегда была. Стиляжничество – это, видимо, продолжение шпаны Лиговской. Еще моховая была шпана – с улицы Моховой. Сейчас это такая элегантная улица, а тогда была шпанская. Моховые с Лиговкой дрались. Были такие улицы, куда просто не пойди. Стиляги не из пустого места появились, всегда были люди, которые против власти. Российская ментальность. Потом еще была колоссальная пьянка инвалидов. В Питере, когда я приехал в сорок шестом году, огромное количество было пивных, и там огромное количество было безногих всяких, заглянешь – это ад просто. Накурено, мат, валяются какие-то люди обоссаные, орут, и туда никакая милиция не ходила. Потому что люди с войны пришли, изувеченные. А потом их раз – и вывезли всех на Валаам и дальше. И стало более или менее чисто. Зато стиляги появились. Всегда какая-нибудь «гадость» да появится в России. Идеология не может удержать нашу буйную натуру. Олег Яцкевич: После войны был какой-то сумасшедший подъем интереса ко всему западному, а мы тогда еще только начали есть картошку вдоволь. Кое-что уже знали об Америке, потому что у нас шли фильмы «трофейные». И начали подражать. Но, как всегда бывает, что-то происходит избыточно, искривлено. Кто-то где-то купил, достал или сделал галстук с попугаями. Пальмы, попугаи, полуодетые девочки. Надел этот галстук, клетчатый пиджак светлый, туфли на толстой подошве и узкие брюки. Узкие брюки – это главный стиляжный элемент. Все – «по-американски», но значительно превышая американские «нормативы». Но что самое смешное, если бы государственное руководство у нас было чуть поумней и не трогали бы этих «попугаев», и никто бы не обращал внимания. А тут сказали: «Слушайте, так это ведь измена родине!». И начали преследовать. Но преследовали не только, например, Валю Тихоненко, у которого был кок на голове, как шлем, буквально; самые узкие брюки, и самый яркий галстук, а всех и даже самых скромных комсомольцев, которые единственно, что сделали – это брюки двадцать два сантиметра в диаметре. И в этом вся их вина перед государством! При этом «отщепенцы» прекрасно учились, хорошо работали, посещали комсомольские собрания, выходили на демонстрации и все прочие «УРА!!!». Вечером верноподданный стиляга выходил на Невский, и к нему подлетал «Комсомольский патруль», и девочки с ножницами резали ему брюки или отсекали галстук. Но не у всех же «удавки» с попугаями и с пальмами – поэтому, чуть ярче галстук… и все. Алексей Козлов: В советские времена быть не таким, как все – это было преступлением. Потому что Сталин и его клика создали такую идеологию, чтобы была толпа, масса послушная – все, как один. И индивидуалисты считались отщепенцами. И это я ощутил еще будучи пионером. А потом, когда я узнал, что на «Бродвее» собираются такие «отщепенцы», стал ходить туда. И когда начались облавы – где-то в пятьдесят третьем – пятьдесят четвертом году – на вот этих «отщепенцев», когда придумали дружинников, тогда я перестал туда ходить. Это было время, когда достать фирменную шмотку было невозможно. А почему назывались стилягами? Не потому, что стильно одевались, а потому что на танцплощадках или где-то дома танцевали «стилем». Те, кого называли стилягами, подразделялись на несколько уровней, несколько категорий – совершенно четко. Была «золотая молодежь» – детишки неприкасаемые партработников, ученых, известных деятелей культуры, имевших возможность все доставать при помощи родителей, имевших квартиры отдельные, где можно было собираться, танцевать и развлекаться «по-западному». И это была очень узкая группа людей, к которой я не принадлежал. Я знал людей оттуда, но, как выяснилось, для них это было всего лишь модой и подчеркиванием того, что они находятся в элите советской. Были убежденные «чуваки», то есть люди из совершенно обычных семей – служащих, рабочих московских – которые дошли до всего сами. Они верили в западную культуру и поэтому старались выделяться из толпы, одеваясь, причесываясь, танцуя и ведя себя так, как никто этого не делал. И была еще третья категория – это были просто пижоны, у них убеждений не было никаких, они просто были модники. Им было все равно, какая там власть – лишь бы покадрить чувих и провести хорошо время. И они особенно не рисковали. Самый рискованный вид был [убежденные «чуваки»] – те, кто держал дома запрещенную литературу, за которую можно было схлопотать срок пятнадцать лет – тогда была статья, – слушали постоянно джаз, интересовались импрессионистами, абстракционистами и еще больше из-за этого начинали ненавидеть советскую власть. Они читали и запрещенных советских писателей – Ахматову, Зощенко. Даже «Двенадцать стульев» были запрещены. Была такая статья уголовного кодекса, ее только при Хрущеве – не сразу, правда – отменили. За нее можно было – если просто человек говорил: «Я люблю импрессионистов», его могли спокойно посадить в тюрьму. Я принадлежал к категории убежденных людей, которые одевались не потому, что хотелось чувих покадрить, выделиться, а именно внутреннее состояние, несогласие с идеологией. Это опаснейшая была вещь. Мои родители, когда я это дома им высказывал, в ужасе были, говорили: тебя посадят, и нас заодно. Они говорили – у тебя длинный язык, не болтай. И меня этим спасли, кстати – своими увещеваниями, чтобы я не болтал нигде о своих идеях хотя бы. А другие были – тоже модно одевались, тоже назывались стилягами, но им было все равно. Они не интересовались ничем, кроме танцев. А я принадлежал к категории пижонов, которые гордились не тем, что они одеты по-другому, а одевались, потому что мы гордились, что знаем больше, чем все, и поэтому ни в какую пропаганду не верим вообще. Проверка была вот какая. Две категории моментально отпали, когда появился рок-н-ролл. Это был уже пятьдесят седьмой год, и сразу же все [модники] стали танцевать рок-н-ролл и перешли в другую категорию. Они тут же перестали быть «чуваками». И «золотая молодежь» – то же самое. До этого нас объединяла любовь к Бенни Гудману, Армстронгу и Дюку Эллингтону, а тут вдруг вот эти модники все сразу стали рок-н-роллистами, и я их запрезирал. И «золотая молодежь», куда я ходил в компании, стала тоже танцевать рок-н-ролл и слушать только Билла Хейли и Элвиса Пресли. А он был по сравнению с Чарли Паркером просто примитивом. Я поразился, как это они так быстро переориентировались, и продолжал все-таки слушать «Голос Америки» – Уиллиса Коновера. И вот это расслоение произошло, когда появилась новая мода на музыку, да и на внешность. А я как был «штатником», так им и остался, пока хиппи не сделался. Олег Яцкевич: Стиляжничество – это было почетно, как оппозиция какая-то. Для молодых людей возможность выделиться из серой (буквально!) толпы было необходимостью. Стиляги – это разумное отклонение от навязываемого стереотипа. Полагается, что если нужно быть серым, – были серыми; надо ехать на Целину, – поднимались и ехали. Строить коммунизм надо? Пожалуйста! Только его строишь, строишь, а он удаляется по мере приближения к нему. Туфта обыкновенная под названием – идеология. Никакой политики [у стиляг] не было. Хотелось встречаться с девушками, танцевать, быть нормально одетым, слушать музыку, которая тебе нравится. Даже, можно сказать, были «верноподданные» – ходили на все демонстрации. Попробуй не пойди на демонстрацию – хотя это тошниловка ужасная. «К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!» – «Всегда готов!» – мы орали. Вадим Неплох: Мы были музыкантами. Мы одевались стильно, но были заняты делом – мы играли на каких-то вечерах, на танцах. Мы играли буги-вуги, а не танцевали их. А началось знакомство с [этой] музыкой через пластинки, через «Голос Америки», через «Серенаду Солнечной Долины». Это пятидесятый, пятьдесят первый год. Олег Яцкевич: Нас советская власть воспитывала: все должны быть равны и сыты. В «Елисеевском» стояли гигантские пирамиды из консервированных крабов. Натуральные крабы! Но как-то нам и в голову не приходило их покупать. Пшенная каша – нормально, котлеты из фарша – нормально. А крабы – это к чему? Вот выпускает фабрика Володарского пальто – коричневые, темно-серые, темно-зеленые. Все! И эту гамму все носят! Виктор Лебедев: В витрине магазина стояла такая гора банок из крабов. И крабы стоили копейки. Потом уже мода появилась, поняли, что это – деликатес. Но это уже были шестидесятые годы. А в пятидесятые это было [в свободной продаже], как ни странно. Такой вот парадокс: многого не было, каких-то фундаментальных вещей, а какие-то [деликатесы] присутствовали. Можно было пойти на угол Литейного и Невского и купить там икру, и достаточно недорого. Но, с другой стороны, не было ни овощей, ни фруктов. Но это было где-то с пятьдесят четвертого по пятьдесят седьмой год, а потом все резко дороже, дороже – и исчезло все. Георгий Ковенчук: [Стиляги] – это были, как правило, люди передовых взглядов. Это было мировоззрение. Люди, которые доставали и читали Хэменгуэя, который у нас не печатался, Ремарка, Кафку. Все было направлено против заскорузлой, жлобской, заказной культуры. Вадим Неплох: Нас привлекала Америка – не так Франция, как Америка. Даже мы не думали о какой-то политике – о свободе, несвободе. Нам нравилась их музыка. Сегодня ее почти нет. Сегодня – другая музыка, и другие песни, и другие лица, и все другое. И Америка не всегда была «врагом номер один». Ведь только недавно закончилась война, и мы помнили встречу на Эльбе (встреча войск 1–го Украинского фронта СССР с войсками 1–й армии США 25 апреля 1945–го год недалеко от города Торгау на Эльбе, символизирующая союзничество двух стран в войне с гитлеровской Германией – В. К.). И мы выросли на [американской] тушенке и яичном порошке. Я не знаю, выжили ли мы бы вообще, если бы они нас не подкармливали. И мы понимали, что там посвободней немножко. Видели какие-то фильмы. Я помню, как мы в подвале смотрели «Серенаду Солнечной Долины» и понимали, что там иначе, не так, как у нас, что там такого жлобства не было. Может быть, оно там тоже было, но мы не думали об этом. У них были другие лица. Валерий Попов: Все или были стилягами, или пытались быть ими. Кроме комсомольцев, которые с ними боролись. Вот так общество разделялось на стиляг и анти-стиляг. Вне борьбы никто не остался. Это была глобальная идея тех лет. Я жил на Саперном переулке – улица Преображенского полка, такое очень красивое питерское место, – и в соседнем доме номер пять был заводик. И мы рвались туда, рискуя свободой, и в сараях хватали полоски какой-то технической ткани – байки, что ли. Мы понимали, что это цвета какие-то запретные – розовый, нежно-лимонный. Цвета, которые не принято носить советскому человеку. И потом мы шли по улице, держа эти шарфики в кармане, и только перед Невским их одевали. Это был такой вот гражданский акт – почти как на баррикады выйти. Одевали эти шарфики, шли по Невскому и глядели – как реакция? Принимают нас за своих или нет? А там шли такие красавцы в то время – откуда они все это брали, не понимаю. Откуда брались подошвы толстые, полиуретановые, разлапленные такие, выходящие за пределы ботинок? Пиджаки до колена зеленого цвета… Фарцовщиков тогда еще не было, был «железный занавес». Но какие-то моряки, наверно, ездили все-таки… И галстуки с маленькими узлами, где обязательно – обезьяна или голая женщина. Тоже до колена болтался. И еще походка такая должна быть разболтанная, утомленная такая. Там были «Бенц» и «Полу-Бенц», два таких признанных лидера… Валерий Сафонов: Это был, безусловно, протест против серости. Я и своих друзей воспитывал в этом роде и вместе с ними ходил к портным, чтобы я показывал, как надо шить, какую модель и так далее. Можно сказать, я их одевал. Им это нравилось, потому что это было действительно модно и красиво. Анатолий Кальварский: Мне не нравилась та одежда, которая продавалась в наших магазинах, и поэтому я старался выискивать что-то такое, чтобы не только чем-то отличаться, но и одеться так, как мне нравилось. Что такое были стиляги? Просто люди хотели хорошо одеваться, не хотели носить стандартную одежду – серую, безликую абсолютно, чем нас потчевало государство. Среди нас это было неким опознавательным знаком, что мы не такие, как вся остальная молчаливая безмозглая масса. Я знаю очень многих людей, которых считали стилягами, и из которых потом получились нормальные порядочные люди. Таких у меня друзей было очень много. Валерий Попов: Я соображал, что в школе надо с отличниками тусоваться, их держаться, а после школы надо к хулиганам прибиваться, которые уже знают, куда пойти – знают, где танцы, где «зажимуха»… Такие были страшные места – например, клуб завода «Лентрублит». Туда надо было ехать куда-то за Лиговку, в рабочий район – мой друг Юра Краснов знал. Он был второгодник, опытный сердцеед. В такие рабочие клубы приходили – это было такое самое «порочное» место, и мы танцевали там с работницами буги-вуги, касались их, зажимали… Потом я попал в ЛЭТИ – Ленинградский электро-технический институт. Тогда в Питере было два таких института «люкс» – гуманитарные не ценились совершенно, только ЛЭТИ и Политех. ЛЭТИ мне больше понравился, потому что он на Петроградской стороне, а она сама по себе противостоит центру. Центр весь такой регулярный, имперский, а там все эти вольные дома, модерн, наяды, все эти переулочки, речки. Петроградская сторона меня завоевала каким-то своим духом свободы – это был Монмартр тех лет. И в ЛЭТИ шел цвет молодежи – такие красавцы… Не было уже той карикатурности, как в первые годы на Невском, но все были одеты очень хорошо, были замечательные джаз-банды. И даже профессора были тронуты всем этим делом – были в твидовых пиджаках, в джинсах. То есть, это превратилось из такого полукриминала уже в элитарность на моих глазах. Все доценты были стилягами – они как-то плавно перетекали из студентов. И дух диссидентства там был – всякие анекдоты, фольклор. Профессор – рассеянный идиот, студент – хитрый жулик. Такой дух вольности. В стенгазете стихи печатались – огромные были стенгазеты, на пять метров. И там – замечательные стихи какие-то, шутки, фельетоны. А в многотиражке был еще советский дух. Помню, одного художника разбили за абстракционизм. И когда я сейчас прихожу на встречи в ЛЭТИ, вижу, конечно, замечательных людей. Я прихожу и любуюсь ими – такие элегантные, вальяжные, независимые, непартийные. Вот в этом котле сварилось, и получилась хорошая похлебка в результате. Борис Дышленко: В чем мы себя осуществляли? Это достаточно поверхностно еще было. В основном, в танцах, в музыке, в одежде. В стиле поведения. Причем стиляги вели себя в разных городах и в разное время по-разному – а я бывал в разных городах. Скажем, стиляги в Одессе вели себя изысканно вежливо, а ленинградские стиляги вели себя раскованно и, как бы это сказать, свойски. При этом обращались при встрече к незнакомому, узнав в нем единомышленника, очень вежливо, но очень быстро переходили на дружеский тон. Так было в провинции. А в Питере сразу переходили на дружеский тон. Старались копировать западный образ жизни, о котором ничего не знали, разумеется. То есть, танцевали танцы, которых не знали, имитировали. Тогда как раз, когда мне было шестнадцать лет, на Западе уже существовал рок-н-ролл, а у нас о нем только узнали и пытались танцевать его, имитировать. Это было вообще ни на что не похоже. Может быть, это было и смешно. Но было ли оно похоже, или нет, это был все же какой-то протест против того образа жизни, который нам навязывали. Комсомольцы изобретали какие-то танцы, которые назывались «ай-лю-ли», со словами: «Ай-лю-ли, ай-лю-ли, это новый танец, ай-лю-ли, ай-лю-ли – он не иностранец». Это очень важно, что он «не иностранец». А ритмически это была имитация рок-н-ролла, но несколько помягче. Олег Яцкевич: Хорошие шмотки, любовь к джазу. Ничего антисоветского, прозападного. Нам нравился Запад, но и сейчас людям нравится Запад. Вадим Неплох: В нашем кругу [протеста] не было. Это была скорей такая эстетическая вещь. Может быть, потому что уже не так сажали тогда. Потом, наш возраст был – нас не так касалось. Хотя таскали тоже. Вышла пластинка в Америке, и нас таскали в «Большой дом», как он у нас называется – в КГБ. Может, у писателей иначе. А мы сыграли и ушли. Протеста не было. Было просто наслаждение такое – нам это нравилось. Не было баррикад, на них люди не выходили. Виктор Лебедев: Только умер Сталин, и открыли третий этаж «Эрмитажа», который до этого был закрыт. А это – и Моне, и Ван-Гог, и Сезанн, и Матисс. Мы этого всего не видели, и время, когда увидели, как раз совпало с нашим семнадцати– восемнадцатилетним возрастом. Я помню, как стиляги устроили обсуждение первой выставки Пикассо, которая была в «Эрмитаже», на третьем этаже, и в том месте, где стоит аникушинский памятник Пушкину, тумбу такую поставили из трех стульев, и был отчаянный диспут: Пикассо – это хороший художник? Мы все говорили, что он гениальный, хотя ни черта многие не понимали, насколько он гениален и почему. Хотя бы из протеста мы говорили, что он гениален. А власть имущие говорили, что мы ничего не понимаем, что это – мазня, что это – вредно и так далее. И вот это до драки доходившее объяснение напротив Русского музея возглавлял стиляга Рома Каплан – очень характерная фигура для того времени. Сейчас он владелец знаменитого в Нью-Йорке ресторана «Русский самовар». И его даже милиция стягивала с этих стульев, потому что он орал, называя своих [противников] последними именами. И о нем тоже вышел фельетон – под названием «Навозная муха». Валерий Сафонов: С трудом, конечно, называю я и себя, и других ребят, которые этим увлекались, стилягами. Люди стремились одеться стильно, а сначала стиль не получился, потому что было вычурно и немножко крикливо, надо сказать, довольно безвкусно. В «Крокодиле» есть хорошая карикатура. И я не могу сказать, что нас объединяли какие-то общие интересы – по музыке или еще что-либо. Каждый как мог, так и одевался. «Штатники» – это уже другая категория все-таки. Там этой элиты не было, я бы сказал. Рауль Мир-Хайдаров: В пятьдесят шестом году я поступил в железнодорожный техникум в Актюбинске. Приехал я из районного центра Мартук – два часа езды от города. И в нашу группу поступил парень – Роберт Тлеумухамедов. Он был родом из Магнитогорска, а это – крупный город по тем годам, Магнитка. И он был разительно противоположно всем нам одетый человек, и мышление тоже. И еще он был очень спортивный: в наших краях еще не было баскетбола, а он прекрасно играл в баскетбол. Он оказал на меня влияние, и в течение года мои взгляды изменились. Я впервые услышал слова «джаз», «рок-н-ролл» от него. У него уже были эти пластинки. Они были записаны на рентгеновских пленках, но были и какие-то настоящие диски. Тогда все кругом были так плохо одеты, что сейчас даже сложно себе представить – в ватниках, брюках каких попало. Говоря о стилягах, впервые можно говорить о какой-то моде. Если в женской моде какие-то каноны существовали – юбки-клеш или кофты с рукавом-«фонариком», еще что-то такое – то мужчины, по крайней мере, в наших краях, были вне моды. Это сейчас одежда стиляг смотрится как униформа: крепко зауженные брюки, с манжетами. Пиджак – впервые на одной пуговице, чуть удлиненный, из твида. Еще один атрибут – головной убор. В то время человек не ходил без головного убора. Человек без кепки – как будто голый. Помню, моя старшая сестра и ее подружки обсуждали какого-то парня и говорят: да что это, у него даже кепки нет! Кепка должна была быть из букле, светлых тонов. Галстуки – маленький узел, удлиненный и, желательно, с какими-то рисунками. Поэтому художники – а художники во все времена были – расписывали галстуки. Их было полно в магазинах, даже уцененных, и на них рисовали пальмы, обезьяну или человека, играющего на саксофоне. Тогда впервые появились женские брюки, они были гораздо короче, чем теперь и имели разрез вниз. Потом, в пятьдесят седьмом или пятьдесят восьмом году – тогда же было централизованное снабжение – закупили французские туфли на толстой подошве. И эта каучуковая подошва была абсолютно белой, как снег – «манкой» ее называли. Эта модель была завезена и в Москву, и в Актюбинск – кругом. Вишневого цвета, и сбоку была пряжка, как сейчас на дамских сапогах, крупная. Стоили они до реформы шестидесятого года триста пятьдесят рублей – когда сам что-то покупаешь, помнишь всю жизнь. Это были большие деньги. И поскольку я заканчивал уже техникум, мои родители заказали мне как высший шик хромовые сапоги – там, в Мартуке. Я даже помню этого сапожника Петерса. «Хромачи» настоящие – как подарок. А я уже в другой категории – и вдруг я в «хромачах» приду? Я принес их в общежитие – четырнадцать человек в комнате мы жили. А у нас в группе учились ребята уже после армии. Если бы у меня было даже десять пар этих французских туфель, это никакого бы внимания у этих старших ребят не вызвало, но сапоги мои – а они еще со скрипом были, и такой рант был с краю. В магазинах таких быть не могло, только на заказ. И Бондаренко – он из армии какие-то деньги привез, в Германии служил – говорит: продай мне! И я, не думая, называю сумму, чтобы на те французские ботинки хватило. Он их обул – они на нем, как влитые. И одни мне говорят: молодец, а другие: дурак! А еще в то время было много китайских товаров, и в комплект стиляжной одежды вписались светлые китайские плащи. Они стоили сто семьдесят рублей – я сам покупал. Сорок четвертый размер, китайский, «Дружба». Они очень легко стирались – с погончиками, с поясом. Тогда ткань в клетку называлась шотландкой. И обязательно нужно было иметь у себя в гардеробе рубашку из нее – с коротким рукавом или с длинным. Потом, через несколько лет, когда мы уже давно не носили такие рубашки, огромная масса людей стали их носить, и промышленность наладила их выпуск. Но одежда – это было не главное. Стиляги были более прогрессивные молодые люди. Не было явно деревенских. Люди спортом занимались, активные. А комсомол тогда был силен, и большинство молодежи опасалось, осторожничало. Поэтому [стиляг] было немного. И это был очень короткий период, даже в наших краях. Года до шестьдесят второго, потом все это перешло в другое качество. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-kozlov/stilyagi/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 54.99 руб.