Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Попс Владимир Владимирович Козлов Однажды 22-летний лидер панк-группы Саша Марков – от чьего лица написан роман – так характеризует свои музыкальные произведения: «Все – максимально простые: три аккорда в куплете, два в припеве. Тексты тоже простые. Про то, что любая власть – говно, что жить скучно, что вокруг полно идиотов. Я не говорю ничего нового, у меня нет крутых, интересных идей – и плевать. Те, кому не нравится, могут не слушать». Раз уж наши уши уже атаковали такие шлягеры, как «Школа», «Гопники», «Варшава» и «Плацкарт», комковатые, писанные скупыми, прижимистыми фразами, предложение длиной больше чем в строку воспринимается как выходной день, – не надо иметь много ума, чтобы съехидничать: да ведь это больше похоже на кредо самого Козлова. Владимир Козлов Попс Над кроватью Джея – портрет Че Гевары, рядом – красно – желто – зеленый флаг растаманов, фотографии Джелло Биафры, Ноама Чомского, Ральфа Нейдера и прочих «левых», про которых я ни разу не слышал, пока не попал в Америку и не поселился в комнате с Джеем. Джей достает из шкафа банку от кофе, открывает, высыпает на бумажку «траву», сворачивает косяк. «Траву» выращивают его друзья – они снимают большой старый дом рядом с кампусом колледжа. Джей поджигает косяк зажигалкой. Он затягивается, передает косяк мне. За окном – зелень деревьев, красная стена соседней общаги и далекие горы. Из колонок звучит «Dead Kennedys», песня «Too Drunk To Fuck» – «Слишком пьян, чтобы трахаться». Я затягиваюсь, отдаю косяк Джею. Он спрашивает: – Когда ты летишь домой? Ты говорил уже, вроде, но я забыл… – Послезавтра. – А я уеду в понедельник. Останусь на уикенд. На церемонию, конечно, не пойду – я ни мантию, ни шапку не заказывал. Можешь представить меня в шапке и мантии, на этой тупой выпускной церемонии? – Нет, не могу. – Это придумано для идиотов, а большинство людей и есть идиоты. Вся жизнь у них расписана заранее. В колледже надо бухать, трахаться, курить «траву», но при этом еще и учиться, чтобы не выгнали. Потом получить диплом, напялить шапку и мантию – пусть полюбуется родня из Айовы, такая же тупая. Потом – найти работу, просиживать штаны, делать карьеру, получать повышения. Скука, короче… Я киваю. Джей затягивается, отдает мне косяк, продолжает: – А мы устроим нормальную радикальную «парти» у Дэна: упьемся текилой под правильную музыку. «Dead Kennedys», «Conflict», «Crass». Оставайся и ты, потусуешься… – Не могу. Билет уже куплен. – Ладно, забудь. А вообще, домой хочешь? Не надоело здесь за три месяца? Или понравилось? – Так… – Говори, что думаешь. Мне не нужна эта жвачка, про то, как здесь все хорошо. Америка – страна идиотов во главе с тупоумным уродом. Надеюсь, что на второй срок его не выберут – хватит сраному ковбою рулить страной. А может, и выберут. Потому что большинство – кретины. – Наверно. – Не бойся, скажи мне, что думаешь. Я тебе объяснял свои взгляды сто раз. Надеюсь, когда?нибудь эта система взорвется… – И что это будет? Революция? – Может быть, революция. Может быть, все сгниет изнутри. Неважно. Джей забирает косяк. Меня начинает вставлять. – Трава ничего. Ты в Москве часто куришь траву? – Нет, нечасто. Я не то, чтобы очень любитель… – Да, в России – главное водка… Шучу. Знаю, это – стереотип… – В общем, да, стереотип… Но это правда. Джей кидает окурок в окно, глядит на часы. – Еще только одиннадцать. Поехали в бар? – Поехали. А кто поведет? – Я. – А не боишься водить под кайфом? – А я разве когда?нибудь не под кайфом? Джей хохочет, я тоже. Машину обгоняет джип «Рэнглер», в нем сидят человек десять. Чувак в красной футболке висит на подножке, что?то орет нам. Я его не понимаю. Джей вертит руль, глядя перед собой. Поначалу мне было страшно, а теперь уже все равно. Бармен льет пиво в бокал Джея. Я отпиваю из своего. В баре – море народу: бородатые мужики в коже и джинсах, студенты в кофтах с эмблемой колледжа, тетки в джинсах – бананах, как в фильмах про восьмидесятые. По телевизору идет без звука американский футбол. Играет музыка кантри. Мы чокаемся, делаем по глотку. Джей отставляет бокал. – Алекс, есть для тебя идея. – Я слушаю… – Организуй панк – группу в Москве… – Нафига? – Ты говорил, что тебе скучно жить, что хотел бы чем?нибудь заниматься… – Я не умею играть… – Херня. Научишься. Это не джаз и не классика. Панк – рок может играть каждый. Главное, чтобы было, что сказать людям. – Думаешь, у меня есть, что сказать? – Есть, конечно. Хотя бы, «пошли вы на хуй, уроды!» Мы хохочем. – Нет, правда. Я не шучу. Поедем завтра в «пон – шоп» и купим тебе гитару. Я ее подарю тебе. Это будет мой вклад в глобальное продвижение панка. Людей в баре стало поменьше. В углу два старика играют в «дартс». Элис сидит на коленях у Джея, Джун положила мне голову на плечо. Джей говорил, что в прошлом семестре он и Элис вместе учили «Феминизм и политику». Он часто называет себя феминистом. Джун спрашивает: – Алекс, ты тоже изучал экономику, как и Джей? И ты тоже марксист? – Нет, я изучал электронные технологии. Я не знаю, почему меня к нему поселили. Наверное, по ошибке. – Как это, по ошибке? Специально, чтобы он из тебя сделал марксиста. У него получилось? – Не знаю. Со стороны виднее. – Какой еще марксизм? – Элис поворачивается к нам. – Сейчас две тысячи четвертый год. Какой может быть марксизм в две тысячи четвертом году? – Очень даже нормальный, – говорит Джей. – Выпьем еще по пиву? Сейчас объявят последний заказ. Я и Джей ждем на улице. Два чувака ссут на стену бара. Мимо проезжают набитые до отказа машины. Из окон высовываются чуваки и девчонки, что?то орут. – Алекс, ты видел, куда делись бабы? – Нет, не видел. По – моему, в туалет… – А, по – моему, они просто нас кинули. – Нет, давай подождем… – Нечего ждать. Они давно отвалили. Поехали в «ликер – стор», возьмем еще пива… Джей держит одной рукой руль, другой – банку «Миллера». Он резко тормозит. Машину заносит, задние колеса съезжают с асфальта. – Знаешь, что я подумал? Надо поставить нормальную музыку. Джей допивает пиво, бросает банку в окно, наклоняется к бардачку, упершись мне локтем в живот. Он роется в бардачке. На пол летят чеки, рекламные флаеры, жвачки с налипшим мусором, сломанные сигареты. Джей находит кассету, вставляет в магнитофон, жмет на «play». Играет что?то быстрое и жесткое. Я не разбираю ни слова, но мне наплевать. – Группа называется «Minor Threat». Они распались лет двадцать назад. Это – старая запись. Как тебе? – Супер. – Отлично. Джей заводит машину. Я и Джей лежим на полу в нашей комнате, докуриваем косяк. К потолку прилеплен постер «Rock Against Bush» – «Рок против Буша». На нем идиот – президент зажимает уши. – …Революция случится обязательно, – говорит Джей. – Может быть, даже сначала в России. Потому что у вас это было однажды и потому что у вас сейчас самый дикий, самый ублюдочный капитализм… Я вырубаюсь. * * * Дождь. К стеклу прилипают зеленые листья. За Каширкой – деревянные будки строй – рынка и серые коробки домов. По шоссе, одна за другой, едут две фуры «Лиггет – Дукат». С автозаправки выезжает черная «Волга». Я втыкаю шнур в музыкальный центр, другой конец – в гитару «Fender». Джей выполнил обещание и купил мне ее в «пон – шопе» – комиссионке – за две сотни баксов. Я и не пытался за нее заплатить: у меня оставалось долларов десять. Настраиваю вторую струну, прижимая ее на пятом ладу. Настраивать научил меня Ант, а заодно показал десяток аккордов. Это было лет пять назад. Я приходил к Анту и бренчал на его гитаре – покрашенной в черной цвет и облепленной картинками. Ант много лет пишет стихи и песни, но никому не показывает и не играет. Он говорит, что все делает для себя, и не хер лезть в душу поэту. Мы учились с ним в одном классе, потом Ант поступил в иняз, вылетел после сессии, через год поступил в педуниверситет, но и оттуда ушел почти сразу. Сейчас он нигде не работает и не учится, от армии отмазали родители. Знакомые говорили, что Ант «торчит», но правда это или нет, я не знаю. В последний год я с ним виделся редко. Я смотрю на свое отражение в зеркале «шкафа – купе»: чувак бренчит на гитаре, можно подумать, что что?то умеет. Но это всего два аккорда – «е – эм» – «дэ – эм», – остальных я не помню. Звонок в дверь. Вернулась с работы мама. Я снимаю гитару, прислоняю к дивану, иду открывать. * * * Я и Настя сидим в «Баскин – Робинсе» на Белорусской. За соседним столом – семья: мать, отец и ребенок. Ребенку лет пять, щеки вымазаны шоколадным мороженым. Настя не спеша ест свои три шарика – манго, шоколад и кофе. У меня – апельсин, ананас и йогурт. – Ты изменился, – говорит Настя. – Но я пока не поняла, в чем конкретно. Позавчера, когда ты только приехал, я ничего особого не заметила. Может, потому что соскучилась… А ты скучал по мне там, на стажировке? – Да, скучал. Я уже говорил тебе. – А как тебе американские девушки? Что, ни одна не понравилась? – Я с ними почти не общался. Там все сами по себе. Американцы тусуются со своими, китайцы – со своими, русские – тоже. Но русских вообще там не любят. – За что? Из?за глобальной политики? – Нет, не из?за этого. Мне Джей говорил – сосед по комнате, – что русские больше всех мухлюют, списывают на экзаменах. А там у них это не принято, их с детства учили, что нельзя мухлевать. А потом приезжают всякие русские… Кстати, они зовут русскими всех, кто из бывшего СССР. – Хочешь попробовать мое мороженое? – Хочу. – Я всаживаю ложку в подтаявший шоколадный шарик. – Саш, а зачем тебе это нужно – музыкой заниматься? Тебе это правда интересно? – Конечно, интересно. Иначе я бы не стал. А что тебя удивляет? – Не знаю, просто странно как?то. Никогда ни о чем таком не думал, учился хорошо, на стажировку в Штаты попал. А сейчас вдруг – панк – рок. Это же музыка для идиотов, для всяких малолетних хулиганов. Разве нет? – Не только для них. Для тех, у кого свое мнение, для тех, кто не хочет быть, как все. – Короче, для лузеров. – Никакие они не лузеры, а самые нормальные люди. – Не нормальные, а идиоты. Я двух таких знала – учились со мной до девятого класса. Ходили в кофтах «Пурген», на уроках с учителями ругались – показывали, как им на все наплевать, какие они крутые. Ну и что, в конце концов? Выкинули их после девятого, и пошли они в ПТУ. Где они сейчас – не знаю и знать не хочу. – Ты по двум каким?то придуркам делаешь вывод обо всех панках. Может, они никакие не панки, а обычные гопники. Ладно, давай сменим тему. – Давай. Семья за соседним столом встает и выходит. Я смотрю в окно. Они садятся в сиреневую «тойоту». Машина уезжает. Настя спрашивает: – Что на каникулах будешь делать? – Не знаю еще. Учиться играть на гитаре. – Да, важное занятие. Но это, знаешь, твое дело. На вкус и цвет товарищей нет, как говорится… И вообще, столько не виделись… Давай, не будем ссориться. – Давай не будем. – Ладно, я доедаю – и можем поехать ко мне. Родителей дома не будет: уехали на день рождения к другу семьи. С ночевкой, на дачу. Я тоже могла бы поехать, но, видишь… * * * У Жоры – длинные грязные волосы, поредевшие на макушке. Он – в красных спортивных штанах и белой майке «Deep Purple» – сидит на диване с мексиканским «Fender’ом». Я со своим корейским – на табуретке напротив. – Сколько лет тебе, говоришь? Двадцать два? – Двадцать один. Двадцать два будет осенью. – Неважно. Еще не старик. Я тебе, Алекс, скажу одну важную вещь. Ничего, если я буду звать тебя Алекс? Ты не возражаешь? Ну так вот, впереди у тебя десять лет упорных занятий, после чего ты сможешь стать гитаристом. В смысле, профессионалом. А то сейчас любой называет себя музыкантом, даже тот, кто играть не умеет, только на кнопки жмет. – Мне это не надо. В смысле, профессионалом. Мне нужен минимум, чтобы собрать состав. В панк – роке техника – не главное. – А что там главное? – Идеология. Ну, и энергетика тоже. – Энергетика невозможна без драйва. А драйв – без умения играть. – Я не говорю, что вообще не надо уметь. Но… – Ладно, я тебя понял. Не тормози, парень, сникерсни. Жора улыбается. В верхней челюсти у него не хватает зуба. – Ладно, приступим, не будем тратить твои денежки на разговоры. Покажу тебе гамму ля – минор. Это – универсальнейшая гамма, сгодится и для панк – рока, и для всего вообще… Жора льет кипяток в две чашки с растворимым кофе, размешивает чайной ложкой. На одной чашке – сердце и надпись «I Love NYC», на другой – эмблема «BMW». Мы сидим на маленькой кухне. На стене висят постеры: «Deep Purple», «Led Zeppelin», «Jimi Hendrix Experience». – Вот скажи ты мне, Алекс, одну важную вещь, – Жора глядит на меня, прищурившись. – Почему ты не остался в Америке? – В смысле – не остался? – Ну, просто. Взял бы и остался. У меня знакомый парнишка… Тоже учил его играть. Долго ходил он ко мне – года два или три… Уехал по программе для студентов, работал там в лагере детском – и остался. Нелегально сначала, потом поступил в универ… Сейчас дом с бассейном снимают – вдвоем, он и еще один парень, тоже русский. В пригороде Чикаго. Там все дома с бассейнами, других нет. – Жора причмокивает. – Джип недавно купили. Подержанный, но у нас такой стоил бы знаешь сколько? – И откуда у него деньги, если он учится? – Он учится и работает в двух местах. В «Макдоналдсе» менеджер или типа того, и на стройке еще. Зато живет, как человек. Не то, что мы здесь… Я всегда говорил – жить в России нельзя. Здесь выживают, а не живут… Мне уже поздно, старый я. В октябре стукнет полтинник. А то бы тоже уехал с концами. Просто я делать ничего не умею – того, за что денежки платят: по образованию я музыкант, классический гитарист. Закончил музучилище в семьдесят третьем году. Ну так вот… Смотрел я списки, кто нужен в Канаде – творческих профессий нет вообще… Ладно, пошли заниматься, парень. Перерыв кончился. * * * Девушка в джинсах и красной майке кладет на столик меню. Миха открывает его, начинает листать. Столики вокруг нас свободны. Негромко играет даб. – Ну че, для начала по пиву и по сто пятьдесят? – предлагает Миха. Я киваю. – А что на закуску? Острые крылышки? – Я киваю опять. – Ну ладно, ты закажи, а я диски пойду посмотрю, окей? У них иногда кое?что бывает. Миха встает и идет в соседнюю комнату – там продаются книги и диски. Миха ставит бокал на ободранный стол, покрашенный в красный цвет, берет свой «Pall Mall», зажигалку, прикуривает. – Ты, Александр, меня удивляешь. Съездил в Ю – Эс – и как?то кисло. Это ж экспа такая нехилая. Ты че, если бы мне предложили – я бы за радость. И посмотреть, и английский заодно подтянуть… Сейчас это знаешь, как ценится – чтобы инженер, и плюс свободный английский? Ладно, давай за это и выпьем. За Америку. Да? – Нет, давай лучше за «свободный английский». Мы чокаемся, выпиваем. Миха берет графинчик, вертит в руках, подзывая официантку. Она подходит с подносом грязных тарелок и вилок. – Нам, пожалуйста, повторить! Официантка уходит. – Не, ты че, я с тебя просто фигею. Америка – это самодостаточно. Президент, конечно, тупой, но нормальные президенты в природе встречаются редко. Зато в Америке лучшая в мире музыка, лучшее в мире кино… А бабки какие там? Попробуй ты здесь заработай, сколько там каждый помоечник получает. А цены, мне говорили, в два раза меньше, чем здесь, а на что?то даже не в два. Это правда? – Да, правда. – А в каких ты был городах? – Только в Нью – Йорке и в Олбани – столице штата Нью – Йорк. – Ну, про Олбани можешь мне не рассказывать. По названию все понятно – это Твин – Пикс, да? – Не совсем… – Ну, все равно. А Нью – Йорк впечатлил? – В общем, да. – Ты там затусовался? В клуб какой?нибудь зарулил? – Нет, я там клубов не знаю. И настроения не было. – А что ты делал? – Гулял. – Сколько дней ты там был? – Два дня. – И оба гулял? – Да, а что тут такого? – Не, меня б задрало. Я бы лучше по клубам прошелся, по барам… Официантка ставит на стол графин, показывает на пустую тарелку. – Можно забрать? – Да, забирайте. И принесите еще нам порцию крылышек, – говорит Миха. * * * Из киоска «Гриль» идет запах жареной курицы. Таксисты – частники топчутся у своих машин. Светится желтая «М» «Макдоналдса». Вывеска салона «Евросеть» моргает синим. Девушка в белой короткой юбке переминается с ноги на ногу. На ее загорелые ноги смотрит парень в расстегнутой рубахе. Под навесом остановки сидят два тинэйджера в черных майках «Кипелов». У одного – магнитофон. Он нажимает кнопку. Играет металлическая хрень: «Ария» или «Кипелов», я не разбираюсь. Я подхожу к тинэйджерам. – Я извиняюсь, ребята, а можно сделать потише? Тинэйджеры глядят на меня. У одного – тонкие усики над губой и прыщи с белыми гнойниками, второй – смуглый, похож на Киану Ривза. Разглядывая меня – пьяного, невысокого, худого – парни решают: дернуться или нет. Преимущество в силе – у них, но вокруг много народу. Вдруг кто?то вступится за меня? Тогда можно вернуться домой без «мафона» и с разбитыми мордами. Тинэйджеры выбирают мирный вариант. – Ну, у нас вообще?то негромко, – гнусавит прыщавый. Второй молча убирает звук. – Спасибо, ребята. А можно задать вам один вопрос? – Задавайте. Меня редко называют на «вы» – только преподы в институте. – Вы эту музыку слушаете потому, что вам нравится? Или потому, что друзья ее слушают? Не в обиду, мне интересно… – В общем, нравится, – отвечает прыщавый. Подъезжает семьдесят первый троллейбус. Чуваки заходят в заднюю дверь, я – в среднюю, прохожу вперед и сажусь перед кабиной водителя. Троллейбус трогается. Мимо окон движется зелень и серый забор. На задней площадке металлисты врубают музыку громко. Тупой пафосный голос поет: Я свободен Словно птица в небесах Я свободен Интересно, можно ли петь этот бред всерьез? Наверно, нельзя. Тогда чем это лучше, чем песни про «зайку» и прочая попсовая муть? * * * Мама сидит на кухне, пьет чай. Работает радио – «Эхо Москвы». Она всегда слушает «Эхо». Раньше, до Америки, я слушал «Наше радио», а теперь не слушаю никакое – только кассеты и диски. Я говорю: – Привет. Мама поворачивается. – Привет. Как дела? – Так, нормально. Встретились с Михой, выпили пива. А у тебя? – Как всегда – ничего хорошего. Что может быть хорошего на работе? Скорей бы пенсия… – Ты это серьезно? – Серьезнее некуда. Скрипучий голос по радио говорит: – …Угроза распада России реальна, хоть многие в это и не верят. Я готов привести аргументы и убедительно доказать, что в течение нескольких лет Сибирь и Дальний Восток совершенно беспрепятственно отделятся… – Кто это говорит? – спрашиваю я. – Не знаю. Какой?то эксперт. – Бред какой?то он гонит. – Ну, почему бред? Я не в первый раз это слышу уже. – Ну и я не в первый. Пусть хоть сто человек повторят – все равно, это бред. – Не надо быть таким категоричным. – Хорошо. Не буду. Я подхожу к маме, наклоняюсь. Она целует меня в щеку. – От тебя пахнет спиртным. – Я и говорю – выпили с Михой пива. * * * Синяя «семерка» отца тормозит. Я открываю заднюю дверь, сажусь рядом с Верой, говорю: – Привет. Вера молча кивает. Отец говорит: – Привет, Саня. Как поживаешь? – Нормально. Лето еще не кончилось, погода хорошая… – Да, последние, наверно, теплые деньки в этом году… У Веры – новая прическа: волосы пострижены очень коротко, а сзади, чуть ниже макушки, оставлена прядь – она покрашена в синий цвет. – Чем сейчас занимаешься? – спрашивает отец. – Я имею в виду, на каникулах? – Ничем, можно сказать. Отдыхаю. Беру уроки гитары. – Решил заняться музыкой? – Ну, не очень серьезно, но… Почему бы не попробовать? – Да, когда тебе двадцать один, надо пробовать все. Не отказываться ни от чего, а то будет поздно… Я это понял, когда мне уже было тридцать. Многое упустил в своей жизни… Машина выезжает на кольцевую. Мелькают рекламные щиты, большие магазины. Вера слушает свой mp3–плеер, не обращая внимания на нас. Я рассматриваю отца. Много седых волос, перхоть на воротнике джинсовки, глубокие морщины на шее. Ему сорок шесть, на пять лет старше мамы. После развода с мамой – мне тогда было семь лет – он долго пытался кого?то найти. Жил по нескольку месяцев с разными женщинами. Четыре года назад он женился на Вериной матери – Алле. Отец закрывает ворота дачи. Вера ключом отпирает дом, мы заходим. Внутренность дачи набита всякой восточной дребеденью – китайскими фонариками, амулетами, фэн – шуи, картинками. Около года назад у Аллы съехала крыша на почве восточной философии. Раз в несколько месяцев она уезжает на какие?то семинары, время от времени приводит домой стремных персонажей, которые живут у них по нескольку дней или даже недель. Отец вяло пытается с этим бороться, а Вера реагирует спокойно. Я и Вера идем на речку. Отец остался полоть помидоры. Вера не работает на участке из принципа, а меня он никогда не просит. Алла появляется на даче нечасто – все свободное время отдает своему увлечению. Навстречу нам – два чувака лет по двадцать, тащат третьего, пьяного. Все трое рассматривают Веру – она в кедах и черном коротком платье. Вера не реагирует. Я говорю: – Как тебе моя идея – собрать группу и играть панк – рок? Вера молчит. – Ты же барабанила в какой?то команде… Может, остались контакты… Мне нужно собирать состав. – Это было три года назад. Группа называлась «Отец народов». Но мы разосрались, причем очень сильно. И никаких координат не осталось. – Ну, может, еще кого знаешь… – Только электронщиков и диджеев. С панками и говно – рокерами я вообще не общаюсь. А зачем тебе это надо? – Чтобы не давать объявление, а так… – Нет, не это. Зачем тебе музыка, панк? Ведь это все – лажа. Пусть «тины» в это играют. Какой может быть панк в две тысячи четвертом году? – А почему нет? В Америке его – сколько хочешь. – Мало ли, что в Америке? Сам знаешь, здесь не Америка. – Ну и что? Хочу собрать группу – и все. – Валяй, мое дело объяснить тебе ситуацию. Ты уже, как бы, старый. Двадцать два года почти, а нигде еще не играл. Группы собирают в пятнадцать, в шестнадцать лет. – Ну и пусть. Мы выходим на берег озера. У машин тусуются компании. Пищат дети. Гавкает чья?то собака. Вера стягивает через голову платье. * * * Я познакомился с Верой после десятого класса, летом. Отец уже жил с Аллой, а поженились они той же осенью. Вера старше меня на два года. Поступала в ГИТИС, провалилась, закончила филфак МГУ, работала в клубах официанткой, в книжном магазине продавцом, занималась фотографией – несколько снимков попали на выставку. В первый же вечер мы трахнулись. Вера решила, что это прикольно: трахнуться со сводным братом, а я не возражал. Сразу же после секса она объяснила мне жестко, что такого у нас больше не будет, что это был «символический акт». В следующий раз она угостила меня ЛСД. Мы на двоих съели «марку». Это был выходной, отец с Аллой торчали на даче. Вера разрезала «марку» маникюрными ножницами, дала мне половину и сказала положить ее под язык и ждать, пока растворится. Моя половинка растворилась минут через пять. У Веры была с кем?то встреча, и мы сели в автобус, чтобы ехать к метро. Я не чувствовал ничего, только легкое отупение и заторможенность. Пассажиры смотрели на нас как?то странно – как на пьяных или шизанутых. Я спросил у Веры: – Ты, конечно, извини за вопрос, но мне любопытно… Мой отец к тебе не пробовал приставать? – Нет. Ни разу. Может, ему и хочется, но он, как бы, не в теме – из другого вообще поколения. Для него это слишком экстремально. Кроме того, он боится. Не знает моей реакции. А вдруг я пожалуюсь маме, и она его сразу выгонит? – А ты бы пожаловалась? – Нет. – Это был бы «символический акт»? – Может быть, а может, и нет. Бессмысленный разговор. Он не сделает этого никогда. – И хорошо. Мне бы было противно… – Почему? – Не знаю… Автобус свернул на Дмитровское шоссе. Над домами показалась Останкинская башня. Из нее валил черный дым, мелькало пламя. Все пассажиры прилипли к окнам – я понял, что это не «глюк». Я спросил Веру: – У вас есть дома видеокамера? – Нет. А зачем? – Можно было бы вернуться, снять это на видео. – Что – это? – Горящую башню… – Зачем? Это скучно – точная копия того, что было. Интереснее, как мы сами все это запомним. Когда автобус подъехал к метро, «марка» начала вставлять – как будто кто?то трогал мне затылок большой горячей рукой. * * * – Вот, раздобыл себе новый «комбик». – Жора хлопает ладонью по ящику из некрашеных досок, с тремя ручками, гнездами для шнуров и динамиком. – Один умелец сваял – в соседнем подъезде живет. Когда?то с ним в джазовой студии занимались. Только он вылетел сразу, а я продержался полгода. Звучит не хуже «маршаллов». И достался всего за три сотни рублей и два баттла портвейна. А вообще, Алекс, скажу я тебе одну важную вещь: наш «маршалл» – тот, что у нас продается – это не «маршалл», а левизна. Мне Дима Варшавский рассказывал – из «Черного кофе», он долго в Германии жил. Там – это да, «маршалл», а здесь – так, некондиция. Что тут скажешь – если страна второсортная, то и все в ней будет второсортным, даже всемирно известные бренды. Ладно, возвращаемся к нашим овцам. Покажи, что ты там наработал. Жора втыкает шнур моей гитары в «комбик». Я жму на педаль «овердрайва» и начинаю играть «Seeing Red» группы «Minor Threat». На прошлый урок я принес Жоре диск, и он ее «снял» моментально, послушав первый куплет и припев. – Четче переход, – говорит Жора. – И ритм, главное ритм. Тут все просто, «четыре четверти». Но все равно. Отстукивай ритм ногой… Ну?ка еще раз. – Водочки не желаешь? – спрашивает Жора. Мы сидим с ним на кухне, у нас перерыв. – Нет. – А я выпью с твоего позволения. Настроение что?то поганое, с самого с утреца… Ты не думай, на мою компетенцию как учителя это не влияет. Даже наоборот – стимулирует. Помню, лет двадцать назад, сломал я левую руку. Как я сломал ее – не суть важно. Важно, что играл я тогда в кабаке. Рассчитаться надо было с долгами – я взял гитару за две штуки баксов, «Fender» – «японец». И мне врач разрешал выпивать стакан водки, чтобы я мог играть. Нет, болело, конечно, но не так, как если б по – трезвому… Жора открывает дверь холодильника, облепленную фотографиями «Led Zeppelin» и «Pink Floyd», достает начатую бутыль «Гжелки». Он берет в раковине стакан, споласкивает. За окном качаются желтые листья. Во дворе пищат дети. На столе – пустая бутылка от «Гжелки». – Ты извини, конечно, что я так сегодня, – говорит Жора. – Мы следующий раз… все наверстаем. Он наклоняется ко мне, смотрит в глаза. – И все?таки не пойму я тебя, Алекс. Хоть убей, не пойму. – Насчет чего? – Насчет Америки. Почему ты ее так не любишь? – Не люблю – и все. Что тут такого? Тупая страна. Одни уроды повсюду, разожравшиеся и тупые. Дальше собственного носа не видят… – А я бы уехал и жил там… Только не уеду, поздно уже… И вообще никуда не уеду, не выберусь из этой вонючей страны. У меня даже загранпаспорта нет. * * * Сижу на кухне с гитарой. За окном темнеет. Мама в комнате смотрит новости «РЕН – ТиВи». Я встаю с табуретки, закрываю дверь поплотней, снова сажусь. Только что я закончил новую песню. У меня уже есть несколько штук. Все – максимально простые: три аккорда в куплете, два в припеве. Тексты тоже простые. Про то, что любая власть – говно, что жить скучно, что вокруг полно идиотов. Я не говорю ничего нового, у меня нет крутых интересных идей – и плевать. Те, кому не нравится, могут не слушать. * * * Звоню в сорок седьмую квартиру. За стеной у кого?то работает телевизор. Шумит в трубах вода. На зеленой стене нацарапано «Rammstein». Дверь открывается. Ант – в линялой оранжевой майке с растянутым горлом и красных спортивных трусах. Мы жмем руки. Я, цепляясь за чьи?то ботинки в прихожей, прохожу в его комнату. Я еще в школе завидовал Анту: у него была своя комната, в ней он делал все, что хотел, закрывшись изнутри на защелку. Обстановка в комнате минимальная: деревянная кровать, старый письменный стол, табуретка, «батарея» пустых бутылок у дальней стены, в углу – акустическая гитара. На стенах – коллажи из журнальных фотографий вперемежку с абстрактными рисунками Анта. Знаменитостям пририсованы бороды и усы. Из букв разных шрифтов и размеров составлены странные надписи. На столе – старинная мыльница «Sharp» и стопка компактов. На подоконнике – несколько книг и алоэ в консервной банке. Глаза у Анта красные – видно, курил траву. Он садится на табуретку, я – на кровать. – Зачем тебе цветок? – спрашиваю я. – Ты задаешь этот вопрос каждый раз. – И каждый раз забываю. – Если думаешь, что это – эстетская фишка, тонкий пристеб, то ты ошибаешься. Меня подобная ерунда не волнует. А алоэ помогает от насморка – отламываешь кусок и суешь в ноздрю. – Ясно. А насчет моего предложения ты подумал? – Подумал. Я не участвую. – Почему? – Мне это не надо. Собирать состав, репетировать… Зачем этот попс? Ты что, хочешь внедриться в шоу – бизнес? – Нет, конечно. – А зачем тогда? – Как – зачем? Играть концерты, записываться… – Ты не врубаешься, Шура. У тебя мозги заклинило после Америки. Там один, бля, шоу – бизнес, там все продаются… – А что, не в Америке были «Dead Kennedys»? А «Нирвана» твоя не оттуда? Они что – тоже продались? – Продались. И поэтому всем им пришел сипец. Пойми, для настоящего творчества не нужен шоу – бизнес. Это идет изнутри, как божий дар. Ты не смейся, так оно есть… Я пять лет пишу песни, у меня уже, может, штук сто. Но я их никому не играю – ты знаешь. И не буду играть никогда. И стихи никому не читал и не буду читать. Потому что пишу для себя. Мне важно творчество, а не где?то там засветиться. Просекаешь? – Просекаю. Значит… – Сказал уже – не участвую. «Гражданская оборона» правильно спела когда?то: «Хватит, уходите прочь, мы играем для себя». Единственная группа в Союзе, которую я уважаю, которая настоящая. А все остальное – говно и подделка. Что панки, что попс. Не вижу я разницы между Киркоровым и группой «Наив», хоть эти и считают себя панками. В дверь звонят. Ант поднимается и выходит из комнаты. Я встаю, подхожу к столу. На бумажке – кусок текста песни: Мрачные тени солнечных аллей Тупые очевидцы гибели идей Проваленный успех ухода в пустоту Кромешные восторги полета на луну Философски озадаченная дохлая моль Раздутый до предела абсолютный ноль Безупречно изуродованный хоровод Непривычно убаюканный натужный лед Ант возвращается. С ним – коротко стриженый парень в черной джинсовой куртке. На вид ему лет двадцать пять или больше. – Знакомьтесь. Это – Шура, мой давний друг, а это – Андрей. Мы жмем руки. Андрей ставит пакет на стол, достает из него бутылку водки и большую пачку чипсов «Русская картошка». – Дернем? Я пожимаю плечами. Ант кивает. Ант и Андрей курят, стряхивая пепел в пустую бутылку. Я собираю пальцами крошки чипсов. – Ненавижу неформалов, – говорит Андрей. – Вернее, не неформалов, а «неформашек» – тупых тинэйджеров. Сделали татуировки, пирсинги, майки надели со всякими надписями. Это – стадо, тупые уроды. Причем вся их неформальность – строго до поры до времени. Пока в школе учишься, в институте, можно и нефором быть – на родительское бабло. А когда в кармане диплом, когда надо на жизнь зарабатывать – тут уже не до нефорства. Погудели, побалдели – и вперед, делать бабки. Логика простая: без бабок ничего в жизни нет. Я говорю: – В общем, ты все правильно сказал про неформалов. Но всякие быки, уроды – они еще хуже… – Про этих я не говорю. Это конченые элементы. Я про тех, кто из себя что?то строит… – Не, ну есть еще политика всякая, – говорит Ант. – НБП хотя бы и прочие. – А при чем тут политика? – спрашивает Андрей. – Как причем? Есть бычье, есть неформалы, и есть политика. – В жопу политику. Заебала она меня. Возьми хотя бы Лимонова со своей НБП. То туда, то сюда. То «Сталин, Берия, Гулаг», «юные бериевцы», то он с Немцовым тусуется, с Хакамадой. Права человека, хуе – мое… – Ты не врубаешься, – говорит Ант. – Политика есть политика, и надо играть по правилам. Если ты честный и искренний, никому ты на хуй не нужен. Никто тебя не поддержит. И получишься ты не политик, а просто говно. Это работа такая: привлекать голоса избирателей, чем больше – тем лучше. И Лимонов в этой игре – это его такой выбор. Он мог бы остаться писателем, писать всякие книжки про то, что происходит в России. Или про то, что надо делать, чтобы здесь стало лучше. И люди говорили бы: вот какой он крутой, какой он бескомпромиссный. А он полез в политику – значит, тоже должен наебывать, чтобы за него голосовали. – Подожди. Всегда есть грани какие?то, рамки. Типа, вот это я еще сделать могу, а вот это уже не буду… – Есть рамки, ясный перец. Для каждого человека есть рамки, не только, там, для политика… Мне надоел их базар. Наверно, потому что мне нечего вставить. Я никогда не следил за политикой. На выборы ходил всего один раз. Год назад, на парламентские. Когда Путина выбрали на второй срок, я был в Америке. А на парламентских голосовал вместе с мамой за «Яблоко» – она меня убедила. Сказала, что хоть лично Явлинский ей несимпатичен, это все?таки меньшее зло. А на выборах мэра – тогда же – я голосовал за Лужкова. Думал, что пусть лучше все остается, как есть: не так уж и плохо в Москве. Сейчас понимаю, что и не хорошо. * * * Жора прикуривает «беломорину», затягивается, сбивает пепел в пепельницу в форме русалки. Я останавливаюсь, доиграв припев. – Ну так вот, Алекс, могу сказать тебе важную вещь и, надеюсь, приятную для тебя: ритм ты держишь уже неплохо. Если будешь продолжать в том же духе, все у тебя получится. Заметен результат упорных занятий в последние два с лишним месяца. С соло, конечно, похуже дела обстоят. Над этим еще надо работать, но это естественно. Чтобы освоить приемы, выучить гаммы, нужно время… – Времени нет. Я хочу собирать состав. – И как это следует понимать, парень? Что ты больше ко мне не придешь? – Не приду. – В таком случае, все, что мне остается, это пожелать тебе, Алекс, удачи. Как говорят американские друзья, «гуд лак». – Спасибо. – Но в Америке ты зря не остался. Помяни мое слово. * * * Стою в углу вагона метро. На плече – гитара в чехле и рюкзак. Рядом, на сиденье – парень кавказской наружности. Он играет в игру в мобильнике «Siemens». Напротив дремлет мужик в рубашке и галстуке. На коленях – кожаный черный портфель, из него торчит бутылка шампанского. Я поворачиваю голову. В середине вагона, прислонившись к дверям, стоит с бутылкой пива Клык. Я не хочу, чтобы он меня заметил. Он давно меня напрягает, и общаться с ним стало сложно. Мы живем в соседних домах, вместе учились до одиннадцатого класса, гуляли. Потом Клык стал много пить и тусовался в основном с «коллегами» – фанатами «Спартака». Трезвым я его не видел давно. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Царицыно». Я сажусь на свободное место в углу, кладу рюкзак на колени, прислоняю гитару к двери между вагонами. – Привет! Надо мной стоит Клык, протягивает руку. Мы здороваемся. – Пиво будешь? – Он сует мне чуть не в нос бутылку «Клинского». В ней осталось чуть чуть. Я мотаю головой. Клык садится, втискиваясь между мной и полной девушкой с рыжими волосами. Девушка читает Александру Маринину. – Что это у тебя за струмент такой? – спрашивает Клык. – Гитара. – А, по ходу, ты говорил, что лабаешь. Забацай че?нибудь прямо в вагоне, а? – Ага, разогнался. – Не, я шучу, само собой. Ну, ты, в общем понял… Напротив сидят два тинэйджера. На них – не по размеру большие бейсбольные кепки, козырьки повернуты набок. Клык злобно глядит на них. Поезд замедляется, въезжает на станцию. Двери открываются. – Э, вы, че это вы кепки так надели? Крутые, да? Тинэйджеры молча смотрят на Клыка. Я говорю ему: – Успокойся. Что они тебе сделали? – Ничего. Просто уроды. А с понтами, как будто не знаю кто… – Ну и хер на них. Что, ты драку в вагоне устроишь? – Если надо, устрою. Домодедовская. Двери открываются. Мы выходим. Тинэйджеры остаются в вагоне, провожают глазами Клыка. Один улыбается. Клык дергается, хочет вернуться в вагон. Я хватаю его за плечи. У стен подземного перехода стоят пустые пивные бутылки, валяются пакеты от чипсов. Навстречу идет невысокий мужик в расстегнутой рубахе, размахивает руками. Клык останавливается. – Не, ты глянь, какой боец, а? А если ебнуть ему пару раз, чтоб он с копыт, а? Как ты думаешь, стоит? – Не стоит, пойдем. Мы поднимаемся по ступенькам перехода, выходим на остановку. Я говорю: – Пойдем пешком, поздно уже. Троллейбуса полчаса будешь ждать. – Не, ни хера. У меня сил больше нет. Ждем «рогатого». – Ладно, ждем. У остановки тормозит ментовская «ГАЗель». Выходят два коротышки – мента без фуражек. В машине остаются водитель и женщина – тоже в ментовской форме. Менты подходят к скамейке. Один лысый, второй – коротко стрижен. На скамейке сидят три тетки с баулами. Менты что?то им говорят, тетки хватают баулы и тащат к «ГАЗели». Менты подходят к нам. – Документы, – говорит лысый. Я достаю из кармана свой паспорт. Лысый листает его, находит прописку, отдает мне назад. Второй глядит в паспорт Клыка. Видно, что Клык пьяный, и можно доколупаться. Но у ментов, похоже, другие задачи. Стриженый возвращает Клыку паспорт. Менты идут к «ГАЗели». К остановке подъезжает троллейбус. * * * Балконная дверь приоткрыта. В стеклах домов за шоссе отражается заходящее солнце. Играет «Pixies», песня «Holiday». Я сижу за компьютером, просматриваю в Интернете объявления «музыкант ищет группу». «Барабанщик в стиле хардкор ищет толковую группу, возраст не старше 17 лет». «Барабанеру хоцца играть альтернативу!!! Жуть как хоцца!!» «Басист ищет единомышленникOFF!! ОЧЕНЬ ИЩЕТ!!!» «бАСИСИТ. Готов играть трэш – вроде kreator, slayer, exploited. Инструмент в порядке. Уровень игры средний. Ищу музыкантов от 17 лет». «уШЛЕПАК ГИТАРАСТ ИЩЕТ ПАДОНКАФ И СЦУКОв кАЛЛЕГ» «Басист из Москвы ищет группу. Уровень игры НЕвысокий». Никому из них писать не хочется. Я набираю свое объявление: «В панк – группу в Москве нужны барабанщик и басист. Уровень игры – не главное. Возраст от 20 лет. Ориентация на «Dead Kennedys», «Minor Threat», «Bad Brains» и т д.» * * * Мать Насти, Лариса, ставит на стол тарелку с куриным филе. Четыре куска, каждому строго по одному. Мы сидим за круглым столом в большой гостиной. Настя с родителями недавно переехали в «трешку» у Павелецкой, сделали в ней дорогой ремонт. Раньше они жили в однокомнатной, как и мы. Настин отец наливает в бокалы красное вино. Он говорит: – Ну, за встречу, за то, чтобы все у нас было, как надо. Лариса морщится. – Хоть бы раз сказал что?нибудь интересное. Так надоели твои банальности… Мы чокаемся, я отпиваю. Вино терпкое, кислое. Я не люблю сухое. По мне – лучше портвейн. Лариса отрезает кусок филе, начинает жевать. – А ведь вкусно получилось! Понимаю, что себя хвалить неудобно, но мне так надоела еда на работе за эту неделю… Представляешь, Саша, на кухне сломалась «посудомойка», и всю неделю еду подавали в пластмассе. Это ведь невозможно – в пластмассе и вкус совершенно другой, какой?то искусственный… Скажи, Петя? Родители Насти работают в немецкой фармацевтической фирме «продакт – менеджерами». Настя говорила, что всего лет пять назад они оба были врачами, работали в районных поликлиниках, еле сводили концы с концами. Потом отец по знакомству устроился в эту фирму и скоро перетянул туда Ларису. Какие у них зарплаты, Настя не говорит. Но, судя по тому, что они себе позволяют, очень немалые. – …Вообще, вся неделя была сумасшедшая, – продолжает Лариса. – Готовились к презентации новой мази – премиум – класса. – Что значит – премиум – класса? – спрашивает Настя. – Нет, я понимаю, что пиво бывает «премиум», что?то еще, а чем эта мазь отличается от обычной? – Ценой. – Только лишь? – Да. – Лариса улыбается. – Если покупатель готов платить больше, почему бы не дать ему эту возможность? Он платит больше, а взамен получает… ну, ощущение, что купил продукт более высокого класса. А, кроме того, у конкурентов этот ценовой сегмент еще не заполнен… Настина комната обставлена мебелью из «ИКЕА»: стеллажи из некрашеного дерева, письменный стол с компьютером, большой белый диван с подушками. На стеллажах – десяток Настиных книг по экономике и штук тридцать компактов в стиле техно – другой музыки она не слушает. Я обнимаю Настю, мы целуемся. Настя берет мою руку, просовывает себе сзади в джинсы. Пальцы касаются гладкой кожи. – А они не заглянут? – Я киваю на дверь. – Никогда в жизни. Уважают мою независимость. Я не вмешиваюсь в их дела, а они – в мои. А у тебя разве не так? – В общем, так. Только у нас – одна комната. – Да, извини. Я забыла. Настя стаскивает покрывало с дивана на пол. Мы ложимся на него. Она расстегивает мне рубашку. Мы лежим на покрывале, голова Насти у меня на плече. Я разглядываю потолок – только что побеленный, без единого пятнышка. Форточка приоткрыта. Грохочет проезжающий мимо трамвай. – Жалко, что лето кончается, – говорит Настя. – Я так не люблю осень. Нет, сентябрь еще ничего. А потом погода испортится, станет холодно… Я встаю, подхожу к окну. За ним – желтеющие листья и кусок синего неба над домами. – Одно радует, что мы куда?нибудь съездим на Новый год, – продолжает Настя. – Туда, где всегда тепло. Мама предлагает Таиланд, а папа хочет на острова… * * * За окном кухни синеют сумерки. Светится зеленым заправка «Бритиш Петролеум». Я кладу на стул блокнот с текстами, включаю электрочайник. Последняя моя песня – про ментов. Она так и называется «Я убиваю мента». Слегка примитивно, но это – фигня, главное, что в песне есть «мессидж». Не петь же про девок или бухло. В комнате звонит телефон. Дверь открывается, мама выносит мне трубку. Я говорю: – Алло. – Алло. Здрасьте. Я насчет объявления в Нете – насчет сбора состава. У нас тут уже есть состав, но нам как бы нужен лидер… Чуваку, судя по голосу, лет пятнадцать, а может, и меньше. Я спрашиваю: – А играете вы давно? – С той осени. Но так, не особо серьезно… Репетировали на базах весной. Пять или шесть репетиций. Тема такая – нам нужен лидер. В принципе, я могу написать песню, сыграть свою партию на басу, остальные разучат свои, но… Но все это как бы не то, нужен кто?то, кто бы внес креатив. Я понятно выразился, да? – А что за музыку вы играете? Или хотите играть? – Да мы еще точно не определились. Вкусы у нас у всех разные. Кого?то плющит от арт – рока, кого?то от серфа… – А я в объявлении вроде писал, что хочу играть панк… – Ну и панк у нас тоже присутствует, так что есть, так сказать, общие точки… – В общем, спасибо, но я под себя собираю состав, под конкретный материал… Вряд ли подойду вам в роли лидера… – Ну, извините. Электрочайник закипает, отключается. Я бросаю в чашку пакет «Липтона», наливаю кипятку. Звонит трубка. Я жму на «ответ». – Алле. Я насчет объявления. Вам басист еще нужен? – Да, пока еще нужен. – А что за музыка? В смысле, по стилю? – По стилю – панк – рок. – А может она продаваться? – Кто – она? – Ну, такая вот музыка. – Вряд ли. Это – проект некоммерческий. – Ну, тогда извините. Деньги на улице не валяются. – И из задницы тоже не сыплются… – Чего – чего? – Это песня такая была. У группы «Ноль». «Если б из задницы сыпались деньги, я бы ездил на такси без штанов…» – Не, я такое не слушаю. Я больше старый рок, классику жанра. Ладно, бай – бай. * * * Поезд метро тормозит. За окнами – сумрачные своды станции. Двери открываются. Две тетки втаскивают тележку с привязанными к ней баулами. В кармане звонит мобильник. Я достаю его, жму на «ответ». – Алло. – Привет, это Клык. Ты сейчас где? – На Павелецкой, еду домой. – Может, забьемся – выпьем по пиву, пообщаемся? – Как?то неохота сегодня… – Ладно, не гони… Что ты как не знаю кто? – Хорошо, где? – Хотя бы у моего подъезда. На лавочке. Погода, вроде, нормальная… – Во сколько? – А ты когда подъезжаешь? – Через полчаса. – И нормально. Я, по ходу, пиво возьму – насчет этого будь спок. Клык сидит на лавке у подъезда. У его ног, на заплеванном асфальте, стоят четыре бутылки «Балтики – тройки». Одну он уже почти выпил. Мы жмем руки. У Клыка под глазами – желтеющие синяки. – Ну, че у тебя происходит? – спрашивает Клык. Он открывает зажигалкой вторую бутылку. – Так, ничего такого. А с кем это ты воевал? После матча, с гостевыми фанатами? – Не, после матчей трабла давно уже не было. Это я со своей. Пиздимся постоянно. Сначала я ей по щщам настучал, потом она мне… – Кулаками? – Она – да, а я ладошками. Если б я ей кулаками – ей бы уже сипец был. – А из?за чего? – Просто так. Не помню уже. Ладно, давай, приступай. Клык дает мне бутылку. Мы чокаемся, я отпиваю. – Группу собрал? – Почти что. Завтра стрелка в метро – и идем потом репетировать. – А сам ты играть научился? – Более или менее. Для панка сойдет. – Ладно, приду на концерт, когда будет – надо послушать, что ты ваяешь. Из подъезда выходит мужик – лет тридцать, в сером костюме. Клык поднимается, они жмут руки. – Ну что, классно мы сделали «Рубин»? – Еще бы. «Спартак» – чемпион! «Паровозы» и «кони» сосут! – Это правильно! Мужик достает из кармана ключи, подходит к большому серебристому «мерседесу», садится. «Мерседес» отъезжает. Я спрашиваю у Клыка: – Кто такой? – Симченко. Раньше здесь жил. Теперь мамашу навещает. Тоже фанатовец «Спартака» – может, лет двадцать уже. На выезды ездит. Только за границу, конечно. – А ты еще ездишь? – За границу? Ты че, охуел? Когда это я ездил за границу? – Нет, вообще… – Очень редко. Только в Раму и в Питер. Неинтересно сейчас, мало экшена, трабл редко бывает. Если пара кентов в щщи получат, разве это трабл? – А помнишь, как я с тобой в Питер поехал классе в десятом? – Помню, ясный пень, помню. Я тогда еще был пацан. Это сейчас уже типа олдовый, а тогда… У подъезда тормозит «мицубиси», выпрыгивает девушка в белых штанах. «Мицубиси» срывается с места. Девушка глядит на Клыка. Он улыбается. – Ах, что за люди – и без охраны… Я узнаю ее – училась когда?то в «б» – классе. Давно уже ее не видел. Даже не помню, как зовут. Она целует Клыка в щеку. Клык говорит: – Хоть бы когда?нибудь позвонила… – Позвоню обязательно, времени нет совершенно. Учеба, работа… Она набирает код домофона, дверь пищит, открывается. Клык спрашивает: – Ты ее помнишь? – Помню. А где она учится? – Возьми и спроси. Мне по барабану. * * * Двери лифта раздвигаются. Я выхожу, спускаюсь к почтовым ящикам, заглядываю в наш. Там только всякий «спам» – рекламные газеты и листовки. Я вытаскиваю их, швыряю в картонную коробку под ящиками. Ее ставит баба Люда с десятого этажа. Она сдает этот мусор за деньги. Жму на кнопку, открываю железную дверь, выхожу из подъезда. На раскладном стуле сидит тетка с первого этажа – как зовут ее, я не помню. У нее длинные седые волосы и усики над верхней губой. Она курит и читает «МК». Я здороваюсь с ней. Она не отвечает. У второго подъезда старуха роется в урне, достает жестянку от пива, бросает на землю, давит ногой и кладет в пакет. Интересно, ей правда не хватает пенсии, или она содержит детей и внуков? Или просто копит деньги? Я плохо врубаюсь в психологию стариков. Мне они кажутся странными, застывшими в своем времени, когда все было в дефиците, ничего нельзя было найти в магазинах. Года два назад на каком?то канале был сюжет про старуху, которая приносила домой всякий хлам – несколько лет, пока соседи не пожаловались на вонь. Старуху отправили в дурдом, а из ее «однушки» вывезли пять тонн мусора – пришлось подгонять экскаватор. А еще меня поражает, какие они все злые – пенсионеры. Однажды в «Сбербанке» два старика подрались за место в очереди. Один начал махать своей палкой, а второй сбил с него очки. Охранник еле их разнял. У крайнего подъезда тусуется компания алкашей – я вижу их здесь постоянно. Они все разного возраста, кому?то на вид лет тридцать, кому?то – за шестьдесят. Ни один, наверно, не работает, но каждый раз, когда я их вижу, они пьют какой?нибудь алкоголь. Причем, не всегда дешевый. Сегодня – водку «Путинка». Продавщица цветочного киоска брызгает водой на белые гвоздики. Между киосками дворняга грызет кость. На ступеньках в метро старуха продает гладиолусы. Они у нее трех цветов – белые, красные и желтоватые. Поезд метро стоит, двери открыты. Рядом со мной садятся два тинэйджера. Оба бросают взгляд на мою гитару в чехле, отворачиваются, смотрят под ноги. Один – с выкрашенной челкой и хвостом, в черной майке с булавками. Второй – в майке «Король и шут». На его рюкзаке от руки написаны названия групп: «КиШ», «Тараканы», «Наив». Поезд стоит, двери открыты. Крашенный говорит второму: – Я че?то не догоняю, чего многие нефоры слушают всякий старый отстой. Типа «Алисы». Группа вообще говенная, меня ни грамма не торкает. – И меня «Алиса» не торкает. Говно какое?то. Весь этот старый, бля, рок – «Аквариум», «ДДТ», «Кино» – такая уже поебень… – Не, ну «Кино» – еще более – менее. – Не знаю, меня от него не плющит. Я вообще ничего не слушаю, кроме «КиШа» и «Наива». Ну, «Тараканы» еще, но у них тоже много отстоя. В центре зала стоит волосатый чувак в черной майке «The Beatles». У ног – барабан в брезентовом чехле и тарелки в большом рваном пакете. Я подхожу. – Привет, ты Леша? – Да, а ты, наверное, Саша? – Да, точно. – Ну, рад познакомиться с тобой, пипл. А то общались по телефону и в Нете, а сейчас, наконец, вышла встреча в реале… А где наш третий коллега? – Должен сейчас подойти. Может, опаздывает немного. Подъезжает поезд из центра, тут же еще один – с Красногвардейской. Из вагонов высыпает народ, движется к выходам. Несколько человек остаются в центре зала. Я гляжу на них, пытаясь вычислить Глеба. Поезда отправляются. Толпа на платформе редеет. В нашу сторону движется парень с гитарой в чехле, коротко стриженный. В руке – бутылка пива. – Здорово, пацаны! Вы, я так понимаю, Саня и Леха? А я, значится, Глеб. – Он крепко жмет нам с Лехой руки. – Ну че, двинули к базе, а то опоздаем? Рядом с дверью старого желтого здания висит табличка «Филиал № 2 дома культуры АМО – ЗИЛ». Мы заходим в фойе. Я говорю вахтерше: – Здравствуйте. Мы – репетировать. – Да, поняла. Сейчас придет главный по этому делу. В одном конце полутемного фойе – гардероб с пустыми вешалками, в другом – несколько дверей. Одна открывается. Выходит невысокий волосатый мужик в черной майке. Майка заправлена в синие джинсы. – Здравствуйте, – говорю я – Вы – Анатолий? Я вам звонил насчет репетиции… – Да, помню, помню. Группа «Угроза жизни», да? Ну, проходите, давайте, сейчас ваше время пойдет. Мы идем за ним по коридору, упираемся в дверь, обитую дерматином. Анатолий отпирает ее ключом. – Так, поскольку вы здесь в первый раз, объясняю все популярно. Туалет – в конце коридора. Курить только там. На базе – никаких сигарет, алкоголя тоже быть не должно. Вы пришли репетировать, а не пить… – Даже пиво нельзя? – спрашивает Глеб. – А пиво – это что, не алкоголь? – Для кого?то пиво – как вода. Глеб и Леха стоят у окна в туалете. Они курят, стряхивают пепел в жестянку. Я выхожу из кабинки, открываю кран, подставляю под воду руки. – Офигительно у нас получается, – говорит Леха. – Просто душа поет. – Да, прет, как надо. – Глеб улыбается во весь рот. – Только три часа – это мало. Что ты сделаешь за три часа? Я раньше в одной блюзовой банде играл – у нас репы были по ночам. Снимаем базу на ночь, ящик пива, шмаль, когда есть – и блюзуем потом. Вот это я понимаю… Анатолий сует мятые сотни в карман. – Ну как вам, ребята, понравилось здесь? – Нормально, – говорит Глеб. – Если б еще комната побольше была… – Ну, какая уж есть – расширяться здесь некуда. А вам, собственно, что за проблема? Вас же трое всего… Неужели не помещаетесь? – Не, пространства всегда маловато. – Глеб улыбается. – Музыка все заполняет! * * * Небо над Комсомольским проспектом синеет. На ступеньках Дворца молодежи чуваки и девчонки пьют пиво. Я и Настя выходим из кино «МДМ на пуфиках». – Наркотики – гадость, – говорит Настя. – Смотря какие. В легких наркотиках нет ничего плохого. Это ничем не хуже, чем водка. – Как ты можешь такое говорить? Наркотики есть наркотики. Ты принимаешь любое количество, и твое сознание изменяется. А водки можно выпить чуть – чуть – и вообще ничего не почувствуешь. – Ты рассуждаешь, как врач. Это родители тебя агитируют? – А при чем здесь мои родители? Не надо их, пожалуйста, трогать. – Нет, просто странно. Слышать такое от тебя… – Если странно – можешь не слушать. У тебя интересная логика. По – твоему, употреблять наркотики, водить компанию с грязными панками – это нормально, а жить нормально, учиться, думать о будущем – это стыдно. Я тебя не понимаю, перестала вообще понимать. – А ты попробуй понять – может, получится… – Я и пытаюсь… Но что?то не очень выходит. Мы идем по проспекту. Навстречу – парочки и компании молодежи. Все веселые, кто?то пьет на ходу коктейли и пиво. У меня настроение мрачное – Настя меня напрягает. Не только тем, что сейчас говорила, а вообще – своими повадками и понятиями. Иногда мне с ней хорошо, а иногда не хочется видеть ее вообще. Скоро год, как мы с ней встречаемся, и сначала все было отлично. Потом я уехал в Америку, и мы писали друг другу «эсэмэски» и «мэйлы», и скучали друг по другу, и ждали момента, когда увидимся снова… – Саш, а скажи мне честно… Тебе правда нравится то, что ты делаешь? Твой музыкальный проект… – Я уже говорил много раз, что нравится. – Ну, все меняется. Может, тебе было нужно самовыразиться. Может, у тебя был период такой…Ведь в жизни бывают моменты… Кто?то начинает заниматься альпинизмом, кто?то чем?то еще… – Ну, это разные вещи – музыка и альпинизм. – Это я так, для примера… Просто, мне это кажется чем?то таким… Я тебе говорила уже… Для грубой неотесанной молодежи, для пэтэушников… – Мало ли, что может казаться? Вон ты вообще слушаешь техно, и я тебя никогда насчет этого не стебал. – А что здесь такого? Вся молодежь слушает техно. Хорошая танцевальная музыка. – Именно так – «вся молодежь». И ты тоже хочешь, как все? – Да нет, ничего я не хочу. Но если мне нравится… – Вот и мне моя музыка нравится. – А мне – моя. – Твое техно – развлекательная жвачка для людей с тупыми мозгами. Для тех, кому на все наплевать, кому не хочется думать. – Музыка вся развлекательная. Это такой же продукт, как сникерс или кола. Не надо только говорить, что у рока или у панка есть глубокий смысл. – У некоторых групп он есть. – Ну и у техно – групп тоже. – Ладно, с тобой бесполезно спорить. – И с тобой тоже. * * * – Давайте, значится, передохнем, – говорит Глеб. Он снимает бас – гитару, ставит на подставку. Леха продолжает что?то настукивать. – Перестань молотить! – кричит Глеб. – И так уши заложило. База какая?то левая, бас вообще не звучит. – Да ладно, не так уж и плохо, – говорю я. Леха вылезает из?за барабанов, подходит к окну. За желтыми деревьями – соседний дом и кусок улицы. Я окручиваю крышку у бутылки воды, делаю долгий глоток. Глеб протягивает руку, я даю ему воду. Леха подходит к столу в углу, выдвигает ящик, сует в него руку, достает бутылку без этикетки. В ней – немного прозрачной жидкости. Леха поворачивается к нам, улыбается. – Коллеги, кто?нибудь желает присоединиться? – Нет, спасибо, – говорю я. – И тебе не советую тоже. Мало ли, что там внутри? Леха откручивает крышку, нюхает. – По моим ощущениям, вроде, водочка… – А если нет? – Ты меня обижаешь, Александр. Этот напиток я всегда определю по запаху. Леха пьет, высоко закинув бутылку, проливает на стол. Он морщится, улыбается, кладет бутылку на место. – Ладно, давайте играть, – говорю я. – Время тикает. Анатолий заходит в комнату. – Все, ребята, осталось пять минут. Следующая группа ждет… А что за запах такой, а? – Наверно, водкой пахнет, – улыбаясь, говорит Леха. – Какой еще водкой? Что за шутки такие? – Ну, у вас там, вроде, была… Анатолий подходит к столу, выдвигает ящик, достает пустую бутылку, смотрит на Леху. – И ты что, ее выпил? Леха кивает. – Ты что, блядь, охуел? По чужим столам лазишь? Ты что, не понимаешь, что ты здесь в гостях? Ты пришел ко мне в гости, можно сказать, и ты лазил здесь, как какой?нибудь бомж… А если б там была бутылка коньяка? «Хенесси», блядь, какого?нибудь, ты бы тоже все выжрал? Нет, это просто пиздец, маты сами сыплются с языка – так ты меня удивил. Я просто охуеваю… Вы, блядь, какие?то ебанутые все – поколение «икс», поколение «игрек», хуй знает что. У нас такого не было никогда – тоже ведь музыканты, и покруче, чем сейчас. Я в «Землянах» играл на ударных. Приезжаем в какой?нибудь город – гастроль десять дней. И каждый день – дворец спорта, причем полный всегда, под завязку. И чтобы кто?нибудь водку там спиздил, такого не было, быть не могло… По фойе дома культуры бегают девочки лет по десять в балетных пачках. Мы проходим мимо них, стараясь не ударить инструментами, выходим на крыльцо. – Ну что, Леха, спасибо тебе, – говорю я. – Теперь новую базу надо искать. – Херня, – говорит Глеб. – Баз в Москве дофига. А эта параша уже надоела. * * * Отмыкаю дверь, захожу в квартиру. Снимаю с плеча гитару, прислоняю к стене. Она падает, я ловлю ее за ручку чехла, осторожно кладу на пол. – Эй, есть здесь кто живой? – Я на балконе! – кричит мама. Я снимаю кроссовки, прохожу через комнату, выхожу на балкон. Мама курит. Она курит редко – только когда ее достают на работе. Она работает в турфирме – уже пять лет, а до этого вела географию в школе. Я спрашиваю: – Что, опять проблемы на работе? – Можно сказать и так. – А что случилось? – Так, ничего. Мелочи. Не хочу об этом. Все пройдет… – Вспоминать не надо… Мама тушит сигарету о поручень балкона, кладет окурок на карниз, чтобы потом выбросить. Она никогда не бросит окурок вниз. Говорит, что так делают только люмпены. – Как репетиция? – В общем, нормально. Но базе той больше не будем. – А почему? – Так, хозяин какой?то странный. Очень странный. Кстати, барабанил когда?то в «Землянах». – Группа моей молодости. А куда они делись потом? – Не знаю. Кому они на фиг нужны? – Как это – кому нужны? Их вся страна практически слушала. «Но снится нам не рокот космодрома…» – «Не эта ледяная синева…», – напеваю я, пародируя. – И все?таки, лучше, чем официоз. Леонтьев, Пугачева, Кобзон… – А «Земляне» – не официоз? – Не настолько… – И тебе они правда нравились? – В общем, нравились. Только не эта песня, а другая. Ее реже крутили по телевизору. Называется «Путь домой». А потом появились итальянцы… – И ты слушала итальянцев… – Ну да, итальянцев. Челентано, Тото Кутуньо, кто?то еще там был… Да черт с ними со всеми. Я музыкой не очень увлекалась. Так, слушала иногда. Поэтому удивительно, что ты вдруг так увлекся. Ты что, хочешь стать музыкантом, заниматься этим серьезно? – Не знаю, вряд ли. У нас музыка непопсовая, играем для себя. – Для самореализации? – Вроде того. * * * Подхожу к окну. Серо и пасмурно. Над домами плывут тучи. На шоссе, в сторону центра – пробка. Первых двух пар по пятницам нет, а дома сидеть тоскливо. Я стаскиваю спортивные штаны и натягиваю джинсы. Перехожу Шипиловский проезд, иду вдоль зеленого забора. Над ним накручены петли колючей проволоки. Слева, за таким же забором – кирпичное строение с трубой. Вокруг него бегают собаки. Одна замечает меня, гавкает. Я не реагирую, собака замолкает. Забор кончается. Внизу – овраг, за оврагом – лес, еще дальше – микрорайоны одинаковых домов. Забор покрыт разноцветными надписями, большинство нечитаемы. Одна – явно свежая, черным фломастером: «Кто это прочитал тот пидарас». Под ногами – пачка от сигарет «L&M», раздавленная пластиковая бутыль от пива «Очаково». В землю впечатались пробки от «Клинского», «Балтики» и «Эфеса». Здесь по – прежнему тусуются тинэйджеры. Лет шесть – семь назад мы тоже тусовались на этом пятачке, между забором и оврагом, но редко. Чаще всего здесь сидели парни постарше, пили пиво или водку. А мы обычно сидели на трубах – две параллельные трубы теплотрассы проходят через весь овраг на высоте метров двадцать. Настроение говенное. Последняя репетиция была дурацкой. Глеб орал на Леху – он неровно стучал. Леха нервничал и играл еще хуже. Я пытался разрулить ситуацию, но Глеб меня не слушал. Он пришел поддатый и на репетиции выдул две бутылку пива. Не знаю, зачем все это надо? Зачем тратить время и деньги на «репы»? Может, ни фига не получится, никто не будет нас слушать? Может, нигде не сыграем вообще, никому не будем нужны? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-kozlov/pops/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.