Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Чудовище должно умереть Николас Блейк Найджел Стрэнджвейс #4 В убийстве аристократа Джорджа Рэттери полиция подозревает знаменитого писателя Фрэнка Кернса. Ведь Рэттери недавно сбил насмерть маленького сына Кернса и скрылся с места преступления… Месть обезумевшего от горя отца – чем не мотив? Однако Найджел Стрейнджуэйс, в чьи руки попадает дневник подозреваемого, уверен: всё не так просто, как кажется… Николас Блейк Чудовище должно умереть Nicholas Blake THE BEAST MUST DIE Печатается с разрешения автора и его литературных агентов Peters, Fraser and Dunlop Ltd и The Van Lear Agency LLC. Серия «Золотой век английского детектива» © Nicholas Blake, 1937, 1938 © Школа перевода В. Баканова, 2015 © Издание на русском языке AST Publishers, 2017 * * * Посвящается Айлин и Тони Часть 1 Дневник Феликса Лейна 20 июня 1937 года Я собираюсь убить человека. И хотя я не знаю его имени, не знаю, где он живет и как выглядит, я собираюсь найти его и убить… Ты должен простить мне напыщенное начало, любезный читатель. Не правда ли, похоже на один из моих ранних детективов? Однако этой истории не суждено увидеть свет, и обращение «любезный читатель» не более чем условность. Я намерен совершить то, что зовется преступлением. Преступник, лишенный сообщника, испытывает потребность излить душу: одиночество, необходимость скрываться, груз содеянного – слишком тяжкое бремя. Рано или поздно он не выдержит, но даже если его воля крепка, злодея выдаст суперэго – суровый самоуверенный моралист. Хитростью заставит обмолвиться, неосмотрительно открыть душу перед случайным попутчиком, подбросить против себя улику. Закон и порядок бессильны против убийцы, лишенного совести. Однако в глубине любой души живет жажда искупления – чувство вины, пятая колонна. Наш главный враг – зло, которое внутри нас. Не выдадут слова, так подведут поступки. Поэтому убийц тянет на место преступления. Поэтому я пишу дневник. Тебе, моему воображаемому читателю, hypocrite lecteur, mon semblable, mon frиre[1 - Лицемерный читатель, мое подобие, мой друг (фр.).], предстоит выслушать мою исповедь. Я ничего от тебя не утаю. Если кто и способен спасти меня от виселицы, то это ты. Нет ничего проще, чем замышлять преступление, сидя в домике на берегу моря. Джеймс любезно предложил мне пожить здесь после нервного потрясения, которое я пережил. (Нет, любезный читатель, я не умалишенный. Мой разум никогда еще не был так тверд. Он обращен ко злу, но не слаб.) Мне легко замышлять убийство, любуясь на залитый вечерними лучами Голден-Кэп, на сизые барашки волн и изогнутую линию залива. Ибо все, что я вижу из окна, напоминает мне о Марти. Будь он жив, мы устроили бы там пикник. Он шлепал бы по воде в ярко-красном купальном костюме, которым так гордился. Сегодня Марти исполнилось бы семь; я обещал научить его управлять яликом, когда ему исполнится семь. Марти был моим сыном. Однажды вечером, полгода назад, он перебегал улицу перед нашим домом – ходил в деревню купить сладостей. Для него все закончилось быстро: слепящий свет фар из-за угла, мгновенный ужас – и вечная тьма. От удара тело отбросило в канаву. Он умер сразу, еще до того, как я поднял его с земли. Конфеты из кулька рассыпались. Зачем-то я стал их собирать – а что еще мне оставалось, – пока не заметил на одной кровь. После этого я ничего не помню, был не в себе: воспаление мозга, нервный срыв… Одним словом, я не хотел жить. Сын был единственным, что у меня осталось, – Тесса умерла родами. Водитель, сбивший Марти, даже не притормозил. Полиция его не нашла. Судя по тому, с какой силой отбросило тело, он огибал крутой поворот на скорости миль пятьдесят в час. И теперь я должен его разыскать и убить. Прости, сегодня писать я больше не в состоянии. 21 июня Я обещал ничего от тебя не скрывать, любезный читатель, и уже нарушил обещание. Впрочем, прежде всего я лукавлю перед собой. Виноват ли я в смерти Марти? Зачем отпустил его в деревню одного? Господи, я нашел в себе силы это написать! Боль так невыносима, что перо едва не проткнуло бумагу. Теперь, после того, как острие извлекли из гнойной раны, я ощущаю головокружение, но это к лучшему – страдание притупляет память. Вглядимся же в шип, который медленно сводит меня в могилу. Если бы я не дал Марти тот двухпенсовик, если бы пошел с ним или послал миссис Тиг, он бы не погиб. И сейчас мы плавали бы на ялике, собирали креветок, рвали эти ужасные желтые цветы на склоне, как их там? Марти непременно хотел знать названия всего на свете. Я хотел, чтобы сын вырос самостоятельным. Когда умерла Тесса, я осознал, что рискую задушить его своей любовью, поэтому приучал к самостоятельности, учил рисковать. Он много раз ходил в деревню один, а пока я работал по утрам, играл с местными мальчишками. Марти всегда переходил улицу по правилам, да и автомобилей у нас в деревне по пальцам пересчитать. Кто знал, что этот негодяй внезапно выскочит из-за угла? Наверняка рисовался перед красоткой на соседнем сиденье или перебрал лишнего. А потом трусливо улизнул, чтобы не отвечать за содеянное. Тесса, дорогая, неужели я виновен в его смерти? Я не хотел воспитать его неженкой. Ты терпеть не могла, когда тебя опекали, ты была независимой. Нет, разум твердит: мне не в чем себя винить, но детская ручка, сжимающая рваный бумажный кулек – кроткий призрак, который всегда со мной, – не отпускает. Не обвиняет, однако и не дает покоя. Если я и отомщу, то только за себя. Интересно, считает ли меня коронер безответственным папашей? В лечебнице мне не показывали никаких официальных бумаг. Знаю только, что вердикт «непредумышленное убийство» вынесен в отношении неизвестного. Непредумышленное убийство! Убийство невинного ребенка! Если бы его поймали, убийце грозил бы срок, отсидев который он снова благополучно гонял бы как полоумный. Разве что его лишили бы прав пожизненно, но разве от них дождешься. А значит, найти и остановить убийцу придется мне. Того, кто уничтожит его, следует увенчать венками (где я читал про такое?) как благодетеля человечества. Нет, хватит себя обманывать, мне нет дела до абстрактной справедливости. И все же мне интересно, что сказал коронер. Возможно, именно поэтому я все еще здесь, хотя вполне оправился. Я боюсь пересудов. Смотрите, вот идет отец, допустивший смерть единственного сына. Будь они прокляты, все вместе взятые! Что мне до соседей – скоро у них будет о чем позлословить на мой счет. Послезавтра я возвращаюсь. Я написал миссис Тиг, просил подготовить дом к моему приезду. Худшее позади, лечение завершено. Остаток жизни я намерен посвятить тому единственному делу, которое меня здесь держит. 22 июня Джеймс заглянул вечером меня проведать. Добрая душа. Он удивился переменам в моем настроении. А все благодаря живительному воздуху приморского коттеджа, отвечал я. Не мог же я признаться, неизбежно вызвав лишние вопросы, что теперь в моей жизни появился смысл. На один из вопросов я сам не знаю, что ответить. Когда вы решили убить Икс? Все равно что спросить: когда ты понял, что влюблен? Будущий убийца, в отличие от счастливого любовника, не склонен углубляться в детали. Язык развяжется, когда убийство позади, хотя мой дневник доказывает обратное – порой убийца, будь он проклят, распускает язык еще до того, как убил. Итак, мой призрачный исповедник, пришло время рассказать о себе: возраст, рост, вес, цвет глаз – короче, стандартный портрет предполагаемого убийцы. Мне тридцать пять, рост средний, глаза карие. На лице – выражение хмурого добродушия, которое делает меня похожим на нахохлившуюся сову (как уверяла Тесса). Волосы до сих пор не поседели. Зовут меня Фрэнк Кернс. Еще пять лет назад я числился служащим Министерства труда («работал» – не совсем подходящее слово). Получив наследство и поддавшись природной склонности к лени, я уволился и купил коттедж в деревне, осуществив нашу с Тессой давнишнюю мечту. «И там она вскоре оставила этот мир» – как сказал бы поэт. Когда мне надоело копаться в саду и ремонтировать лодку, я начал писать детективы – под псевдонимом Феликс Лейн. Детективы оказались недурны и обеспечили мне неожиданно высокий доход. Впрочем, я отказываюсь считать свою писанину серьезной литературой, поэтому мое инкогнито никогда не будет раскрыто. Издателям дано строгое указание на этот счет. Не без труда свыкшись с мыслью, что писателю не по душе шумиха вокруг его имени, они начали находить в этом прелесть. Загадочная личность автора – неплохая реклама. Хотя я никогда не поверю, что моей «стремительно растущей аудитории» (издательский термин) и впрямь есть дело до того, кто скрывается под псевдонимом Феликс Лейн. Впрочем, ни слова упрека в его адрес. Феликс Лейн мне еще пригодится. Когда соседи спрашивают меня, чем я занимаюсь, я отвечаю, что пишу биографию Вордсворта. Я действительно немало знаю о Вордсворте, но скорее проглочу центнер твердого клея, чем возьмусь за его жизнеописание. Должен сообщить, что моя криминальная квалификация прискорбно низка. Как Феликс Лейн, я немного знаком с судебной медициной, уголовным правом и полицейским протоколом. Я никогда ни в кого не стрелял, а травил только крыс. Мое знакомство с криминологией позволяет утверждать, что избегают заслуженного наказания лишь генералы, врачи и шахтовладельцы. Впрочем, возможно, я недооцениваю любителей. Что касается характера, о нем судите по моему дневнику. Я привык считать его дурным, хотя, возможно, это лишь самообман души, искушенной в… Прости мне, любезный читатель, претенциозную болтовню. Человеку, томящемуся во тьме и одиночестве на дрейфующей льдине, простительно заговариваться. Завтра я возвращаюсь домой. Надеюсь, миссис Тиг спрячет игрушки, как я просил. 23 июня Коттедж выглядит как обычно. С чего бы ему измениться? Или я ждал, что стены набухнут от слез? Дерзкой человеческой природе свойственно полагать, что мироздание вместе с нами корчится в муках. Разумеется, коттедж не изменился. Вот только жизнь ушла из него навсегда. На углу поставили дорожный знак – как всегда, слишком поздно. Миссис Тиг выглядит очень расстроенной. Искренне переживает или этот похоронный тон – дань приличиям?.. Перечитал последнее предложение и устыдился. А ведь я ревную Марти ко всем, кто знал и любил его. Господи, неужели я превращаюсь в одержимого отца, ослепленного эгоистической любовью? Если так, то убивать – самое подходящее для меня занятие. В комнату вошла миссис Тиг. На красном заплаканном лице виноватое, но твердое выражение жалобщицы или прихожанки после причастия. – Я не смогла, сэр, у меня не хватило духу… К моему ужасу, она разрыдалась. – Что не смогли? – Спрятать их. Бросив на стол ключ, миссис Тиг выбежала из комнаты. Ключ от шкафчика Марти. Я поднялся наверх и открыл дверцу. Сейчас или никогда. Долгое время я просто смотрел на них, не в силах рассуждать: игрушечный гараж, паровозик «Хорнби», одноглазый плюшевый мишка – его любимцы. На ум пришли строки Ковентри Пэтмора: Все, что могло его утешить в горе: Узорный камень, найденный у моря, Шесть раковин, кусок стекла, Обкатанный волной, коробку фишек, Подснежник в склянке, пару шишек…[2 - «Игрушки» (пер. Г. Кружкова).] Миссис Тиг совершенно права. Не стану их прятать. Нельзя позволять ране зарубцеваться. Эти игрушки – лучший памятник Марти, чем надгробие на деревенском кладбище, они не дадут мне спать спокойно, из-за них кое-кому скоро не поздоровится. 24 июня Утром разговаривал с сержантом Элдером. Девяносто килограммов мышц и костей, как сказал бы Сапер[3 - Герман Сирил Макнили (1888–1937) – популярный между двумя мировыми войнами автор рассказов о приключениях отставного полковника Драммонда по прозвищу Бульдог, которые писатель публиковал под псевдонимом «Сапер».], и не больше миллиграмма мозгов. В тусклых глазах надменное выражение болвана, наделенного властью. Почему при встрече с полицейским нас охватывает трепет, и мы чувствуем себя шлюпкой, на которую надвигается линкор? Что это, страх угодить за решетку? Бобби всегда настроены враждебно: что к представителям высших классов, потому что боятся нажить неприятностей, что к представителям низов, ибо те видят в них естественных врагов. Впрочем, я отвлекся. Как обычно, из Элдера слова лишнего не вытянешь, а его привычку почесывать мочку правого уха, уставившись в стену над твоей головой, я нахожу крайне раздражающей. Расследование еще продолжается, заявил он, полиция принимает все меры, просеивает все крупицы информации, но пока ни единой зацепки. Похоже, они в тупике, хотя и отказываются признавать поражение. А значит, мне предстоит все сделать самому. Я угостил Элдера пивом, и он, став сговорчивее, поделился со мной деталями расследования. Полицию определенно не упрекнуть в отсутствии рвения. Не ограничившись призывом к свидетелям по радио, полицейские прочесали все ближайшие мастерские в поисках смятых кузовов, бамперов и радиаторов, а также допросили всех владельцев автомобилей в округе. Были также опрошены домовладельцы и хозяева бензоколонок по пути следования автомобиля убийцы. В тот день полиция проводила проверку на дорогах, но даже если убийца срезал путь, чтобы наверстать время, на следующем посту его не остановили. Кроме того, полицейские сравнили данные соседних постов; судя по хронометражу, ни один автомобиль в нашу деревню не сворачивал. Так что можете не сомневаться, мимо полиции и мышь не проскочит. Надеюсь, мои расспросы не вызвали подозрений. Какое дело убитому горем отцу до всех этих подробностей? Впрочем, едва ли Элдер силен в патологической физиологии. Однако теперь задача кажется мне еще сложнее. С чего я взял, что справлюсь там, где спасовала целая армия полицейских? Легче найти иголку в стоге сена. Если бы я хотел спрятать иголку, то засунул бы ее не в сено, а в кучу других иголок. Элдер убежден, что, несмотря на малый вес Марти, на передней части автомобиля должна была остаться вмятина. И если бы я сбил ребенка и хотел замести следы, то намеренно врезался бы в ворота или в дерево, уничтожив улики. А значит, нужно выяснить, не зафиксированы ли в тот злополучный вечер автомобильные аварии. Утром позвоню Элдеру и спрошу. 25 июня Черта с два. Полицейские подумали и об этом. Судя по тону Элдера в телефонной трубке, у его сочувствия есть пределы. Учтиво, но твердо он дал мне понять, что полиция не нуждается в советчиках. Все происшествия на дорогах уже проверены на предмет, как он выразился, bona fides[4 - Честные намерения (лат.).] – что за надутый болван! С чего начать? Неопределенность сводит меня с ума. Неужели я воображал, что стоит мне протянуть руку, и я схвачу убийцу? Или у меня начинается мания величия? После утреннего разговора с Элдером я совсем пал духом и, не зная, чем себя занять, решил повозиться в саду, где все напоминает мне о Марти, особенно розы. Малышом Марти любил топтаться у меня под ногами, пока я срезал цветы для букетов, а однажды оборвал соцветия у пары дюжин роз призового сорта «Ночь» великолепного темно-красного цвета, которые я растил для выставки. Помню, я вышел из себя, хотя даже тогда понимал, что Марти просто хотел помочь. Я вел себя отвратительно, и еще несколько часов после ссоры Марти не мог успокоиться. Нет ничего проще, чем растоптать доверие чистой души! А теперь он умер, и пусть это звучит глупо, больше всего на свете я хотел бы, чтобы в тот день мне хватило мозгов сдержаться. Должно быть, тогда моему сыночку казалось, что его мир рухнул… Черт побери, я совсем раскис, скоро начну записывать по памяти все забавные высказывания Марти. Впрочем, почему бы и нет? Помню, как увидев на лужайке разрезанного газонокосилкой червяка, Марти сказал: «Смотри, пап, червяк похож на поезд». Я еще подумал, что у него острый ум, и в будущем из Марти вырастет поэт, с таким-то даром к метафорам! Этот поток сентиментальных мыслей был вызван тем, что ждало меня в саду: кто-то срезал у роз макушки. Мое сердце остановилось (фразочка из моего собственного детектива). На миг я решил, будто весь кошмар последних шести месяцев мне привиделся, и погубил цветы Марти, а не какой-то деревенский озорник. Неужели против меня ополчился весь мир? Милосердное Провидение могло бы оставить несчастному несколько роз. Наверное, нужно сообщить об этом «акте вандализма» полиции, но я не в состоянии. Есть что-то невыносимо напыщенное в звуке собственных рыданий. Надеюсь, миссис Тиг меня не слышала. Вечером пройдусь по деревенским пабам, вдруг услышу что-нибудь полезное. Не могу же я сидеть сиднем и до скончания века предаваться отчаянию. Загляну к Питерсу, пропущу стаканчик перед сном. 26 июня В необходимости скрывать свои мысли есть что-то сладко-тревожное. Представляешь себя героем романа, который прячет взрывчатку в нагрудном кармане, а взрыватель – в кармане брюк и в любую минуту готов к вящей славе своей идеи разнести всех на куски. Я помню это распирающее чувство в груди, когда тайком обручился с Тессой. И вновь испытал его у Питерса. Он славный малый, но едва ли ему довелось испытать в жизни что-нибудь более волнующее, чем рождение детей, артрит или грипп. Интересно, что он сказал бы, узнай, что его виски пьет будущий убийца. Я едва не проболтался. Надо быть осторожным, это не игра. Вряд ли Питерс мне поверит, но я не хочу, чтобы меня снова упрятали в лечебницу. С облегчением узнал от него, что никто и не думал обвинять меня в смерти Марти. Хотя эта мысль не дает мне покоя. Я всматриваюсь в лица соседей и гадаю, что они обо мне думают. Скажем, миссис Андерсон, вдова покойного органиста. Почему, завидев меня издали сегодня утром, она поспешно перешла дорогу? А ведь раньше души не чаяла в Марти, угощала его клубникой со сливками, а когда я отворачивался, норовила потискать, что возмущало Марти до глубины души. Бедняжка, своих детей никогда не было, а тут еще смерть мужа. И все же лучше бы она никогда на меня не взглянула, чем разрыдалась на моем плече. Подобно людям, ведущим одинокую жизнь – в духовном смысле, – я болезненно чувствителен к мнению окружающих. Мысль о том, чтобы стать своим парнем, душой компании, мне ненавистна, однако нелюбовь соседей внушает не меньший ужас. Не слишком приятная черта – хотеть любви ближних, но держаться от них подальше. Впрочем, я уже упоминал, что не стремлюсь всем понравиться. «У шорника» – логово местных сплетников. Зайду туда, вдруг услышу что-то полезное, хотя Элдер наверняка уже опросил здешних завсегдатаев. Позднее За последние два часа выпил около десяти пинт – и трезв как стеклышко. Есть раны, которых не исцелить притирками. Все очень дружелюбны. Никто не считает меня записным злодеем. – Стыд и позор! – возмущались мои собутыльники. – Да его повесить мало! – Славный был парнишка, – горевал старый Барнетт, местный пастух. – А нечего этим автомобилям разъезжать по деревне! Моя б воля, запретил бы въезд, и точка. – Плату с них брать, вот что я вам скажу! – изрек наш местный мудрец, Берт Каззенс. – Как по мне, все дело в естественном отборе. Выживает тот, кто быстр и ловок, не примите на свой счет, сэр, мы все скорбим о вашей утрате. – Ловок? На себя посмотри, Берт! – вспылил юный Джо. – Скажи лучше, у кого мошна туже, тому и везет. Кажется, Джо перегнул палку, и юнцу живо заткнули глотку. Они хорошие малые. Не распускают сопли, смотрят на смерть без ханжества. Их собственным детям приходится самим пробивать себе дорогу в жизни – родителям не по средствам нанимать нянек. Местным и в голову не придет пенять мне на то, что я не вырастил Марти тепличным растением. Напоследок Тед Барнетт сказал: – Мы не пожалели бы пальцев правой руки, чтобы схватить паску… короче, того, кто был за рулем. Если б я знал, запомнил бы номера! А еще эти фары, будь они неладны, так слепят глаза, что и номеров-то не разглядишь. Пусть полицейские шевелят задницами. Вместо того чтобы таскаться по деревне и заниматься черт-те чем. – Далее последовал клеветнический пассаж об амурных похождениях нашего бравого сержанта. Ничего нового я не услышал ни во «Льве и ягненке», ни в «Короне». Мне сочувствовали, и не более того. Кажется, я зашел в тупик. Придется искать в другом месте. Но где? Сегодня я слишком устал, чтобы думать. 27 июня Долгая прогулка в сторону Сайренсестера. Мимо горы, с которой мы запускали игрушечные планеры. Сын бредил ими. Возможно, ему суждено было погибнуть в воздухе, если бы не тот автомобиль. Никогда не забуду, как сосредоточенно и серьезно он следил за их полетом, словно хотел, чтобы планеры кружились вечно. Все вокруг напоминает мне о Марти. Пока я остаюсь здесь, рана не затянется – чему я только рад. Впрочем, кто-то явно хочет выжить меня отсюда. Ночью белые лилии и душистый табак на клумбе под моим окном вырвали с корнем и бросили на дорожке. Вернее, ранним утром, потому что в полночь они еще были на месте. Не похоже на деревенских озорников. Откуда столько злости? Внезапно меня посетила дикая мысль. Что, если это мой смертельный враг, который убил Марти, а теперь пытается разрушить все, что у меня осталось? Какая чушь. Поживешь в одиночестве, еще не то начнет мерещиться. Если так пойдет дальше, скоро буду бояться из окна выглянуть. Чтобы отвязаться от ноющей душевной боли, я быстро шагал по дороге. Во мне пробуждались новые силы. С твоего разрешения, мой гипотетический читатель, попробую рассуждать на бумаге. Вот ход моих мыслей: 1. Полицейские методы – не для меня, пусть полиция занимается своим делом, к тому же нельзя сказать, что ее успехи впечатляют. Вывод: я должен использовать свои сильные стороны – или я не детективный писатель? Мне не привыкать влезать в шкуру убийцы. 2. Если бы я сбил ребенка и повредил машину, инстинкт подсказал бы мне держаться проселочных дорог и поскорее заделать вмятину. Однако если верить полиции, они обследовали все близлежащие мастерские, но ничего подозрительного не обнаружили. Впрочем, полицейских могли намеренно ввести в заблуждение. И что из этого следует: а) допустим, автомобиль остался неповрежденным. Нет, если верить экспертам, этого никак не могло быть; б) преступник, не тратя времени даром, отогнал машину в частный гараж и там запер. Возможно, хотя я сомневаюсь; с) преступник сам втайне отремонтировал автомобиль. Последнее кажется мне наиболее вероятным. 3. Допустим, я прав. Говорит ли это нам что-нибудь о преступнике? Еще как говорит! Квалифицированный механик с полным набором необходимых инструментов. Тем не менее, чтобы выпрямить даже крохотную вмятину, ему пришлось бы устроить шум, который поднимет мертвых. К тому же, если он хотел уничтожить улики к утру, пришлось бы работать ночью. Стук молотка разбудит соседей и неизбежно вызовет подозрение! 4. Он не чинил машину ночью. И все равно грохот привлек бы внимание, даже если допустить, что он оставил ремонт наутро. 5. Он вообще не чинил машину. И все же автомобиль был отремонтирован. Какой я болван! Преступнику незачем шуметь – он мог просто заменить нужную деталь. 6. Допустим, он поставил новый бампер и (или) фару и избавился от старых. Что нам это дает? А то, что он очень неплохой механик и может с легкостью достать запасные части. Иными словами, работает в мастерской. Более того, он – ее владелец, потому что только владелец в состоянии, ни перед кем не отчитываясь, скрыть исчезновение со склада нужных деталей. Слава богу, хоть что-то. Итак, мне нужен владелец ремонтной мастерской, причем достаточно преуспевающий, иначе зачем ему склад запчастей? В то же время мастерская не слишком велика – тогда за детали отвечал бы кладовщик. С другой стороны, он и может оказаться убийцей. Боюсь, это предположение значительно расширяет круг подозреваемых. Перейдем к автомобилю и характеру повреждений. Если смотреть с водительского места, Марти переходил дорогу слева направо. Его тело лежало в кювете с левой стороны. Стало быть, поврежден левый бампер, особенно если машина вильнула вправо, чтобы избежать столкновения. Итак, левое крыло, бампер или фара. Фара… фара… что-то здесь не так. Ну, соображай скорее. Вот оно – на дороге не было битого стекла! Почему фара уцелела при столкновении? Возможно, ее закрывала решетка, как на спортивных моделях с низкой посадкой? Итак, спортивная модель, опытный водитель. Понятно теперь, почему на крутом повороте автомобиль не вылетел с дороги. Подведу итог. Есть все основания полагать, что преступник – лихач, владелец небольшой мастерской и спортивной машины, у которой фары забраны проволочной решеткой. Машины довольно новой, чтобы разница между правым и переставленным левым крылом не бросалась в глаза. Впрочем, наверняка ему хватило ума придать новому крылу бывалый вид: немного грязи, пара-тройка царапин. И еще: гараж расположен довольно уединенно, или у преступника был мощный потайной фонарь, иначе его непременно заметили бы соседи. Кроме того, в ту ночь он должен был еще раз выйти на улицу, чтобы избавиться от помятого крыла. Вероятно, вблизи гаража протекает река или растет кустарник. Едва ли он оставил бы улику прямо во дворе. Господи, уже далеко за полночь! Пора спать. Теперь, когда начало положено, я чувствую себя заново родившимся. 28 июня Я в отчаянии. Какими эфемерными выглядят мои вчерашние рассуждения при свете утра! Сейчас я даже не уверен, ставят ли на фары защитные решетки. На радиаторы точно ставят, а вот на фары? Впрочем, это легко проверить. Но даже если в моей цепочке умозаключений и содержится зерно истины, это не приближает меня к преступнику. Тысячи владельцев автомастерских имеют спортивные машины. Несчастный случай произошел примерно в двадцать минут седьмого. Чтобы переставить крыло, преступнику потребовалось от силы часа три – целых десять часов впереди, чтобы замести следы. Мастерская может находиться в радиусе трехсот миль отсюда! Ну, чуть меньше. Едва ли он заправлялся по дороге, с такой-то отметиной на левом крыле. Выходит, мне придется обойти владельцев автомастерских в радиусе ста миль с расспросами, есть ли у них спортивная машина? Допустим, есть, что с того? Мне потребуется вечность. Похоже, ненависть к убийце лишила меня остатков здравого смысла. Впрочем, причина моего уныния в другом. Утром я получил письмо, его подбросили ночью, когда все еще спали, – вероятно, тот безумец или гадкий шутник, который уничтожил мои цветы. Этот негодяй начинает меня донимать. Дешевая бумага, прописные буквы, типичная анонимка. «Это ты его убил! И как у тебя хватает духу показываться в деревне после того, что случилось третьего января? Мы выразились не достаточно ясно? Ты здесь лишний, убирайся, или тебе не поздоровится. Кровь Марти – на твоих руках». Похоже, писал человек образованный. Или группа людей, если «мы» здесь не случайно. О, Тесса, что же мне делать? 29 июня Темнее всего перед рассветом! Трубят рога, объявлена охота![5 - Первое высказывание принадлежит английскому премьер-министру Б. Дизраэли (1804–1881), второе – начальные строки поэмы Уильяма Грея «Королевская охота».] Позволь мне, любезный читатель, приветствовать новый день залпом банальностей. Утром вывел автомобиль из гаража. Я все еще пребываю в глубокой меланхолии, поэтому решил развеяться – съездить в Оксфорд, проведать Майкла. После Сайренсестера, задумав срезать путь, свернул на проселочную дорогу, которой раньше никогда не пользовался. Как сверкали под солнцем капли дождя! Я любовался полем малинового клевера по правую сторону от дороги, когда на полной скорости въехал в глубокую лужу. Автомобиль выполз и заглох. Я не силен в механике и в подобных случаях просто жду, пока мотор просохнет. Мне досталась изрядная порция холодной воды. Я вылез, чтобы отряхнуться, когда местный фермер, подпиравший изгородь, со мной заговорил. Мы обменялись шутками о пользе обливаний. Потом он заметил, что я не первый попадаю в эту ловушку. Ради поддержания разговора я поинтересовался, неужели такое случается часто. Мой простой вопрос вызвал у собеседника неожиданный прилив воодушевления, и он пустился в сложные воспоминания, которые включали визит тещи, заболевшую овцу и сломанный радиоприемник. – Последний раз третьего января! Точно, третьего. Солнце уже село. Порой посреди разговора в голову приходит мысль, никак с ним не связанная, – так и я внезапно вспомнил плакат, стоявший вдоль дороги рядом с методистской часовней: «Омытый Кровию Агнца»[6 - Откр., 7:14: «Они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца».]. Воистину письмена на стене. «Кровь Марти на твоих руках» – кажется, так было в анонимном письме? Туман рассеялся, и я увидел, что убийца, как я недавно, с разбегу въезжает в ручей. Только, в отличие от меня, он сделал это намеренно – не терпелось смыть с капота кровь Марти. Во рту пересохло. Стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, я спросил: – Не припомните, который был час, когда тот тип въехал в лужу? Фермер мешкал с ответом, все висело на волоске – люблю я затертые штампы! – затем ответил: – Семи точно не было. Да, примерно без четверти семь. Должно быть, на моем лице отразилась целая гамма чувств, во всяком случае, малый посмотрел на меня удивленно. – Так вот о чем мне рассказывал приятель! – поспешно воскликнул я. – Он уверял, что угодил в лужу в холмах Котсуолдс. Пока я болтал вздор, мозг лихорадочно работал. Мне потребовалось около получаса, чтобы сюда добраться. Если Икс мчался на гоночном автомобиле и не сверялся с картой, он вполне мог оказаться здесь без четверти семь, учитывая, что наехал на Марти в шесть двадцать. Семнадцать миль за двадцать пять минут, или сорок миль в час, для гоночной машины не предел. Следующий вопрос самый важный: – Быстрый спортивный автомобиль с низкой посадкой? Вы заметили марку? Или номер? – Ехал он быстро, а в марках я не силен. Да и фары слепили. Нет, букв не помню. Может быть, CAD. – Так я и знал! Это его машина. (Эти буквы в номерах недавно стали использовать в Глостершире. Круг сужался.) С такими фарами только безумец въедет в ручей на полном ходу. Я угодил в него, потому что глядел по сторонам, но никто в здравом уме не станет вертеть головой на темной дороге. Почему я раньше не подумал о пятнах крови? Останови его полиция, убийце было бы сложнее объяснить кровь, чем помятое крыло. Конечно, он мог стереть ее тряпкой, но окровавленный кусок ткани тоже улика. Проще всего въехать в водоем, предоставив остальное воде. Останется только выйти из машины и проверить. Тем временем мой собеседник, хитро прищурившись, хмыкнул: – А она-то хороша, сэр? Я не сразу осознал, что он говорит не о машине Икса, а о пассажирке. Мне и в голову не приходило, что в машине была женщина! – Я не знал, что мой приятель взял… э-э… пассажирку, – попытался я исправить положение. Итак, в автомобиле были двое, и мерзавец красовался перед подружкой. Впрочем, мои попытки разузнать что-нибудь о внешности мужчины оказались не слишком успешны. – Здоровяк, одет прилично, вежливый. Когда они въехали в ручей, дамочка перепугалась, все твердила: «Джордж, давай поскорее уедем! Не хочу проторчать тут всю ночь!» Да только он никуда не спешил. Стоял, прислонившись к крылу, как вы сейчас, и запросто со мной болтал. – Прислонившись к крылу с левой стороны? – переспросил я, не веря своим ушам. – Именно так. При ударе автомобиль Икса должен был повредить именно левое крыло, а значит, при разговоре ему пришлось его загораживать!.. Однако сколько я ни бился, больше ни про автомобиль, ни про его водителя я ничего не узнал. Я выдохся и обреченно добавил с мерзкой ухмылкой: – Надо будет расспросить Джорджа об этой дамочке. Наверняка та еще штучка. А ведь он женат. Интересно, где он ее подцепил… Я попал в точку. – Вроде я знаю ее имя, только запамятовал. – Фермер поскреб голову. – Видел в кино, на прошлой неделе, в Челтнеме. В исподнем, да и то одно название. – Вы видели ее на экране в нижнем белье? – На экране, в белье. Помню, мамаша сильно возмущалась. Как же ее зовут? Эй, мать! Из коттеджа вышла женщина. – Помнишь кинокартину, которую мы смотрели на прошлой неделе? Ту, что показывали первой. – Помню, как же. «Коленки горничной». – Точно! «Коленки горничной». А дамочка и была той горничной, Полли. – Покажут же такое! – возмутилась женщина. – Наша Джерти тоже в прислугах, но у нее кружева не торчат из-под юбки. Да у Джерти и времени-то нет, чтоб форсить, а если я замечу, что она вертит задом, как эта негодница Полли, уж я ее хорошенько проучу! – Вы хотите сказать, что девушка, которая была в тот вечер с моим другом, играла Полли в фильме? – Присягать не стану, сэр, зачем джентльмену проблемы? Кхе-кхе-кхе. Та дамочка в машине все время отворачивалась. А когда ваш приятель включил свет в салоне, как закричит: «Убери чертов свет, Джордж!» Тут-то я ее и разглядел. А когда увидел эту вертихвостку Полли в кино, так и сказал мамаше: «Мать, а не та ли это красотка, что въехала в наш ручей?» Верно, мать? – Верно-верно. Вскоре я убрался восвояси, намекнув фермеру и его матери на прощание, что лучше держать язык за зубами. Впрочем, едва ли они продвинулись бы в своих измышлениях дальше идеи банального адюльтера, которую я постарался внедрить в их головы. Фермеры не знали имени актрисы, поэтому я поехал прямо в Челтнем. «Коленки горничной» оказался британским фильмом, в чем я ни капли не сомневался – только англичане способны придумать такое вульгарное название. Актрису звали Лина Лоусон. Таких, как она, кличут старлетками (что за мерзкое слово!). Фильм будут крутить в Глостере до конца недели, завтра пойду на нее посмотреть. Не сомневаюсь, полиции было недосуг допросить этих людей. Ферма расположена в стороне от дороги, а из-за сломанного радиоприемника фермеры не слышали объявлений по радио. Да и кому придет в голову искать связь между убийством и мелким происшествием в двадцати милях от места преступления? Итак, что мне теперь известно об Иксе? Его зовут Джордж. Машина зарегистрирована в Глостершире. Он определенно знал о той запруде (сомневаюсь, что он искал водоем по карте), а значит, живет неподалеку, но главное, у него есть слабое место: Лина Лоусон. Девушка не на шутку перепугалась, когда мой воображаемый приятель въехал в лужу, и пыталась спрятать лицо. Я должен с ней встретиться. Если хорошенько на нее надавить, она непременно расколется. 30 июня Видел Лину Лоусон. Хороша, не поспоришь. Я должен с ней познакомиться. Господи, но до чего отвратительная кинокартина!.. После завтрака составлял список владельцев гаражей, чьи имена начинаются на «Д». Таких набралось около дюжины. Странное чувство – просматривать имена людей, одного из которых ты вскоре вычеркнешь из списка живых. План кампании поглощает все мои мысли, но я не рискну доверить его бумаге, пока не выработаю общее направление. Думаю, Феликс Лейн мне еще пригодится. Однако сколько нужно предусмотреть, прежде чем решишься встретиться с будущей жертвой, не говоря уже о самом убийстве! Проще взобраться на Эверест. 2 июля Как несовершенен человеческий ум, даже незаурядный! Целых два дня я потерял, разрабатывая план убийства, который позволит мне остаться вне подозрений, а сегодня понял, что в этом не было нужды. До тех пор, пока никто, кроме меня (и, вероятно, Лины Лоусон), не знает, что Марти убил Джордж, никому и в голову не придет меня подозревать. Разумеется, с точки зрения права, при наличии неопровержимых доказательств мотив необязателен. Однако при отсутствии мотива только свидетели могут утверждать вашу виновность. Если Джордж и Лина Лоусон не догадаются, что Феликс Лейн и есть Фрэнк Кернс – отец ребенка, которого они сбили, – никто не обнаружит связи между мною и Джорджем. В газетах моих фотографий не было, миссис Тиг не жалует репортеров. Единственный, кто знает настоящее имя Феликса Лейна, – мой издатель, но он поклялся молчать. И если я буду осторожен, то, представившись Феликсом Лейном, без труда сведу знакомство с Линой Лоусон, через нее выйду на Джорджа и убью его. В принципе есть опасность встретить кого-нибудь из старых знакомых, но это маловероятно. Для начала, прежде чем заняться соблазнительной старлеткой, отращу бородку. Джордж унесет тайну гибели Марти в могилу (где у него будет целая вечность, чтобы поразмышлять о пагубности лихачества на дороге). И в той же могиле навеки сгинет мой мотив. Надеюсь, мне не придется избавляться и от Лины Лоусон, хотя едва ли ее смерть станет утратой для человечества. Ты заметил, мой воображаемый читатель, как отчаянно я пытаюсь спасти свою шкуру? Всего лишь месяц назад, когда идея найти и уничтожить человека, убившего Марти, поселилась в моей голове, я хотел умереть. Желание жить росло во мне вместе с жаждой крови. Убить и выйти сухим из воды – что почти удалось Джорджу – это и станет моей местью. Джордж. Я начинаю думать о нем как о старом знакомце и почти трепещу в ожидании нашей встречи, словно нетерпеливый любовник. У меня нет доказательств, что именно он убил Марти. Против Джорджа – странное поведение у запруды и моя внутренняя уверенность в собственной правоте. Но как доказать его причастность? Если я не потеряю голову и не перемудрю, то обязательно убью Джорджа, Икса, или как там его, и выйду сухим из воды. Несчастный случай. Никаких сложных ядов и мудреных алиби. Столкну его со скалы или что-нибудь в таком роде. И никто меня не заподозрит. В некотором смысле я даже расстроен, что не смогу как следует насладиться агонией мерзавца, ибо он не заслуживает легкой смерти. Я хотел бы сжечь его на медленном огне или наблюдать, как его плоть грызут муравьи. Есть еще стрихнин; говорят, перед смертью тело отравленного бьется в страшных конвульсиях. Господи, да я готов собственноручно столкнуть его в ад! Только что заходила миссис Тиг. – Все пишете? – спросила она. – Пишу. – Повезло вам, есть чем отвлечься. – Да, миссис Тиг, мне повезло, – осторожно ответил я. По-своему она тоже любила Марти. Миссис Тиг давно бросила читать бумаги на моем столе. Специально для нее я оставлял наброски для несуществующей биографии Водсворта, которые вызывали у достойной женщины отвращение. – Я не против хорошего чтения, – как-то заметила она, – но от вашей заумной писанины у меня делается несварение. Мой старик был большой любитель почитать: Шекспир, Данте, Мария Корелли – всех прочел и меня приучил. Говорил, надо развивать ум. «Что тебе до моего ума, Тиг? – бывало, возмущалась я. – Хватит и одного книжного червя на семью, а книжками сыт не будешь». Тем не менее свои детективные повести я запираю в стол. Как и мой дневник. Впрочем, если эти заметки когда-нибудь попадутся на глаза постороннему, он наверняка сочтет их новым детективом Феликса Лейна. 3 июля Вечером заходил генерал Шривенхем. Долго спорили о героическом двустишии. Почему все генералы умны, добры, хорошо воспитаны и образованны, в то время как полковники по большей части скучны, а майоры, как правило, совершенно невыносимы? Тут есть над чем задуматься социологам. Признался генералу, что скоро уезжаю. Все здесь напоминает о Марти. Он задержал на мне пронзительный взгляд честных голубых глаз и спросил: – Надеюсь, вы не задумали какую-нибудь глупость? – Глупость? – переспросил я с невинным видом. На миг мне показалось, что он знает мою тайну. – Ну как же – выпивка, женщины, круизы, охота на гризли и прочая канитель. Поверьте мне на слово, работа – вот лучшее лекарство. Я выдохнул. Меня переполнила благодарность, захотелось в чем-нибудь признаться, отблагодарить старика. И тогда я рассказал ему об анонимном письме и вырванных цветах. – Да что вы говорите! – возмутился генерал. – Какая гадость! Вы знаете, я человек мирный. Ненавижу убивать зверей. Правда, в Индии мне пришлось пострелять, главным образом, в тигров – благороднейшие, грациозные животные, просто сердце кровью обливалось, так что охоту я забросил. Но я бы без зазрения совести пристрелил того бумагомарателя. Вы уже известили Элдера? Я ответил, что нет. Шривенхем настоял, чтобы я показал ему письмо и клумбы, и забросал меня вопросами. – Говорите, он у нас ранняя пташка? – Генерал грозно обозревал поле боя. Наконец его взгляд остановился на яблоне, в глазах вспыхнул безумный огонек. – То, что нужно! Плед, фляжка и ружье. Предоставьте это дело мне. До меня не сразу дошло, что генерал собирается засесть на яблоне с ружьем для охоты на слонов и разрядить его в моего обидчика. – Нет, бога ради, не стоит! Еще попадете ненароком. Генерал оскорбился: – Друг мой, меньше всего на свете мне хочется навлечь на вас неприятности. Я лишь попугаю негодяя. Когда доходит до дела, эти ребята отчаянно трусят. Больше он не будет вам досаждать, спорим на пони. Сделаю все сам – незачем впутывать сюда полицию. Мне пришлось проявить твердость. Уходя, генерал вздохнул: – Вы правы. А вдруг это дама? Признаться, я не любитель палить по женщинам. Бодритесь, Кернс. И раз уж зашел разговор, послушайте моего совета: вам нужна хозяйка. Не какая-нибудь вертихвостка, а серьезная, здравомыслящая особа. Станет присматривать за вами, а вы за ней. Будет с кем поспорить. Вам, одиночкам, кажется, будто вы самодостаточны, а когда не к кому придраться, начинаешь придираться к себе – так недолго руки на себя наложить или угодить в сумасшедший дом. Совесть делает нас трусами. Надеюсь, вы не вините себя в смерти мальчика? Не стоит, дорогой мой. Это опасный поворот мысли. Одинокий человек – легкая добыча дьявола. Непременно заходите ко мне. Отличная в этом году уродилась малина. Вчера обожрался как свинья. Прощайте. А старик хитер. Вся эта военная бравада для отвода глаз. Камуфляж, чтобы подкараулить незадачливых коллег и нанести удар исподтишка. Спорить с собой? Ну, уж нет. У меня есть с кем спорить, моя цель крупнее, чем тигр или какой-то анонимный писака. 5 июля Сегодня утром пришло еще одно письмо. Очень неприятное. И все же мне не хотелось бы обращаться в полицию. Почему-то я уверен, что, кем бы он ни был, этот человек с его глупыми обвинениями не заслуживает внимания. Лягу сегодня пораньше, а будильник поставлю на четыре утра. Потом доеду до Кембла, там пересяду на утренний лондонский поезд. Я пригласил на обед своего издателя Холта. 6 июля С утра не повезло. Анонимный писака так и не появился. Впрочем, я недурно провел день в Лондоне. Сказал Холту, что действие моего следующего детектива будет происходить на киностудии. Он свел меня с неким Каллаханом, который работает на «Бритиш регал филмз» – компанию, где снимается Лина Лоусон. Холт подтрунивает над моей неопрятной щетиной. Объяснил ему, что отращиваю бороду в целях конспирации. Поскольку мне предстоит провести какое-то время на студии в личине Феликса Лейна, не хочу ненароком встретить старинных знакомых по Оксфорду или по службе. Холт проглотил эту ахинею; впрочем, взгляд его стал тревожным. Таким взглядом издатели смотрят на авторов, которыми дорожат, словно мы дрессированные звери, в любую минуту готовые удрать с манежа. Теперь я должен поспать. Будильник поставил на четыре утра. Посмотрим, что за птичка угодит завтра в мои силки. 8 июля Любопытно, что за человек мой анонимный писака. Обычно такие письма пишут невежественные психи (явно не мой случай) или вполне респектабельные граждане с причудами. Я размышлял о викарии, учителе, почтальонше, не забыл Питерсов и генерала Шривенхема. Первое правило автора детективов: ищи самого неочевидного персонажа. Как правило, именно он причастен к преступлению. Щеколда на садовой калитке звякнула около половины пятого. В неверном утреннем свете я увидел фигуру, крадущуюся по садовой дорожке. Поначалу человек двигался осторожно, как будто собирался с духом, затем засеменил быстрой рысью. Теперь я разглядел, что это женщина, издали вылитая миссис Тиг. Я сбежал вниз по ступеням. Дверь я оставил открытой, поэтому, когда конверт упал в щель, я широко распахнул ее. Это была не миссис Тиг, а миссис Андерсон. Мог бы и догадаться. То, как она отшатнулась от меня недавно на улице, вдовья одинокая жизнь, нерастраченная любовь, которую бедная женщина отдала Марти… Безвредная пожилая дама – я и думать о ней забыл. Сцена вышла неприятная. Боюсь, я наговорил ей много обидного. Из-за нее я не высыпался несколько ночей подряд, поэтому мое раздражение можно понять. Однако яд ее писем ранил меня глубже, чем я подозревал. Я разозлился и дал волю ярости. От миссис Андерсон несло чем-то несвежим, затхлым – так пахнет под утро в переполненном женском купе. Она молчала, только подслеповато моргала, словно я разбудил ее от тревожного, дурного сна. Потом заплакала, тонко и жалобно. Сами понимаете, как это на меня подействовало – я стал накручивать себя, заглушая растущий стыд. Я не ведал жалости. Наконец она развернулась и молча побрела к калитке. А я еще крикнул ей вслед, что в следующий раз сдам ее в полицию. Должно быть, я совершенно вышел из себя. Но ей не следовало писать такое обо мне и Марти! Господи, лучше бы я умер. 9 июля Завтра соберу вещи и уеду отсюда. Фрэнк Кернс исчезнет, Феликс Лейн поселится в съемной меблированной квартире на Майда-вэйл. Надеюсь, кроме одноглазого мишки Тедди, принадлежавшего Марти, которого я беру с собой, этих людей ничего не связывает. Письма будет пересылать миссис Тиг. Я сказал ей, что какое-то время пробуду в Лондоне или отправлюсь путешествовать. Она присмотрит за коттеджем. Вернусь ли я? Наверное, мне следовало бы продать дом, но что-то внутри сопротивляется этой мысли. Здесь Марти был счастлив. И что я буду делать потом? Чем занимаются убийцы, завершив свою миссию? Снова возьмусь строчить детективы? Вам не кажется, что это шаг назад? Впрочем, хватит на сегодня. Чувствую, события выходят из-под контроля. Что мне и нужно. Лучшая стратегия для неуверенного в себе человека – устроить все так, чтобы обстоятельства сами подталкивали к действию. Не зря говорят про «сожженные мосты» и «переход через Рубикон». Вероятно, Цезарь тоже был неврастеником. Эта гамлетовская черта присуща большинству героических мужей, возьмите хоть Лоуренса Аравийского. Я отказываюсь думать, что гипотеза с Линой и Джорджем может завести в тупик. У меня просто не хватит духу начать все сначала. Предстоит большая работа. Надо сочинить Феликсу Лейну родителей, характер, прошлое, надо стать Феликсом Лейном, иначе Лина или Джордж заподозрят неладное. К тому времени борода обретет пристойный вид, и я отправлюсь на студию «Бритиш регал филмз». До тех пор никаких записей. Я должен придумать, как вести себя с Линой. Интересно, привлечет ли ее моя борода – один из героев Хаксли уверял, что борода женщин возбуждает. Что ж, посмотрим. 20 июля Что за день! Сегодня впервые в жизни побывал на киностудии. Я скорее согласился бы служить в аду или в сумасшедшем доме, чем там. Духота, столпотворение, невероятная фальшь во всем – словно дурной сон, где люди не более реальны, чем декорации. И постоянно обо что-то спотыкаешься: то о провода, то о ноги статистов – целыми днями орды этих несчастных томятся здесь без дела, словно обитатели Дантова Чистилища. Впрочем, все по порядку. Меня встретил Каллахан, приятель Холта: бледный, тощий, с фанатичным блеском в глазах на изможденном лице, в очках в роговой оправе, мятом свитере и мешковатых брюках – ходячая карикатура на киноработника. Вероятно, профессионал до кончиков ногтей (они у него ярко-желтого цвета – малый начинает сворачивать следующую сигарету, не докурив предыдущей, – в жизни не видел таких нервных пальцев). – Хотите поглазеть на что-нибудь определенное или будем осматривать весь бедлам, старина? – спросил он. Не ведая подвоха, я высказался в пользу всего бедлама. Знал бы я, что на это уйдет вечность! Каллахан сыпал техническими терминами без остановки, пока мой мозг не стал напоминать промокашку. Надеюсь, растительность на лице отчасти скрывала мое замешательство. Термины «угол камеры» и «монтаж» (что бы они ни значили) я сохраню в сердце до гробовой доски. Дотошность Каллахана изумляла. Спустя полчаса, ослепленный прожекторами, запутавшийся в проводах, оглушенный руганью подсобных рабочих (выражались они как извозчики или старшина на плацу), я утратил всякую способность соображать. Все это время я искал глазами Лину Лоусон, и чем дальше, тем меньше понимал, как невзначай упомянуть ее имя в разговоре. Впрочем, за ленчем Каллахан сам дал мне повод. Мы сошлись на том, что даже лучшие из детективных экранизаций проигрывают первоисточникам. Каллахан читал пару-тройку моих детективов, но, к счастью, личность автора его нисколько не заботила. Моего собеседника занимала лишь техническая сторона ремесла. Холт сказал ему, что я собираю материал для нового романа, и Каллахан спросил, почему именно здесь, на «Бритиш регал»? Я ответил, что последним произведением британского киноискусства, которое я сподобился посмотреть, был фильм «Коленки горничной». – Этот? – удивился он. – По-моему, ваш брат-писатель должен бежать от такой продукции как черт от ладана. – Где же ваша esprit de corps? – К черту корпоративную гордость! Нижнее белье и юморок биржевых маклеров… Нашли что смотреть! – А та девушка… как ее… Лина Лоусон. По-моему, неплоха. Далеко пойдет. – Ее двигает Вейнберг, – произнес Каллахан значительно. – От коленок и выше, ну, вы понимаете. Как вешалка для кружевных трусиков она сгодится, хотя мнит себя второй Джин Харлоу. – Такая же капризная? – Скорее такая же недалекая. – Актрисам свойственна взбалмошность, – заметил я, дивясь своей ловкости. – Уж мне-то можете не рассказывать! Когда-то Лоусон умела себя поставить, а недавно ее словно подменили – стала кроткой и послушной, как овечка. – А что случилось? – Кто знает. Может, бедняжку посетило большое чувство. У Лины Лоусон был нервный срыв, постойте, когда же… кажется, в январе. Из-за нее съемки задержались за две недели. Поверьте, старина, когда ведущая актриса начинает жаться по углам и втихомолку лить слезы, поневоле полезешь на стенку. – Натерпелись вы от нее? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Январь. «Нервный срыв». Вот и еще одно доказательство! Каллахан вперил в меня сверкающий взгляд, словно ветхозаветный пророк второго плана, готовый прочесть суровую отповедь. Впрочем, я понимал, что причина такого перевозбуждения – одержимость собственной значимостью. – Ох, и натерпелись! Заставила нас побегать. Вейнберг отправил ее в недельный отпуск. Сейчас-то она поправилась. – Так Лина Лоусон здесь? – Нет, на натуре. А что, положили на нее глаз, старина? – Каллахан дружески подмигнул мне. Я заверил его, что мои намерения честны: Лина Лоусон интересна мне с точки зрения будущего романа, к тому же из книги может выйти фильм в духе Хичкока, где Лина Лоусон сыграет героиню. Едва ли Каллахан поверил, во всяком случае, посмотрел он на меня скептически. Пусть думает что угодно. Завтра он обещал представить меня Лине. Я изрядно взволнован – мне еще не приходилось иметь дело с женщинами ее круга. 21 июля Свершилось!.. Поначалу я просто не знал, что сказать. Впрочем, девушка тараторила за двоих. Небрежно пожав мне руку и бросив на мою бороду холодный, оценивающий взгляд, она налетела на Каллахана: – Этот Платанов такой негодяй! Представляете, вчера вечером звонил целых четыре раза. И что прикажете делать беззащитной девушке? Господи, кто же против знаков внимания, но когда за тобой таскаются по пятам, я выхожу из себя! Так Вейнбергу и сказала. Господи, не мужчина, а исчадие ада! С утра потащился на станцию. Хорошо, что я обманула его, сказала, что поезд уходит на пять минут позже. Господи, несся за мной по платформе, словно маньяк! Вы же понимаете, мне его ухаживания ни к чему? – Еще бы, конечно, – поддакнул Каллахан. – Я все твержу Вейнбергу, чтобы позвонил в посольство и добился его депортации. Или он, или я. Да только эти евреи все заодно! Нам не мешало бы поучиться у Гитлера, хотя таким, как он, хватит резиновой дубинки и принудительной стерилизации. Так вот, я и говорю… Она болтала и болтала. Ее манера обращаться ко мне, как к давнему знакомцу, словно я был в курсе ее истории с каким-то Платановым, обезоруживала. Кем был этот несчастный? Сутенером, антрепренером, шпионом ГПУ, обезумевшим поклонником? Едва ли мне суждено узнать. В их призрачном киномире правду не отличить от вымысла. Пока Лина трещала без умолку, я воспользовался поводом хорошенько ее рассмотреть. Не лишена привлекательности, довольно вульгарна, порывиста. Если сейчас она, как выражается Каллахан, «стала кроткой и послушной», могу представить, какой фурией она была. В жизни Лина выглядела совершенно так же, как на экране, иначе тот фермер у ручья ее не узнал бы. Вздернутый носик, полные губки, корона золотистых волос, голубые глаза. Строгое изящество черт составляло забавный контраст с живой мимикой. Впрочем, я давно зарекся выносить суждение о характере исходя из внешности. Глядя на Лину, вы никогда не заподозрили бы ее в преступлении. Вероятно, она ни в чем не виновата. Я смотрел на Лину и размышлял. Она и тот, другой, последними видели Марти живым. Я не испытывал к ней ни злобы, ни отвращения – только всепоглощающее любопытство. Я должен знать больше, я должен знать все. Наконец Лина Лоусон обратилась ко мне: – А теперь расскажите о себе, мистер Вейн. – Лейн, – поправил Каллахан. – Вы писатель? Господи, мне нравятся писатели! Вы знакомы с Хью Уолполом? Хорош, не правда ли? Однако вы гораздо больше похожи на сочинителя. – И да, и нет, – пробормотал я, опешив перед таким натиском. Я не мог отвести глаз от губ Лины. Она открывала рот всякий раз, когда собеседник говорил, словно пытаясь предугадать следующую реплику. Нельзя сказать, что это раздражает. Ума не приложу, почему Каллахан считает ее недалекой: она развязна, но отнюдь не глупа. Я мучительно соображал, что ответить, когда Лину позвали на площадку. Она ускользала из моих рук! От отчаяния обретя смелость, я пригласил ее на ленч в «Плюще» и, кажется, сумел угодить ей, выбрав правильное место. Мои слова сработали, словно волшебное заклинание. Впервые с начала разговора Лина Лоусон посмотрела на меня с интересом, словно я внезапно перестал быть жалким довеском к ее персоне. «Хорошо, как насчет субботы?» Каллахан наградил меня двусмысленным взглядом, и мы разошлись. Лед – если слово «лед» применимо к Лине Лоусон – был сломан. Но, бога ради, о чем с ней разговаривать? Об убийствах и автомобилях? Нет, слишком в лоб. 24 июля Задуманное мною злодейство начинает больно бить по карману. Не говоря о моральных страданиях и чувстве стыда, которое я испытываю, развлекая Лину, я понимаю, что придется раскошелиться. Девушка отличается отменным аппетитом – вероятно, незначительное происшествие в январе выбило ее из колеи совсем ненадолго. Я сэкономлю на пулях и яде – у меня нет намерения избавляться от Джорджа столь жестоким способом, – однако, подозреваю, дорога к нему будет вымощена пятифунтовыми банкнотами. Ты прав, проницательный читатель, я пишу это в отменном расположении духа. Похоже, я на верном пути. Лина Лоусон пришла на ленч в изысканном черном платье в белый горошек и крохотной вуалетке – отличный выбор, чтобы насладиться как едой, так и восхищением собеседника. Я рассыпался в комплиментах. Сказать по правде, я не сильно кривил душой – Лина Лоусон по-своему очаровательна, и я не прочь совмещать приятное с полезным. Она показала на двух знаменитых актрис за соседним столиком и спросила меня, считаю ли я их красавицами. Их, красавицами? Взглядом я дал ей понять, что им до нее далеко. В свою очередь, я показал ей на известного писателя, на что Лина заявила, что он мне в подметки не годится. Мы были квиты. Вскоре я пустился в рассказ о собственной жизни, вернее, о жизни Феликса Лейна. Первые шаги начинающего литератора, путешествия, наследство и высокие гонорары (немаловажная деталь). Пусть знает, с кем имеет дело: возможно, мой банковский счет растопит ее сердце вернее, чем моя борода. Не могу сказать, что дал волю фантазии, напротив, я старался не слишком отклоняться от истории своей жизни. Я разливался соловьем – тем более аудитория жадно внимала – и не хотел торопить события, но внезапно мне представилась возможность сдвинуть дело с мертвой точки, и я ею тут же воспользовался. Лина спросила, как давно я живу в Лондоне. – Я бываю тут наездами, в Лондоне легче работается. Однако мое сердце принадлежит деревне. Я ведь родился в сельской местности, в Глостершире. – В Глостершире? – переспросила Лина внезапно севшим голосом. Я смотрел на ее руки. Зачастую руки, особенно у актрис, могут сказать больше, чем лицо. Алые ноготки правой руки впились в ладонь. Больше она не промолвила ни слова. Теперь я почти уверен, что именно ее видели у той запруды, и не сомневаюсь, что Джордж живет в Глостершире. Если бы Лине было нечего скрывать, она, скорее всего, упомянула бы о приятеле из Глостершира. Впрочем, если у нее с Джорджем роман, она будет держать язык за зубами. Хотя вряд ли, для девушки ее круга интрижка – не преступление. Что еще могло заставить ее замолчать при упоминании Глостершира, если не очевидный факт, что она сидела в машине, которая переехала Марти? – Я родился, – продолжил я, – в маленькой деревушке возле Сайренсестера и всю жизнь мечтаю туда вернуться, но пока мечты остаются мечтами. Чтобы не отпугнуть ее, я не осмелился упомянуть название, а заметив, как она сморщила носик и отвела глаза, быстро сменил тему. Вероятно, у Лины отлегло от сердца, и она защебетала еще живее. Как ни странно, то, что она выдала себя, наполнило меня признательностью и дружеским участием. Я из кожи вон лез, чтобы ее развеселить. Никогда бы не подумал, что буду хихикать и обмениваться игривыми взглядами с актриской. К тому времени мы выпили изрядно, и Лине захотелось узнать мое имя. – Феликс, – ответил я. – Феликс? – переспросила она, высунув язычок (полагаю, это называется «заигрывать»). – А я буду звать вас котиком, как в мультфильме. – Ни в коем случае, иначе нам придется расстаться. – А вам бы этого не хотелось? – Поверьте, мне хочется этого меньше всего на свете. Пожалуй, не стоит увлекаться трагической иронией, слишком легко потерять контроль. Мы долго развлекались подобным образом, но я не стану пересказывать здесь нашу болтовню. Мы ужинаем в следующий четверг. 27 июля Лина вовсе не так глупа, как кажется. Вернее, как ждут от нее люди, привыкшие судить об уме по внешности. Сегодня вечером она устроила мне хорошую встряску. После спектакля Лина пригласила меня выпить к себе домой. Она задумчиво стояла у камина, затем резко развернулась и хмуро промолвила: – А теперь выкладывайте, что у вас на уме. – На уме? – Водите меня по ресторанам, транжирите деньги… Что вы задумали? Я что-то залепетал про книгу и будущую экранизацию. – И когда начнете? – Начну? – Не притворяйтесь. До сих пор вы ни разу не заикнулись про книгу. Зачем вам понадобилась я? Перья точить? Не поверю ни в какую книгу, пока не увижу ее собственными газами. От страха я утратил дар речи. Неужели Лина догадывается о моих намерениях? В панике я пробормотал: – Вы правы, дело не в книге… Я увидел вас на экране и влюбился. Никогда не встречал такой, как вы… Вероятно, мое смущение и впрямь сошло за робость влюбленного. Лина подняла голову, ее ноздри раздувались, выражение лица неуловимо изменилось. – Ясно… ну, что ж… Она потянулась ко мне, и мы поцеловались. Ощущал ли я себя Иудой? Вовсе нет. Ты мне, я тебе. Мне нужен Джордж, Лине – мои деньги. Эта сцена была разыграна ради того, чтобы заставить нерешительного влюбленного заявить о своих чувствах. Лина с самого начала чувствовала, что книга – только предлог. Вот только предлог для чего? Этого она знать не могла. Так что все обернулось к лучшему. Закрутить роман с Линой? Похоже, моя месть будет сладкой. Спустя некоторое время она промолвила: – Тебе придется сбрить бороду, котик. – Ни за что. Привыкай. Борода – моя маскировка. На самом деле я убийца и скрываюсь от полиции. Лина расхохоталась. – Врунишка, вот ты кто, котик! Да ты мухи не обидишь! – Назовешь меня так еще раз – увидишь. – Котик! Позже она сказала: – Ума не приложу, что я в тебе нашла. Ты ведь далеко не Тарзан, дорогуша. А порой ты так странно смотришь, словно сквозь меня. Будто видишь меня насквозь. А ты как думала, моя очаровательная лгунья? На чемпионате по притворству в парном разряде мы дадим сто очков вперед любому. 29 июля Вчера Лина ужинала у меня. Между нами произошла отвратительная сцена. Если бы не эта ссора, возможно, Лина еще не скоро упомянула бы Джорджа. Однако мне следует быть настороже, нельзя допускать таких промахов. Я стоял к ней спиной, выбирая напитки. Лина бродила по квартире, как обычно, ни на минуту не закрывая рот. – И тогда Вейнберг начал на меня кричать. Да что ты о себе возомнила, ты актриса или манекен? Я плачу тебе не за то, чтобы ты стояла столбом! Влюбилась, что ли, тупая курица? А я ему, не дождешься, старикашка… Котик, какая у тебя миленькая комнатка! Ах, смотри, неужели Тедди… Я подскочил на месте, но было поздно: Лина вышла из моей спальни, неся в руках медвежонка Марти, которого я держал на каминной полке. И тут я вышел из себя: – Отдай! – Вот еще! Малыш Феликс играет в куклы? Не ожидала. – Она скорчила медвежонку рожицу. – Ну, привет, соперничек. – Не будь идиоткой! Отдай сейчас же! – Ах-ах-ах, нашему мальчику стало неловко? – Это игрушка моего племянника. Он умер, я очень его любил. Отдай немедленно… – Вот как. – Лицо Лины помрачнело, брови взметнулись вверх. Она была великолепна в своем гневе и, казалось, готова вцепиться мне в физиономию. – Не хочешь, чтобы я касалась игрушек твоего племянника? Брезгуешь мною, стыдишься меня? Забирай свою чертову игрушку! И Лина швырнула медвежонка на пол. Во мне словно что-то взорвалось, я размахнулся и ударил ее по лицу. Лина набросилась на меня с кулаками. Она билась в моих руках, словно зверюшка в капкане. Разорванное платье сползло с плеч. Я был слишком зол, чтобы испытывать отвращение. Спустя некоторое время ее тело обмякло, и Лина простонала: «Ах, ты убиваешь меня!», и мы начали целоваться. И хотя она раскраснелась от борьбы, на щеке четко отпечатался след моей ладони. Потом она сказала: – Признайся, ты меня стыдишься. Считаешь мелкой скандалисткой. – Что-что, а устраивать сцены ты умеешь. – Нет, я серьезно. Ты ведь не собираешься представлять меня своей родне. Они не одобрят твой выбор. – У меня никого нет. Начнем с того, что ты тоже не рвешься знакомить меня с родителями. Зачем? Нам и так неплохо. – Надо же, все предусмотрел. Думаешь, я решила тебя окрутить? – Внезапно ее глаза сверкнули. – Ничего подобного, мне просто хочется увидеть лицо Джорджа, когда… – Джорджа? Кто это такой? – Тихо-тихо, нечего кидаться на меня, ревнивец. Джордж женат на моей сестре. – И что с того? – (Видите, я уже успел перенять ее манеру разговора.) – Ничего. – Рассказывай, что у тебя с ним. – Ревнивый зеленоглазый котик!.. Так вот, когда-то давно Джордж ко мне подкатывал… – Что-что? – Что слышал. Только я сказала ему, что не стану разрушать семью. Правда, Вайолетт сама виновата… – Ты давно с ним виделась? Он тебе угрожал? – Давно, – ответила она сдавленным голосом. – Мы виделись довольно давно. – Ее тело напряглось, затем расслабилось, и Лина звонко расхохоталась. – Какого черта, пусть Джордж не воображает, будто… Слушай, а давай поедем туда на выходные. – Куда? – В Севернбридж. Они живут там, в Глостершире. – Но, девочка моя, я не могу… – Конечно, можешь! Он тебя не съест. Уважаемый женатый человек – по крайней мере, с виду. – Но зачем? – Феликс, я тебе нравлюсь? – спросила Лина серьезно. – Любишь ли ты меня настолько, чтобы оказать услугу, не задавая лишних вопросов? – Конечно. – Так вот, есть причина, по которой мне нужно там быть, но не одной. Поэтому я хочу, чтобы ты поехал. Я гадал, насколько Лина близка к тому, чтобы рассказать мне про Джорджа и несчастный случай на дороге, который, вероятно, до сих пор не дает ей спокойно спать. Но я не настолько владел собой, чтобы вызвать ее на откровенность. Даже по моим нынешним понятиям это было бы слишком. К тому же совершенно излишне. За ее словами чувствовалась решимость окончательно разобраться – не с Джорджем, а с тем кошмаром, который преследовал ее последние месяцы. Упоминал ли я в самом начале дневника, что убийцу тянет на место преступления? Лина не убивала Марти, однако знала убийцу, потому что была там. Она хотела избавиться от ужасного призрака и просила меня помочь ей! Меня! Господи, что за злая ирония. – Хорошо, поедем. – Я старался, чтобы голос звучал небрежно. – А чем занимается твой Джордж? – У него автомастерская на пару с партнером. «Рэттери и Карфакс». Джордж, он такой… Как я рада, что ты согласился… В общем, тебе он вряд ли понравится, не твоего поля ягода. Автомастерская. И она еще сомневается, понравится ли он мне! Джордж Рэттери. 31 июля Севернбридж. Сегодня я отвез туда Лину. Я купил новый автомобиль, отдав старый в частичную оплату. Не стоит раскатывать там с глостерширскими номерами. Наконец-то я в цитадели врага и готов сразиться с ним один на один. Я не боюсь быть узнанным – Севернбридж и моя деревня находятся в разных концах графства, а борода совершенно меня преобразила. Главное – проникнуть в дом Рэттери и там закрепиться. Сейчас Лина гостит у сестры, а я остановился на постоялом дворе «У рыболова»: она не торопится меня представлять. Пока я просто друг, который любезно подбросил ее на машине. Я спросил у чистильщика обуви, где здесь лучшая автомастерская. – «Рэттери и Карфакс», – без запинки ответил тот. – У реки? – Да, сэр, на берегу. Если по Хай-стрит, то не доходя до моста. Еще два факта в копилку обвинений против Джорджа Рэттери. Процветающая автомастерская с большим набором запчастей. И река неподалеку – теперь я знаю, каким образом Джордж избавился от поврежденного крыла. Только что звонила Лина. Рэттери приглашают меня на ужин. От тревоги не нахожу себе места. Если я так волнуюсь перед встречей с врагом, то как поведу себя перед убийством? Вероятно, я буду абсолютно спокоен, ибо к тому времени достаточно хорошо изучу Джорджа Рэттери. Я никуда не спешу и намерен вскармливать ненависть и презрение, как присосавшегося паразита, до самой его смерти. Надеюсь, за обедом Лина не станет ко мне приставать. На сегодня все. 1 августа Омерзительный тип, просто на редкость гадкий. Чему я весьма рад. Подсознательно я боялся, что Джордж окажется добрым малым. Теперь я спокоен. Когда буду отправлять его на тот свет, раскаяние меня не замучает. Все прояснилось очень быстро. Джордж стоял у камина и курил, держа сигарету между большим и указательным пальцами и задрав локоть вверх: самодовольная манера человека, который хочет показать окружающим, кто здесь хозяин. Перед тем как подойти, он, словно петух на навозной куче, некоторое время сверлил меня надменным взглядом. Представившись его жене и матери и приняв отвратительный коктейль, я изучал Джорджа, как палач изучает приговоренного к казни. Лет сорока пяти, высокий и тучный, затылок срезан, лоб нависает над бровями; псевдокавалерийские усы не скрывают надменных, вывороченных губ. Я сознаю, что мой портрет выглядит карикатурой. Вероятно, женщине – например, его жене – Джордж представляется идеалом мужчины. Я слишком предвзят. Тем не менее его грубость и неотесанность бросались в глаза. Завершив свой монолог, Джордж с преувеличенным вниманием посмотрел на часы. – Пора бы уже. Никто не ответил. – Ты говорила со слугами, Вай? С каждым днем они подают ужин все позже. – Да, дорогой, – ответила его жена – бледная копия Лины, жалкое, забитое создание. – Хм, должно быть, они с тобой совсем не считаются. Придется самому. – Пожалуйста, дорогой, не надо, – взмолилась жена, выдавив жалкую улыбку. – Иначе слуги уволятся. – Поймав мой взгляд, Вайолетт Рэттери мучительно покраснела. Джордж представлял собой тип домашнего тирана, чей скверный характер проявляется в полную мощь, когда его окружают люди зависимые. Анахронизм, а не человек, черствый и жестокий. Джордж сошел бы за своего среди дикарей, из него вышел бы отличный морской волк или надсмотрщик над рабами. Однако в образованном обществе такому негде себя проявить, и всю нерастраченную жестокость он обращает на домочадцев. Удивительно, насколько ненависть обостряет зрение. Я изучил Джорджа глубже, чем закадычного друга. Передо мной стоял человек, который убил Марти и позорно удрал с места преступления, который отнял жизнь, стоившую жизни десятка таких, как он, жизнь единственного дорогого мне человека. Ничего, Марти, потерпи, ему недолго осталось. За ужином я сидел напротив Лины, между Вайолетт Рэттери и старой миссис Рэттери. Джордж то и дело оценивающе на нас поглядывал. Едва ли он ревновал Лину – такие, как он, слишком уверены в собственной неотразимости, просто недоумевал, что она нашла в этом чудаке Феликсе Лейне. Джордж обращался к Лине с нагловатой бесцеремонностью, словно к младшей сестре. Лина призналась мне, что он к ней подкатывал; если судить по его развязной манере, их отношения зашли довольно далеко. – Что, и ты теперь похожа на болонку? – Он наклонился к Лине и взъерошил кудряшки на ее затылке, затем подмигнул мне. – Женщины, Лейн, только и знают, что гнаться за модой. Если завтра какой-нибудь парижский педик объявит, что в моде лысина, они тут же побреют голову налысо. Старая миссис Рэттери, которая сидела рядом со мной, источая порицание и запах нафталина, произнесла: – В моей молодости женщины гордились своими волосами. Хорошо хоть эти стрижки под мальчика вышли из моды. – Вы хвалите молодежь, мама? Куда катится мир, – хмыкнул Джордж. – Нынешняя молодежь не нуждается в моей оценке, особенно некоторые. – Миссис Рэттери смотрела прямо перед собой, однако ее последние слова, похоже, относились к невестке. Наверняка она считает брак Джорджа мезальянсом. Миссис Рэттери обращалась к Вайолетт и Лине со снисходительным презрением дамы высшего света. Неприятная старуха. После ужина женский пол (не сомневаюсь, Джордж именует дам про себя именно так) оставил нас. Хозяину дома было явно не по себе в моем обществе, и он решил пойти проторенной дорожкой: – Слыхали анекдот про женщину из Йоркшира и органиста? Джордж подвинул свое кресло к моему. За первым анекдотом последовали другие, того же пошиба. Я из последних сил изображал искреннее веселье. Растопив лед, хозяин дома взялся за допрос гостя, но к тому времени я уже привык именоваться Феликсом Лейном, и мне не составило труда поведать ему сагу моей жизни. – Лина говорит, вы пишете книги. – Детективы. – А, – он выдохнул с облегчением, – так это ж совсем другое дело! Признаюсь, когда Лина сказала, что приведет писателя, я насторожился. Решил, что вы вроде тех умников из блумсберийского кружка[7 - «Блумсберийский кружок» – группа английских писателей, художников, философов, в нее входили Л. Стивен, В. Вулф, Б. Рассел, Д. М. Кейнс и другие интеллектуалы.]. Не представляю, о чем с ними говорить… И выгодное это дело, писательство? – Довольно выгодное. Я получаю от трехсот до пятисот фунтов за книгу. – Ничего себе! – Он взглянул на меня почти с уважением. – Ваши книги так хорошо продаются? – Я бы сказал, неплохо. Не глядя на меня, Джордж отпил портвейн и спросил с деланой небрежностью: – И давно вы знаете Лину? – Около недели. Я задумал написать что-нибудь для кино. – Лина красотка. И такая страстная. – Да, она горячая штучка, – отвечал я беспечно. Внезапно лицо Джорджа вытянулось, словно он обнаружил за шиворотом змею. Грязные анекдоты одно, а фривольные замечания о его женщинах – совсем другое. Он сухо предложил мне присоединиться к дамам. Больше писать не могу. Отправляюсь на прогулку с моей предполагаемой жертвой и его почтенным семейством. 2 августа Могу поклясться, что когда мы – Лина, Джордж, его сын Фил (мальчик лет двенадцати) и я – вышли из дверей, Лина оцепенела от ужаса. Я снова и снова прокручиваю вчерашнюю сцену в голове. Все случилось так быстро, что я не успел ничего сообразить. Впрочем, со стороны ее смущение выглядело вполне невинно. Мы вышли на залитую солнцем улицу. – Та самая машина? – спросила Лина после секундного замешательства. – Что ты имеешь в виду? – буркнул Джордж, который шел следом. Неужели мне послышалось в его голосе раздражение? – Ты все еще ездишь на старой машине? – переспросила Лина, смутившись. – Старой? Да она и десяти тысяч миль не прошла. Я, по-твоему, миллионер? Впрочем, возможно, я вижу того, чего нет. Мы расселись: Джордж и Лина спереди, мы с Филом сзади. Фил захлопнул дверцу. – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не хлопал дверцей? Неужели нельзя аккуратнее? – набросился Джордж на сына. – Прости, папа, – пробормотал парнишка. За рулем Джордж очень агрессивен. Не могу сказать, что безрассуден, но в воскресном потоке машин он движется так, словно ему все дозволено. Перед нами во всю ширину дороги в ряд ехала команда велосипедистов. Вместо того чтобы криком прогнать их с пути, Джордж резко обогнул шеренгу и выскочил прямо перед велосипедистами, очевидно желая напугать их и столкнуть друг с другом. – Вам знакомы эти места, Лейн? – спросил он через некоторое время. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/nikolas-bleyk/chudovische-dolzhno-umeret/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Лицемерный читатель, мое подобие, мой друг (фр.). 2 «Игрушки» (пер. Г. Кружкова). 3 Герман Сирил Макнили (1888–1937) – популярный между двумя мировыми войнами автор рассказов о приключениях отставного полковника Драммонда по прозвищу Бульдог, которые писатель публиковал под псевдонимом «Сапер». 4 Честные намерения (лат.). 5 Первое высказывание принадлежит английскому премьер-министру Б. Дизраэли (1804–1881), второе – начальные строки поэмы Уильяма Грея «Королевская охота». 6 Откр., 7:14: «Они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца». 7 «Блумсберийский кружок» – группа английских писателей, художников, философов, в нее входили Л. Стивен, В. Вулф, Б. Рассел, Д. М. Кейнс и другие интеллектуалы.