Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Путь к своему королевству Вера Гривина Это второй роман дилогии «Русский сын короля Кальмана», продолжение романа «Русский рыцарь». Главный герой, Борис, по-прежнему стремится стать венгерским королем, однако он все больше сомневается, что в этой цели заключается его счастье. Путь к своему королевству Вера Гривина © Вера Гривина, 2015 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Пролог Когда венгерский король Кальман Книжник[1 - Кальман Книжник – венгерский король из династии Арпадов (1096 – 1116).] изгнал свою беременную жену, королеву Евфимию, несправедливо обвинив ее в измене, она была вынуждена вернуться к отцу, князю Владимиру Всеволодовичу Мономаху в Киев, где родила сына Бориса. Отвергнутый ребенок царственного отца, будучи человеком талантливым и честолюбивым, решил добиваться несправедливо отнятого у него венгерского трона. Однажды Борис приблизился к своей цели, как никогда, но коварное предательство служивших ему наемников, едва его не погубило. В конце концов, он оказался среди крестоносцев французского короля Людовика VII и двинулся вместе с ними в Святую землю, чтобы попросить у Господа благословения. В этом походе Борис нашел себе верного слугу Лупо (бывшего шута короля Людовика), познал настоящую любовь и обрел врага – рыцаря из Эдессы по имени Бруно. Однако до Иерусалима отвергнутый сын короля Кальмана не добрался. Он отправился в Константинополь, где был милостиво принят византийским императором Мануилом, у которого имелось немало претензий к сидевшему на венгерском престоле венгерскому королю Гёзе II. Борису была обещана помощь в завоевании вожделенной им короны, а порукой этого стал его брак с племянницей императора. Волей случая возлюбленная претендента на венгерский престол, Агнесса де Тюренн, оказалась вместо родной Тулузы в Галицком княжестве и стала женой замечательного человека – боярина Любима Радковича. Когда выяснилось, что она беременна от Бориса, ее муж согласился признать ребенка своим. Жизнь рыцаря Бруно тоже изменилась: он покинул христианский Восток и поступил на службу к венгерскому королю. Жена Гёзы, королева Фружина, предполагала когда-нибудь воспользоваться ненавистью рыцаря из Эдессы к сопернику ее мужа. Ничего не зная ни об Агнессе, ни о Бруно, Борис по-прежнему мечтал о венгерской короне. Однако несколько лет обстоятельства складывались так, что византийскому императору было не до венгерских дел. Почти сразу после победы над половцами Мануилу пришлось вступить в войну с сицилийским королем Рожером, захватившим остров Корфу и разорившим дотла несколько греческих городов. Когда же император с помощью венецианской флотилии победил своего заклятого врага, тот в отместку отправил свои корабли к Константинополю. Сицилийцы уничтожили несколько богатых имений в окрестностях столицы империи, обстреляли стрелами Влахернский дворец[2 - Влахернский дворец – дворец, расположенный на берегу бухты Золотого Рога, принадлежавший константинопольским императором и ставший с конца XI века их основной резиденцией.], после чего с чувством выполненного долга убрались прочь. А вскоре случилась еще одна осада с моря, когда спокойствие греков потревожили их недавние союзники – венецианцы, недовольные тем, что их лишили торговых привилегий. Но, счастью жителей Константинополя, венецианский флот удалось не подпустить к городу. Борис служил византийскому императору, принимая участие и в войне против короля Рожера, и в защите Константинополя от венецианцев. Сын короля Кальмана терпеливо ждал своего часа, но время шло, а Мануилу было все некогда заниматься венгерскими делами. Только на исходе четвертого года пребывания Бориса при византийском дворе он, наконец, приблизился к своей заветной цели. Глава 1 Грядет война Однажды в конце зимы император собрал в Золотом зале совет, на котором присутствовали, кроме членов синклита[3 - Синклит – византийский сенат, совещательный орган при императоре.] и патриарха, еще и известные военачальники. Бориса тоже позвали. Как оказалось, пришли важные известия из Сербии. Брат покойной венгерской королевы Илоны, жупан[4 - Жупан – князь у сербов.] Урох II, опираясь на помощь своего племянника, венгерского короля Гёзы, поднял восстание против протектората Византийской империи. Мятежного жупана поддержали далеко не все сербы, ибо многие из них предполагали, что помощь Гёзы может обернуться присоединением Сербии к Венгерскому королевству. Обо всем этом Мануил рассказал на совете. А закончил он свою речь словами: – Если дозволять Гёзе подбрасывать дрова в костер сербской смуты, то запылает весь Гем! Нам надо идти на венгерского короля войной. Немедля был разработан план похода. Императорскому войску предстояло совершить бросок в Сербию, подавить там восстание и двинуться к границам Венгерского королевства. После обсуждения деталей предстоящего предприятия Мануил отпустил всех, кроме Бориса. – Возможно скоро ты станешь королем, – сказал император, оставшись наедине с претендентом на венгерский трон. – Мы накажем Гёзу за поддержку врагов Ромейской империи[5 - Ромейской (то есть римской) греки называли в Средние века Византийскую империю, поскольку считали ее наследницей древней Римской империи.]. А нашим союзником в этом будет архонт[6 - Архонт – начальствующий: так в Византии называли иноземных правителей.] Галича – я завтра же отправлю к нему своих послов. Борис сомневался в осуществлении столь удачного плана, поскольку знал по собственному опыту, сколь ненадежный союзник галицкий князь. Он выразил эти сомнения вслух. – А я ему от твоего имени дам обещания, – ответил Мануил. – Сейчас главное – уговорить его нам помочь, а потом всякое по воле Всевышнего может случиться. Он намекал на то, что престарелый и часто болеющий Владимирко Володарьевич вряд ли долго проживет, а перед его сыном Борис уже не будет иметь никаких обязательств. Они обсуждали предстоящий поход еще полчаса. Когда Борис после беседы с императором вышел из дворца, он досадливо поморщился. Погода успела испортиться: выглянувшее утром солнце скрылось за набежавшими тучами, и подул холодный ветер. – Наказанье Божье – здешняя зима, – проворчал Борис. Тем не менее он решил погулять по саду, чтобы немного разобраться в своих чувствах и мыслях. Общаться сейчас ему не хотелось ни с кем, кроме, разве что, Лупо. «Куда он запропастился?» – подумал Борис. И тут же из-за кустов ладанника послышалось хихиканье женщины. – Лупошка! Это ты там? – окликнул Борис. – Я, мессир, – откликнулся знакомый голос, и через пару мгновений появился Лупо. – Одной красотке захотелось со мной потолковать – сказал он, улыбаясь. – И не лень тебе в такой холод толковать с красотками? – усмехнулся Борис. – Меня моя жаркая кровь греет. – Смотри не сгори. Они углубились в сад. Шагая по тропинке, Борис делился со своим верным слугой последними новостями. Лупо слушал молча и только иногда озабоченно кивал. Оба они не проявляли каких-либо сильных эмоций, ибо понимали, что еще рано радоваться или печалиться: предстоящий поход мог по-всякому обернуться. В одном из находящихся в саду гротов Борис и Лупо увидели недавно вернувшегося из Киликии Андроника Комнина. Двоюродный брат императора сидел, закутавшись в меховой плащ, на стуле, а перед ним стояли два поющих евнуха и играющий на цимбале хорошенький отрок. Борис поспешил пройти мимо грота. – Говорят, в Киликии Андроник Комнин пятился от неприятеля, как рак, – заметил Лупо. – Да, он отступал и перед армянами, и перед турками, – подтвердил Борис. При дворе уже вовсю обсуждали военные поражения Андроника Комнина, из-за которых собственно он и был отозван императором в Константинополь. Ходили впрочем, еще слухи, что Мануил был недоволен не столько неудачами своего двоюродного брата на поле брани, сколько его попытками завязать тайные сношения с конийским султаном. Как бы там ни было, хотя Андроника Комнина и вернули ко двору, прямых обвинений ему не предъявили. – А еще есть слух, что Андроник Комнин опять завел шашни с сестрой мадам Анны, – проговорил Лупо. Борис нахмурился. – Это правда. Моя теща, Ирина, уже жаловалась мне на Евдокию. Эта дура не понимает, что Андроник связался с ней, чтобы позлить Мануила. Лупо развел руками. – Увы! Влюбленная женщина не способна слышать разумные речи. Мадам Евдокия будет цепляться за своего соблазнителя, пока он сам ее не бросит. Тогда она горько заплачет. – Ну, и поделом будет Евдокии, – заворчал Борис. – Муж ее тоже имеет, что заслужил: ему надо было вовремя жену обуздывать. А жаль мне одну Ирину. – Много дочерей – беда, – философски изрек Лупо. – И дважды беда, если они красавицы. Борис молча с ним согласился. Действительно, все четыре дочери его тещи были красавицами и только две из них имели хорошую репутацию – Анна и вышедшая замуж за австрийского маркграфа Генриха Язомирготта Феодора. Что касается дух старших дочерей Ирины, то Мария, жена Федора Даосита, все еще находилась в любовной связи с императором, а Евдокия сходила с ума по Андронику Комнину. – Андроник из кожи вон лезет, чтобы хот в чем-то сравняться с Мануилом, – едко заметил Борис. – Пока что у него это получается только в любовных делах. Оглядевшись по сторонам, Лупо сказал шепотом: – Андроник Комнин слишком интриган, чтобы стать хорошим правителем. – У тебя, Лупошка, слова, как стрелы – разят наповал. – Не зря же я был шутом при короле. Продрогнув, Борис закончил прогулку. Дома он узнал от слуг о визите тещи. – Я ей всегда рад, – сказал он без малейшего лукавства. Отношения с Ириной стали для него особенно ценными после того, как два года назад внезапно умерла Зоя. Теперь теща была для Бориса, по сути, единственным при константинопольском дворе человеком, которому он мог доверять без опаски. Так как Ирина находилась в покоях дочери, Борис тоже направился туда. На лестнице он встретил грудастую няньку, спускающуюся по ступенькам с господским сыном на руках. Трехлетнего мальчика звали Кальманом так же, как и его деда. Скрепя сердце, Борис дал это имя сыну, поскольку не мог не исполнить просьбу своей матери, несчастной королевы Евфимии. Белокурый, кареглазый малыш при виде отца радостно загукал и потянулся ручки. Потрепав сыну волосики, Борис строго спросил у няньки: – Куда ты его несешь? – Госпожа велела мне убрать мальчика от нее подальше, мой господин, – ответила женщина. – Ребенок расшумелся, а у нее болит голова. Борис рассердился на жену: «Что она за мать, коли ей дите досаждает?» Он был недоволен ею и за Кальмана, и за то, что она принимает свою мать не в парадной гостиной, и за прочие накопившиеся мелочи. Анна давно раздражала мужа. Родив сына, она сильно располнела и потеряла вместе с девичьей стройностью всю свою прежнюю живость. Борис все чаще испытывал к жене отвращение и все реже делил с ней постель. Он начал изменять Анне уже через год после свадьбы, а последние время нашел себе постоянную любовницу – вдову навклера[7 - Навклер – византийский судовладелец, занимавшийся, как правило, и торговлей.] по имени Дросида, тридцатилетнюю красавицу веселого нрава и бурного темперамента. Целые дни Анна проводила на широком турецком диване, в одном из своих покоев. Именно там Борис рассчитывал найти ее и на сей раз, в чем не ошибся. Из-за двери покоя он услышал голоса тещи и жены. – Ты ведешь себя, как последняя дура, – отчитывала Ирина свою дочь. – Борис не самый плохой муж, и с ним можно быть счастливой. Анна обиженно всхлипнула: – Как быть счастливой, если муж не желает делить со мной постель и завел любовницу? – Почти у всех мужей есть любовницы, – уверенно заявила Ирина. – Их нет только у тех мужчин, которые уже и жен не в состоянии ублажать. – Но мой-то муж не желает меня ублажать, – напомнила матери Анна. – А по-твоему это для него большое удовольствие? Признайся мне, часто ли ты совершаешь омовение? А благовониями когда тебя в последний раз натирали? Разве неряха и лентяйка может быть желанной мужчине? Борис осторожно отошел от двери, решив, что, пожалуй не стоит прерывать беседу матери с дочерью. Хотя вряд ли из наставлений Ирины выйдет толк: Анна по-прежнему будет часами валяться на диване, поедать горы сладостей и заплывать жиром. Ирина догнала зятя на лестнице. – Ты отобедаешь с нами? – спросил Борис после того, как они любезно поздоровались друг с другом. Она вздохнула с сожалением: – Прости, но сегодня я ожидаю к обеду Палеологов. Проводив тещу до носилок, Борис подумал: «Нет у меня желания трапезничать вдвоем с женой. Навещу-ка я лучше Дросиду». На террасу вышел Фотий. За прошедшие годы он мало изменился: разве что немного возмужал. Музыкант по-прежнему мечтал вернуться на родину, но это было не так-то легко. Люди, отправлявшиеся из Константинополя на Русь либо почему-то не желали брать с собой молодого человека, либо требовали с него слишком большую плату, либо не вызывали доверия. Но Фотий не оставлял своих надежд. – Возьми свою дуду и ступай со мной, – велел Борис флейтисту. – Слушаюсь, – отозвался тот с поклоном и бегом бросился исполнять повеление. Когда Фотий вернулся, так и не повидавшись с женой, отправился к любовнице. «Зачем лишний раз врать и оправдываться. Анна по любому догадается, куда я пошел». Глава 2 Пьяный поход Служба Бруно венгерскому королю началась с того, что он отличился в стычке на границе с Чехией. Затем рыцарю из Эдессы было доверено возглавить войско, которое Гёза послал Изяславу Мстиславовичу, потерпевшему поражения от Юрия Владимировича Долгорукого. Вернув брату своей королевы Киев, Бруно получил за это награду: Фружина самолично сосватала за него единственную дочь и наследницу недавно умершего феодала средней руки из-под города Унгвара. Таким образом за короткий период времени рыцарь смог получить то, чего более всего хотел иметь – замок и слуг. Место, где теперь находились владения Бруно, совершенно не походило на его родину. Особенно его, привыкшего к простору, раздражал и пугал густой лес. А еще рыцарю из Эдессы летом не хватало солнца, а зимой не нравился снег. Но ему приходилось приучать себя к мысли, что именно в этих краях он проведет остаток жизни. Зато с живущими в окрестностях Унгвара людьми Бруно поладил на удивление быстро. Это были славяне, которые сами себя называли русинами, а для венгров были «рутенами». Русины приняли христианство от константинопольских миссионеров и наотрез отказывались переходить в латинство, к чему Бруно отнесся спокойно, поскольку он привык к веротерпимости в родном Эдесском графстве, где вместе жили приверженцы трех христианских церквей – римской, греческой и армянской. Рыцарю нравилось, что русины трудолюбивы, понятливы и могут быть неплохими воинами, а на их религиозные предпочтения он не обращал никакого внимания. Не успел Бруно толком освоиться в новой обстановке, как ему вновь пришлось отправиться на Русь, где Юрий Долгорукий согнал в очередной раз племянника с киевского княжения. Благодаря подоспевшей из Венгерского королевства помощи, Изяслав Мстиславович победил противника, после чего Бруно с чувством исполненного долга вернулся под Унгвар. И тут рыцарь из Эдессы несколько растерялся: слишком чуждой ему показалась жизнь, которую он теперь должен был вести. Замок Бруно находился в селе Дашево, расположенным почти у самой границы с Галицким княжеством, но, хотя галицкий князь и враждовал с венгерским королем, рыцарь не мог нападать на теперешних своих соседей столь же бесцеремонно, как на подданных конийского султана. Новые вилланы Бруно были в основном земледельцами и ремесленниками, а с этой категорией людей он прежде общался редко. На счастье рыцаря его жена оказалась весьма предприимчивой женщиной. Оставив ей все заботы по хозяйству, Бруно занялся обучением ратников. Еще он подумывал построить из камня новый замок, ибо деревянные стены казались ему слишком уж ненадежными. В один из дней к Бруно прибыл королевский гонец. Надо было опять идти на Русь, где продолжалась война Изяслава Мстиславовича с неугомонным Юрием Долгоруким. Бруно был рад этой новости, так как он уже начал тосковать по войне. За помощью к королю прибыл сын Изяслава Мстиславовича, двадцатипятилетний переславльский князь Мстислав. В это время Гёза сам находился в преддверии войны с византийским императором. Посланный к венгерскому королю сын Изяслава Мстиславовича, однако настойчивые просьбы королевы Фружины возымели действие: на Русь было послано небольшое, кое-как собранное войско. Едва воины двинулись в путь, как среди них началась беспробудная пьянка. Пили даже днем, а во время ночной гульбы ратников дрожали все окрестности. Князь Мстислав и находящийся при нем киевский боярин Иван Воитишич пытались увещевать воинов, но те продолжали пьянствовать. Трезвыми оставались только люди Бруно, ибо он сумел за весьма небольшой срок приучить их к железной дисциплине. Неудивительно, что князь Мстислав доверил свою охрану именно отряду из-под Унгвара. Однажды вечером все было как обычно: едва заполыхали костры, тут же появилось вино, и спустя час лагерь наполнился пьяным гомоном. Воины пели песни, пускались под звуки свирели в пляс, громко бранились и дрались по самому незначительному поводу. Князь Мстислав и охраняющий его отряд расположились в стороне от этого веселого пира. Выставив сторожевые посты, Бруно каждые полчаса их проверял. Уже когда совсем стемнело, он, проходя мимо шатра Мстислава, услышал голоса самого молодого князя и боярина Ивана Воитишича. «Почему они не спят? – подумал Бруно. – Впрочем, в таком шуме трудно уснуть. Похоже, эти пьяницы до утра не угомоняться, а завтра мы опять отправимся в путь не раньше полудня». Он прислушался к беседе. Князь и боярин говорили, конечно же, по-русски, но Бруно уже неплохо понимал этот язык. – Своих выпивох в Киеве хватает, а мы еще приведем, – ворчал Иван Воитишич. – Не скажет нам спасибо Изяслав Мстиславович за пьяных ратников, чтоб они вином подавились. – Как же быть? – жалобно спросил Мстислав. – Вести сие воинство дальше. Пущай князь полюбуется той помощью, кою ему оказал король угорский, чтоб ему так помогали. Вот уж не думал, что угры[8 - Угры – венгры.] такие пьяницы беспробудные. – Брунаш и его люди, слава Богу, не пьют вина, – сказал князь. – Так они и не угры, – напомнил боярин. Беседа прервалась, и Бруно хотел уже уйти, но тут Иван Воитишич произнес его переделанное на местный лад имя: – Брунаш не из немцев ли будет? – Нет, он – франк, – ответил Мстислав. – Ишь, ты! В Киеве у нас всякий народ живет, а вот франков я не видывал. Может, они в Галиче есть, у Владимирка Володарьевича? – Ты не поминал бы галицкого князя, на ночь глядя, – промямлил Мстислав. Иван Воитишич согласился: – Что верно, то верно – нельзя поминать лихо на сон грядущий. Прости меня, князь. Бруно осторожно отошел от шатра и поплотнее запахнул плащ. Он отметил, что из лагеря уже не слышно ни песен, ни звуков свирели, ни громкой брани. «Спать легли и опять не выставили сторожевых постов. Хотя, какой от сторожей толк, когда так напились, что не услышат и трубного гласа», – раздраженно думал Бруно, приближаясь к одному из своих постов. Увлеченные беседой воины не услышали его шагов. – Говорю тебе, боярыня Агния – ведьма, – доказывал ратник по имени Жданко. – Иначе, чем она такую власть взяла над боярином? Его собеседник хмыкнул: – А ты не знаешь, коим местом берут бабы над нами власть? Бруно догадался, о ком идет речь. Неподалеку от его села Дашева, находилось в Галицком княжестве село Радимычи, принадлежащее боярину Любиму Радковичу. Бруно никогда этого боярина не видел, но был много о нем от собственных слуг слышал. Больше всего обсуждали, что Любим Радкович, будучи уже в почтенном возрасте, привез себе из-за моря молодую жену, и что у них родилось двое детей. Бруно нисколько не занимали обстоятельства семейной жизни галицкого боярина, зато весьма интересовали слухи о его богатстве. Рыцарь мечтал когда-нибудь поживиться у соседа. – Сие место у баб одинаковое, да токмо… – заворчал Жданко. Бруно вышел из темноты. – Хватит вам болтать! – велел он вытянувшимся перед ним ратникам. Его не покидало предчувствие приближающейся беды. «Мне так же неспокойно бывало перед нападением сарацин», – успел подумать он прежде, чем раздался громкий крик с другого сторожевого поста. Именно в эту ночь на беспечных венгров решил напасть союзник Юрия Владимировича Долгорукого, галицкий князь Владимирко Володарьевич, давно прознавший и про движущееся к Киеву войско, и про то, что в нем твориться. В разгар шумного веселья лагерь был тихо окружен, а когда пьяные воины уснули, на них из ночной тьмы налетели галицкие дружинники, убивая, как спящих, так и успевших проснуться. Никто из венгров не сумел оказать сопротивление, лишь некоторые из них, мгновенно протрезвев, пытались спастись бегством, но их настигали. По освещенному горящими факелами и пылающими шатрами лагерю метался верхом на белом коне возбужденный князь Владимирко Володарьевич. – Бейте! Всех бейте! Бейте! – кричал он и сам рубил мечущихся в отчаянье людей. Галицкие дружинники не заметили князя Мстислава, поскольку и он сам, и его окружение, и охраняющий их всех отряд Бруно находились в довольно-таки укромном месте, среди густых кустов и высоких деревьев. Бруно из-за своих дурных предчувствий велел оставить часть коней под седлами. Во время нападения Мстислав выбежал из шатра, а следом за ним появился Иван Воитишич. На князе были только нижняя рубаха, штаны и сапоги. Боярин успел натянуть на тело кольчугу и нахлобучить на голову шлем. – Что делать? – спросил дрожащим голосом Мстислав у Бруно. – Утекать, – не колеблясь, ответил тот. Мстислав, Иван Воитишич и Бруно вскочили на коней. Ратники сделали то же самое. И отряд понесся во весь опор сквозь ночную тьму – прочь от верной гибели. К рассвету беглецы преодолели немалое расстояние. Вид у всех был жалкий. Полуодетый князь Мстислав исцарапал себе в кровь лицо. Иван Воитишич потерял во время бешеной скачки шлем, и седые волосы боярина торчали в разные стороны. А большинству ратников приходилось тратить немало сил, чтобы удержаться на неоседланных конях. Лучше всех выглядел Бруно: он скакал в полном боевом облачении на вороном жеребце. Миновав лес, отряд выехал на склон холма. Внизу была долина, а в ней расположились лагерем какие-то воины. – Там отец мой, князь Изяслав! – радостно воскликнул Мстислав. Иван Воитишич широко перекрестился. – Слава тебе, милостивый Боже! Это, действительно, был киевский князь Изяслав Мстиславович. Он с таким изумлением смотрел на приближающихся верховых, словно не мог поверить собственным глазам. Мстислав соскочил на землю, обнял отца и поведал ему о том, что случилось ночью. На киевского князя рассказ сына произвел удручающее впечатление. – Вот вам и помощь от свояка, – процедил он сквозь зубы и добавил крепкое ругательство. Иван Воишетич кряхтя слез с коня и низко поклонился. – Не вели казнить, князь! Прости ради Христа! – Твоей вины нет, боярин, – сердито отозвался Изяслав Мстиславович. – Ты же уграм вино в глотки не заливал. Он принялся выспрашивать у боярина подробности ночного нападения. Тем временем весть о случившейся беде разлетелась по лагерю, и вокруг отряда Бруно собралась толпа. Дружинники киевского князя глядели на прибывших людей кто с сочувствием, кто с недоумением, а кое-кто и со злорадной усмешкой. Некоторые негромко обсуждали позорный разгром венгров. Растолкав дружинников, появился младший брат Изяслава Мстиславовича, Владимир, бывший берестейский князь, получивший недавно в правление Дорогобуж. – Братец Мстислав! – закричал он с поддельной радостью в голосе и бросился обнимать племянника. Затем дорогобужский князь критически оглядел незадачливого родича. – Я гляжу, ты почитай в исподнем от галичан утек. Покраснев до корней волос, Мстислав проворчал: – А ты вспомни, как сам от князя Юрия Владимировича утекал. Нетрудно было догадаться об истинных отношениях между сыном и братом Изяслава Мстиславовича. Оба они видели друг в друге соперников за киевское княжение. Дядя будучи на пять лет моложе племянника, считался по иерархии старшим, однако в борьбе за Киев немалое значение имело мнение тамошних бояр, а те могли предпочесть Мстислава. После обмена колкостями молодые князья заговорили о семейных делах. Переславльский князь спросил: – Что там с моей княгиней Агнией Болиславной? – Здрава твоя княгиня, – ответил дорогобужский князь. – А твоя Марья Стефановна здрава ли? – Не хворает, слава Богу. Оба молодых князя недавно женились. Мстиславу отец выбрал в жены младшую дочь покойного польского князя Болеслава Кривоустого, Агнешку. Владимиру сестра сосватала девицу из знатного венгерского семейства. – А матушка твоя, Любава Дмитриевна, как поживает? – поинтересовался Мстислав с ухмылкой. – Цветет по-прежнему? Владимир сделал вид, будто не заметил издевки племянника. – Дай Боже, чтобы мы в ее летах так цвели и не завяли. Бруно между тем все еще оставался в седле. Об этом человеке, спасшем от смерти князя Мстислава, все забыли, и он спокойно ждал, когда о нем вспомнят. Рыцарь исподтишка рассматривал князей. Пятидесятипятилетний Изяслав Мстиславович был невысоким и, несмотря на свой почтенный возраст, довольно подвижным, черты его лица не отличались выразительностью, зато глубокие темно-синие глаза приковывали к себе внимание. Мстислав перерос отца на целую голову да и в плечах был пошире, во всем же остальном походил на него. По поводу же белокурого красавчика Владимира у Бруно мелькнула мысль: «На Востоке этот смазливый юноша обязательно понравился бы какому-нибудь сладострастному сарацину». Наконец Изяслав Мстиславович обратился к рыцарю: – Спасибо тебе за моего сына. Я обязательно награжу тебя. Покуда ступай отдыхать, а завтра поскачешь к королю угорскому с посланием. Бруно молча поклонился. – Князь Владимирко будет жестоко наказан за свое вероломство, – процедил Изяслав Мстиславович сквозь зубы. Глава 3 Наступление Нагрянув в Сербию, император Мануил совершил стремительный бросок, к Призрену[9 - Призрен – один из немногочисленных городов в средневековой Сербии.] и предстал перед изумленным Урохомвластителя Греческой империи. Растерявшийся жупан даже не помышлял о сопротивлении – он принялся уверять императора в своей преданности, однако Мануил был неумолим: он лишил власти мятежника. Как выяснилось, Урох получил от венгерского короля немало денег, но тратил он их не на борьбу с императором, как обещал Гёзе, а на междоусобную войну с двумя жупанами Рашки[10 - Рашка – обширная историческая область в Сербии, включавшая в себя, помимо нынешнего Косова, еще ряд земель.], братьями Тихомиром и Стефаном Неманей. Братья оказались в плену у своего врага, откуда их освободил вовремя подоспевший Мануил. Тихомир и Неманя поклялись в верности своему спасителю, а тот возвел Тихомира на место свергнутого Уроха. После быстрого наведения порядка в Сербии император направился к венгерским рубежам в надежде застать короля Гёзу врасплох. Стефан Неманя присоединился к императорскому войску, а Тихомир остался править в Призрене. Путь императорского войска пролегал через Рашку, мимо плодородных полей, травянистых лугов, живописных холмов, прозрачных озер и рек, больших и малых сел. Единственным городом в этих краях был древний Рас, где вокруг нескольких сохранившихся с римских времен зданий и построенных недавно храмов теснились неказистые домишки с соломенными крышами. Стефан Неманя предложил устроить в Расе продолжительный отдых, но Мануил не откликнулся на это предложение, поскольку опасался, что, если не поторопиться, то Гёза успеет подготовиться к обороне. После стремительного броска императорское войско переправилось через реку Саву и двинулось дальше. К вечеру того дня, когда была переправа, византийцы добрались до лесистого холма. Место для привала было бы идеальным, если бы не поднимающийся из низины сырой туман, от которого становилось невыносимо холодно. Воины поспешили развести костры. После ужина люди начали укладываться спать. Борис тоже хотел бы уснуть, но расположившиеся неподалеку от него сербы так шумели, что о сне нечего было и думать. – Мне это чертовски напоминает константинопольский рынок – проворчал Лупо. Борис, зябко поведя плечами, приблизился к огню. – Что холодно? – спросил Лупо. – Не принести ли шкуру? – Не надо. С вершины холма послышался громкий голос императора. На Мануила как будто совсем не действовала усталость, и он, казалось, не собирался ложиться спать. – Я все больше восхищаюсь императором, – сказал Лупо. – Он более рыцарь, чем многие из тех, кто носит серебряные шпоры. – Да, – согласился Борис, – Мануил – истинный воин. Сербы, наконец, прекратили галдеть, и наступила тишина. – Теперь можно ложиться, – заметил Борис. Но из темноты вдруг появился Стефан Неманя. Тридцативосьмилетний жупан был невысок ростом – всего на полголовы выше Лупо, – но довольно крепок, плотен и широкоплеч. Грубое лицо с лохматыми бровями, бугристым носом и неухоженной бородой могло бы показаться простоватым, если бы на нем не было пронзительных и умных глаз. Приблизившись к Борису, Неманя сказал на греческом языке, которым он владел ничуть не хуже, чем родным сербским – Что-то мне не спится. Ты не возражаешь, если я с тобой потолкую? – Буду только рад, – покривил душой Борис. Его уже начало клонить в сон, поэтому появление жупана не доставило ему на самом деле никакой радости. Неманя опустился на кучу собранного Лупо хвороста. Ветки затрещали под грузным телом. – Правда, что ты ходил с королем франков в Святую землю? – спросил жупан. – Ходить-то ходил, но добрался только до Антиохии, – ответил Борис. Неманя завистливо вздохнул: – Все одно ты хоть побывал рядом со Святой землей, а мне, по всему видать, Всевышний не даст даже такой милости. Эх, жаль! Ну, ладно, буду здесь трудиться и во славу Господа нашего Иисуса искоренять поганое язычество. – А что у вас много язычников? – заинтересовался Борис. – Как блох на шерсти паршивого пса, – возмутился жупан. – А некоторые сербы хоть и отрекаются от язычества, но становятся латинянами. Мои родители, да простит их Бог, меня тоже в латинском храме крестили, и мне пришлось принять новое крещение – уже по греческому обряду. Борис был удивлен. Он знал, что для перехода из одной христианской веры в другую вовсе не требуется новое крещение. Иноземные царевны, становясь женами русских князей, просто меняли имена и начинали чтить иной церковный канон, то же самое происходило и с русскими княжнами, отданными за правителей тех государств, где церковь подчинена Риму. – Латинство не для нас, сербов, – продолжил Неманя. – Греческая вера христианская самая угодная Господу – в том мне пришлось не единожды убедиться. Господь только тогда мне стал помогать, когда я новое крещение принял. – Не очень-то вам с братом Бог помог, – возразил Борис. – А это наказание за грехи наши. Зато Всевышний, хвала ему, не дал нам сгинуть в плену, – уверенно заявил жупан и неожиданно добавил по-сербски, как бы говоря с самим собой: – Би било болье ако jе Бог узео Тихомир[11 - Лучше бы Бог забрал Тихомира (сербск.).]. «Сербский язык очень схож с русским», – отметил про себя Борис, не подавая вида, что понял последние слова своего собеседника. «Здесь меж князьями та же грызня, что и на Руси. Брат с братом нынче вместе, а назавтра уже друг с другом бьются». А Неманя между тем произнес уже по-гречески, но в тему сказанного по-сербски: – Тихомиру решимости не хватает да и народ его не особо уважает. – А тебя, значит, сербы уважает больше, чем твоего брата? – спросил Борис. – Да, – без обиняков ответил Неманя. «Может, так оно и есть, – подумал Борис. – Вон ратники Стефановы готовы за него и в огонь и в воду идти, хотя он суров с ними. Неманя, кажись, своего не упустит: он ростом мал, зато умом велик». А жупан, немного помолчав, добавил: – Народом надо управлять железной рукой, а у Тихомира нрав мягкий. Нас и Урох сумел победить, потому что брат мой заробел, а его люди с поля битвы побежали, смяв моих воинов. Если бы я один выступил, толку было бы больше. – Однако же Мануил отдал власть твоему брату, – напомнил Борис. Неманя кивнул. – Да, отдал, и я против воли василевса не пойду. Но ведь… Тут он осекся на полуслове и замолчал. «Но ведь Мануил может и изменить свою волю», – закончил за него Борис про себя, а вслух спросил: – А ты хочешь власти? – А ты будто не хочешь? Вон как в короли венгерские рвешься. Борис кивнул. – Да, я хочу стать тем, кем должен быть по праву. – Бог тебе в помощь! Только не бери пример с племянника, короля Гёзы, и не зарься на наши земли. Жупан протяжно зевнул. – Пожалуй, пора ложиться. Он пожелал собеседнику хорошего сна и ушел. Лупо тут же засуетился вокруг костра, ибо тот почти погас, пока Неманя сидел на куче хвороста. Погревшись немного, Борис поднялся. – Давай спать, Лупошка. – Сон опять придется отложить, – еле слышно сказал Лупо. – Этой ночью мессир Борис необычайно популярен. Борис повернулся и увидел Андроника Комнина. «Вот уж кого я не ждал! Чего ему вдруг от меня понадобилось?» – Ну, и как себя чувствует угорский король? – спросил неожиданный гость со льстивой улыбкой. – Не припомню, чтобы меня венчали на королевство, – пробурчал Борис. – Скоро ты получишь желанный венец. – А тебе-то что до этого? Андроник загадочно улыбнулся. – Сейчас ничего, а потом все может измениться. Бывает, что ненужное вдруг становиться нужным. Борис посмотрел на него в упор. – Уж ты-то точно мне никогда не будешь нужен. – Кто знает? Кто знает? – елейным голосом протянул Андроник и, ухмыльнувшись, пошел прочь. – Дьявол и преисподняя! – тихо выругался ему вслед Лупо. – Чтоб тебе околеть! Борис поднялся и устало промолвил: – Немедля ложимся, Лупошка, спать. Иначе еще кого-нибудь принесет нелегкая. Он забрался в шатер, устроился поудобнее, но уснуть смог не сразу. Почему-то из головы у него не выходили два ночных гостя. При разности их характеров, внешности и отношения к Борису была у них обоих одна общая – неуемная жажда власти. И Стефан Неманя, и Андроник Комнин более всего хотели править. «А я сам разве не того же желаю?» – спросил себя Борис и тут же вспомнил, как он едва не отрекся от своей заветной цели, ради любви. «Стефан нипочем бы не променял власть на любовь, и Андроник тоже, а я вот до сих пор жалею о потере Агнессы». Борис вздохнул. Агнесса де Тюренн не уходила из его памяти, и ему часто снились ее густые с медным оттенком волосы. Он даже не ни разу не увлекся всерьез ни одной женщиной. «Она уже давно в святой обители, а я по ней тоскую», – с досадой подумал Борис. Вскоре его одолел сон. Поутру лагерь был разбужен известием о приближении венгров. Лучники, греческие катафракты[12 - Катафракт – византийский конный воин.] и воины императорской гвардии быстро заняли позицию на холме. Мануил в полном боевом снаряжении восседал на белом жеребце. Всем своим видом император показывал, что он уверен в грядущей победе, и эта уверенность передалась всему его окружению. Борис вглядывался в стелящийся в низине густой белый туман. Постепенно молочная дымка превращалась в некое подобие кружева, и когда она совсем рассеялась, появился ожидаемый неприятель. Император подал рукой сигнал, и в воздухе завизжали стрелы, вызвав в рядах венгров замешательство. – Где же наши катафракты! – нетерпеливо воскликнул Мануил. – Почему Андроник медлит? Он вдруг выхватил у одного из знаменосцев стяг и поскакал со склона. Вслед за Мануилом помчались его дорифоры[13 - Дорифор – телохранитель византийского императора, а также военачальника или иного должностного лица. Он имел статус офицера.], за ними поспешила императорская свита, а за ней бросились греческие катафракты и иноземные наемники. Вся мощь византийского войска, состоящего из кельтов[14 - Кельты – англосаксы.], норманнов, франков, кавказских горцев и греков, обрушилась на оторопевших венгров. Борис во время сражения старался не терять из вида мелькающий то тут, то там пурпурный плащ императора. Мануил совсем себя не берег и, рубя мечом на скаку, носился по низине так быстро, что дорифоры едва за ним поспевали. Один раз рядом с его головой пролетел дротик, но он не обратил на это никакого внимания. «Бережет Мануила Бог», – подумал Борис. Сопротивление венгров было быстро сломлено: многие из них погибли, остальные обратились в бегство. Разгоряченные императорские гвардейцы метались по низине, добивая раненых и беглецов. Когда же в обозримом пространстве не осталось ни одного живого венгра, началось ликование. Довольный Мануил, улыбаясь, обозревал недавнее поле битвы. – Теперь пусть Гёза трепещет – сказал он Борису. – С помощью архонта Галича мы сумеем его одолеть. – Если Владимирко Володарьевич нас не подведет, – пророчески изрек Борис. Глава 4 Разоренное гнездо Четыре года Агнесса прожила в Галицком княжестве. Первое время она тосковала по родине, но постепенно тоска сменилась на легкую грусть при воспоминании о Тулузе. О чем было жалеть, если ей жилось хорошо с любящим мужем, с которым она растила двоих замечательных детей – дочь Агашу и сына Илюшу. Между супругами царило согласие. Агнесса была благодарна Любиму за то, что он спас ее от позора и дал возможность наслаждаться семейным счастьем. Она старалась не перечить ему, хотя порой его навязчивая забота начинала ей досаждать. После рождения детей боярин почти боготворил жену. Он одинаково любил дочь и сына, забыв, казалось, о том, что Илюша родной ему по крови, а Агаша нет. Девочка очень походила на свою мать, и только взгляд у нее был такой же, как у Бориса, но об этом знала только Агнесса. Любим, как и обещал, ни разу не попрекнул жену ее прошлым, она же вела себя так, словно выбросила из головы все, что предшествовало их встрече. Однако совсем забыть своего прежнего возлюбленного Агнесса не могла, как не старалась: она вспоминала о нем и тогда, когда ловила взгляд дочери, и тогда, когда встречалась с князем Ярославом. Жили Любим Радкович и его молодая жена большее время в селе Радимычи Деревянный замок недалеко от реки Сан стал для Агнессы семейным гнездом. Здесь все были просторные господские покои, большое число разнообразных хозяйственных построек и самое главное – мастерские. Французские феодалы чурались торговли, считая это занятие позорным, а в Галицком княжестве было в порядке вещей, если боярин продавал творения своих ремесленников. Основной доход Любима Радковича был от цветного стекла: эта продукция пользовалась успехом не только на Руси, но в Венгрии, Польше и более дальних землях. Вторым по доходности было производство прочных телег и лодок. Для собственных же и господских нужд радимичиские гончары делали посуду, плотники изготовляли хозяйственную утварь, а ткачи ткали тонкие и толстые холсты. Радимычи располагались в очень красивом месте. Вокруг шумел густой лес, где высились огромные буки, раскинули густые кроны тисы, ощетинился колючими ветвями можжевельник, вытянулся выше человеческого роста папоротник, и где было еще много всяких деревьев, кустов и травянистых растений. А мимо села несла свои воды живописная река Сан. Жизнь в Радимычах нельзя было назвать уединенной. К причалу у села часто приставали суда, груженные солью и различными товарами. Кроме того, Агнесса и Любим наведывались в город Санок, где им всегда был рад тамошний воевода Григорий Жилиславич. И все-таки боярин беспокоился, как бы его жена не заскучала в глуши. Она уверяла его, что в заботах о хозяйстве и детях ей не до скуки, тем не менее он старался ее развлечь, для чего держал в Радимычах музыкантов, песельников и сказителей. Был у Любима и шут-карлик Ярема – весьма остроумный малый. В один из летних вечеров боярин и боярыня сидели в открытой галерее, называемой на Руси гульбищем. Здесь же резвились дети, трехлетняя Агаша и двухлетний Илюша, за которыми приглядывали Боянка и мамка Милка. Ярема смешил всех присутствующих забавными песенками, а дударь Лепко играл на свирели. В разгар веселья один из слуг боярина сообщил о страннике у ворот. – Что за странник? – удивился Любим. – Будто бы он родом из греческих земель. – А он говорит по-русски? – Говорит и по-нашему, и по-валашски[15 - Валашский язык – язык волохов (валахов), являвшихся предками современных румын и молдаван. В основе этого языка лежит народная или, как ее еще называют, вульгарная латынь.]. – Впустите странника! – велел Любим. – Пущай он поест на кухне, а потом мы с ним потолкуем. Как только слуга ушел, боярин проговорил с сомнением: – Неужто странник и впрямь дошел к нам аж из греческих земель? Ярема хихикнул: – Так языком дойти можно не токмо из греческих земель, но даже из Рипейских гор, а то и вовсе из самого пекла. Любим тоже хмыкнул: – Ну, пущай он нам сказки сказывает, лишь бы складно получалось. Мы всех рады послушать. – Хочу сказку! – потребовала Агаша. Боярин подхватил ее на руки. – Будет тебе, лапушка, сказка. Самолично расскажу перед сном. – А мне? – ревниво спросил Илюша. – И тебе непременно? – пообещал ему отец. – А матушка песенку споет, – повелительно сказала девочка. – Обязательно спою, – откликнулась Агнесса с улыбкой. Она пела песни дочери и сыну на своем родном языке, а дети, хотя не понимали ни слова, с удовольствием ее слушали. Боярин подбросил вверх Илюшу, затем покачал на ноге Агашу. Сын и дочь были счастливы. Агнесса тоже радовалась, глядя на свое семейство, но внезапно ее будто что-то толкнуло в сердце, а в ухо словно кто-то прошептал: «Беда будет! Ох, беда случится!» Агнесса побледнела. – Что с тобой? – спросил муж с тревогой. – Худо мне вдруг стало, – проговорила она. Любим тут же велел Боянке и Милке увести детей. С боярином и боярыней остался только шут Ярема. – Приляг, лада моя, на лавку, – обратился Любим к жене. – Али тебя снести в опочивальню? – Мне уже лучше, – попыталась успокоить мужа Агнесса. – Не приведи Господь, станет хуже, – волновался боярин. «Теперь муж будет суетиться вокруг меня до самой ночи», – с легкой досадой и вместе с тем с нежностью подумала Агнесса. – Пущай позовут странника, – попросила она. – Я хочу его послушать. Слуги привели на гульбище человека неопределенного возраста, седого как лунь, невысокого и жилистого, с красными отметинами на смуглом лице, большим шрамом на левой щеке и хитрыми черными глазками. На нем была добротная и не очень грязная одежда, состоящая из широкой полотняной рубахи и холщевые штанов, настолько коротких, что штанины едва прикрывали икры босых ног. За плечами у странника висел небольшой мешок. Низко поклонившись, незнакомец воскликнул по-русски: – Да, будут здравствовать добрый боярин и добрая боярыня! – Ты что ли странник? – с сомнением спросил Любим. – Воистину я, добрый боярин. – Ну, и где же ты странствовал? – Да где я только не был, добрый боярин! – Что же тебя по свету носит? – Видать такова судьба моя, добрый боярин. – А живешь ты чем? Подаянием? – продолжал выпытывать Любим. Странник кивнул. – Добрые люди воистину не дают мне помереть с голоду, а я за то лечу их от всяких хворей. – Так ты волхв? – спросил Любим, грозно сдвинув брови. Странник сразу догадался, что у боярина имеются счеты с волхвами, и воскликнул, осеняя себя крестным знамением: – Избави Боже! Избави Боже, добрый боярин! Я воистину лечу травами да именем Господа нашего Иисуса Христа! – А крест на тебе есть? Странник вытащил из-под рубахи деревянный крестик. – Есть! Воистину есть, добрый боярин! – А имя христианское у тебя имеется? – Лазарь я, Лазарь, добрый боярин! – сообщил странник и добавил, заискивающе: – Ну, а прозвище у меня воистину не очень-то благозвучное – «Рожна». – Значит ты Лазарь Рожна? – уже без гнева спросил Любим. – Воистину так, добрый боярин, – с готовностью ответил Лазарь. Он снял с плеча свой мешок и начал рыться в нем, бормоча себе под нос: – Вот у меня здесь травки есть от всяких хворей. Помогут и доброму боярину, и доброй боярыне, и их детушкам. – Погоди, – остановила его Агнесса. – Поведай лучше о своих странствиях. Где ты бывал? Что видал? Лазарь покачал головой. – Эх, добрая боярыня! Я воистину и за год не сумею вам поведать, о том, где бывал, и, что видал. Исходил Лазарь пешком всю Ромейскую империю да еще побывал у угров, валахов и немцев. А однажды меня захватили половцы. – И долго ты пробыл в полоне? – полюбопытствовал Любим. – Не очень долго, добрый боярин. На мое воистину счастье, василевс ромейский, дай Господь ему многих лет жизни, разгромил поганых и освободил меня с прочими полонянами. – И ты видал самого царя Мануила? – заинтересовался боярин. Лазарь кивнул. – Воистину видал и его, и короля угорского, добрый боярин. – Короля Гёзу? – изумился Любим. – Короля Гёзу я тоже видал, но еще до того, как попал к половцам, а с василевсом Мануилом был воистину угорский король по имени Борис. Агнесса вздрогнула от неожиданности и тут же покраснела, поймав на себе внимательный взгляд мужа. А Лазарь продолжал говорить: – Борис – сын короля Кальмана. Его лишили королевства, и теперь он воистину служит василевсу, на племяннице коего женился. Агнессе стало не по себе. «Пресвятая Богородица! Что со мной? – испугалась она. – Я же сама желала, чтобы мой рыцарь взял себе в жены ровню». Помрачневший Любим сердито сказал страннику: – Устал я, да и боярыня моя притомилась. Мы тебя, Рожна, завтра послушаем. Лазарь принялся угодливо кланяться. – Как желает добрый боярин! Воистину, как он желает! – Ступай! – раздраженно велел ему боярин. Лазарь быстро убрался с гульбища. – Ты на меня сердишься? – спросила Агнесса у мужа. – Вовсе не сержусь, – ответил он и помрачнел еще больше. – Что же тогда с тобой? – Да заботы одолели, – забормотал боярин, отведя в сторону взгляд. – Вот и теперь вспомнил о том, что надобно страже наказ дать. Пойду я к воротам, а ты ступай в опочивальню. Агнесса послушно поднялась с лавки и сделала два шага. – Агнюшка! – окликнул ее муж. Она обернулась и замерла на месте, увидев в его глазах огромную печаль. – А ведь ты до сей поры любишь его, – тихо промолвил Любим. Агнесса хотела возразить ему, но слова застряли у нее в горле. «Да, я не могу забыть Бориса, но ты, Любим, и наши дети стали для меня дороже, чем он», – подумала Агнесса, но почему-то не решилась произнести эти слова вслух. А для Любима молчание жены было подтверждением его догадки, и он, круто развернувшись, зашагал прочь. Агнесса смотрела ему вслед сквозь пелену наворачивающихся на глаза слез. «Господи Иисусе! Что же я наделала!» Она ушла в опочивальню и стала ждать мужа. «Я потолкую с ним, и все будет по-прежнему». Однако время шло, а муж все не появился. Агнесса решила, что будет ждать его хоть до утра. Не раздеваясь, она села на постель и принялась подбирать слова, которые надо было сказать, дабы убедить мужа в том, что он нужен ей, как никто на свете. Когда совсем стемнело, Агнесса решила сама отправиться на поиски мужа. Но только она поднялась, он появился на пороге. В руках боярин держал масляную лампадку, свет от которой падал на его озабоченное лицо. – Угры взяли Санок и могут на нас напасть, – сообщил Любим. Эта новость поразила Агнессу, заставив забыть обо всем, что недавно ее волновало. – Отколь ты знаешь? – прошептала она охрипшим голосом. – Поспел из Санка воротился – он еле сумел от угров утечь. Да, и зарево уже видно. – Что с нами будет? – прошептала она. – А ты не токмо еще не ложилась, но даже не раздевалась, – удивился Любим. – Я тебя дожидалась, хотела потолковать с тобой. – Даст Бог еще потолкуем. Они вышли в сени. Муж сухо и коротко велел жене немедля собрать детей и ехать вместе с ними в лес, где посреди густой чащи стоял просторный двор, построенный для охотничьих надобностей. – Хоронитесь там до тех пор, покуда нас беда не минует, – проговорил боярин и почти бегом направился вниз по лестнице. Агнесса поспешила к детям в опочивальню, где застала Боянку и Милку, пытающихся одеть малышей, что было делом весьма нелегким, потому что Агаша капризничала и вырывалась, а Илюша никак не желал просыпаться. Втроем женщинам все же удалось кое-как закутать детей, затем Боянка подхватила на руки девочку, Милка подняла мальчика, а Агнесса взяла в руки лампадку. Во дворе горели костры, суетились ратники и кипела в котлах смола. Почти все мужчины, включая боярина, уже успели надеть кольчуги и шлемы. По двору метались, отдавая распоряжения, тиун[16 - Тиун – управляющий боярским или княжеским хозяйством.] Будила и Найдена, ставшая за прошедшие годы боярской ключницей. Ворота были широко распахнуты и из них выгоняли скот, чтобы спрятать его в густом лесу. К Агнессе подошел муж и сердито спросил: – Ты почто не тепло оделась? Она и впрямь за переживаниями и заботой о детях даже не подумала накинуть что-нибудь поверх навершника. – Я сейчас принесу теплую одежу, – пообещала Боянка и, положив Агашу на сваленные у бани мешки, вернулась в покои. Боярин обратился к Милке: – Сходи, поторопи Збышека! А то покуда он лошадей оседлает, угры явятся. Положив Илюшу рядом с Агашей, Милка бросилась к конюшне, чтобы поторопить боярского конюшего Збышека. Агнесса хотела было заговорить с мужем, но он уже направился к тиуну. Агнесса обиделась: «Зачем же он так с нами? Пусть я ему не угодила, а дети-то, чем перед ним провинились?» Она повернулась к спящей Агаше. Девочка спокойно сопела и улыбаясь во сне. Глядя на дочь, Агнесса машинально нащупала на своей груди подаренный Борисом крест. Подчинившись какому-то внутреннему порыву, молодая женщина быстро сняла с себя эту дорогую сердцу реликвию и надела ее на шею Агаши. «Пусть дар моего рыцаря хранит его кровное дитя». Внезапно Агнесса заметила за углом бани Лазаря Рожну. – Что ты здесь делаешь? Ступай в лес! – Уйду, добрая боярыня! Воистину уйду! – пообещал Лазарь. Агнесса принялась наблюдать за подготовкой к отражению штурма замка. Появившаяся Боянка накинула плащ на плечи своей госпожи, но та даже не заметила этого, следя за мужчинами с луками в руках, взбирающимися на стену. Вскоре привели лошадей. Как только Агнесса, Боянка и Милка взобрались в седла, Любим окликнул Найдену и велел ей тоже ехать в лес вместе с боярыней. Ключница торопливо перекрестила подбежавшего к ней сына. – Поспел и Руф едут с вами, – распорядился боярин. – Они будут мое семейство охранять! Поспел и молодой волох бросились к лошадям, а Найдена посмотрела на боярина благодарным взглядом. – Куда подевался чертов Ярема, чтоб ему сдохнуть? – рявкнул Любим. – Здесь я, здесь! – отозвался вынырнувший откуда-то карлик. – Сажайте его на лошадь! – велел боярин двум мужикам и, пока те выполняли его повеление, угрожающе говорил Яреме: – Гляди у меня! Коли заплутаешь и не туда мое семейство заведешь, я тебя даже с того света достану. Боярский шут обладал редкой памятью и необычайной наблюдательностью, что помогало ему находить дорогу даже в самом дремучем лесу. Поэтому именно ему боярин поручил быть проводником у жены и детей. Любим передал спящих детей Боянке и Милке, затем подошел к жене. – Коли меня Господь приберет, ты держись Бажена, – заговорил он хриплым от волнения голосом. – В том, что брат мой будет вам надежной опорой, я не сомневаюсь… – Ты наша опора, – прервала мужа Агнесса и всхлипнула. – Ну, ну, ну! Не плачь! – пробормотал Любим, прижавшись лицом к колену жены. – Прости меня, – прошептала Агнесса. – Ты тоже прости меня. И спасибо тебе за все, – произнес боярин и ударил лошадь. Не помня себя, Агнесса поехала со двора. За воротами она подняла голову и увидела зарево. «Там город Санок», – машинально отметила молодая женщина. Скрежет металла заставил ее обернуться. Ворота медленно закрывались, чтобы стать одним из препятствий для приближающихся к селу врагов. Как только громкий звук привел боярыню в чувство, она мгновенно приняла решение и, спрыгнув с лошади, крикнула слугам: – Скачите в лес без меня! Агнесса бросила свой повод Найдене и рванулась к закрывающимся воротам. Стражники при виде бегущей к ним боярыни замерли на месте с открытыми ртами, а она промчалась мимо них во двор. – Любим! – крикнула Агнесса. Боярин уже торопливо спускался со стены. Выглядел он испуганным и вместе с тем счастливым. Подбежав к мужу, Агнесса воскликнула: – Кроме тебя мне никто не нужен. С тобой я была счастлива в жизни, с тобой и смерть приму. – А как же дети? – вымолвил Любим взволнованным, но отнюдь не сердитым голосом. – Ты сам говорил, что Бажен их не оставит. А жена его, Белослава, будет нашим деткам матерью. Боярин обнял жену и прошептал ей на ухо: – Зачем же прежде времени себя хоронить? Может ведь так случиться, что Бог поможет нам отстоять Радимычи. – Все в воле Господа, – откликнулась Агнесса. Любим отстранился от нее. – Ступай к кузнецу! Надень на себя кольчугу, бармицу[17 - Бармица – кольчужная сетка, прикрепленная к шлему изнутри, спадающая на шею и плечи, застегивающаяся под подбородком.] и шлем. Агнесса кивнула. – Надену. А еще возьму меч – я умею с ним обращаться. Венгры ворвались в Радимычи, когда уже совсем рассвело. Подпалив несколько крайних дворов, они начали штурм боярской крепости. Со стены летели стрелы, но нападавшим все же удалось поставить лестницы. Тогда сверху полилась горячая смола, заставив венгров отступить. Командовал напавшим на Радимычи отрядом Бруно. Решение о разорении Галицкого княжества принималось при нем: после того, как он доложил королю о бесславной гибели посланных в Киев воинов. Кое-кто из венгерских военачальников был против этого предприятия, поскольку требовались немалые силы, чтобы остановить уже перешедшее реку Саву византийское войско. Однако Гёза все же решился напасть на земли Владимирко Володарьевича, дабы не только наказать его за коварство, а еще и не позволить ему оказать помощь императору. Основной задачей стал захват Санка, так как этот городок на реке Сан являлся перекрестком двух важных торговых путей, и его разрушение сильно ударяло по финансовому положению галицкого князя. Когда Санок был взят, Бруно, испросив дозволения у командовавшего королевскими войсками ишпана Унгвара, повел свой отряд к Радимычам. Он сам не понимал, что его туда так влекло. В конце концов, в Галицком княжестве было немало богатых сел, однако рыцарь почему-то стремился к своему соседу. После неудачной попытки взобраться на стену Бруно отдал повеление пробить тараном ворота. Когда это получилось, защитники замка оказались в безнадежном положении: как они не сопротивлялись превосходство было на стороне противника. Агнесса и Любим сражались бок о бок на стене. Муж старался защитить жену, но и ей приходилось вступать в схватку. Они были оттеснены к сторожевой башне, где продолжали отчаянно отбиваться. Бруно, вмешавшись в схватку своих ратников с хозяином Радимычей, воткнул боярину в горло меч. Как только Любим захрипел, его жена вскрикнула и выпустила из рук. Рыцарь повернулся к ней и не поверил своим глазам. – Агнесса де Тюренн? – вырвался у него изумленный возглас. – Рыцарь Бруно? – поразилась в свою очередь она. Они замерли на месте. – Откуда мессир здесь взялся? – растерянно спросила Агнесса. – Я уже более трех лет служу венгерскому королю, – машинально ответил Бруно, продолжая глядеть на нее так, словно видел перед собой призрак. Упоминание о венгерском короле вывело Агнессу из оцепенения. – Гнусный негодяй! – закричала она. – Убийца моего мужа! Будь ты проклят! Не знать тебе никогда ни счастья, ни покоя! Рыцарь молча выслушивал ее проклятия. Его по-прежнему не оставляло ощущение нереальности этой встречи. Агнесса обратила свой взор к небу. – Господи! Прими душу моего мужа, самого благородного рыцаря на свете, и покарай его убийцу! – Рыцари не берут в бой жен, – возразил ей Бруно. – Замолчи! – накинулась на него Агнесса. – Пес с нечистой кровью и гнилой душой! Бруно побагровел и окинул Агнессу таким взглядом, что ей стало страшно. «Пресвятая Богородица! Я же в его власти!» А рыцарь, наконец, осознал, что перед ним, действительно, та самая Агнесса де Тюренн, от которой несколько лет назад он сходил с ума. Только ее положение изменилось: если тогда он не мог быть с нею даже дерзким, то теперь она – его военная добыча. У Бруно забурлила кровь, и он хрипло выдавил из себя: – Теперь ты моя! – Нет! – крикнула Агнесса и, плюнув в лицо ненавистному человеку, бросилась по лестнице на сторожевую башню. Ступенька, еще ступенька, и вот уже смотровая площадка. Агнесса обратила взор к небу. – Господи, прости меня за грех! Но я не могу поступить иначе! Уже на перилах она услышала крик Бруно: – Стой! Погоди! Не надо! Но Агнесса с решимостью оттолкнулась. Хотя Бруно уже добрался до смотровой площадки, он не успел помешать отчаянной женщине совершить смертельный прыжок. Рванувшись к перилам, рыцарь глянул вниз, но из-за густого дыма ничего не увидел. «Она разбилась насмерть», – решил Бруно, бесясь от бессильной злобы. Однако Агнесса осталась живой, чего скорее всего с ней не случилось бы, если бы она не зацепилась почти у самой земли подолом за оставленную венграми лестницу. Когда сукно порвалось молодая женщина упала на гору трупов. Некоторое время она приходила в себя, затем скатилась на землю и вскочила на ноги. Ее тело болело, руки покрылись кровоточащими царапинами, но серьезных повреждений Агнесса не получила. Она взяла у одного из убитых воинов меч и бросилась к лесу. Ей пришлось пробираться через горящее село, сквозь густой дым. Агнесса задыхалась. Ей, как она не торопилась, пришлось остановиться, чтобы стащить с себя раскалившиеся кольчугу и бармицу (шлем был ею потерян во время падения со стены). Затем Агнесса помчалась дальше. Рядом с ней падали горящие обломки, пылающих изб и хозяйственных построек, чудом ни разу ее не задев. Когда беглянка выбралась из села, она едва держалась на ногах, однако ей и в голову не пришло передохнуть. Агнесса неслась по лесу, пока, выбившись из сил, не упала в густых зарослях папоротника на покрытую мхом кочку и не потеряла сознание… Очнулась она от раскатов грома. И тут же начался сильный дождь. Агнесса отползла под растущий неподалеку тис, где просидела всю грозу. Потом тучи ушли, выглянуло солнце, а молодая женщина не двигалась с места, поскольку была в полуобморочном состоянии. В себя она пришла от крика: – Боярыня! Агния Вильямовна! Где ты! – Здесь я! Здесь! – откликнулась Агнесса. Вскоре из леса появились тиун Будила, опирающийся на суковатую палку, и дударь Лепко с перевязанной рукой. – Слава Иисусе, ты жива, боярыня! – обрадовался тиун, но тут же помрачнел и горестно проговорил: – А боярина нашего больше нет, упокой его Господи. – Я знаю, – глухо отозвалась Агнесса. У нее не было слез, хотя душа разрывалась от горя. – Угры ушли? – спросила она дрожащим голосом. – Ушли, – ответил Лепко. – Их воевода о тебе спрашивал, – сообщил Будила. – У тебя спрашивал? Будила рассказал боярыне, как венгры сбросили его с лестницы и хотели добить, но вмешался их воевода, который, узнав, что это боярский тиун, вцепился в него мертвой хваткой и принялся расспрашивать, как боярыня оказалась в Галицком княжестве. – Он как услыхал, что тебя наш боярин из Святой земли привез, аж почернел весь от злобы. Я грешным делом приготовился к смерти, но, слава Христе, обошлось. – Повезло тебе, – сказала Агнесса. – Бруно в гневе безжалостен. – Кто? Кто? – не понял Будила. – Воевода угорский. – А ты отколь его знаешь? – удивился тиун. – Бруно служил королю франков, а я была при королеве. – Да, ну! – поразился Будила. – Вон как Господь даже на другом краю земли людей сводит!.. Агнесса его прервала: – А почто угры ушли? – Гонец примчался к нашим разорителям. Велено им было немедля выступить к Перемышлю, где засел князь Владимирко Володарьевич. Угры, чтоб их всех скрючило, умчались, а перед тем, как убраться от нас, боярский двор запалили. Но Господь, слава Ему, послал ливень, и двор даже на четверть не выгорел. – А отколь вы узнали, что я жива и в лесу схоронилась? – Я тебя видал, когда сам утекал от угров, – подал голос Лепко. – Что та с детьми? – спросила боярыня у тиуна. – Я послал за ними Збышека, – сказал он. Агнесса поднялась, сделала шаг и покачнулась. – Идти-то сможешь? – заботливо спросил у нее Будила. Кивнув, она последовала за ним. Лепко замыкал шествие. Они шли, не говоря друг другу ни слова. Агнесса думала о погибшем муже, а слуги не мешали ее скорби. А вокруг жил свой жизнью лес. Скрипели вековые деревья: стройные буки, раскидистые тисы, приземистые грабы, огромные вязы. Шелестела мокрая листва. Иногда появлялась лесная живность: то олень мелькал вдалеке, то барсук перебегал тропинку, то дикая кошка бросалась в заросли. Слышно было щебетание птиц, протяжно куковала кукушка, настойчиво стучал дятел. Потом лес кончился и началось село, где пожар уничтожил более половины дворов. Что касается боярского замка, то в нем пострадали в основном хозяйственные постройки. Больше всего досталось стене, а вместо ворот зияла дыра. Весь двор был засыпан осколками цветного стекла. От этой пестроты у Агнессы зарябило в глазах и все стало расплываться… Очнулась она лежа на лавке в одной из горниц боярских покоев. Сенная девка Светка вытирала ей мокрой тряпкой лоб. – Где боярин? – спросила Агнесса слабым голосом. – Лежит в большой горнице, – ответила девка. Агнесса поднялась и нетвердыми шагами направилась к телу своего мужа. Светка шла за госпожой, бубня под нос: – Ах, ты Боже мой, Агния Вильямовна! Не упади! Здесь порожек, а тут ступеньки крутые. У двери большой горницы Агнесса устало велела: – Уйди отсель. Оставшись одна, она приблизилась к неподвижно лежащему на лавке мужу и горько разрыдалась… А на следующий день состоялись похороны боярина. Отпевали его в храме святого Георгия, почти не пострадавшем от огня, но порядком ограбленном. Священнику, отцу Феофану, несмотря на его сан, тоже досталось. Избитый накануне он с трудом держался на ногах, но заупокойную службу провел как полагается. Боярин лежал в простом, сделанном наспех гробу. Его восковое лицо с заострившимися чертами казалось Агнессе чужим и не имеющим ничего общего с тем Любимом, с которым она прожила четыре счастливых года. Слезы ручьем стекали по щекам молодой вдовы, видевшей словно наяву совсем другого своего мужа – улыбающегося и ласково на нее глядящего. После службы боярина отнесли на кладбище и похоронили под простым деревянным крестом. Агнесса непременно поплакала бы на могиле в одиночестве, если бы ее не одолевали заботы. Ей и ее детям все еще грозила опасность. В Карпатах было немало разбойничьих шаек, занимавшихся не только грабежами, но так же еще продажей в рабство пленников, и разоренное село Радимычи могло показаться лихим людям легкая добыча. Могло случиться также и новое нападение венгров. «Ладно, Любим, я еще приду к тебе, а покуда мне надобно принять меры для спасения наших детушек», – мысленно обратилась Агнесса к мужу, чья душа, в чем она не сомневалась, находилась где-то рядом. По дороге с кладбища Агнесса заговорила с Будилой о том, что ее беспокоило. Выяснилось, что тиун разделяет опасения боярыни. – Нелегко нам будет без боярина, – вздохнул он. – Лучше было бы тебе, Агния Вильямовна, уехать с детишками в Галич да токмо дорога нынче не безопасная. – Значит, будем здесь себя оберегать, – сказала Агнесса. – Надобно выставлять и днем и ночью сторожевые посты. А еще позаботимся об оружии. Кузнец-то живой? – Живехонек! – ответил Будила. – Он булавой по башке получил и теперь лежит, хворает. – Сильно хворает? – Не очень. Почитай уже здрав. – Тогда пущай берется за дело, – велела боярыня. Она дала еще несколько указаний, как обеспечить безопасность Радимычей. – А ты, боярыня, не теряешься в беде, – с уважением заметил тиун. Во дворе Агнессу ждали прибывшие из леса дети. Илюша сразу бросился к матери, но, не удержавшись на еще слабых ножках, упал и захныкал. – Ах, ты Боже мой! – засуетилась мамка Милка. – Убилось дите! – Что ты квохчешь? – прикрикнула на нее боярыня. – Подыми Илью! – А где батюшка? – спросила Агаша. У Агнессы запершило в горле. – Батюшка ушел от нас на небо, – произнесла она дрожащим голосом. – Зачем? – удивилась девочка. – Мы его обидели? – Нет, милая, его Господь к себе призвал. – Зачем? – настойчиво переспросила Агаша. – О том знает лишь Сам Всевышний. На все Его воля. Стоящая в сторонке Боянка завыла дурным голосом. – Замолчи! – оборвала ее боярыня. – Не пужай детей. Агнесса наклонилась к детям, чтобы приласкать их. Проведя рукой по волосикам Агаши, она вдруг заметила, что на шее у дочери нет золотого крестика. «Пресвятая Богородица! Я же сама надела на нее тот самый крест, с коим более четырех лет не расставалась». Милка, Боянка и Найдена божились, что не видели крестика на девочке. – Куда же он мог деться? – удивилась боярыня. – Рожна украл, – предположила Найдена. Тут только Агнесса вспомнила о страннике, ставшем невольным виновником разлада между ней и мужем. Это воспоминание вкупе с сожалением о потере дорогой сердцу вещи вызвало у нее бурный поток слез, и она поспешила спрятаться от детей, чтобы от души выплакаться. Глава 5 Перемирие После первой победы Мануил двинулся вглубь Венгерского королевства, разоряя все на своем пути. Это очень не нравились Борису, так как он понимал, что Гёза постарается взвалить именно на него, своего соперника, всю ответственность за творящиеся бесчинства. Но не в том положении находился сын короля Кальмана, чтобы помешать императору отдавать повеления жечь города и села, а ратникам грабить мирных жителей. Боевые действия проходили на территории Далмации[18 - Далмация – историческая область на Балканах, на территории современных Хорватии и Черногории.], где основным население были хорваты, к которым сербы испытывали неприязнь, поэтому воины Стефана Немани менее всех церемонились с местным населением. Борис как-то поинтересовался у жупана, чем вызвана эта вражда между двумя народами, живущими много лет рядом и говорящими на одном языке. – Хорваты нас издревле пытались со свету сжить, – мрачно ответил Неманя. – Они и под угров пошли, чтобы те помогли им с нами бороться. Борис так и не понял, откуда взялась вражда между сербами и хорватами. А тем временем армия короля Гёзы, опомнившись после первых поражений, принялась оказывать ожесточенное сопротивление захватчикам, что, впрочем, не мешало императорскому войску пусть медленно, но все-таки продвигаться вперед. Мануил дошел до реки Дравы, где остановился в расположенном на берегу замке. Именно там и были получены отнюдь не обнадеживающие вести из Галича. Осажденного в Перемышле Владимирко Володарьевича спасло только то, что Гёза спешил закончить войну с ним, чтобы сосредоточиться на боевых действиях против византийского императора. Под Перемышлем был заключен мирный договор, по которому галицкий князь обязывался не чинить больше зла, как венгерскому королю, так и киевскому князю. Во время осады галицкий князь захворал, но, как только враг отступил за рубежи, сразу же чудесным образом выздоровел. Послы византийского императора застали Владимирко Володарьевича уже полным энергии и решимости не исполнять те пункты недавно подписанного договора, которые имели отношение к киевскому князю. Однако воевать с венгерским королем галицкий князь отказался наотрез. – А ну, как война не заладится, – сказал он послам. – Тогда царь Мануил к себе уберется, а угорский король совсем разорит мои земли. Писцами галицкому князю служили греки – от них-то послы и узнали о его дальнейших планах. Владимирко Володарьевич задумал отнять у Изяслава Мстиславовича ряд городов. Он старательно готовился к этому, занимаясь в том числе подкупом венгерских вельмож и церковных иерархов, дабы те помешали Гёзе оказывать помощь киевскому князю. В общем, войну с венгерским королем Владимирко Володарьевич не считал сейчас для себя выгодной, поэтому послам императора пришлось убраться из Галича ни с чем. Когда Мануил узнал о том, что у него нет союзника, он скрепя сердце согласился на предложенное венгерским королем перемирие и созвал совет. Военачальники собрались в зале с почти почерневшими от времени стенами, из которых выступали частично разрушившиеся арки и пилястры. Было видно, что это строение, помнившее еще времена владычества древних римлян, приводилось в последний раз в порядок очень давно. Император сидел на троне (этот атрибут власти возили за императором), а военачальники выстроились перед ним в ряд. Разговор зашел о необходимости заключить мир, пока еще есть возможность вытребовать у противника выгодные для себя условия. Все понимали, что в создавшемся положении мирный договор – самый лучший выход. Еще немного, и боевая удача могла перейти на сторону венгерского короля. – Quidquid agis, prudenter agas et respice finem[19 - Что бы ты ни делал, твори благоразумно и предусматривай конец (лат.).], – изрек Мануил. – Да, лучше вовремя уйти победителями, чем быть разгромленными, – согласился с ним Федор Ватац. Андроник Комнин, Андроник Ангел, Михаил Палеолог и Иоанн Кантакузин дружно закивали. Один Стефан Неманя досадливо поморщился, поскольку рассчитывал окончательно избавиться от досаждавшего сербам Гёзы. Что касается Бориса, то его на удивление мало огорчило известие о готовящемся мире. Поймав на себе торжествующий взгляд Андроника Комнина, он подумал: «Мне давно привычно ждать своего часа. Андроник больше радуется, чем я печалюсь». Когда совет закончился, военачальники потянулись к выходу. Борис последовал было за ними, но император остановил его: – Погоди! Я хочу с тобой потолковать. Помолчав немного, он произнес с досадой: – А ты был прав: архонт Галича – ненадежный союзник. – Мне ли об этом не знать, – грустно усмехнулся Борис. – Я за то время, пока гостил у Владимирко Володарьевича понял, что на него нельзя положиться. Если он князю Юрию Суздальскому ни разу не изменял, то лишь из опасения остаться совсем одному, ибо прочие князья ему давно не доверяют. – На сей раз тебе не стать королем, – продолжил Мануил. – Vae! Non omnia possumus omnes.[20 - Увы! Мы не всемогущи (лат.).] Придется подождать. – Мне не привыкать – ждать, – буркнул Борис. Он приготовился слушать слова утешения, но император вдруг поинтересовался: – А правда, что Андроник Комнин пытается с тобой помириться? – Он заговаривал со мной, а чего ему от меня было надо, я так и не понял. Император поморщился. – Андроник ничего не делает и не говорит просто так, но порой только бес может понять, чего он хочет. Признаться, у меня нет желания терпеть его при дворе, и я решил оставить нашего беспокойного родича на границе с Угорским королевством. Пусть Андроник командует лиметанеями[21 - Лиметанеи – пограничные войска.]. А чтобы он опять не начал плести интриги, я приставлю к нему надежных людей. Борис про себя позлорадствовал. Мало того, что Андроника Комнина вновь отрывают от милой его сердцу придворной жизни и упекают в приграничную глушь, так еще и за каждым его шагом будут следить. «По заслугам и честь». А император задал следующий вопрос: – Ты, говорят, с жупаном Стефаном сдружился? – Не то, чтобы сдружился, а толкуем иногда. – О чем же вы толкуете? – Все больше о вере христианской. Стефан очень благочестив. Мануил с сомнением покачал головой. – Стефан-то благочестив, а вот в тебе я прежде не замечал такого благочестия, чтобы часами о вере говорить. – Не я со Стефаном говорю, а он со мной, – уточнил Борис. – И чего же ему от тебя надо? – настойчиво осведомился император. Борис не знал, как он отнесется к притязаниям Немани на власть в Сербии, и, дабы не подвести жупана, сказал неопределенно: – Да вроде бы ничего, а просто я ему кажусь подходящим собеседником. Между прочим, он уверял меня в том, что никогда не изменит василевсу. Мануил нахмурился. – А ты спрашивал его, хочет ли он мне изменить? Борис мысленно обругал себя за неосторожность. Ведь он знал, каким подозрительным становится император, при любом упоминании об измене. «Дурак я! Вот уж воистину: поспешишь обронить слово, а после каешься». Надо было выходить из неприятного положения: – Нет, я его об этом, конечно же, не спрашивал, да и вообще ничего у Стефана не выпытывал. Он по своей воле ругает угров, а греков называет защитником сербов. Мануил удовлетворенно кивнул. – Значит, жупан обещает быть нам верным? Надеюсь, он нарушит своего слова. Ладно, ступай! Выйдя от императора, Борис подумал: «Уф! Выкрутился я, слава Богу! Впредь мне наука – при Мануиле надобно следить за каждым своим словом». Он спустился во двор замка, где его ждал Лупо. – Возвращаемся в Константинополь, мессир? – Возвращаемся, Лупошка, – грустно усмехнулся Борис. – Я не буду королем, а тебе не станешь королевским слугой. – Я слуга своего господина, кем бы он ни был, – отрезал Лупо. Они немного прошлись по узкому не вымощенному двору, где пахло сыростью и во многих местах рос мох. – Последние ночи я вижу один и тот же сон, – медленно заговорил Борис. – Снится мне широкий Днепр, и я стою на его берегу. Знаю, что на той стороне мое счастье, а добраться к нему не могу: лодки нет ни одной. Стою, гляжу с тоской, и вдруг другой берег сам начинает ко мне приближаться. – И что на том берегу? – полюбопытствовал Лупо. – Храмы русские, люди русские и… Агнесса. – Снится то, по чему мессир тоскует. – И что навсегда потеряно, – сказал Борис со вздохом. Глава 6 Пир у киевского князя После того, как был подписан мирный договор с галицким князем, Бруно повел свой отряд в Далмацию, где основные силы венгерского короля противостояли византийскому нашествию, а когда война закончилась, королева послала его с письмом к киевскому князю. Перед отъездом на Русь Бруно получил известие о смерти своей жены. Он нисколько не огорчился, так как не испытывал никаких чувств к женщине, благодаря которой ему удалось превратиться из нищего рыцаря в более ли менее состоятельного феодала. Конечно, она имела некоторые достоинства – приятную внешность и умение хозяйствовать, но был у нее и очень большой недостаток – ей так и не удалось забеременеть. «Господь знает, что творит, – с удовлетворением подумал Бруно. – Как говорил мой отец, царство ему небесное: лучше быть холостым, чем иметь бесплодную жену». В Киеве он был радушно принят Изяславом Мстиславовичем и определен на постой в роскошные хоромы одного из самых богатых и уважаемых в Киеве мужей, тысяцкого Улеба. А спустя день Бруно получил приглашение на княжеский пир. Изяслав Мстиславович восседал во главе длинного, покрытого большой белой скатертью стола. Справа от киевского князя были сыновья Мстислав и Ярослав с женами, слева – брат Владимир Дорогобужский тоже с женой. Дальше расположились бояре, придворные и военачальники. Место Бруно оказалось в середине стола, и это обидело гордого рыцаря. «Мог бы князь и поближе к себе посадить того, кто спас от гибели его сына». На серебряных блюдах лежали различные кушанья: дичь, поросята, огромные рыбины, пироги. В глубоких серебряных мисках золотился свежий мед. Не было недостатка и в хмельных напитках, как в заморских винах, так и в любимой русскими медовухи. А вот из фруктов Бруно увидел одни яблоки. «Здешняя земля дает мало плодов – не то, что моя родина», – с грустью подумал он. Слух пирующих услаждали музыканты, которые играли на гуслях (напоминавших Бруно кифары) и различной величины дудках. Вокруг стола бегали, гримасничая, уродцы-шуты. Изяслав Мстиславович был весел и говорлив. Он беседовал с сыновьями, обращался к брату, любезничал с невестками, переговаривался с боярами, задал пару вопросов Бруно. Однако настроение киевского князя мгновенно испортилось, когда из сеней послышался визгливый женский голос, заглушивший громкую музыку. Все сидящие за столом люди дружно вздрогнули. Тут же дверь с шумом отворилась, и в гридницу[22 - Гридница – помещение для торжественных приемов и пиров.] ворвалась высокая дородная женщина лет около пятидесяти, в навершнике из золотистой парчи и расшитом золотыми нитями покрывале, поверх которого возвышался огромный головной убор из золота, жемчуга и драгоценных каменьев. Музыканты перестали играть, а шуты замерли. – Вырядилась старуха курам на смех, – пробормотал Мстислав. Владимир Дорогобужский бросил на племянника полный ярости взгляд. – Здравствуй, матушка Любава Дмитриевна! – кисло поприветствовал Изяслав Мстиславович ворвавшуюся в гридницу женщину. – Я рад тебе! Только теперь Бруно догадался, что особа со сверкающими от гнева глазами – мачеха киевского князя и мать королевы Фружины. Лицом вдова князя Мстислава Владимировича напоминала дочь, однако держалась Любава Дмитриевна куда как менее достойно, чем венгерская королева. Прыснув на пасынка злобным взглядом, вдовствующая княгиня воскликнула: – Рад мне? То-то меня к тебе твои цепные псы не пущали! – Кто не пущал? – притворно удивился Изяслав Мстиславович. – Я всех накажу! – Не лги, Изяслав! – завопила Любава Дмитриевна еще громче. – Ты, поди, сам велел все двери затворить передо мной! Токмо меня не так-то легко удержать! – Легче убить, – сказал Мстислав себе под нос, но в тишине его все услышали. – Прикуси язык, Мстислав! – вскинулся киевский князь на сына. – Уважай княгиню! Любава Дмитриевна жалобно заскулила: – А разве же меня кто-нибудь уважает, опосля смерти мужа моего, князя Мстислава Владимировича, упокой его Господи? Вот и приходится бедной вдовице силком к тебе, Изяслав, врываться, дабы потолковать о делах. – Садись, матушка, за стол, – медовым голосом заговорил Изяслав Мстиславович. – Откушай с нами. А о делах мы с тобой опосля потолкуем. Уважь нас. Вон здесь и родичи твои, и боярство, и гость угорский. Бруно, как только услышал, что речь зашла о нем, поднялся и отвесил учтивый поклон. Княгиня глянула на него с любопытством. – Ты, значит, из Угорского королевства к нам прибыл? И дочь мою, Евфросинию Мстиславовну, знаешь? – Королева Фружина – моя государыня, – ответил Бруно. Любава Дмитриевна явилась в княжеские хоромы с намерением устроить пасынку скандал, и ни родичи, ни киевские бояре не могли этому помешать. Иное дело – прибывший из Венгерского королевства человек, который наверняка все расскажет королю Гёзе, а вдовствующей княгине совсем не хотелось, чтобы ее венценосный зять плохо подумал о своей теще, поэтому она, смирив гордыню, послушно села за стол. Место себе Любава Дмитриевна выбрала по правую руку от Изяслава Мстиславовича. Остальным пришлось подвинуться: благо, что лавки были длинные. Напряжение, возникшее с появлением вдовствующей княгини, не исчезало. Вновь зазвучала музыка, но уже не такая веселая, как прежде. Шуты перестали кривляться. Изяслав Мстиславович хмурился, а его сыновья недовольно переглядывались. Владимир Дорогобужский старательно улыбался своей матери, как будто пытался ее обелить. Щеки обеих молодых княгинь порозовели от смущения. Самыми невозмутимыми выглядели бояре, но и они явно были не в восторге от происходящего. «Похоже, у матушки королевы Фружины дурная репутация», – отметил про себя Бруно. Не обращая ни на кого внимания, Любава Дмитриевна принялась с завидным аппетитом за еду. – Ты, видать, изголодалась, княгиня? – с нарочитой заботой спросил Мстислав. Вдовствующая княгиня поперхнулась пирогом. – А тебе, Мстислав, жаль для меня куска? – Кушай, матушка! – подал голос Изяслав Мстиславович. – Ты неверно поняла Мстислава. Нам для тебя ничего не жаль. Любава Дмитриевна хотела было сказать киевскому князю что-то обидное, но, покосившись на Бруно, смолчала. Трапеза продлилась еще около получаса. Когда все насытились, Изяслав Мстиславович обратился к мачехе: – Не желаешь ли ты, матушка, отдохнуть на мягких пуховиках? А потолковать мы с тобой еще успеем. Любава Дмитриевна зевнула. – И впрямь меня разморило. Посплю я, пожалуй. В сопровождении слуг вдовствующая княгиня покинула гридницу. Изяслав Мстиславович тоже собрался оставить своих гостей. Перед уходом он обратился к Бруно: – Проводи меня. Они вышли из зала, миновали широкие сени, поднялись по лестнице и оказались в просторном светлом покое, служившем Изяславу Мстиславовичу кабинетом. В центре стоял резной деревянный стол, на котором были свалены в кучу свитки, лежали чистые пергаментные листы, и стояла металлическая чернильница с крышкой в виде головы сокола. Изяслав Мстиславович сел в кресло. – Понравилась тебе княжеская трапеза? – поинтересовался он. – Все было замечательно, – ответил Бруно. – Я благодарен князю за оказанную мне честь. – Замечательно было бы, кабы княгиня Любава Дмитриевна не явилась, – проворчал князь. Бруно сухо заметил: – Я всего лишь воин, и не мне судить матушку нашей благочестивой королевы… – А тебя никто и не просит ее судить, – сердито оборвал его Изяслав Мстиславович. – У нас и своих судий хватает. Бруно виновато опустил голову. – Прошу простить меня, князь, за дерзость. – А ты, по всему видать, уважаешь свою королеву, – заметил уже добродушно Изяслав Мстиславович. – Да, уважая, – подтвердил Бруно. – Я не знал более достойной государыни, чем королева Фружина. – Неужто моя сестра лучше королевы франков? – удивился князь. – Ни королеву франков Алиенору, ни иерусалимскую королеву Мелисенду нельзя сравнивать с королевой Фружиной. – Почто так? Бруно немного замялся, соображая, стоит ли рассказывать киевскому князю о скандальном поведении двух королев. «В конце концов, у меня сейчас нет никаких обязательств ни перед иерусалимским двором, ни перед королем Людовиком», – решил бывший эдесский рыцарь и сообщил: – И ныне вдовствующая иерусалимская королева Мелисенда, и королева франков Алиенора изменяли своим мужьям. – Изменяли? – оживился Изяслав Мстиславович. – И с кем же? – У королевы Мелисенды был любовник, граф де Ле Писе, а Алиенора делила ложе со многими знатными рыцарями, в том числе и с вашим родичем, Борисом. Последние слова Бруно развеселили князя. – Ай, да Борис! Пущай он и не стал покуда королем, зато сподобился поиметь королеву! Молодец! – Он собирается стать королем вместо Гёзы, – напомнил Бруно. Изяслав Мстиславович кивнул. – Да, Борис желает взять то, чего лишил его отец, король Кальман, упокой его Господи. – Значит, киевский князь не сомневается в том, что Борис – сын короля Кальмана? Изяслав Мстиславович ухмыльнулся: – До недавнего времени я еще мог в том сомневаться, а вот прошлым летом, когда мы со свояком моим, королем Гёзой встретились, пропали все сомнения. Очи-то мои, хоть и хуже, чем прежде, видят, а все же не совсем ослепли. Да, ты и сам, поди, узрел сходство у Бориса с королем Гёзой? – Нет, – решительно солгал Бруно. Изяслав Мстиславович хмыкнул: – Ну, тебе полагается думать так, как надобно твоему государю, а я в своих мыслях волен. А касаемо Бориса – сын он Кальману али нет, королем пущай остается Гёза, с коим я в ладах. Помолчав немного, он осведомился: – У тебя, кажись, вотчина где-то рядом с Галицким княжеством? – Да. – Не желаешь ли ты в нее заглянуть по пути к своему королю? Рыцарь вовсе был не прочь навестить собственные владения, где он не появлялся уже около полугода. Хотя управляющий Бруно и зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, крестьяне и слуги должны были хоть иногда видеть и своего хозяина. – Желаю, – ответил рыцарь. – Тогда сопроводи моего боярина к галицкому князю. Бруно вопросительно посмотрел на Изяслава Мстиславовича. – Владимирко Володарьевич опять собрался со мной воевать, – пояснил князь. – Я посылаю в Галич боярина Петра Бориславовича, дабы напомнить тамошнему князю о его крестном целовании. Ты тоже навестишь Владимирко Володарьевича, а потом поведаешь своему королю, как добрый князюшка, чтоб ему сдохнуть, выполняет свои обещания. Понять замысел Изяслава Мстиславовича было нетрудно. Он хотел с помощью Бруно доказать венгерскому королю, что коварный Владимирко Володарьевич вновь плетет интриги и затевает злоумышления. «Я не могу отказать брату моей королевы, – подумал рыцарь. – Да, и в замке надо бы побывать». – Я с удовольствием окажу услугу князю Изяславу, – сказал он. Изяслав Мстиславович кивнул. – Добро. Третьего дня отправитесь в путь. Ступай! Глава 7 Предсказание Сикидита Возвращение императорского войска в Константинополь ознаменовалось пышными торжествами. Во дворце каждый день устраивались всяческие увеселения, а по вечерам небо над огромным садом и бухтой Золотого Рога озарялось фейерверками. Все ликовали; риторы восхваляли в своих речах доблесть императора и его воинов, утверждая, что эхо их славной победы дошло до сицилийцев и русских, и что северный архонт (то есть, киевский князь Изяслав Мстиславович) «от шума молвы повесил голову». Никто, разумеется, даже не обмолвился о том, что результаты этой победы не стоят такого бурного ликования. Вместе со всем двором развлекался и Борис, который старался растворить в веселье, как разочарование походом, так и раздражение по поводу семенных неурядиц. Однажды он явился во дворец на очередное празднество, начавшееся с того, что в Белом зале (называющемся так из-за беломраморной облицовки стен) было дано представление древнегреческой трагедии Софокла «Эдип». Бориса тронула до глубины души разыгранная актерами история фиванского царя, желавшего, но так и не сумевшего избежать предсказанных ему страшных испытаний. Предостережением прозвучали финальные слова: Жди же, смертный, в каждой жизни завершающего дня; Не считай счастливым мужа под улыбкой божества Раньше, чем стопой безвольной рубежа коснется он.[23 - Перевод Ф. Ф. Зелинского.] После окончания трагедии выступили музыканты, мимы, танцоры, фокусники и прочие лицедеи. Перед императором и знатными вельможами кувыркались акробаты, жонглировал факелами ловкий паренек, творил всевозможные чудеса фокусник, танцевали под звуки цимбал пять тонких и гибких, как лоза, отроковиц. Но Бориса мало занимало это веселье: он все еще находился под впечатлением от «Эдипа». После представления Борис отправился погулять по саду, радуясь редкому для здешней зимы ясному дню. Возле статуи Геркулеса он встретил Лупо и Фотия. – Вы не меня ли ищите? – обеспокоено спросил Борис. – Уж не захворал ли Кальман? Он вчера капризничал. – Нет, нет! – поспешил успокоить его Лупо. – Маленький наш господин как всегда резв и весел. А вот мадам Анна хандрит и на всех слуг сердится. Борис поморщился. Его жена в последнее время стала совершенно невыносимой. Если раньше ее недовольство выражалось в брюзжании, то теперь она все чаще устраивала мужу и слугам скандалы. Причиной произошедших с Анной перемен был скорее всего случившийся у нее летом выкидыш (она забеременела перед самым отъездом мужа на войну). Борис сочувствовал жене, но ее постоянные вспышки выносил с трудом. Печально вздохнув, он сказал: – Нынче у Мануила лицедеи показывали историю про царя Эдипа. Сильная вещица. – Да, очень сильная, – согласился Лупо. – А я ничего не знаю о царе Эдипе, – признался Фотий. Лупо обратился к своему господину: – Если мессир дозволит, я просвещу нашего музыканта и поведаю ему историю несчастного царя. Борис кивнул. – Случилось это очень давно, – начал Лупо, – задолго до рождения Спасителя. Правил тогда в греческом городе Фивы царь по имени Эдип, и воцарился он не по праву наследования, а женившись на вдове покойного царя Лаия, Иокасте. Фивы в его царствование будто кто-то проклял: несчастье следовало за несчастьем, вместе с неурожаем начался мор скота, а затем люди стали гибнуть от чумы. Жрецы сказали царю, что все эти бедствия – наказание за неотомщенную кровь его предшественника, а самый знаменитый прорицатель вдруг назвал убийцей Лаия самого Эдипа. – Ух, ты! – поразился Фотий. – Ну, и что царь? – Эдип решил, что это его шурин, Креонт, подкупил прорицателя, чтобы тот солгал, а царица стала уверять мужа в лживости всех пророчеств, а в доказательство рассказала о том, как много лет тому назад некий гадатель предрек ей ее первому мужу, что их ребенок убьет отца и разделит ложе с матерью. – Ух, ты! – воскликнул Фотий. – И что же стало с тем дитем? – Раб отнес ребенка в горы и бросили там погибать, – продолжил Лупо. – Больше детей у царственной четы не было, Лаий же, действительно был убит, но не собственным сыном, а каким-то разбойником у распутья двух дорог. Эдип, как услышал об этом, так весь помертвел и принялся выспрашивать, где это самое распутье находится. В общем, слово за слово, и выяснилось, что это Эдип, будучи еще не царем, а бродягой, убил Лаия. Фотий укоризненно покачал головой. – Значит, сам правитель и навлек на свои земли большие беды. – Ну, да, – подтвердил Лупо. – А еще он оказался брошенным в горах, по повелению Лаия, младенцем. Раб, которому было отдано это повеление, не найдя в себе сил погубить ребенка, отдал его пастуху из Коринфа, и Эдип оказался вдали от родины. Но потом он вернулся в Фивы, где женился на царице, не догадываясь о том, что она его мать. Когда все это стало известно, Иокаста свела счеты с жизнью, а Эдип сам себя ослепил и ушел в пустыню. Вот такая история. А Борис добавил: – Ты не сказал, что у Эдипа и Иокасты родились дети, на которых тоже легло проклятие их рода. – Не надобно было царям Фив слушаться языческих волхвов, – сделал вывод Фотий. – Так ведь тогда одни иудеи веровали в Единого Бога, – напомнил Лупо. – От язычества люди и по сию пору до конца не отреклись, – вставил Борис. – Что верно, то верно, – согласился Фотий. – Вон наш боярин, Любим Радкович, на что уж благочестив, а дозволил боярыне Светозаре Дивеевне искать помощи у кудесников. – В чем помощи? – осведомился Борис. – У боярина и боярыни все дети в младенчестве умирали. – И помогли кудесники? – поинтересовался Лупо. – Куда там! – воскликнул Фотий. – Боярыня поначалу совсем перестала родить, а потом захворала! Не бывает ничего доброго от кудесников-язычников! Увлекшись беседой, они незаметно для себя вышли к бухте Золотого Рога, где по берегу гуляли кесарь[24 - Кесарь – титул, дававшийся византийским императором тем своим близким родственникам, которые не являлись наследниками престола.] Исаак Комнин и севастократор Иоанн Ангел в сопровождении скромно одетого молодого человека. – А ведь это Сикидит! – тихо воскликнул Лупо, приглядевшись к спутнику родственников императора. – Он и есть, нечестивец, – подтвердил Фотий и перекрестился. Грамматик[25 - Грамматик – секретарь, писец.] Михаил Сикидит был юношей лет около двадцати, невысоким, очень худым, с тонкими губами, кривым носом и огромными черными глазами. С виду этот человек не выглядел страшным, однако его многие боялись, потому что о нем ходила молва, как о маге, умеющем читать судьбы по звездам и насылающим на людей умопомрачение. Кесарь и севастократор уговаривали грамматика что-то сделать. – Ну, покажи, покажи нам! – настаивал Исаак. – Мы хотим сами убедиться. – А я так думаю, что все это – досужий вымысел, – добавил Иоанн. Грамматик встрепенулся. – А что я получу, если докажу, что это не вымысел? – Я дам тебе номисму! – воскликнул с азартом обычно сонный Исаак. – Я тоже! – пообещал и Иоанн. Сикидит указал на бухту. – Видите человека с посудой в лодке? – Видим! Конечно видим! – разом ответили Исаак и Иоанн. – Он сейчас перебьет всю посуду, – пообещал Сикидит. – Кто это там с посудой? – спросил Борис у своих слуг, глядя, как немолодой мужчина подплывает к пристани в лодке, нагруженной горшками, блюдами, мисками и прочей посудой. – Торговец Фока Понтик – ответил Лупо и добавил с усмешкой: – Вряд ли в Константинополе найдется больший скряга, чем он. Понтик между тем вдруг вскочил и завопил так громко, что заглушил шум волн: – Сгинь! Сгинь проклятый! Словно безумный он принялся колотить изо всех сил веслом по посуде, от которой полетели во все стороны черепки. Можно было решить, что в торговца вселился бес. Очевидно, находившиеся на лодочной пристани люди так и подумали, ибо все они стояли с открытыми ртами и испуганно крестились. Зато родственники императора надрывались от смеха. – Ой, не могу! Он сейчас все переколотит! – хохотал Исаак. – Как лупит! Как лупит! – вторил ему Иоанн. А вот у Бориса и его слуг не было ни малейшего желания веселиться. – Господи Иисусе! Помилуй мя грешного! – воскликнул Фотий, осеняя себя знамением. Лупо тоже перекрестился и пробормотал на своем родном языке: – Святые угодники! Если бы кто-нибудь сотворил подобное в Париже, его разорвали бы на части, а потом сожгли бы кости и развеяли бы по ветру пепел. Тем временем Понтик переколотил всю посуду, растерянно огляделся и завыл отчаянным голосом. А родственники императора едва не попадали от хохота. – Спасибо тебе, Сикидит за развлечение! – смеясь, поблагодарил грамматика Исаак. Иоанн вытер выступившие на глаза слезы. – Это позанятнее любого лицедейства. Борис направился к пристани, чтобы узнать, по какой причине почтенный торговец так испугался. Слуги неотступно следовали за своим господином. Пока они шли, лодка подплыла к берегу. Едва рыдающий Понтик вступил на пристань, народ тут же разбежался. – Что с тобой случилось? – спросил Борис у торговца посудой. Тот упал на колени и истово закрестился. – Господи Иисусе, спаси меня! Сам сатана предстал предо мной! – Это Сидикит тебя зачаровал, – сообщил Борис. – Сикидит? – недоверчиво протянул Понтик. – Погляди, вон он, – промолвил Борис, указывая глазами на Сикидита. Торговец, как ни странно, обрадовался: – Хвала Христу, что это всего лишь чары Сикидита! А я уж было решил, что сам нечистый явился по мою душу. – И что же ты видел? – повторил вопрос Борис. Во взгляде Понтика опять появился дикий ужас. – Страшно вспомнить, милостивый господин, то, что я увидел. Возник вдруг из воды кровавый змей с огненным гребнем и растянулся на моей посуде. Когда чудовище открыло свою огромную пасть, чтобы меня поглотить, я стал отбиваться от него веслом… – И куда потом делся тот змей? – прервал торговца Лупо. – Пропал, как только я разбил последнее блюдо, – сообщил Понтик, окидывая груду черепков полным отчаянья взглядом. Круто развернувшись, Борис направился с пристани, Лупо и Фотий по-прежнему от него не отставали, а вслед им неслись стенания Понтика: – Я разорен! Разорен! Столько посуды побито! На склоне холма стоял один Сикидит. Видимо, Исаак и Иоанн, вдоволь повеселившись, ушли. – А ты не боишься Божьего гнева? – сердито спросил Борис у грамматика. – Боюсь, – честно признался тот. – И все-таки зачаровываешь людей? Сикидит виновато развел руками. – Не могу удержаться. Не знаю, Господом ли, сатаной ли дано мне насылать на людей умопомрачение, только это великий соблазн. – И что же, ты на любого можешь наслать умопомрачение? Грамматик помотал головой. – Нет! Есть люди, которые чарам не поддаются. – Я поддаюсь? – осведомился Борис. – Нет, – уверенно ответил Сикидит. – А я? – подал голос Лупо. – Ты тоже не поддаешься. – А Фотий? – продолжал выспрашивать Борис. – Ему я легко могу внушить, что угодно. И без того бледный музыкант побелел еще больше. – Я надеюсь, ты не собираешься этого делать? – вкрадчиво осведомился Борис. – Не собираюсь, – подтвердил Сикидит. Борис продолжал спрашивать: – А правда, что ты умеешь еще и судьбы по звездам читать? – Умею. – И мою судьбу сумеешь прочесть? – О судьбе архонта Бориса недавно василевс спрашивал, – признался Сикидит. Борис был удивлен. – Что он спрашивал? – Быть ли архонту Борису королем? – И что выходит по звездам? – Звезды говорят, что архонт Борис может стать королем, потому как он рожден от короля, – сообщил грамматик. – Это и без звезд известно, – проворчал Лупо. – Видать гаданием по звездам так же морочат людям головы, как и любым иным кудесничеством, – заключил Борис и добавил пришедшую ему на память фразу из «Эдипа»: Если Бог захочет — Он сам сорвет с грядущего покров.[26 - Перевод Ф. Ф. Зелинского.] Махнув рукой, он зашагал по тропинке. – Пусть так! – закричал Сикидит. – Звезды не все нам говорят, но я и без них знаю, что скоро архонт Борис отправится в долгое и опасное путешествие! Глава 8 Молодая вдова Венгры разорили под Перемышлем немало сел, однако были и счастливчики, коих беда обошла стороной. Среди бояр, чьи владения не пострадали, оказался и младший брат Любима. Как только был заключен мир, Бажен поскакал в Радимычи, где нашел наполовину сгоревшее село, могилу Любима и скорбящую вдову брата. Погоревав вместе с невесткой, Бажен взялся за восстановление боярского замка и изб крестьян, а Агнессе посоветовал перебраться к нему в Перемышль. Молодая женщина и сама понимала, что ей лучше уехать из Радимычей, однако ей тяжело было видеть Бажена, очень похожего на своего покойного брата. Деверь отнесся с сочувствием к переживаниям невестки. – Ладно, Агнюшка! Коли хочешь, живи в Галиче. Мы с Белославой будем навещать тебя и детишек, коли ты дозволишь. – Вестимо, навещайте, – откликнулась Агнесса. – Вы же для нас самые близкие люди. В Галиче Агнесса жила тихо и уединенно, покидая свой двор лишь для того, чтобы посетить храм. Острая боль потери постепенно притуплялась, и в начале зимы молодая вдова могла уже без слез вспоминать о покойном муже. Она часто думала о нем, просила прощения, благодарила за все, что он ей дал. Агнесса радовалась, замечая у Илюши черты его отца, а порой ей вдруг начинало казаться, что и Агаша похожа на Любима. Всю осень овдовевшая боярыня молилась в Успенском соборе, а зимой заметила, что туда зачастил князь Ярослав, хотя его семейство обычно посещала службы в своем Спасском храме. Агнесса ловила на себе страстные взгляды молодого князя, и это приводило ее в смятение. Она отнюдь не была перед ним беззащитной: за нее мог вступиться деверь, да и Владимирко Володарьевич не дозволял сыну изменять жене (Ярослав был женат на дочери союзника своего отца, князя Юрия Владимировича Долгорукого). А испугалась Агнесса, потому что поняла – жаркие взгляды молодого князя волнуют ее. Жизнь брала свое: молодой вдове опять захотелось мужского внимания и мужской ласки. К тому же Ярослав фигурой и чертами лица походил на Бориса, а Агнесса еще помнила свою первую любовь. Однако ее не настолько влекло к молодому князю, чтобы ради него забыть о своем добром имени, поэтому она перестала ходить в Успенский собор, предпочтя ему скромный храм Бориса и Глеба. Белокаменная, однокупольная церковь не отличалась богатым убранством, но Агнессе это даже нравилось, потому здесь ничего не отвлекало ее от молитвы. На Федора Стратилата, небесного покровителя Любима Радковича, она отстояла всю обедню, прося у Господа милости для души погибшего мужа и вышла из храма умиротворенная. Снежок поскрипывал под каблучками ее сапожек, легкий морозец пощипывал ей щеки, и впервые за много дней она чувствовала на душе радость. Агнесса уже почти дошла до своего двора, когда ее кто-то окликнул. Обернувшись, она увидела одного из слуг галицких князей, юношу лет двадцати по имени Богдан. – Княгиня Ольга Юрьевна зовет тебя, боярыня, к ней в терем, – сообщил он. Агнесса была в недоумении. Что могло понадобиться от нее молодой галицкой княгине? Боярыня взяла с собой Боянку и последовала за юным челядинцем, не зная, что и думать. Княжеский двор был огромный: посреди него стоял белокаменный Спасский храм, за ним высились роскошные хоромы с четырьмя теремами, и двумя широкими наружными лестницами, а дальше виднелись хозяйственные постройки. С задворок, где находилась кузница, шел дым. По двору суетливо бегали челядинцы. Зато дружинники, никуда не спешили, а, собравшись толпой, о чем-то разговаривали и весело гоготали. Богдан повел Агнессу и Боянку к женским покоям. Когда они проходили мимо дружинников, те разом повернули головы. Косоглазый парень крикнул: – Боянка! Что же ты меня не любишь, не ласкаешь? Боянка незамедлительно откликнулась: – Я тебя, черт кривой, так приласкаю, что ты навеки о ласке позабудешь! Дружинники заржали, а Боянка проворчала: – Вот срамники! Хоть бы при боярыне свое жеребячество не выказывали. В это время во двор въехала небольшая толпа верховых во главе с очень важным, богато одетым боярином. Богдан с любопытством воззрился на прибывших людей. – Похоже, к нашим князьям посол явился – предположил юноша. – Знать бы отколь? Тут один из княжеских гридей крикнул: – Скажите князьям Владимирку Володарьевичу и Ярославу Владимирковичу, что к ним явился посол от киевского князя Изяслава Мстиславовича, боярин Петр Бориславович. – Ух, ты! – удивился Богдан. – Что теперь будет? А Агнесса тем временем не могла отвести взгляда от одного человека в окружении Петра Бориславовича. «О, Боже! Это же Бруно!» Заметив Агнессу, рыцарь из Эдессы покрылся холодным потом. «Святые угодники! Жива! Как это могло случиться? Пусть меня вздернут на кишках папы римского, если она не ведьма! Ей, видать, любая высота нипочем – прыгнула и полетела». – Что с тобой, боярыня? – спросила Боянка у своей побледневшей госпожи. Та хрипло прошептала: – Вон тот темноликий… Он зарубил Любима Радковича… – Ах, ты, Боже мой! – ужаснулась Боянка и, приглядевшись к Бруно, добавила: – А ведь я его прежде видала. Он – боярин, а вотчина его Дашево недалече от Радимичей, токмо на угорской стороне. У Агнессы закружилась голова. Она, конечно же слышала об их с мужем соседе по ту сторону границы. Говорили, что он родом издалека и у него очень смуглая кожа. Говорили так же еще, что зовут его Брунашом, но Агнессе, конечно же, и в голову не приходило отождествлять Брунаша с рыцарем из Эдессы Бруно. «В жизни случается то, о чем невозможно даже помыслить», – подумала она. – Княгиня ждет, – напомнил ей Богдан. Агнесса и Боянка последовали за ним. Челядинец привел обеих женщин в сени, где боярыня скинула шубу и шапку на руки Боянки и направилась в светлицу, где была Ольга Юрьевна. Переступив порог, Агнесса сразу почувствовала себя неуютно: уж слишком строго смотрела на гостью сидящая в резном деревянном кресле молодая княгиня. Жена князя Ярослава была далеко не красавицей: широкие скулы делали ее лицо квадратным, свои и без того узкие глаза она постоянно щурила, а землистый цвет кожи ей не удавалось скрыть даже под толстым слоем белил. Зато наряд княгини – золотая диадема с филигранной работы колтами, алое шелковое покрывало, покрытый золотыми узорами парчовый навершник и золотая шейная гривна с большим рубином – поражал своей роскошью, не очень, по мнению Агнессы, уместной в обычной домашней обстановке. Кроме Ольги Юрьевны, в светлице находились две юные дочери боярина Серослава Ждановича. Обе боярышни, оторвавшись от рукоделия, смотрели с любопытством на гостью. Агнесса поклонилась. – Явилась, значит, – сказала княгиня. – Ну, проходи, садись. А вы, – обратилась она к девицам, – ступайте вон. Разочарованные боярышни покинули светлицу. – Ты почто к Успению перестала ходить? – осведомилась Ольга. – Я у Бориса и Глеба молюсь… Мне там больше по нраву… – смущенно пробормотала Агнесса. – Не лги! – досадливо перебила ее княгиня. – Скажи как есть, что от мужа моего, князя Ярослава, хоронишься. – Да, я не желаю встречаться с князем Ярославом, – призналась Агнесса. – Что же, он тебе совсем не люб? – спросила Ольга с сомнением. Гостья окинула ее укоризненным взглядом. – Полгода всего минуло, как я мужа любимого схоронила. Мне никто опосля него не люб. – А ведь Любим Радкович, упокой его Господи был немолод, – все еще сомневалась княгиня. – А для меня он был лучше всех молодых! – запальчиво воскликнула Агнесса. Ольга кивнула. – Помню я боярина Любима Радковича. Хорош он был – нечего сказать, не всякий юнец мог с ним сравниться. А ты и впрямь его любила, раз решилась отправиться за ним в края дальние, прежде неведомые. Токмо, как любовь не крепка, а со смертью ей конец наступает. Боярина больше нет, а ты еще молода и собой хороша. Неужто тебя взгляды мужские не соблазняют? – Нет, токмо смущают, – покривила душой Агнесса. – Покуда смущают, а потом и соблазнять начнут. – Я завтра же покину Галич, – пообещала вдова, догадавшись, куда клонит жена князя Ярослава. – Воротишься в Радимычи? – Нет, там двор разорен. Буду жить с детишками в Перемышле, у моего деверя Бажена Радковича. Княгиня покачала головой. – А ты, я гляжу, не больно желаешь жить у деверя. Да, мало кому любо зависеть от родичей. Тебе еще повезло, что ты свекра не имеешь. Нетрудно было догадаться, что жена князя Ярослава вспомнила собственного свекра, характер которого с годами портился. По Галичу ходили слухи о шумных ссорах Владимирка Володарьевича с сыном и о том, что галицкий князь в ярости может накричать не только на сноху, но даже на двухлетнего внука. Как любая хорошая мать, молодая галицкая княгиня никому не прощала обид, нанесенных ее дитяти. Старый князь, очевидно, так надоел своей снохе, что, вспомнив о нем, она никак не могла успокоиться. Узкие черные глаза княгини Ольги вспыхнули, отчего ее широкоскулое лицо приобрело немного диковатое выражение. Внезапно Агнесса поймала себя на мысли, что молодая княгиня ей кого-то напоминает. А Ольга сказала уже без гнева: – Хотя бывают и добрые свекры. Вон мой отец невестку свою лелеял и холил, пока мой брат Андрей по свету мотался. – Андрей? – воскликнула Агнесса, вспомнив рыцаря, привлекшего ее внимание в Никее. – А ты никак знавала моего брата? – удивилась Ольга. – Не то, чтобы знавала, – ответила Агнесса и рассказала о своей встрече с князем Андреем, не упомянув при этом о Борисе. Княгиня покачала головой. – Вон оно как бывает. Тесен однако мир. Рассказ гостьи произвел на нее благоприятное впечатление и, расчувствовавшись, она проговорила уже мягким голосом: – Ладно, ты особливо не торопись. Можешь ехать не завтра, а дня через три. Агнесса поклонилась. – Спасибо за милость, княгиня. – Ступай! – велела Ольга. В сенях боярыня сообщила поджидавшей ее Боянке: – Мы перебираемся в Перемышль. Служанка понимающе кивнула. «Господи! Хоть бы Бруно не было во дворе! – подумала Агнесса. – Глядеть на него – свыше моих сил!» Однако рыцарь из Эдессы никуда не делся – он стоял возле колодца вместе с прибывшими из Киева людьми. Тут же были и их кони, которых никто из слуг галицкого князя не спешил принимать. Стиснув зубы и стараясь не смотреть на Бруно, Агнесса пошла через двор, а за ней шагала возмущенно сопящая Боянка. Внезапно обеих женщин едва не сбил с ног киевский боярин, выбежавший из палат Владимирка Володарьевича. Петр Бориславович был вне себя от гнева и так бранился, что у Агнессы порозовели щеки. – Что стряслось, Петр Бориславович? – спросил рябой киевлянин. Боярин выругался еще похлеще. – Что же все-таки было? – вмешался Бруно. – Был срам один! – раздраженно ответил Петр Бориславович. – Я князю Владимирку напомнил о его скрепленном крестным целованием обещании – воротить города отнятые у киевского князя, а он, богохульник, мне в ответ: «Уж больно невелик был тот крест, кой я поцеловал!» Тьфу на него, христопродавца! Боярин плюнул в сердцах и опять выругался. – Неужто так и сказал? – удивился рябой. – Как есть! – подтвердил Петр Бориславович и, выругавшись еще раз, добавил: – А потом князь Владимирко и вовсе прогнал меня со словами: «Довольно ты наговорил, а теперь ступай отсель!» На том наша беседа и кончилась. Кинул я князю грамоты его целовальные и вон из хором. Киевляне возмущенно загалдели. – То-то, я гляжу, наших коней никто не принимает, – сказал юноша с едва начавшей пробиваться бородкой. Ворча боярин взобрался в седло. Остальные участники неудачного посольства тоже поспешили сесть на коней. Дернув поводья, Бруно так посмотрел на стоящую посреди двора Агнессу, что она вся сжалась. Киевские послы направили лошадей к воротам, а дружинники галицкого князя дружно засвистели и кто-то даже бросил вслед киевлянам камень. – Что теперь будет? – прошептала Агнесса. – Война будет новая, – высказалась Боянка. В волнении боярыня вернулась домой, где заботы, связанные с подготовкой к отъезду, несколько заглушили ее тревогу. Вечером Агнесса отправилась в храм Бориса и Глеба, а когда она вместе со своими слугами шла после службы по улице, неожиданно со стороны княжеских палат послышался шум, и, спустя немного времени, к северо-восточным воротам детинца промчались верховые. «Что еще могло случиться? Спаси и сохрани нас, Боже!» – забеспокоилась боярыня, и велела Жердею разузнать, чем вызвана такая суматоха в столь поздний час. Дома Агнесса вызвала в большую горницу дударя Лепко и велела ему сыграть что-нибудь спокойное, но не заунывное, а сама села за прялку. Боянка и Найдена тоже пряли. Лепко извлек из своего нехитрого инструмента нежную, удивительную по красоте мелодию. – Замечательная песня, – похвалила музыканта боярыня. – Угодил ты мне, Лепко. Юноша печально вздохнул: – Брат мой, Гудим, угодил бы тебе больше. С ним никто не мог равняться в умении на дуде играть. Агнесса знала, что Гудим пропал почти восемь лет назад. За прошедшие годы Лепко не переставал тосковать по старшему брату и даже дал зарок не жениться до его возвращения. – Сыграй еще, Лепко, – велела Агнесса дударю. Но не успел музыкант исполнить ее желание, как дверь отворилась, и на пороге возник возбужденный Жердей, а из-за его спины выглядывал растерянный Поспел. «Случилось что-то ужасное», – со страхом подумала Агнесса. Не снимая верхней одежды, Жердей прошел в горницу и громогласно возвестил: – Князь Владимирко преставился, упокой его Господи! – Боже милосердный! – воскликнула Боянка. Найдена ахнула и перекрестилась. – Когда преставился? – спросила Агнесса дрожащим голосом. Бросив на пол шапку, Жердей затараторил: – Владимирко Володарьевич нынче был не в духе, опосля того, как выпроводил послов киевского князя, и кричал не токмо на слуг, но и на сына с невесткой. Потом они всем семейством отправились к Спасу, на вечерню, а в храме случился со старым князем удар. Не иначе Господь наказал нашего князя за нарушение крестного целования. – Неужто он помер прямо в храме? – спросила Боянка. Жердей помотал головой. – Нет, старый князь отдал Богу душу опосля того, как его в хоромы перенесли. – А что за люди поскакали из Галича на ночь глядя? – осведомилась боярыня. – Князь Ярослав отправил слуг вдогонку за послом киевского князя – ответил Жердей. «Теперь князь Ярослав – хозяин в Галицком княжестве», – обеспокоенно подумала Агнесса. – Надобно собираться, – обратилась она к Найдене. – Завтра на заре мы едем в Перемышль. А тем временем гонцы князя Ярослава спешили выполнить его повеление. Киевляне вначале не поверили в смерть Владимирко Володарьевича, а восприняли происходящее, как новое коварство нечестного князя. Бруно ругал себя за то, что не расстался сразу с послами Изяслава Мстиславовича, а решил их проводить. «Не обернулись бы для меня эти проводы гибелью». Только тогда, когда послы увидели на княжеском дворе слуг и дружинников в черных одеждах, они убедились в правдивости известия о кончине Владимирко Володарьевича. – Значит, преставился князь, упокой его Боже, – удовлетворенно заключил Петр Бориславович и перекрестился. Владимирко Володарьевич лежал в гробу посреди княжеской гридницы, а князь Ярослав сидел в золотом кресле и горестно вздыхал. Кроме двух князей, мертвого и живого, в гриднице были еще стоящие в карауле у гроба дружинники. Послы, войдя в гридницу, разом осенили себя знамением и склонили головы. – Наказал Господь моего отца за клятвопреступление – скорбно заговорил Ярослав. – Мне же остается токмо молиться за душу новопреставленного раба Божьего Владимира да исправлять грехи его. Дай Господи, чтобы мои старания на земле обернулись милостью к покойному на Небесах. Дай-то Бог! Дай-то Бог! Послы закивали, а князь продолжил: – Пущай князь Изяслав не беспокоится – я желаю жить с ним в мире, о чем писано в сей грамоте. На последних своих словах он знаком подозвал к себе Петра Бориславовича и отдал ему толстый свиток со словами: – Эх, кабы я мог поведать о своих добрых намерениях брату моему, королю Гёзе, с души еще один камень свалился бы! – Зачем же дело стало? – подал голос Петр Бориславович. – С нами есть человек угорского короля, – кивнул он в сторону Бруно, – кой прямо отсель поскачет к своему государю. Бруно отвесил учтивый поклон. – Добро! – оживился Ярослав и произнес длинную фразу по-венгерски. Бруно ничего не понял и смутился. Служа четыре года венгерскому королю, он больше общался не с венграми, а со славянами, и поэтому мало что успел запомнить из венгерского языка, весьма трудного для усвоения. – Князь может говорить со мной по-русски, – сказал Бруно. – Я хоть и служу угорскому королю, но язык угров знаю покуда плохо. – Вот как? – удивился князь. – То-то я гляжу слуга угорского короля обличьем на угра совсем не похож. Но ведь с русским человеком у тебя и того меньше сходства. Кем же ты будешь по своему роду-племени? – Я франк. – Франк? – изумился Ярослав. – У нас в Галиче есть одна боярыня родом из королевства франков – ее боярин Любим Радкович из Святой земли привез, – но она почитай белоликая, а у тебя лик темнее, чем у степняка. Темный цвет кожи достался Бруно от его матери-армянки, но он предпочел об этом умолчать, памятуя о том, как презирали его армянские корни рыцари короля Людовика VII. – Я родился недалеко от Святой земли – в Эдессе, куда мой дед прибыл вместе с другими воинами Христа, чтобы защищать от сарацин наши святыни. От тамошнего солнца кожа темнеет. Бруно вставлял в свою речь греческие слова, услышав которыеЯрослав заговорил по-гречески, и оказалось, что этим языком он владеет ничуть не хуже, чем его собеседник: – Раз ты родом из Святой земли, то почему называешь себя франком. – По своим предкам, – солгал Бруно, не желая объяснять то, над чем собственно никогда и не задумывался. – Как же ты оказался в Угорском королевстве? – Сарацины захватили мои владения в Эдессе – вот я и решил поискать счастье в иных землях. – А-а-а! – протянул князь и добавил с иронией: – Далековато от родных мест вы, франки, счастье свое ищите – ты в Угорском королевстве, а боярыня Агния на Руси. Бруно медленно проговорил: – Князь, очевидно, ведет речь об Агнессе де Тюренн. Я заметил ее сегодня днем. – А ты что же, знал ее раньше? – заинтересовался Ярослав. Бруно коротко поведал ему о своем участии в походе французского короля. – Агнесса де Тюренн была в свите королевы Алиеноры, – сказал он в заключение. – А, вот, значит, как боярыня Агния из королевства франков на Святую землю попала. А чья она дочь? – Она единственная дочь весьма знатного и богатого сеньора. Князь саркастически хмыкнул: – Значит, нашел себе боярин Любим Радкович богатую невесту, а богатства не получил. Тут он вспомнил о своем лежащем в гробу отце и, бросив в его сторону скорбный взгляд, обратился к киевским послам: – Ступайте отдыхать, а завтра рано поутру отправитесь в Киев. Слуга отвел послов на ночлег. Бруно разместили в одной горнице с Петром Бориславовичем, и как только они остались вдвоем, боярин сказал еле слышно: – Князь Владимирко, вестимо, вовремя помер, упокой Господи старого греховодника, но как бы мы, доверившись князю Ярославу, не угодили из огня в полымя. – Но ведь князь Ярослав обещал мир, – возразил Бруно. Петр Бориславович с сомнением покачал головой. – Нынче он много чего наобещает, а завтра так же как его покойный отец от своих обещаний отречется. – Значит, вновь будет война, – равнодушно заметил Бруно. – Будет, – согласился боярин и, вздохнув, добавил: – Ладно, Брунаш, давай спать. Все, что было в наших силах, мы сотворили. Бруно не мог уснуть потому, что его одолевали мысли об Агнессе. Он вынужден был признаться самому себе, что по-прежнему пылает к ней страстью. «Она ведьма, ведьма, ведьма!» – повторял он про себя, не в силах как-то иначе объяснить свое к ней чувство. Да, она несомненно красива, а за прошедшие годы еще больше похорошела, но Бруно видел много женщин гораздо краше ее. К тому же Агнесса совершенно не соответствовала его идеалу женщины: она была своенравной и не хранила целомудрие. И вообще ее поведение было более чем странным. Вначале благородная девица де Тюренн потеряла голову от одного мужчины, а потом, едва успев расстаться с первым любовником, она убежала Бог весть куда с другим. Бруно был в недоумении: если Агнесса передумала становиться монахиней, то никто не мешал ей выйти замуж. Наверняка нашелся бы знатный дворянин, который ради ее приданого закрыл бы глаза на утрату ею девичьей чести. Нет, эта женщина явно сумасшедшая. Бруно тяжело вздохнул. Какой бы безумной не была Агнесса, он желает ее даже больше, чем прежде, а вот она, если прежде презирала его, то теперь ненавидит. И что теперь ему делать? – Брунаш! – раздраженно воскликнул Петр Бориславович. – Ты чего копошишься? Спать мне не даешь! Ничего не ответив, Бруно повернулся на другой бок и затих. Глава 9 Вести из Антиохии Борис ненавидел сырую и промозглую константинопольскую зиму, не очень жаловал и здешнее слишком жаркое лето, но любил весну, а точнее время, когда только начинали цвести сады. Вид оживающей природы действовал на него ободряюще. Как бы не было ему плохо, в нем всегда с первыми лучами весеннего солнца просыпалась жажда жизни. В один из весенних дней Борис сидел на мраморной скамье, под осыпанным розовым цветом платаном. Запахи свежей листвы, травы и моря ласкали обоняние, мягкий ветерок нежно трогал лицо, а солнце отдавало тепла ровно столько, сколько хватало, дабы не замерзнуть и не перегреться. Борис блаженно сомкнул веки. Когда же он вновь открыл глаза, то неожиданно увидел перед собой старого знакомого – Рожера. Этот знатный норманн успел овдоветь и следовательно утратить родственную связь с императором Мануилом, что, впрочем, не мешало ему по-прежнему искать у последнего милостей. Борис поднялся. – Здравствуй, Рожер! Как твои дела? Ты уже женился? При дворе византийского императора знали, что вдовствующая иерусалимская королева Мелисенда выбрала Рожера в мужья своей племяннице, княгине Констанции Антиохийской, муж которой погиб три с половиной года назад в бою с турками. Эту кандидатуру поддержали и молодой иерусалимский король Балдуин III, и рыцари христианского Востока. Однако Рожер сейчас не выглядел счастливцем, заполучившим завидную невесту. – Нет, не женился, – недовольно буркнул он. Борис виновато развел руками. – Прости, если я тебя обидел, но, если верить молве, твоя свадьба с антиохийской княгиней – дело решенное. Рожер еще больше нахмурился. – Княгиня Констанция предпочла мне Рено де Шатильона, и у них скоро будет свадьба. Борис не поверил своим ушам. – Рено? И ей дозволяют выйти за него? – Король Балдуин согласился на этот скандальный брак, во избежание более громкого скандала. – Представляю, чего это ему стоило, – пробормотал Борис. – Что там говорить! – воскликнул Рожер. – Такая влиятельная дама, вдова столь выдающегося супруга, так унизила себя союзом, с таким ничтожным повесой! – От женщин всего можно ждать. Рожер опять вздохнул и, попрощавшись, ушел. Спустя совсем немного времени, к Борису подошел Лупо. – Я не помешал мессиру? – Не помешал. Тут до тебя Рожер был. – Как поживает сей высокородный муж? – осведомился Лупо. – Он уже обвенчался с княгиней Констанцией? – Нет, не обвенчался. Антиохийская княгиня выходит замуж за Рено де Шатильона. Лупо было трудно чем-нибудь удивить, но на сей раз он выпучил глаза. – Да, ну! – Вот тебе и да, ну! Придя в себя, Лупо расхохотался: – Представляю, какой переполох в Иерусалимском королевстве. – Шума наверняка много, – усмехнулся Борис. – Вряд ли король горит желанием породниться с Рено. – Должно быть, король Балдуин уже имел возможности узнать нрав жениха своей антиохийской кузины. Де Шатильон, конечно же, храбр, но притом алчен, безудержен в гневе, упрям, как мул, и напорист, как бык. – Не он один там такой, – заметил Борис. – Алчных, гневливых, упертых и безрассудных рыцарей много, но из них только де Шатильон станет князем Антиохийским. Как бы это не обернулось для защитников Гроба Господня большой бедой. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vera-grivina/put-k-svoemu-korolevstvu/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Кальман Книжник – венгерский король из династии Арпадов (1096 – 1116). 2 Влахернский дворец – дворец, расположенный на берегу бухты Золотого Рога, принадлежавший константинопольским императором и ставший с конца XI века их основной резиденцией. 3 Синклит – византийский сенат, совещательный орган при императоре. 4 Жупан – князь у сербов. 5 Ромейской (то есть римской) греки называли в Средние века Византийскую империю, поскольку считали ее наследницей древней Римской империи. 6 Архонт – начальствующий: так в Византии называли иноземных правителей. 7 Навклер – византийский судовладелец, занимавшийся, как правило, и торговлей. 8 Угры – венгры. 9 Призрен – один из немногочисленных городов в средневековой Сербии. 10 Рашка – обширная историческая область в Сербии, включавшая в себя, помимо нынешнего Косова, еще ряд земель. 11 Лучше бы Бог забрал Тихомира (сербск.). 12 Катафракт – византийский конный воин. 13 Дорифор – телохранитель византийского императора, а также военачальника или иного должностного лица. Он имел статус офицера. 14 Кельты – англосаксы. 15 Валашский язык – язык волохов (валахов), являвшихся предками современных румын и молдаван. В основе этого языка лежит народная или, как ее еще называют, вульгарная латынь. 16 Тиун – управляющий боярским или княжеским хозяйством. 17 Бармица – кольчужная сетка, прикрепленная к шлему изнутри, спадающая на шею и плечи, застегивающаяся под подбородком. 18 Далмация – историческая область на Балканах, на территории современных Хорватии и Черногории. 19 Что бы ты ни делал, твори благоразумно и предусматривай конец (лат.). 20 Увы! Мы не всемогущи (лат.). 21 Лиметанеи – пограничные войска. 22 Гридница – помещение для торжественных приемов и пиров. 23 Перевод Ф. Ф. Зелинского. 24 Кесарь – титул, дававшийся византийским императором тем своим близким родственникам, которые не являлись наследниками престола. 25 Грамматик – секретарь, писец. 26 Перевод Ф. Ф. Зелинского.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 50.00 руб.