Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Мушкетеры. Том 1. Провинциал, о котором заговорил Париж

Мушкетеры. Том 1. Провинциал, о котором заговорил Париж
Автор: Александр Бушков Об авторе: Автобиография Жанр: Исторические приключения Тип: Книга Издательство: ОЛМА Медиа Групп Год издания: 2011 Цена: 90.00 руб. Отзывы: 3 Просмотры: 50 ОТСУТСТВУЕТ В ПРОДАЖЕ ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Мушкетеры. Том 1. Провинциал, о котором заговорил Париж Александр Александрович Бушков Мушкетеры #1 Не секрет, что в «Трех мушкетерах» А. Дюма исказил настоящую историю Франции. Александр Бушков перепроверил все факты и описал жизнь мушкетера, опираясь на реальные исторические события времен правления Людовика XIII. Книга также выходила под названием «Д'Артаньян, Гвардеец Кардинала». Александр Бушков Мушкетеры. Том 1. Провинциал, о котором заговорил Париж Исключительное право публикации книги Александра Бушкова «Мушкетеры» принадлежит ЗАО «ОЛМА Медиа Групп». Выпуск произведения без разрешения издателя считается противоправным и преследуется по закону. © Бушков А., 2002 © ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2011 * * * Memoires De mr d' Artagnan Lieutenant de la Compagnie des Mousquetaires du Kardinale interpretaire Alexander Bousqouve Подлинная история юности мессира д’Артаньяна, дворянина из Беарна, содержащая множество Вещей Личных и Секретных, происшедших при Правлении Его Христианнейшего Величества, Короля Франции Людовика XIII в Министерстве Его Высокопреосвященства Кардинала и Герцога Армана Жана дю Плесси де Ришелье, а также поучительное повествование о Свершениях, Неудачах и прихотливых путях Любви и Ненависти. Вступление Если бы весной 1625 года зоркий и внимательный наблюдатель мог бы пролететь над прекрасной Францией из конца в конец на высоте птичьего полета, он непременно отметил бы, что в стране царит спокойствие. Не видно было осажденных городов, по дорогам и полям не двигались войска, не дымили обширные пожарища. Повсюду, казалось, царит мир и спокойствие. Но так только казалось… К тому времени вот уже добрых семьдесят лет королевство сотрясали гражданские войны, вызванные слабостью королевской власти, своеволием дворянства, а особенно – религиозной враждой. Еретики-протестанты, более известные нам под именем гугенотов, желали не обрести равноправие с католиками, а создать свое государство в государстве, где они могли бы править сами, не подчиняясь никому. Трижды за неполные двадцать лет они устраивали резню католикам, не щадя ни старых, ни малых, а в 1572 г. пытались захватить власть в Париже, но были разбиты во время резни, известной истории как ночь святого Варфоломея. Однако оружия они не сложили, и к моменту, когда начинается наше повествование, в их руках оставалось несколько великолепных крепостей и целые провинции Франции, где король не пользовался ни малейшей властью. Эти ожесточенные войны, порой разводившие по разные стороны даже членов одной семьи, стоили Франции неисчислимых жертв и разрушений – и, мало того, несли смерть ее королям, одному за другим. В 1574 г. умер Карл Девятый – внезапно и скоропостижно, и молва настойчиво приписывала его кончину отравлению. Его преемник, Генрих Третий, погиб в 1589 г. от удара кинжалом. Овладевший престолом Генрих Наваррский, прозванный Великим Повесой (одних лишь его официальных любовниц история насчитала пятьдесят шесть, а случайные не поддаются учету), многое сделал для славы и величия страны – но и он в 1610 г. был убит. Правительницей при малолетнем короле Людовике Тринадцатом стала его мать, Мария Медичи. И тогда возле нее появился пронырливый и жадный фаворит, итальянец Кончино Кончини. Приехав во Францию без гроша в кармане и с долгами в две с половиной тысячи пистолей, он стал маршалом и маркизом, высасывая соки из страны так, что очень скоро возбудил всеобщую ненависть. Едва войдя в совершеннолетие, юный король Людовик велел его арестовать – и во время ареста Кончини был убит к ликованию парижан. Однако это не принесло спокойствия. Буйное дворянство, хорошо вооруженные гугеноты и мечтавшие о былой воле вельможи, владевшие своими полунезависимыми герцогствами и графствами, вновь разожгли войну, и дошло до того, что бежавшая из Парижа Мария Медичи тоже стала собирать силы против сына. Дважды войска матери и сына сходились в ожесточенной схватке. Доставшиеся Людовику по наследству религиозные войны продолжались с прежним ожесточением. Тогдашняя Франция была отнюдь не той страной, что нам сегодня известна, – хотя бы потому, что ее территория составляла четыре пятых от нынешней. Но и на этих землях не было покоя. Добрая половина Франции до сих пор говорила не на французском, а на местных языках и ощущала себя прежде всего бретонцами, нормандцами, гасконцами, а никакими не французами. Всего восемьдесят лет прошло с той поры, как французский язык был признан официальным языком королевства. Одни провинции всецело подчинялись центральной власти; другие до сих пор пользовались массой былых прав и привилегий; иные не признавали на деле другой власти, кроме своих феодалов; в одних местах вся политическая, юридическая и религиозная власть принадлежала гугенотам, в других католики кое-как удерживали первенство. Трудами Генриха Четвертого были устроены мануфактуры, где ткали шелк и атлас и делали ковры; возникли хрустальные заводы, полотно из Бретани и Вандеи во множестве продавалось за границу; в другие страны продавали также пшеницу. Однако постоянные войны наносили всему этому огромный ущерб. Чтобы рассказать о положении дворянства, лучше всего будет дать слово французскому историку: «Существовало, скорее, две разновидности дворянства: знать – настоящие властители, жадные и воинственно настроенные феодалы, набитые деньгами, с бесчисленными владениями и должностями, составляющие заговоры или уходящие в раскол по любому поводу; и мелкое дворянство – обедневшие и разорившиеся с наступлением мира дворянчики, у которых был выбор либо прозябать в своих пришедших в запустение замках, либо податься на службу к королю или какому-нибудь могущественному вельможе. Между ними пролегла бездна, но было и то, что их объединяло: гордость своим происхождением и чувство чести, которое толкало стольких из них драться на дуэли: 2000 погибнут в одном только 1606 году!» Необходимо добавить к этой невеселой картине еще одну немаловажную деталь: мира не было не только в королевстве, но и меж королевской четой. Отчуждение меж молодым Людовиком и его супругой Анной Австрийской, сестрой испанского короля, росло и усугублялось. Все громче шептались о том, что королева все же не устояла перед ухаживаниями блистательного фаворита английского короля герцога Бекингэма во время свидания в Амьене… И в это самое время выросла фигура могучего и сильного волей первого министра при слабом и безвольном короле – Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришелье, умного и решительного министра, стремившегося объединить страну, покончить с произволом буйного дворянства и приструнить гугенотов, получавших помощь деньгами и оружием от исконных врагов Франции – англичан и испанцев. Страна стояла на пороге новой войны. Воцарившаяся в ней тишина была лишь кратким затишьем перед очередной бурей, долгой и кровавой грозой. Именно в часы этого затишья по дороге к Парижу ехал молодой всадник на старом коне – и вскоре нам предстоит с этим юношей познакомиться поближе… Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено.     И. В. Сталин Кружат созвездья в смене прихотливой, А мы во власти этого полета, И правят духом, что лишен оплота, Минутные приливы и отливы. То возрождая лучшие порывы, То тяготя ничтожною заботой, От поворота и до поворота Ведет нас путь, то горький, то счастливый…     1530     Хуан Боскан-и-Альмогавер Часть первая Провинциал, о котором заговорил Париж Глава первая Гостиница «Вольный мельник» В первый понедельник апреля 1625 года жители городка Менга, известного разве что тем, что там триста лет назад родился поэт Гийом де Лоррис, имели мало поводов как для беспокойства, так и для развлечений. В ту буйную эпоху, когда то и дело испанцы дрались с французами, знатные господа – то друг с другом, то с королем, гугеноты – с добрыми католиками, а бродяги и воры – со всеми на свете, выпадали тем не менее и спокойные дни, не отягощенные бряцаньем оружия и шумом уличной свалки. Однако справедливо замечено, что скука порою удручает даже еще более, нежели бурные стычки, мятежи, войны и смуты. А посему в часы всеобщей скуки любое, даже самое малозначащее событие способно вызвать живейший интерес. Событием таковым для городка Менга стало лицезрение молодого всадника, с четверть часа назад въехавшего через ворота Божанси и направлявшегося по Главной улице к известной только одному ему цели. Впрочем, исторической точности ради необходимо упомянуть, что самое пристальное внимание горожан привлек отнюдь не всадник. Что бы там ни думал о себе самом этот юноша, сколь бы высокого он ни был мнения о собственной персоне, в нем на первый взгляд не замечалось чего-то особенно выдающегося. Говоря по совести, это был самый обычный молодой человек восемнадцати лет, в шерстяной куртке, чей синий цвет под влиянием времени приобрел странный оттенок, средний между рыжим и небесно-голубым. Взгляд его был открытым и умным, лицо продолговатым и смуглым, выдающиеся скулы, согласно представлениям того времени, свидетельствовали о хитрости (что в данном случае, скажем забегая вперед, оказалось совершенно справедливо), крючковатый нос был тонко очерчен, а по берету с подобием обветшавшего пера можно было сразу определить гасконца. Человек неопытный мог бы поначалу принять его за сына зажиточного фермера, пустившегося в путь по хозяйственным надобностям, но это впечатление разрушала длинная шпага в кожаной портупее, висевшая на боку юного незнакомца. Как уже было сказано, внешность молодого человека не таила в себе ничего особенно уж примечательного – в особенности для жителей расположенных вдоль проезжего тракта местечек, привыкших лицезреть юных провинциалов, всех как один направлявшихся в сторону Парижа, чей блеск и коловращение жизни манили честолюбивых отпрысков обедневших родов подобно пению сирен из знаменитой греческой поэмы. Зато конь, несший на себе очередного путника, был не в пример более примечателен – но, увы, отнюдь не красотой и статью. Возможно, ему и случалось когда-нибудь гарцевать, грызя удила, – но это явно происходило так давно, что этого не мог помнить нынешний хозяин сего Буцефала. Это был беарнский мерин добрых четырнадцати лет от роду, диковинной желтовато-рыжей масти, с облезлым хвостом и опухшими бабками, он трусил, опустив морду ниже колен, но все же способен был покрыть за день расстояние в восемь лье[1 - Лье – старинная мера длины, около четырех километров.]. В те времена роман испанца Сервантеса о благородном идальго Дон Кихоте Ламанчском уже был известен тем, кто имел склонность читать книги, – так что человек образованный без труда провел бы параллели меж престарелым беарнским мерином и Росинантом. Правда, к таковым, безусловно, не относились обитатели Менга, – но они, не отягощенные ни грамотностью, ни тягой к изящной словесности, тем не менее в лошадях разбирались неплохо, и потому молодой всадник повсеместно вызывал улыбку на лицах прохожих. Правда, при виде внушительной шпаги и горящих глаз юноши, пылавших отнюдь не христианским смирением, улыбки эти моментально тускнели… Юноша-гасконец, не без некоторых на то оснований считавший себя неплохим наездником, прекрасно понимал, что верхом на этом коне он выглядит смешно, – и потому воспринимал всякую улыбку как оскорбление, а всякий взгляд как вызов. На всем пути от родного Тарба до Менга он не разжимал кулаков и не менее дюжины раз за день хватался за эфес шпаги, едва ему казалось – все равно, были или нет для того основания, – что его гордость оскорблена насмешливым взглядом очередного праздного зеваки. Было в его взгляде нечто такое, отчего прохожие подавляли смех вовремя. Так и произошло, что до Менга юноша добрался, сохранив в неприкосновенности весь немалый запас запальчивости. Что, отметим в скобках, отнюдь не устраивало нашего героя (а надобно предуведомить читателя, что молодой человек как раз и будет главным героем повествования) – известно, что все наперечет недоросли провинции Беарн настроены крайне воинственно, иные злословят, будто все оттого, что скудость данной провинции как раз и не дает возможности развиться каким бы то ни было иным склонностям и стремлениям… Говоря совсем уж откровенно, он не просто ждал повода обнажить наконец шпагу – он прямо-таки жаждал встретить подходящий случай… Пока юный незнакомец неспешно движется в сторону гостиницы «Вольный мельник», у нас найдется немного времени, чтобы познакомить читателя с новым Дон Кихотом и обстоятельствами, заставившими его предпринять дальнее путешествие в блистательный Париж. Звали молодого человека д’Артаньян. К тому времени, как он появился на свет, это имя было известно не менее пятисот лет – вот только давно уже не находилось среди представителей славного рода таких, чтобы смогли возвысить его звучание. Юность нашего гасконца прошла в откровенной бедности, и потому последние несколько лет он только и думал о том, как уйти на поиски судьбы, – настроения, отнюдь не редкие в небогатом Беарне. В дорогу его вели не только удручающая бедность, но и пример тех, кому удалось, покинув эту скудную провинцию, взлететь до невиданных высот. В первую очередь на ум приходил, конечно, Генрих Наваррский, беарнец, ставший королем Франции, – а ведь был еще ближайший сосед семейства д’Артаньянов, бедный дворянин де Труавиль, ушедший в Париж с маленьким сундучком за спиной и через годы под именем де Тревиля ставший капитаном роты мушкетеров, единственной в те времена. Легко догадаться, что перед лицом столь известных примеров честолюбивые юноши вроде нашего героя питали самые смелые надежды… Родители д’Артаньяна были настолько бедны, что не смогли дать ему в дорогу ничего, кроме вышеописанного престарелого мерина и десяти экю звонкой монетой[2 - Поскольку в нашем романе довольно много места будет отведено разговорам о деньгах, читателю полезно будет познакомиться с французскими монетами той эпохи, от самых мелких до самых крупных. Самой мелкой монетой считался денье. Далее следовали:1 лиар = 3 денье,1 су = 4 лиара,1 ливр = 1 франк = 20 су,1 экю = 3 ливра,1 пистоль = 10 ливров,1 луидор = 2 пистоля,1 двойной луидор (он же квадрюпль) = 4 пистоля.Пистоль, собственно говоря, был испанской золотой монетой, но имел хождение в нескольких европейских государствах, в том числе и во Франции. Луидор, как явствует из названия (луи д’ор – золото Людовика) также был золотым. Из золота до 1641 г. чеканилось и экю. Ливр был серебряным, прочие монеты – медными (хотя су иногда изготовлялось из железа).]. Матушка, правда, еще втихомолку спорола новенький галун с парадного камзола супруга и, увязав его в узелок, украдкой сунула сыну – а отец вручил ему свою собственную шпагу. В чем не было недостатка, так это в благословениях и напутствиях, благо запас и того, и другого неиссякаем, поскольку не зависит от материальных причин. Однако, кроме высокопарных слов, наш молодой человек получил в дорогу еще и два рекомендательных письма – одно было написано его отцом к господину де Тревилю, другое добрым соседом к господину де Кавуа, капитану гвардейцев кардинала. Опрометчивым было бы ждать от этих писем слишком многого: известно, что достигшие высокого положения люди склонны забывать вообще о существовании в их прошлом друзей юности и былых соседей, – но все же некоторое подспорье имелось… Таким вот образом наш герой и вступил в городок Менг – сжегши за собой все мосты подобно герою древнегреческой (или древнеримской, быть может, д’Артаньян не силен был в подобных ученых материях) мифологии, с десятью экю в кармане и отцовской шпагой на боку, не покидавшей еще ножен за время путешествия. За его спиной горожане ухмылялись во весь рот – но перед собой д’Артаньян видел лишь деланопостные физиономии, ибо осторожность брала верх над веселостью повсюду, куда бы ни направлял юноша своего заслуженного Росинанта. И все же, будучи человеком неглупым, он прекрасно понимал, какое впечатление производит его мерин. Он охотнее всего миновал бы Менг без остановок и направился прямиком в Париж, где рассчитывал избавиться наконец от желтого Буцефала (вопреки отцовским напутствиям никогда не продавать славного боевого коня и дать ему в почете и холе умереть от старости), но хорошо понимал, что четвероногому старцу требуется отдых. Призывно распахнутые ворота гостиницы «Вольный мельник» были совсем близко, но физиономии праздно торчавших здесь же слуг и горожан показались д’Артаньяну чересчур уж невозмутимыми – и он твердо решил проехать мимо в сторону другого постоялого двора, расположенного, как он уже знал, на выезде из городка. Однако именно тогда произошло одно из тех малозначительных на первый взгляд событий, которые, тем не менее, способны оказывать на людские судьбы (и даже судьбы династий и держав) поразительнейшее влияние… Согласно тогдашней архитектурной моде, здание было окружено открытыми галереями на испанский манер, и на первом этаже, положив узкую ладонь на резную балясину потемневших от времени перил, стояла молодая женщина дет двадцати – двадцати двух, чья красота была совершенно необычна для южных провинций Франции, где д’Артаньян прожил безвыездно всю свою сознательную жизнь… Это была, безусловно, знатная дама, чуть бледная, со спускавшимися до плеч длинными светлыми локонами, большими голубыми глазами и розовыми губками, прекрасная, как пламя. Юный возраст д’Артаньяна делал его крайне чувствительным ко всем женщинам, лишь бы они были молоды и красивы. Это обстоятельство, равно как и необычная для Гаскони красота незнакомки, послужило причиной того, что юноша моментально натянул поводья. Ни хозяин, ни конюх не озаботились тем, чтобы поддержать стремя приезжего столь незначительного вида, – а своего собственного слуги у д’Артаньяна, разумеется, не было (вообще никогда в жизни). И потому он покинул седло самым будничным образом, попросту самостоятельно спрыгнув на пыльную землю. Тогда только его соизволил заметить сонный конюх – и повел мерина в конюшню со скоростью, которую оценила бы любая меланхолическая черепаха. Хозяин гостиницы, правда, держался несколько живее, как и было положено человеку его ремесла, вынужденного расточать комплименты всякому проезжему, даже столь непрезентабельному на вид, – дело в том, что д’Артаньян, впервые выбравшийся в большой свет, с трактирщиками, тем не менее, был знаком (эта порода во множестве встречается и в Гаскони), а потому с самого начала, словно бы невзначай, потряхивал своим кошельком с таким видом, словно там вместо жалкого десятка экю звенела пригоршня полновесных золотых луидоров или двойных испанских пистолей. Звон этот, несомненно, был для хозяина гостиницы сладчайшей на свете музыкой, – а потому юному гасконцу незамедлительно были предложены лучшая в Европе комната и лучший в мире обед. Первое он незамедлительно отклонил, опасаясь нанести урон своим скудным средствам, а второе охотно принял и в ожидании обеда занял место на галерее в нескольких шагах от очаровательной незнакомки, не обратившей на него, увы, особенного внимания. Д’Артаньян, хоть и происходивший из глухой провинции, все же был обучен азам этикета и был не настолько неотесан, чтобы откровенно таращиться на незнакомую даму, без сомнения, принадлежавшую к аристократическим кругам. Однако он, не чуравшийся охотничьих забав, как истый гасконец, умел и краешком глаза наблюдать за тем, что происходило поблизости, – умение для охотника небесполезное. Его первоначальные впечатления подтвердились полностью – молодая дама была еще прекраснее, нежели казалось на первый взгляд, и при мысли, что через каких-то пару часов их пути бесповоротно разойдутся, юный гасконец ощущал мучительную сердечную тоску. Его воображение, в родной Гаскони делавшее д’Артаньяна опасным как для смазливых горничных, так порою и для их благородных хозяек, разыгралось невероятным образом, рисуя вовсе уж несообразные с унылой действительностью картины… Плохо только, что действительность порою невероятно уныла. Д’Артаньян осознал это, когда в ворота «Вольного мельника» влетел всадник на великолепном испанском жеребце, при виде которого молодая красавица сделала непроизвольное движение, подавшись к самым перилам. Без сомнения, именно этого дворянина она и ждала. Это, конечно же, был дворянин – человек лет около тридцати, с черными проницательными глазами, бледным лицом, крупным носом и черными, тщательно подстриженными усами, на вид решительный и опасный. Как недоброжелателен ни был к нему д’Артаньян с первой же минуты, он вынужден был признать, что незнакомца не портит даже шрам на левом виске, напоминавший старый рубец от пули. Незнакомец спрыгнул с коня, небрежно отвернувшись от благородного животного с таким видом, словно не сомневался, что о нем моментально позаботятся. Так и произошло: стряхнув сонную одурь, к коню бросились конюхи и слуги, спеша подхватить повод. Черноволосый дворянин, хотя и одетый в простой дорожный костюм и запыленные ботфорты, сразу производил впечатление человека, привыкшего требовать от окружающих внимания и почтения. Д’Артаньян отчаянно ему позавидовал – и охотно проткнул бы шпагой насквозь, имейся к тому хоть крохотный повод… Позванивая шпорами, незнакомец направился прямиком к белокурой даме, торопливо раскланялся и произнес по-испански: – Тысяча извинений, миледи. Непредвиденная задержка на дороге. – У вас кровь на рукаве, Рошфор. Вы что, опять кого-то убили? – произнесла молодая дама мелодично и насмешливо. – Не считайте меня чудовищем, право… Я не старался никого убивать. Но полежать в постели кое-кому придется. Что поделать, не было другого выхода… Они все-таки ждали на Божансийской дороге, и это была не случайная стычка… – Значит, вы полагаете, что ваш разговор… – произнесла молодая дама, став серьезной. – Безусловно. Молча слушавший их д’Артаньян принял решение: коли уж не было повода блеснуть шпагой, всегда оставалась возможность блеснуть истинно дворянским благородством… – Прошу прощения, господа, – сказал он решительно, двумя шагами преодолев разделявшее их расстояние. – Так уж случилось, что я знаю по-испански, как почти всякий гасконец. У меня нет намерений подслушивать чужие разговоры, но я считаю своим долгом предупредить, что понимаю каждое слово, на тот случай, если ваша беседа совершенно не предназначена для чужих ушей… Красавица, которую незнакомец называл «миледи», наконец-то взглянула на него с любопытством и интересом. Ее голубые глаза были огромными и бездонными, и в сердце юного гасконца вспыхнул сущий пожар. С неудовольствием чуя собственную остолбенелость, он поторопился добавить, обращаясь уже исключительно к незнакомцу: – Разумеется, сударь, если вы считаете себя оскорбленным моим бесцеремонным вмешательством в разговор, я готов… – Ну что вы, сударь, – ответил незнакомец. – Наоборот, я в вас сразу увидел воспитанного и любезного дворянина, и ваши побуждения достойны уважения… Это было произнесено столь вежливо и доброжелательно, что даже искавший ссоры со всем миром д’Артаньян вынужден был убрать руку с эфеса отцовской шпаги – затевать ссору со столь любезным собеседником было бы недостойно дворянина. – Увы, вы оказались правы, шевалье, – произнесла молодая дама с улыбкой, лишь подбросившей топлива в невидимый миру пожар. – Наша беседа и в самом деле не предназначена для чужих ушей… Поскольку эти слова были произнесены дамой, д’Артаньян получил возможность без малейшего ущерба для собственной чести выйти из непростой ситуации: он поклонился насколько мог галантно и направился следом за хозяином в обеденный зал, успев краешком глаза заметить, что незнакомец и миледи тоже скрылись в гостинице. Усаживаясь за стол и все еще пребывая во власти этих голубых глаз, он нашел слабое утешение в мысли, что речь, вернее всего, шла отнюдь не о любовном свидании. Все поведение и незнакомца по имени Рошфор, и голубоглазой дамы свидетельствовало, что дело в чем-то другом, – то ли чутье опытного охотника подсказывало это, то ли д’Артаньяну яростно хотелось верить, что обстоит именно так, а не иначе… – Послушайте, любезный, – не вытерпел он, второпях утолив первый голод ножкой утки по-руански. – Мне кажется, что я где-то уже видел эту даму… – Вполне возможно, ваша милость, – пожал плечами трактирщик со свойственным его ремеслу философским видом. – Вам виднее… – Вот только никак не могу вспомнить ее имени, – продолжал решительно д’Артаньян с выражением лица, казавшимся ему самому ужасно хитроумным. – Миледи, как бишь… – Ну, ваша милость… – развел руками трактирщик с тем же непроницаемым видом умудренного жизнью владельца заведения на оживленном тракте. – Если вы вспомнить не можете, я – тем более. Мне она своего имени не называла. – Но дама, безусловно, из знатных? – О, это уж несомненно! – охотно подхватил трактирщик. – Это уж сразу видно, ваша милость, в особенности ежели живешь на бойком месте вроде моего… Жизнь и ремесло научат разбираться в проезжающих. Верно вы подметили, дама из знатных. Ее привезла карета со слугами в ливреях, но не в этом только дело, конечно, не в карете и не в ливреях, нынче хватает и таких, кто то и это получает отнюдь не по праву рождения… Вашей милости не доводилось слышать историю о достопочтенном господине наместнике нашей провинции и прекрасной мельничихе? Особа эта самого низкого происхождения, но благодаря щедротам господина наместника разъезжает… – Черт побери! – рявкнул д’Артаньян. – Как вы смеете сравнивать! – Ваша милость, ваша милость! – заторопился хозяин. – я и не имел такой дерзости, как вы можете думать… Просто к слову пришлось… Так вот, к этой даме слуги обращались «миледи» – хотя я голову готов прозакладывать, да и свое заведение тоже, что она не англичанка, а самая несомненная француженка… – Да, мне тоже так кажется, – сказал д’Артаньян. – Судя по ее выговору, она француженка. – Быть может, ваша милость видели ее при королевском дворе? – с самым простодушным видом поинтересовался хозяин. Д’Артаньян хмуро воззрился на него, готовый при первом подозрении на издевку обрушить на голову хозяина бутылку анжуйского – благо та была уже пуста, – но трактирщик смотрел на него невинным взором непорочного дитяти. Если издевка и наличествовала, то она была запрятана чересчур уж глубоко, и решительные действия были бы опять-таки ущербом для дворянской чести… После недолгого размышления д’Артаньян, уже готовый было дать волю гасконской фантазии, переменил решение в последний миг. – Мне еще не приходилось бывать при дворе, – произнес он твердо и решительно. – Как и вообще в Париже. Но могу вас заверить, любезный хозяин, что по прибытии в Париж немного времени пройдет, прежде чем я окажусь при дворе… Глава вторая Д’Артаньян обзаводится слугой – Надо полагать, ваша милость, вам обещали придворную должность? – осведомился трактирщик. Д’Артаньян вновь задумался, не почествовать ли ему его той самой опустевшей бутылкой, – но вновь натолкнулся на исполненный невинности и крайнего простодушия взгляд, от которого рука поневоле опустилась. Начиная помаленьку закипать – теперь уже не было никаких сомнений, что хозяин харчевни над ним издевается, – он все же удержался от немедленной кары. Ему пришло в голову, что он будет выглядеть смешно, затеяв практически на глазах у неизвестной красавицы миледи ссору с субъектом столь низкого происхождения и рода занятий. Вот если бы выдался случай блеснуть на ее глазах поединком с достойным противником вроде Рошфора… Смирив гнев, он решил, что лучшим ответом будет подобная же невозмутимость. – Должности при дворе мне пока что не обещано, любезный хозяин, – произнес он, бессознательно копируя интонации Рошфора. – Но здесь, – он похлопал себя по левой стороне порыжевшей куртки, – лежат два письма, которые, безусловно, помогут не только попасть во дворец, но и сделать карьеру… Доводилось ли вам слышать имя господина де Труавиля? – Простите? – Ах да, я и забыл… – спохватился д’Артаньян. – Он давно переменил имя на де Тревиль… – Капитан королевских мушкетеров? – Он самый, – ликующе подтвердил д’Артаньян, видя, что трактирщик на сей раз не на шутку ошеломлен. – А приходилось ли вам слышать о господине де Кавуа? – О капитане гвардейцев кардинала? – Именно. – О правой руке великого кардинала? – Уж будьте уверены, – сказал д’Артаньян победным тоном. – Ну так как же, любезный хозяин? Как по-вашему, способен чего-то добиться человек, располагающий рекомендательными письмами к этим господам, или мне следует оставить честолюбивые планы? – О, что вы, ваша светлость… – пробормотал хозяин, совершенно уже уничтоженный. – Как же можно оставить… Да я бы на вашем месте считал, что жизнь моя устроена окончательно и бесповоротно… – Не сочтите за похвальбу, но я имею дерзость именно так и считать, – заявил д’Артаньян победительным тоном истого гасконца. – И вы имеете к тому все основания, ваша милость… светлость, – залепетал хозяин. – Бога ради, не прогневайтесь, но я задам вам одинразъединственный вопрос… – Он поднялся с расшатанного стула и откровенно присмотрелся к д’Артаньяну в профиль. – Не может ли оказаться так, что вы имеете некоторое отношение к покойному королю Генриху Наваррскому? Неофициальное, я бы выразился, отношение, ну вы понимаете, ваша светлость… Всем нам известно, как бы это поделикатнее выразиться, о склонности покойного короля снисходить до очаровательных дам, почасту и пылко, и о последствиях этих увлечений, материальных, я бы выразился, последствиях… Д’Артаньян уставился на него во все глаза, не сразу сообразив, что имел в виду трактирщик. Потом ему пришло в голову, что любвеобилие покойного государя и в самом деле вошло в поговорку, а незаконных отпрысков Беарнца разгуливало по Франции достаточно для того, чтобы составить из них роту гвардии. – Почему вы так решили, милейший? – спросил он с равнодушно-загадочным видом, польщенный в душе. Трактирщик расплылся в улыбке, крайне довольный своей проницательностью и остротой ума. – Ну как же, ваша светлость, – сказал он уже увереннее. – я – человек в годах, и в свое время через мои руки прошло немало монет с изображением покойного короля. Вот, изволите ли видеть, сходство несомненное… Он двумя пальцами извлек из тесного кармана серебряную монету в полфранка, вытянул руку, так что монета оказалась на значительном удалении от глаз, и взором знатока окинул сначала профиль покойного Беарнца, потом д’Артаньяна. И заключил с уверенностью, свойственной всем заблуждающимся: – Тот же нос, та же линия подбородка, силуэт… Д’Артаньян, напустив на себя вид скромный, но вместе с тем величественный, смолчал, сделав тем не менее значительное лицо. Он не спешил объяснять трактирщику, что есть некие черты, свойственные всем без исключения гасконцам, так же как, к примеру, фламандцам или англичанам – очертания носа и подбородка, скажем… В конце-то концов, сам он ни словечком не подтвердил умозаключения трактирщика, так что совесть его, пожалуй что, чиста. Вот если бы он собственной волей произвел себя в самозваные потомки Беарнца… – Есть вещи, любезный трактирщик, о которых следует помалкивать, – сказал он значительно. – Негоже мне сомневаться в добродетели моей матушки… – О, я все понимаю, ваша светлость! – заверил трактирщик живо. – Значит, вы изволите держать путь в Париж… – Да, вот именно. Но я не хотел бы… – Вы можете быть уверены в моей деликатности, – заверил хозяин. – я многое повидал в жизни. Ваш скромный вид, ваша, с позволения сказать, лошадь… Что ж, это умно, умно… Никому и в голову не придет, что под личиной такого вот… – Что вы имеете в виду? – вскинулся д’Артаньян, которому кровь ударила в голову. – О, не сердитесь, ваша светлость, я лишь хотел сказать, что вы великолепно продумали неприметный облик, когда пустились в путешествие… И все же… Быть может, вам понадобится слуга? Негоже столь благородному дворянину, пусть и путешествующему переодетым, самому заниматься иными недостойными мелочами… – Слуга? – переспросил д’Артаньян. – А что, вы имеете кого-то на примете? Предложение хозяина пришлось как нельзя более кстати, ибо прекрасно отвечало его собственным планам. Явиться в Париж в сопровождении слуги означало бы подняться в глазах окружающих, да и в собственных, на некую ступень… – Имею, ваша светлость, – заторопился хозяин. – У меня тут прижился один расторопный малый, которого я бы вам с превеликой охотой рекомендовал. Право слово, из него выйдет толковый слуга, вот только сейчас у него в жизни определенно наступила полоса неудач… Он так многозначительно гримасничал, что д’Артаньян, начиная кое-что понимать, осведомился: – Он вам много уже задолжал? – Не особенно, но все же… Два экю… Ощутив некое внутреннее неудобство, но не колеблясь, д’Артаньян решительно вынул из кошелька две монеты и царственным жестом протянул их хозяину: – Считайте, что он вам более не должен, любезный. Пришлите его ко мне сию минуту. Его невеликие капиталы таяли, но сейчас были вещи и поважнее тощавшего на глазах кошелька… Хозяин, выскочив за дверь, почти тут же проворно вернулся в сопровождении невысокого малого, одетого горожанином средней руки, с лицом живым и смышленым. На д’Артаньяна он взирал со всем возможным почтением. Тот, надо сказать, представления не имел, как нанимают прислугу. На его памяти в родительском доме такого попросту не случалось, те немногие слуги, что имелись в доме, были взяты на место еще до его рождения и всегда казались д’Артаньяну столь же неотъемлемой принадлежностью захудалого имения, как высохший ров и обветшавшие конюшни. Однако он, не желая ударить в грязь лицом, приосанился, сделал значительное лицо и милостиво спросил: – Как тебя зовут, любезный? – Планше. – Ну что ж, это легко запомнить… – проворчал д’Артаньян с видом истинного барина, для которого нанимать слугу было столь же привычно и естественно, как надевать шляпу. – Есть у тебя какие-нибудь рекомендации? – Никаких, ваша милость, – удрученно ответил малый. – Потому что и не приходилось пока что быть в услужении. Д’Артаньян подумал, что они находятся в одинаковом положении: этот малый никогда не нанимался в слуги, а сам он никогда слуг не нанимал. Однако не желая показать свою неопытность в подобных делах, он с задумчивым видом покачал головой и проворчал: – Нельзя сказать, что это говорит в твою пользу… – Ваша милость, испытайте меня, и я буду стараться! – воскликнул Планше. – Честное слово! – Ну что ж, посмотрим, посмотрим… – процедил д’Артаньян с той интонацией, какая, по его мнению, была в данном случае уместна. – Чем же ты, в таком случае, занимался? – Готовился стать мельником, ваша милость. Так уж получилось, что я родом из Нима… – Гугенотское гнездо… – довольно явственно пробормотал хозяин. – Ага, вот именно, – живо подтвердил Планше. – Доброму католику там, пожалуй что, и неуютно. Вот взять хотя бы моего дядю… Он, изволите ли знать, ваша милость, поневоле притворялся гугенотом, так уж вышло, куда прикажете деваться трактирщику, если ходят к нему в основном и главным образом гугеноты? Вот он и притворялся, как мог. А потом, когда он умер и выяснилось, что все эти годы он был добрым католиком, гугеноты его выкопали из могилы, привязали за ногу веревкой и проволокли по улицам, а потом сожгли на площади. – Черт возьми! – искренне воскликнул д’Артаньян. – Куда же, в таком случае, смотрели местные власти? – А они, изволите знать, как раз и руководили всем этим, – поведал Планше. – Вы, ваша милость, должно быть, жили вдалеке от гугенотских мест и плохо знаете, что там творится… Особенно после Нантского эдикта, который они считают манной небесной… – И что же дальше? – А дальше, ваша милость, не повезло уже мне. Вам не доводилось слышать сказку про мельника, который на смертном одре распределил меж сыновей наследство таким вот образом: одному досталась мельница, второму – мул, а третьему – всего-навсего кот? – Ну как же, как же, – сказал д’Артаньян. – В наших местах ее тоже рассказывали… – Значит, вы представляете примерно… Вообще-то, у нас было не совсем так. Надо вам сказать, двух моих младших братьев отец отчего-то недолюбливал, бог ему судья… И мельницу он оставил мне, старшему, а им – всего-то по двадцать пистолей каждому. Только им такая дележка пришлась не по нутру. Хоть отец мой и был открытым католиком и нас, всех трех, так же воспитывал, но мои младшие братья, не знаю уж, как так вышло, вдруг в одночасье объявились оба самыми что ни на есть гугенотами… – Постой, постой, – сказал д’Артаньян, охваченный нешуточным любопытством. – Начинаю, кажется, соображать… А ты, значит, в гугеноты перекинуться не успел? – Не сообразил как-то, ваша милость, – с удрученным видом подтвердил Планше. – Ни к чему мне это было, не нравятся мне как-то гугеноты, уж не взыщите… Ну вот, и поднялся страшный шум: завопили младшенькие, что, дескать, поганый папист, то бишь я, хочет подло обворовать честных гугенотов. Мол, отец им мельницу завещал, а я его последнюю волю истолковал превратно. И хоть было завещание по всей форме, на пергаменте составленное, только оно куда-то вдруг запропало – стряпчий наш был, как легко догадаться, гугенотом. И свидетели объявились, в один голос доказывали, что сами при том присутствовали, как мой покойный батюшка торжественно отрекался и от папизма, и от меня заодно, а наследство передавал младшим… Ну что тут было делать? Еле ноги унес. Тут уж было не до мельницы – убраться б целым и невредимым… Хорошо еще, прихватил отцовского мула, решил, что, коли уж меня мельницы лишают, мула я, по крайней мере, имею право заседлать… Подхлестнул животину и помчал по большой дороге, пока не опомнились… Вот и вся моя история, коли поверите на слово… – Ну что же, – величественно заключил д’Артаньян. – Лицо у тебя располагающее, и малый ты вроде бы честный… Пожалуй, я согласен взять тебя к себе в услужение, любезный Планше. Вы можете идти, – отпустил он хозяина плавным мановением руки, и тот сговорчиво улетучился из обеденного зала. Видя молчаливую покорность хозяина, Планше взирал на нового хозяина с нескрываемым уважением, что приятно согревало душу д’Артаньяна. Новоиспеченный слуга, кашлянув, позволил себе осведомиться: – Вы, ваша милость, должно быть, военный? – Ты почти угадал, любезный Планше, – сказал д’Артаньян, – во всяком случае, в главном. Я еду в Париж, чтобы поступить в мушкетеры его величества… или, как повернется, в какой-нибудь другой гвардейский полк. Наше будущее известно одному Богу, но многое зависит и от нас самих. А потому… Скажу тебе по секрету, что я намерен взлететь высоко и имею к тому некоторые основания, как подобает человеку, чье имя вот уже пятьсот лет неразрывно связано с историей королевства. Скажу больше, я глубоко верю, что именно мне суждено возвысить его звучание… Он готов был и далее распространяться на эту всерьез волновавшую его тему, но вовремя подметил тоскливый взгляд Планше, прикованный к остаткам трапезы. На взгляд бедного гасконского дворянина, там еще оставалось достаточно, чтобы удовлетворить голодный желудок – и на взгляд Планше, очень похоже, тоже. А посему, оставив высокие материи, д’Артаньян озаботился вещами не в пример более прозаическими, распорядившись: – Садись за стол, Планше, и распоряжайся всем, что здесь видишь, как своим. Планше не заставил себя долго упрашивать, он проворно уселся и заработал челюстями. Д’Артаньян, заложив руки за спину, задумчиво наблюдал за ним. С набитым ртом Планше промычал: – Ваша милость, у вас будут какие-нибудь приказания? – Пожалуй, – так же задумчиво сказал д’Артаньян. – Пожалуй… Ты, как я понял, уже не первый день здесь? – Целую неделю, ваша милость. – И успел ко всем присмотреться? Обжиться? – Вот то-то… – Здесь, в гостинице, остановилась молодая женщина, – сказал д’Артаньян, решившись. – Голубоглазая, с длинными светлыми волосами. Ее, насколько я знаю, называют миледи… Полчаса назад она стояла на галерее, на ней было зеленое бархатное платье, отделанное брабантскими кружевами… – Ну как же, ваша милость! Мудрено не заметить… Только, мне кажется, что она не англичанка, хотя и зовется миледи. По-французски она говорит не хуже нас с вами, и выговор у нее определенно пикардийский… По-английски она, правда, говорила вчера с проезжим английским дворянином, вот только, воля ваша, у меня осталось такое впечатление, что английский ей не родной… – Интересно, ты-то откуда это знаешь? – спросил заинтригованный д’Артаньян. – Ты же не англичанин? – А я умею по-английски, – сказал Планше. – Отец долго вел дела с английскими зерноторговцами, частенько меня посылал в Англию, вот я помаленьку и выучился… Отрубите мне голову, ваша милость, но английский ей не родной, так-то и я говорю… – Это интересно, – задумчиво промолвил д’Артаньян. – Одним словом, друг Планше, когда пообедаешь, постарайся выяснить о ней как можно больше. У тебя интересная физиономия, любезный, – и продувная, и в то же время внушает расположение… Думаю, тебе будет нетрудно договориться со здешней прислугой? – Ничего трудного, ваша милость, – заверил Планше. – я тут помогал в хозяйстве, успел со многими сойтись накоротке… – Вот и прекрасно, – твердо сказал д’Aртаньян. – Займись не откладывая. Я буду на галерее. И он немедленно туда отправился, втайне надеясь, что очаровательная незнакомка, вызвавшая такую бурю в его сердце, покажется там вновь. Увы, прошло долгое время, а пленительное видение так и не появилось. Д’Артаньян готов был поклясться, что ни она, ни черноволосый дворянин по имени Рошфор еще не покидали гостиницы, – со своего места в обеденном зале он прекрасно видел весь двор и ворота. Быть может, он ошибался и свидание все же любовное? Как бы там ни было, но он, руководствуясь еще одним присущим гасконцам качеством – а именно нешуточным упрямством, – оставался на прежнем месте, утешая себя тем, что нет таких любовных связей, которые затягивались бы до бесконечности, а следовательно, самые пылкие из них когда-нибудь да кончаются, и это позволяло фантазии по-прежнему парить в небесах… – Есть новости, ваша милость, – сказал Планше, появившись на галерее бесшумно, словно бесплотный дух. – Здешняя служба – ужасные болтуны, всегда рады почесать язык, посплетничать о проезжающих, что хорошего слугу отнюдь не красит… Впрочем, какие из них слуги, одно слово – трактирная челядь… – Что ты узнал? – нетерпеливо спросил д’Артаньян. Планше чуточку приуныл: – Не так уж много, ваша милость. Только то, что они сами знали. Эту даму и впрямь зовут миледи, миледи Кларик, и она из Парижа… Все сходятся на том, что это настоящая дама, из благородных. Платит щедро, над деньгами не трясется… От ее служанки известно, что она была замужем за каким-то английским милордом, только совсем недавно овдовела и вернулась во Францию… в Париже у нее великолепный особняк… «Значит, она свободна! – ликующе подумал д’Артаньян. – Свободна, очаровательна и богата… Да, и богата… Последнее немаловажно…» Читателю не стоит слишком пристрастно судить нашего гасконца за эти мысли – в те ушедшие времена даже для благородного дворянина считалось вполне приличным и естественным искать в женщине источник не одного лишь обожания, но и вполне земных благ, от выгодной женитьбы до приятно отягощавших карманы камзола туго набитых кошельков. Таковы были нравы эпохи, а юный гасконец был ее сыном. – Она здесь впервые, – продолжал Планше. – Все эти дни ждала некоего дворянина, который как раз сегодня прискакал откуда-то издалека. – Лет тридцати, черноволосого? – Вот именно. – С застарелым следом от пули на левом виске? – Совершенно верно, сударь. – В фиолетовом дорожном камзоле и таких же штанах, на испанском жеребце? – Вы описали его точно, ваша милость… Именно о нем она и справлялась не единожды… – Планше почесал в затылке и сделал чрезвычайно хитрое выражение лица. – Только, по моему разумению… а если точно, по мнению здешней челяди, речь тут идет вовсе не о любовной интриге. Им, я думаю, можно верить – на такие вещи у них глаз наметан, тут нужно отдать им должное… Тут что-то другое, а что – никто, понятно, толком не знает… Д’Артаньян понятливо кивнул. Смело можно сказать, что его времена были нечем другим, кроме как чередой нескончаемых заговоров и политических интриг, принявших такой размах и постоянство, что их отголоски регулярно докатывались и до захолустной Гаскони. Все интриговали против всех – король и королева, наследник престола Гастон Анжуйский и вдовствующая королева-мать Мария Медичи, кардинал Ришелье и знатные господа, внебрачные потомки Генриха Четвертого и законные отпрыски титулованных домов, англичане и испанцы, гугеноты и иезуиты, голландцы и мантуанцы, буржуа и судейские. Многим порой казалось вследствие этого, что не быть замешанным в заговор или интригу столь же неприлично, как срезать кошельки в уличной толчее и столь же немодно, как расхаживать в нарядах покроя прежнего царствования. Эта увлекательная коловерть могла привести на плаху либо в Бастилию, но могла и вывести в те выси, что иным кажутся прямо-таки заоблачными. Излишне уточнять, что наш гасконец, твердо решивший пробить себе дорогу в жизни, был внутренне готов нырнуть с головой в эти взвихрённые и мутные воды… И он подумал про себя, что судьба наконецто предоставляет желанный случай, – вот только как прочесть ее указания, пока что писанные неведомыми письменами? Глава третья Белошвейка в карете парой – Это все, что тебе удалось разузнать? – Все, ваша милость, – пожал плечами Планше. – А если я чего-то не знаю, то это исключительно потому, что никто тут не знает… Да, вот кстати! Та очаровательная особа, что сейчас стоит возле кареты, на мой взгляд, особа еще более загадочная, чем ваша голубоглазая дама и ее спутник в фиолетовом… Д’Артаньян, на которого слова «загадка» и «тайна» с недавнего времени действовали, как шпоры на горячего коня, встрепенулся и посмотрел в указанном направлении. Он увидел прекрасную карету, в которую добросовестно суетившиеся конюхи как раз закладывали двух сильных нормандских лошадей, – а неподалеку стояла та самая помянутая особа. И в самом деле очаровательная – не старше двадцати пяти лет, с вьющимися черными волосами и глубокими карими глазами, в дорожном платье из темно-вишневого бархата. Сияние многочисленных драгоценных камней в перстнях, серьгах, цепочках и прочих женских украшениях свидетельствовало, что незнакомку никак нельзя считать ни девицей на выданье из бедной семьи, ни супругой какого-нибудь малозначительного человечка. Весь ее облик, таивший в себе спокойную уверенность, все ее драгоценности, карета и кони несли на себе отпечаток знатности и несомненного богатства. Таковы уж молодые люди восемнадцати лет – в особенности бедные дворяне из глухой провинции, с тощим кошельком и богатейшей фантазией, – что мысли д’Артаньяна приняли неожиданный оборот, способный показаться странным только тем, кто плохо помнит собственную молодость. Голубоглазая красавица миледи по-прежнему оставалась в его мыслях – но в то же время он был неожиданно для себя покорен и захвачен кареглазой незнакомкой, нимало о том не подозревавшей. – И в чем же загадка, Планше? – спросил он незамедлительно. – Знаете, что сделала эта красотка, когда приехала сюда два дня назад? – Откуда же? – Поинтересовалась, нет ли пришедших на ее имя писем. – По-моему, вполне естественное желание, – сказал д’Артаньян. – И лишенное всякой таинственности. – Быть может, сударь, быть может… Вот только она интересовалась письмами на имя Мари Мишон, белошвейки из Тура. Таковые письма нашлись, числом три, и были ей, понятно, вручены… Мало того, за эти два дня трижды приезжали самые разные люди, искавшие в гостинице опять-таки девицу по имени Мари Мишон, – и их, согласно недвусмысленным распоряжениям, к ней и препровождали… Вы и теперь не видите тут загадки? Если это белошвейка, то я, должно быть, епископ Люсонский… – Совершенно верно, Планше, совершенно верно… – процедил д’Артаньян, вновь уловивший божественный аромат интриги. – Поскольку меж тобой и его преосвященством епископом Люсонским мало общего, то отсюда, согласно науке логике, проистекает… – Мишон! – фыркнул Планше. – Вы-то сами верите, сударь, что эта дама может носить столь плебейское имечко? – Ни в малейшей степени, Планше… – Вот видите! Интересно, какого вы теперь мнения о моей сообразительности, сударь? – Планше, нам обоим повезло, – великодушно признал д’Артаньян, не особенно раздумывая. – Ты обрел господина, с которым далеко пойдешь, а я – толкового слугу… – Уж будьте уверены! – Белошвейка Мари Мишон… – повторил в раздумье д’Артаньян. – Белошвейка, ха! – воскликнул Планше. – Конечно, случается, что иные белошвейки разъезжают в каретах даже побогаче, но тут совсем другое дело… Тут чувствуется порода. Взгляните на нее попристальнее, сударь! Такая осанка сделала бы честь принцессе… Говорю вам, это порода! – Друг мой Планше, – все в той же задумчивости произнес д’Артаньян, – а часто ли тебе приходилось общаться с принцессами? – Говоря по совести, сударь, вообще не приходилось. Но вы же понимаете, что я имею в виду? – Да, кажется… – Смотрите, смотрите! – возбужденно зашептал Планше. – А эти господа, никак, плотник и зеленщик? Тот, что повыше, ну прямо-таки плотник, по имени, скажем, Николя, а тот, что бледнее, право слово, зеленщик со столь же плебейским имечком? Коли уж они так церемонно и вежливо раскланиваются с белошвейкой, они и сами, надо полагать, из столь же неблагородного сословия… – Не нужно быть столь злоязычным, друг Планше, – ханжески сказал д’Артаньян. – Негоже злословить о ближних своих, в особенности тех, кого видишь впервые в жизни… Но на губах его блуждала та хитрая улыбка, что свойственна даже простодушным гасконцам, – к коим наш герой уж никак не принадлежал. В самом деле, двое мужчин, подошедших к очаровательной незнакомке с видом старых знакомых, менее всего смахивали на представителей помянутых Планше профессий, безусловно необходимых обществу, но неблагородных… В обоих за четверть лье удалось бы опознать дворян, причем отнюдь не скороспелых (какими, увы, та эпоха уже была достаточно богата). Один был мужчина лет тридцати, с лицом и осанкой, в которых было нечто величественное. Ни один плотник не мог бы похвастать такой белизной рук – да и не всякий знатный дворянин. Хотя на незнакомце был простой дорожный камзол, в его походке, всем облике ощущался если не переодетый вельможа, то, во всяком случае, человек, обремененный длиннейшей родословной и гербами, лишенными вычурности и многофигурности, то есть безусловно древними… Второй выглядел немного попроще, но тоже был личностью по-своему примечательной – крайне рослый и широкоплечий, с высокомерным лицом. Хотя на нем был простой, даже чуточку выцветший синий камзол, поверх оного сверкала роскошная, сплошь вышитая золотом перевязь ценою не менее десяти пистолей, а то и всех пятнадцати, а с его могучих плеч ниспадал плащ алого бархата. Оба были при шпагах, в высоких сапогах со шпорами, почти не запыленных, – а значит, им явно не пришлось в ближайшее время ехать верхом по большой дороге. Они миновали галерею, не удостоив д’Артаньяна и мимолетного взгляда, – и он как раз раздумывал, не является ли это тем пресловутым оскорблением, которого наш гасконец так жаждал на протяжении всего пути. – Ну, говорите же, Атос! – нетерпеливо сказала незнакомка с карими глазами, рекомая белошвейка. – Удалось? – Частично, милая Мари, – сказал мужчина лет тридцати с грациозным поклоном, лишний раз убедившим, что д’Артаньян видит перед собой высокородного дворянина. – Письма я получил без особого труда, но здесь неожиданно объявился Рошфор, этот цепной пес кардинала… – Черт возьми! – воскликнула красавица совершенно по-мужски. Разговор опять-таки велся по-испански – обычная предосторожность в ту пору, призванная сохранить содержание беседы в тайне от окружающего простонародья. На сей раз д’Артаньян неведомо почему не спешил проявить благородство и сознаться во владении испанским. «В нем прямо-таки чувствуется вельможа, – лихорадочно пронеслось в голове у гасконца. – Но имя, имя! Атос… Это же не человеческое имя даже, это, кажется, название какой-то горы… Планше прав, продувная бестия, – здесь тайна, интрига, возможно, заговор!» – Атос, Портос, господа! – воскликнула незнакомка чуть ли не жалобно. – Это просто невыносимо! – И она добавила непринужденно: – Неужели не найдется человека, способного, наконец, перерезать ему глотку? Это благое пожелание, высказанное столь очаровательной особой прямо-таки небрежно, с безмятежной улыбкой на алых губках, окончательно отвратило д’Артаньяна от мысли громогласно признаться в знании испанского. Он успокоил свою совесть тем, что его действия никак нельзя было назвать подслушиванием украдкой, – все-таки он открыто стоял на галерее в полудюжине шагов от беседующих, так что нимало не погрешил против дворянской чести… – Будьте спокойны, сударыня, – прогудел великан, которого звали Портосом. – На сей раз ему, похоже, не уйти. Я приготовил ему хороший сюрприз на Амьенской дороге. Если только он не продал душу дьяволу, как предполагал однажды Арамис, все будет кончено в самом скором времени. Четыре мушкета – это, знаете ли, весомый аргумент. – Вот кстати, об Арамисе, – живо подхватила красавица. – я полагала что сегодня его наконец увижу… Господа, не забывайте, что я женщина – и сгораю от любопытства самым беззастенчивым образом. Любая женщина на моем месте была бы заинтригована безмерно. Он засыпает меня отчаянными письмами так давно, что пора в конце концов сказать мне все в глаза, произнести эти признания вслух… и, быть может, получить награду за постоянство. В конце концов, мы живем не в рыцарские времена, и это обожание на расстоянии выглядит чуточку смешно… – Арамис еще не вернулся из Мадрида, – вполголоса сказал Портос. – Тш-ш, Портос! – прошипел его спутник. – Будьте осторожнее, бога ради! – Но я же говорю по-испански, – с некоторой долей наивности сказал великан Портос. – Кто тут понимает по-испански? Атос вздохнул как-то очень уж привычно: – Портос, вы меня то ли умиляете, то ли огорчаете… По-испански, да… Но вы же явственно произнесли «Арамис» и «Мадрид», а это может натолкнуть кого-нибудь на размышления… – Кого? – жизнерадостно прогудел великан. – Кто из тех, кого мы сейчас видим вокруг нас, способен размышлять? Право же, Атос, вы сгущаете краски… – Пожалуй, – задумчиво отозвался Атос. – В самом деле… Трактирная челядь не в счет… – Он быстрым, испытующим взглядом окинул террасу. – Еще какой-то молодчик, по виду горожанин, и тупой на беспристрастный взгляд юнец с соломой в волосах, от которого за туаз несет навозом… Возможно, я излишне нервничаю. Но ставки слишком высоки, Портос, и мы обязаны предусмотреть все случайности… – Любезный Атос, – с чувством сказал Портос. – я перед вами прямо-таки преклоняюсь, сами знаете. Но должен сказать прямо: порой вы бываете удивительно несносны. Обратите внимание, я учел все ваши замечания, я говорю о важных вещах исключительно по-испански… – Господа, господа! – вмешалась незнакомка. – Умоляю, будьте чуточку серьезнее! Оба нехотя умолкли. Что до д’Артаньяна, то его улыбка стала прямо-таки зловещей. Он наконец-то обрел то, чего так долго ждал, – несомненное оскорбление, высказанное, если рассудить, прямо в лицо человеком при шпаге, несомненным дворянином, несмотря даже на его странное имя, тем более произнесенное при даме, которая, хоть и выдавала себя за белошвейку, принадлежала, несомненно, к более высоким сферам… Его рука стиснула рукоять шпаги. И все же он подавил первый порыв, не ринулся с террасы сломя голову, решил выждать еще немного. Кровь его кипела – но стремление поближе познакомиться с разворачивавшейся на его глазах интригой оказалось сильнее. «Прекрасно, – подумал он. – Кое-что начинает проясняться. Если незнакомец по имени Рошфор, как только что прозвучало, имеет отношение к кардиналу, кто же в таком случае эти люди? ясно, что они принадлежат к противостоящей стороне, но таких сторон чересчур много, чтобы можно было делать выводы уже теперь…» – Я серьезен, милая герцогиня, – заверил Портос. – Как никогда. «Герцогиня! – вскричал про себя д’Артаньян. – Вот так история! Положительно, тайн и загадок на меня свалилось больше, чем я того желал! Как бы не раздавило под этакой тяжестью! Но когда это гасконцы пасовали?!» – Тс! – шепотом прикрикнула красавица. – Портос, вы, право, невозможны! Запомните же, что меня зовут Мари Мишон… Я – белошвейка, ясно? Атос мягко произнес: – Милая Мари, вам не кажется, что белошвейка, разъезжающая в карете парой, в блеске драгоценностей, все же рано или поздно наведет кого-нибудь на подозрения? «Он чертовски умен», – великодушно отметил д’Артаньян. Красавица сделала гримаску, словно собиралась заплакать: – Атос, Портос прав: вы сегодня положительно несносны. Я так привыкла к этой именно карете… Не хотите же вы сказать, что я должна была надеть рубище или что там еще носят настоящие белошвейки? я и так оставила дома большую половину своих драгоценностей… В конце концов, Портос прав: вокруг нас лишь тупое простонародье, не способное думать и подмечать несообразности… – Вы уверены, что среди них нет шпионов кардинала? – До сих пор я не видела никого, кто подходил бы под это определение, – твердо заявила герцогиня. Д’Артаньян прекрасно рассмотрел, что лицо отвернувшегося от него Атоса поневоле исказила страдальческая гримаса. Тем временем во дворе появились новые лица – двое всадников, по виду слуг, с двумя лошадьми в поводу. Судя по тому, как они остановились поодаль и терпеливо ждали, это были слуги двух незнакомцев со странными именами. Один из них глядел столь выразительно и покашливал столь демонстративно и нетерпеливо, что Атос в конце концов обратил на него внимание и скупым мановением руки велел подойти. Слуга что-то недолго шептал ему на ухо, а потом, вновь отосланный тем же красноречивым жестом, вернулся к товарищу. – Поздравляю вас, друзья мои, – сказал Атос сумрачно. – Упомяни о черте… Рошфор ближе, чем мы думали. Он здесь, в «Вольном мельнике». Мало того, здесь и миледи… – Черт меня раздери со всеми потрохами! – вырвалось у Портоса. – Но позвольте, господа! – беспомощно воскликнула герцогиня. – Почему же я ее ни разу не видела? – Потому что она не стала попадаться вам на глаза, – с безграничным терпением проговорил Атос. – Она умеет при необходимости оставаться невидимой… – Слушайте! – пробасил великан Портос. – Может, это враки? – Гримо не мог ошибиться, – лаконично ответил Атос. – Они здесь вдвоем… – Атос, значит, их только двое? – Портос, вы необычайно сильны в арифметике… – А как же, у меня был учитель, – простодушно сказал Портос. – Вот что… Может, это и есть наилучшее решение проблемы? Мы дождемся, пока он выйдет, вызовем его и преспокойно проткнем… Каков бы он ни был, не в его характере бежать от вызова… Какое-то время Атос, как показалось гасконцу, всерьез взвешивал это предложение. – Нет, – сказал он наконец. – Неминуемо сбегутся зеваки, весь город, пойдут разговоры, кто-нибудь может узнать нас либо герцогиню… Лучше уж, Портос, предоставить все Богу… и тем, кого вы оставили на Амьенской дороге. Согласен, это несколько против правил чести, но, в конце концов, Рошфор служит человеку, который сам поставил себя вне правил чести, осмелившись покуситься на привилегии и исконные вольности дворянства, обращаться с дворянами, словно с тем двуногим скотом, что копается на полях… Пусть будет Амьенская дорога. – Его лицо на миг исказилось хищной гримасой. – И совсем хорошо будет, если миледи решит его сопровождать… – Фи, Атос! – воскликнула герцогиня. – Все-таки это женщина… – Милая Мари, – спокойно сказал Атос. – Женщина, которая так рьяно и упорно вмешивается в мужские дела, занимается мужскими делами, не должна протестовать, по-моему, если с ней решат поступить, как с мужчиной… Таково мое глубокое убеждение. – И мое тоже, – прогудел Портос. – Женщина, ха! Нас с Атосом эта женщина вполне способна привести на плаху, да и вам, дражайшая гер… тьфу, Мари, она способна принести немало бед… Атос, вы мудры, как тот древний римлянин Сократ! Пусть все решает Амьенская дорога… к слову, не зря же я отвалил этим молодчикам пятьдесят пистолей своих собственных денег! – Ну, в конце концов… – протянула герцогиня, чье очаровательное личико озарилось кроткой улыбкой. – Учитывая обстоятельства… Что же, разъезжаемся, господа? Письма вы получили, Атос, и я могу с превеликим облегчением передать это в Париже… С Рошфором все решено… Едем? – Да, пожалуй, – с видимым облегчением согласился Атос. – я поскачу по дороге на Бриссак, вы, Портос, повернете на Сен-Жоли. Вы же, Мари, преспокойно поедете в Париж прямой дорогой. Даже самые хитрые шпионы потеряют след… Письма, разумеется, останутся у меня. – Пусть так и будет, – кивнула герцогиня. – В таком случае, вперед? – С превеликой охотой, – сказал Портос. – Здесь сквернейшее вино, а уж пулярки… Д’Артаньян понял, что его час настал. Глава четвертая Первая в жизни дуэль Порою опасно представлять молодому человеку чересчур уж яркие картины определенных жизненных правил, потому что у него нет еще привычки к чувству меры. К сожалению, об этом как раз и не подумал г-н д’Артаньян-отец, давая сыну последние наставления перед дорогой… «Сын мой, – сказал тогда старый вояка. – Коли уж вы твердо намерены выбрать военное дело, запомните накрепко: честь военного столь же деликатна, как честь женщины. Если добродетель женщины окажется под подозрением, жизнь ее станет одним бесконечным упреком, пусть даже она после найдет средство оправдаться. Именно так обстоит и с военными – с той разницей, что потерявший честь военный человек оправдаться уже не сможет никогда. Вы еще мало знаете, как поступают с женщинами сомнительной добродетели, но поверьте, то же бывает и с мужчинами, запятнавшими себя какой-нибудь трусостью…» Г-н д’Артаньян-отец, к сожалению, позабыл уточнить, что эти поучения никогда не следует принимать буквально, а потому, как уже упоминалось, наш герой на всем протяжении своего пути так и рвался повздорить с людьми, частенько не имевшими никакого намерения нанести ему оскорбление. Вот и теперь ярость совершенно затмила ему рассудок, и он сбежал по ступенькам, цепляя их огромными старомодными шпорами, и, выхватывая на бегу шпагу, что есть сил крикнул великану по имени Портос: – А поворотитесь-ка, сударь! Иначе мне придется ударить вас сзади! Неспешно повернувшись на каблуках, гигант усмехнулся то ли удивленно, то ли презрительно и протянул: – Ударить меня? Да вы рассудком повредились, милейший! – Быть может, – сказал д’Артаньян запальчиво. – Вот только моя шпага помешательством отнюдь не страдает… Вынимайте-ка свою, сударь, вынимайте! Если, конечно, к вашему сверкающему эфесу прилажен клинок! – Хотите убедиться? – хищно усмехнулся великан, вмиг выхватив шпагу. – Как видите, прилажен! – Портос, Портос! – предостерегающе вскрикнул кавалер по имени Атос, делая такое движение, словно собирался кинуться меж ними. – Опомнитесь! Молодой человек, да что с вами? Не припомню, чтобы мы как-то задели вас… – В самом деле? – саркастически ухмыльнулся д’Артаньян. – Насколько я могу доверять собственным ушам, этот… господин упомянул что-то насчет тупого юнца с соломой в волосах, от которого за туаз несет навозом? А поскольку он при этом смотрел прямо на меня… – Тьфу ты! – досадливо охнул Портос. – Кто бы мог знать, что он понимает по-испански? Атос, явно настроенный кончить дело миром, сказал с мягкой укоризной, в которой не было и тени дерзости: – Молодой человек, если вы дворянин, вам следовало бы знать, что подслушивать чужие разговоры – не самое приличное на свете… Д’Артаньян, стоя с изготовленной к бою шпагой, отрезал: – Очень жаль, сударь, что именно мне приходится вам разъяснять некоторые тонкости… Подслушивание, по моему глубокому убеждению имеет место, когда человек таится где-нибудь за углом… Я же стоял открыто, у вас на виду. Прежде чем отпускать оскорбления в адрес совершенно незнакомых людей, вашему другу стоило бы убедиться, что те его не понимают… Передайте ему, что он невежа… да и вы, сдается мне, тоже… Во взгляде Атоса блеснула молния. Он сказал спокойно, но с неприкрытой угрозой: – Молодой человек, я не привык, чтобы со мной разговаривали подобным тоном и употребляли такие эпитеты… – Быть может, как раз и настало время обрести эту привычку? – задиристо осведомился д’Артаньян. Это была первая дуэль в его жизни, и он твердо решил идти до конца. Он стоял с обнаженной шпагой в руке перед двумя несомненно знатными дворянами, хотя и прикрывавшимися дурацкими прозвищами, и на происходящее смотрела красивая молодая дама, носившая титул герцогини. А посему не было в мире силы, способной заставить нашего гасконца отступить. Атос схватился за рукоять шпаги. – Господа, господа! – с тревогой воскликнула герцогиня. – Не забывайте о деле! Вы себе не принадлежите сейчас, слышите? Вы не имеете права рисковать! я приказываю! Шпаги в ножны! Глядя прямо на нее, гордо выпрямившись, д’Артаньян произнес со всей возможной твердостью: – Ваша светлость, это единственный ваш приказ, который я не смогу выполнить! Что до этих господ, они вольны поступать, как им угодно. Я готов удовольствоваться извинениями… – Он назвал ее «вашей светлостью»… – пробормотал Портос. – Ну да, он же понимает испанский, – тихо ответил Атос. – Это все ваша несдержанность, Портос… – Атос, Портос, я вам приказываю! – настойчиво вскричала дама. Атос так и не вынул шпагу из ножен (хотя и не убрал руку с эфеса), Портос же в некотором замешательстве опустил клинок. Чувствуя свой перевес, д’Артаньян изобразил на лице самую издевательскую улыбку, на какую был способен, и громко воскликнул: – Ну что же, господа, можете показать мне спины в присутствии дамы… Честью клянусь, я не буду вас преследовать… – Вы играете с огнем, юноша, – сказал Атос, бледнея на глазах. – Не знаю, кто вы такой и как вас зовут, но хочу предупредить, что вам выпало несчастье связаться с королевскими мушкетерами, людьми опытными в тех играх, которые вы по юношескому недомыслию нам навязываете… Услышав, что его противники принадлежат к королевским мушкетерам, юный гасконец нимало не испугался – наоборот, он был на седьмом небе от счастья. Еще и оттого, что краем глаза заметил, как растет вокруг них толпа зевак. – Не вижу причин скрывать свое имя, – сказал он громко. – я – д’Артаньян, гасконский дворянин из Тарба. Последние пятьсот лет это имя достаточно известно во Франции, мало того, оно ничем не было запятнано. Боюсь, что с вашими именами обстоит как раз иначе – не зря же вы укрываетесь за кличками каких-то пастухов… Атос выхватил шпагу. – Атос! У вас письма! – вскрикнула герцогиня, бледная как полотно. – Умоляю! Величайшим усилием воли Атос вложил шпагу в ножны и, гордо подняв голову, произнес так, словно каждое слово рождалось в мучениях: – Сударь, я готов вас пощадить исключительно в силу вашего юного возраста… Портос, шпагу в ножны! я так хочу, Портос! Великан с самым натуральным рычанием вложил все-таки шпагу в ножны и повернулся, чтобы уйти. – Подлый трус! – крикнул ему д’Артаньян, уже совершенно не владея собой. – Атос! – взревел великан. – я и это должен стерпеть? Нет, тысячу чертей! И его шпага вновь сверкнула на солнце. – Ну что же… – сказал Атос задумчиво. – Неужели Красный Герцог подослал к нам этого гасконца? Удар шпагой – всегда удар шпагой, кто бы его ни наносил, даже такой вот мальчишка… – Верно подмечено, сударь! – расхохотался д’Артаньян. – Ну так что же, будет кто-нибудь со мной драться или вы все же покажете спины? – Ничего не поделаешь, Портос, – сказал Атос с величайшим хладнокровием. – Убейте этого наглого щенка и скачите… ну, вы знаете. Я отправляюсь. Он повернулся и решительными шагами направился к своей лошади. Портос кинулся на д’Артаньяна, издав сущее львиное рычание. Клинки со звоном скрестились. После первых выпадов гасконец понял, что его противник относится к схватке довольно несерьезно, – во взмахах шпаги великана прямотаки чувствовалось некое пренебрежение. Должно быть, Портос и мысли не допускал, что враг ему достался серьезный… Сообразив это, гасконец на ходу переменил намерения. Он уже не стремился убить противника, решив сделать его смешным, – по разумению д’Артаньяна, это было бы гораздо более изощренной местью, нежели холодный труп у ног… Он метался вокруг великана, нападая с самых неожиданных сторон вопреки обычным приемам боя. И в какой-то миг его острому глазу открылось под роскошным бархатным плащом нечто… Не колеблясь, д’Артаньян нанес рубящий удар, и его шпага рассекла витой шнур, удерживавший плащ на плечах. Алый бархат упал к ногам дуэлянтов. В толпе зевак послышался громкий хохот. Догадка д’Артаньяна полностью подтвердилась. Портос, позер и фанфарон, не нашел достаточно денег, чтобы купить сплошь вышитую золотом перевязь, а потому она, блистевшая спереди, сзади была из простой буйволовой кожи. Для чего великану, надо полагать, и понадобился плащ в жаркую погоду… – У вас оригинальная перевязь, сударь, лопни мои глаза! – воскликнул д’Артаньян, хохоча. Портос, рыча что-то нечленораздельное, бросился на него, забыв о всякой осторожности. На миг д’Артаньяну показалось, что на него несется оживший горный утес. Но он не потерял самообладания – и пустил в ход прием, которому научился от отца. Выбитая из рук Портоса шпага высоко взлетела, сверкая позолоченным эфесом, и жалобно зазвенела на пыльной земле. – Вам не кажется, сударь, что ваша жизнь в моих руках? – спросил д’Артаньян, играя клинком и крепко прижав ногой шпагу Портоса. Портос хмуро смотрел на него, уронив руки. – По-моему, вам следует извиниться… – торжествующе продолжал д’Артаньян, чья душа ликовала. – Простите, – проворчал Портос, глядя исподлобья. – Сам не знаю, как у меня вырвалось… – Я полностью удовлетворен вашими извинениями, сударь, – сказал гасконец, поклонившись со всей возможной грацией. – Полагаю, на этом наше дело можно считать законченным, насколько я разбираюсь в правилах чести? Портос хмурым ворчаньем подтвердил, что так оно и обстоит. Следовало спешить – Атос еще не успел выехать со двора, поскольку все вышеописанное произошло гораздо быстрее, чем кто-то мог подумать. Не теряя времени, д’Артаньян бросился к нему, крича: – Эй, сударь, куда же вы бежите? Он успел еще заметить в стороне унылую физиономию слуги по имени Гримо – а в следующий миг на него накинулось сразу несколько зевак из числа слуг и горожан, осыпая гасконца градом ударов. Под ударом лопаты клинок д’Артаньяна переломился, палка обрушилась на голову гасконца и рассекла ему лоб, и он упал, обливаясь кровью, чуя боль в боках и спине, куда ему угодили каминными щипцами. Он не выпустил эфеса шпаги, хотя обломок клинка был не длиннее двух ладоней. Видя спокойно стоявшего поодаль со шпагой в ножнах Атоса, крикнул, пытаясь приподняться: – Сударь, и вы считаете себя дворянином, если спокойно на все это смотрите?! Такое поведение не делает вам чести! Черт побери, в таком случае велите этому сброду меня прикончить – или я, клянусь честью, непременно с вами посчитаюсь! – Любезный, – хладнокровно ответил Атос. – я не вправе командовать этими людьми. Очень жаль, что с вами такое произошло, но, право же, небольшая трепка вам не помешает. В будущем будете более мудрым, господин из Тарба… Он поклонился и твердым шагом направился к своему коню. Мимо прогрохотала карета герцогини. Взвыв в бессильной ярости, д’Артаньян совершил единственный подвиг, на какой был способен – вонзил обломок клинка в ногу одного из стоявших над ним горожан. На него вновь обрушился град ударов – хорошо еще, что врагов было слишком много, и они мешали друг другу, размахивая своим импровизированным оружием. Тем не менее д’Артаньян понял, что все это может кончиться весьма печально, – но ничего не мог поделать. Женский голос раздался, казалось, над самой его головой: – Рошфор, быстрее, они же его убьют! Сквозь заливавшую глаза кровь д’Артаньян все же разглядел, как дворянин в фиолетовом одним прыжком перемахнул через перила галереи. Взлетела сверкающая шпага, нанеся плашмя несколько глухих ударов по спинам и головам. Вокруг лежавшего в пыли д’Артаньяна моментально стало пусто. Из последних сил приподнявшись на локте, он увидел, что обращенные в бегство враги сгрудились у ворот. Они выкрикивали в адрес Рошфора ругательства, грозили кулаками, но ни один не рисковал броситься первым. – Дева Мария и все ее ангелы! – яростно воскликнул пузатый человек в черном камзоле, выглядевший зажиточным горожанином. – Пора показать этим дворянчикам, что им не все позволено! Пуэн-Мари, Жак, бегите за арбалетами! Надо сделать из этого молодчика добрую подушечку для булавок! По толпе прошел глухой одобрительный ропот. Из своего неудобного положения д’Артаньян тем не менее рассмотрел, что лицо Рошфора и его не сулившая ничего доброго улыбка казались высеченными из куска льда. Не двинувшись с места, небрежно вложив шпагу в ножны, черноволосый дворянин громко произнес: – Эй вы, у ворот! А ну-ка, назад! Прежде чем бросаться на человека, не мешает поинтересоваться его именем… Я – граф Рошфор, конюший его высокопреосвященства кардинала. Я всегда выполняю свои обещания… а потому не заставляйте меня поклясться, что я подожгу ваш городишко с четырех концов… Его слова оказали прямо-таки магическое воздействие на толпу разъяренных горожан: едва прозвучало упоминание о кардинале, сжатые кулаки разжались, на смену злости пришел испуг, даже д’Артаньяну, чье сознание туманилось из-за потери крови, стало ясно, что быстротечная кампания бесповоротно проиграна жителями Менга. Еще несколько мгновений – и толстяк, намеревавшийся послать за арбалетами, с самым униженным видом приблизился к Рошфору, бормоча что-то насчет трагической ошибки и еще о том, что его неправильно поняли, что он был и остается вернейшим слугой его высокопреосвященства кардинала Ришелье… – Не сомневаюсь, – небрежно отмахнулся Рошфор. – Что же, избавьте меня от вашего общества, милейший, и прихватите с собой свою свору… Эй вы! Живо перенесите молодого человека в дом! Лекаря, быстро! Найдется в этом городишке хоть один эскулап, которому можно доверить не лошадь, а человека? Ну, так что же вы стоите? Его приказания исполнялись с поразительной быстротой. Кто-то опрометью кинулся за лекарем, слуги проворно подхватили д’Артаньяна и внесли в обеденную залу, где, сняв с юноши куртку, уложили на широкую скамью. Любопытных набилось столько, что в окнах померк свет. – Как вы себя чувствуете? – спросил Рошфор, склонившись над гасконцем. – Благодарю вас, все в порядке, – браво ответил д’Артаньян, хотя готов был вот-вот потерять сознание. – Наклонитесь ближе… Рошфор, вам не следует ехать по Амьенской дороге… Рошфор, моментально выпрямившись, громко распорядился: – А ну-ка, все, кому не хочется висеть на воротах, вон отсюда! Послышался шум и треск – присутствующие так спешили покинуть помещение, отталкивая один другого, что едва не вывернули дверные косяки. Когда они остались с глазу на глаз, Рошфор вновь наклонился над д’Артаньяном, меряя его проницательным взглядом: – Что вы говорили об Амьенской дороге? – Вам не следует по ней ехать, – слабым голосом произнес д’Артаньян, силясь не потерять сознания раньше времени. – Вас там будут поджидать четверо наемников с мушкетами. – Всего четверо? – губы Рошфора исказила хищная улыбка. – Ну, это не так страшно… В любом случае спасибо, юноша. Как выражались древние, кто предупрежден – тот вооружен. Откуда вы это узнали? – Случайно услышал, – ответил д’Артаньян. – Вот как? – Рошфор прищурился. – Не от господ ли мушкетеров? – Я не шпион, – сумрачно произнес д’Артаньян. – я попросту решил вас предупредить, как дворянин дворянина. – Ну что же, это делает вам честь, – сказал Рошфор, по-прежнему меряя юношу испытующим взглядом. – Вы, надо полагать, кардиналист? – Я всего-навсего бедный гасконский дворянин, пустившийся за фортуной в Париж, – в сердцах сказал д’Артаньян. – В нашей глуши, собственно, нет ни роялистов, ни кардиналистов… хотя и до нас, конечно, доходят кое-какие известия о жизни в столице… – Судя по выговору, вы, должно быть, из Дакса или По? – Из Тарба, мое имя – д’Артаньян. – В Тарбе и его окрестностях, насколько мне известно, обитает несколько ветвей рода д’Артаньянов. К которой их них вы имеете честь принадлежать? – Я сын того д’Артаньяна, что участвовал в войнах за веру вместе с великим королем Генрихом, отцом нашего нынешнего короля, – ответил д’Артаньян, гордо выпрямившись, насколько это возможно для человека, лежащего на грубо сколоченной скамье в самой беспомощной позе. – Это достойный дворянин… – сказал Рошфор в некоторой задумчивости. – Значит, вы пустились за фортуной… – Если вы усматриваете в этом нечто достойное насмешки, я готов вам доказать… – слабым голосом, но решительно произнес д’Артаньян. – Ну полно, полно! – успокоил его Рошфор. – Должен вам заметить, что вы, не будучи ни роялистом, ни кардиналистом, тем не менее ухитрились впутаться в нешуточные игры… – Таково уж гасконское везение, – сказал д’Артаньян как мог беззаботнее. – Мы не бежим от опасностей, они нас находят сами… – Боюсь, опасность сильнее, чем вам представляется. Вы чересчур рьяно выступили на стороне одних против других… – Черт меня раздери! – воскликнул д’Артаньян. – я и намерения не имел… – Увы, судьба мало считается с нашими намерениями, – с легкой усмешкой сказал Рошфор. – Боюсь, вы, сами того не осознавая, приобрели могущественных врагов… но так уж устроена жизнь, что порой, обретая врагов, тем самым обретаешь и друзей… – Врагов я уже видел, – сказал д’Артаньян. – А вот друзей что-то не успел заметить… – Вот как? По-моему, вы вправе считать своим другом человека, которого предупредили о засаде… – Быть может… – Черт побери, д’Артаньян, неужели вы считаете меня настолько неблагодарным? – Нет, здесь другое, – поразмыслив, сказал д’Артаньян. – я боюсь показаться навязчивым. Человеку в моем положении – с тощим кошельком, туманным будущим и полным отсутствием заслуг – легко сделаться навязчивым… – Вздор, – решительно сказал Рошфор. – Не будьте так мнительны… Что там, любезный? Да, это как нельзя более кстати… Он взял из рук робко приблизившегося хозяина бутылку вина, налил полный стакан и протянул д’Артаньяну. Гасконец осушил его единым махом, и импровизированное лекарство оказало свое действие: слабость отступила, стало теплее, появилась некоторая уверенность. – Ну? – нетерпеливо прикрикнул Рошфор. – Где ваш лекарь, горе-трактирщик? Долго прикажете дожидаться? – За ним послали, ваша милость… – хозяин трясся, как сухой прошлогодний лист. – Надеюсь, с молодым дворянином не случилось ничего страшного? – Страшное случится с кем-нибудь другим, если молодому человеку не будет оказано достойной заботы, – небрежно ответил Рошфор. – Ну, живо, поторопите там этих болванов и раздобудьте лекаря хоть из-под земли! Глянув вслед хозяину, покинувшему помещение в полуобморочном состоянии, он вновь обернулся к д’Артаньяну: – Итак, эти господа были настолько любезны и уделили моей скромной персоне столько внимания, что даже выслали на Амьенскую дорогу убийц… Что ж, люди они решительные. Чутье подсказывает мне, что этих господ звали Атос, Портос и Арамис… – Вы правы только в отношении первых двух, – сказал д’Артаньян, раскрасневшийся от вина. – Арамиса с ними не было… Они и в самом деле мушкетеры короля? Рошфор ответил с тонкой улыбкой: – Я бы выразился несколько иначе: мушкетеры господина де Тревиля. Бога ради, не подумайте, что я хочу сказать что-то, роняющее достоинство нашего христианнейшего короля, но вряд ли выдам вам государственную тайну, если уточню, что его величество кое в чем уступает своему великому отцу… Например, в решимости и воле, а также умении управлять государством… Вас, провинциала, не коробят ли, часом, такие вещи? – Ну что вы, – сказал д’Артаньян, отнюдь не желая выглядеть провинциалом. – До нас доходят разговоры, что его величество, как бы деликатнее выразиться, не горит желанием взять в собственные руки бразды… – Вот именно, – кивнул Рошфор, понизив голос. – К счастью, его величество достаточно умен, чтобы передать вышеупомянутые бразды тем лицам, которые по уму и решимости этого достойны… Легко понять, что я говорю о кардинале. Поверьте, д’Артаньян, это великий человек. Плохо только, что его замыслы не в состоянии оценить наша буйная знать, находящая порой поддержку у… – Я понимаю, – сказал д’Артаньян. Он и в самом деле понял, что Рошфор имеет в виду королеву – кое-какие тонкости были известны и в Беарне… – Мне показались странными их имена… – начал он осторожно. – Имена, как легко догадаться, вымышленные, – сказал Рошфор. – Сыновья из знатных родов так порой поступают, записавшись в мушкетеры. Вот, кстати, вы, случайно, не называли им свое? – Конечно, называл, – гордо ответил д’Артаньян. – Это плохо, – задумчиво сказал Рошфор. – Теперь они вас знают… – Не вижу ничего плохого. Я охотно с ними встречусь в Париже, мы, по-моему, отнюдь не закончили разговор… – Вы не на шутку рискуете, – ответил Рошфор крайне серьезно. – Уж я-то их знаю… – Быть может, вам известно и имя герцогини? – Обожающей выдавать себя за белошвейку? Ну разумеется… – Кто же она? – жадно спросил д’Артаньян. – Мой юный друг, – проникновенно сказал Рошфор. – Вы уверены, что вам стоит впутываться во все эти дела? Речь идет не о простой трактирной стычке, позвольте вам напомнить. Эти люди ведут крупную и серьезную игру, где ставками сплошь и рядом служат головы… – Вы были со мной откровенны, граф, – сказал д’Артаньян. – Позвольте ответить тем же. Сама жизнь меня заставляет очертя голову бросаться в те самые игры, о которых вы упомянули. Поскольку выбор у меня небогат. Либо унылое прозябание в Артаньяне, либо… Черт побери, если нет другого пути, я вынужден рискнуть! – Возможно, дело даже не в риске, – сказал Рошфор, – а в умении выбрать правильную сторону… Анна? Он обернулся. Белокурая незнакомка подошла к импровизированному ложу, глядя на д’Артаньяна с неприкрытым сочувствием. Гасконец охотно вскочил бы и принял более достойную позу, но слабость все же давала о себе знать, несмотря на вино. – Боже мой! – сказала она сочувственно. – Что это мужичье с вами сделало… – Пустяки, миледи, – живо ответил д’Артаньян. – У гасконцев крепкие головы, мы и не такое выносили… Итак, она звалась Анна… Отныне это имя казалось д’Артаньяну прекрасным, хотя прежде он не видел в нем ничего особенного. Под ласковым взглядом голубых глаз он взлетел на крыльях фантазии и удали в вовсе уж недостижимые выси. Положительно, жизнь на глазах обретала неимоверную остроту и несказанную прелесть. Он дрался с мушкетерами короля – и одного из них победил; он оказался замешан в какуюто крупную интригу с участием титулованных особ – а судя по некоторым намекам, и самой королевы; он удостоился благосклонных взглядов красавицы миледи и показал себя храбрецом перед не менее очаровательной герцогиней, пусть и неизвестной пока по имени, и все это – в один день. Неплохо для нищего гасконского недоросля! – Вы должны немедленно уехать, Анна, – сказал Рошфор вполголоса. – Самое время. – А вы? – Я немного задержусь. У меня небольшое дельце на Амьенской дороге. О, не беспокойтесь, совершеннейшие пустяки… И его губы вновь тронула уже знакомая д’Артаньяну хищная усмешка, которую наш гасконец поклялся впоследствии воспроизвести перед зеркалом. – Где они? – раздался рядом испуганный возглас. В комнате появился сухопарый пожилой мужчина, чья длиннополая одежда выдавала в нем лекаря. Тут же стоял бледный юноша, держа кожаную сумку, из которой торчали разнообразнейшие докторские инструменты, способные ужаснуть раненого солдата в сто раз сильнее, нежели жерла орудий врага. Особенно д’Артаньяну не понравилась широкая пила, имевшая такой вид, словно не раз уже побывала в деле. – Кто – они, любезный? – поднял брови Рошфор. – Убитые и раненые, конечно, – сварливым тоном отозвался врач. – За мной, как сумасшедший, прибежал Пуэн-Мари, он сказал, что в «Вольном мельнике» учинилось жуткое побоище, все завалено трупами и ранеными… – Он преувеличил, – хладнокровнейшим тоном ответил Рошфор. – Раненый всего один, и он перед вами, а убитых, должен вас разочаровать, нет вообще… – Он будет жить? – с беспокойством спросила миледи, глядя так, что гасконец готов был отдать за нее всю свою кровь. После беглого осмотра врач сообщил чопорно: – Должен вам сообщить, милая дама, что этот юноша проживет еще очень и очень долго… если не будет ввязываться в новые стычки, которые могут закончиться не так благополучно. Пока же… Я бы рекомендовал повязку на голову, кое-какие надежные снадобья – которых у меня обширнейший запас – и день-другой полного покоя… Найдется тут комната, куда можно перенести больного, чтобы он не дышал кухонным чадом? – Думаю, да, – кивнул Рошфор. – Эй, где там наш горе-трактирщик?! Когда д’Артаньяна выносили со всем прилежанием присмиревшие слуги, он успел еще поймать взгляд белокурой красавицы – и то, что вслед ему была послана самая ослепительная улыбка, было не свойственным гасконцам преувеличением, а самой доподлинной реальностью. Глава пятая Обворован! Через четверть часа д’Артаньян, чья голова была уже перевязана чистым полотном, почувствовал себя настолько лучше, что уже не лежал в кровати, а сидел, опершись на подушки, и задумчиво созерцал целую шеренгу пузырьков и склянок с «надежными снадобьями», которыми врач, испытывавший к Рошфору нешуточное почтение, уставил подоконник от края и до края. Потом в дверь осторожненько протиснулся Планше с его камзолом и узелком в руках. Новообретенный слуга выглядел несколько предосудительно – под глазом у него красовался огромный, уже посиневший кровоподтек, рукав камзола был полуоторван, а сам камзол помят и запылен. – Черт возьми, что с тобой стряслось? – спросил д’Артаньян удивленно. – Можно подумать, тебя пропустили через мельничные жернова. – И не говорите, сударь… Близко к тому. Они тут, в Менге, здоровые ребята, ну да я им показал, как умеют махать кулаками в Ниме. – Во что ты ухитрился ввязаться? – Ну как же, сударь, – печально сказал Планше. – Когда на вас набросилась вся эта свора, я почел своим долгом помочь хозяину, благо народ был сплошь неблагородный, в самый раз для меня… Поначалу дело шло удачно, но их было слишком много, и мне тоже досталось. Этот верзила, кузнечный подмастерье, знает хитрую ухватку, как подбивать под колено и валить с ног, надо будет запомнить… Ничего, я тоже кой-кому оставил добрую память, пару челюстей уж точно свернул на сторону… – Спасибо, Планше, – сказал д’Артаньян важно. – я сразу понял, что парень ты надежный… Боюсь, нечем пока что тебя вознаградить за верную службу… – Вот тут можете не беспокоиться, сударь. Та дама, миледи, дала мне целый луидор. Она очень беспокоилась о вас… – Ну что ты врешь, бездельник! – сказал д’Артаньян с суровым выражением лица, внутренне ликуя в то же время. – Не сойти мне с этого места, сударь! Клянусь Богородицей, у нее даже голос дрожал, когда она сокрушалась, что вынуждена уехать и оставить вас здесь в полной беспомощности… – Ох уж эти женщины… – проворчал д’Артаньян с видом умудренного жизнью человека. – Вечно они преувеличивают. Какая такая полная беспомощность, если все кончилось пустяками? Подумаешь, устроили маленькое кровопускание… Голова-то цела. – Рад слышать, сударь, – сказал Планше озабоченно. – я вижу, однако, вы к лекарствам и не прикасались вовсе? Нужно же лечиться… – Вот то-то и оно, – сказал д’Артаньян серьезно. – Даже такие железные люди, как гасконцы, не отрицают медицины. Только вот что, мой любезный Планше… Собери-ка ты в мешок всю эту аптеку, всю, без малейшего изъятия, и выбрось потихоньку в подходящее место… – Но, сударь… – Я приказываю! – сказал д’Артаньян и добавил наставительно: – Видишь ли, матушка дала мне с собой рецепт поистине чудодейственного бальзама, который ей когда-то открыла старуха цыганка. Бальзам этот излечивает любые раны… кроме, пожалуй что, сердечных, а порукой тому – мой отец, который его не раз пользовал с непременным успехом… Когда расправишься с аптекой, ступай на кухню, спроси вина, масла, розмарину и еще кое-чего, что записано на этой вот бумажке… да береги ее, смотри! Мы оба будем им лечить наши раны, и ты убедишься, что цыганки не всегда бывают обманщицами… Ну, живо! – А куда прикажете сложить ваши вещи? – Да вот на этот стул хотя бы, – небрежно распорядился д’Артаньян. Планше повиновался, потом, крутя головой в некотором сомнении, принялся сваливать в тряпицу флаконы и склянки. Едва он вышел, как д’Артаньян порядка ради полез в потайной карман камзола, чтобы удостовериться в сохранности своего главного достояния – рекомендательных писем… Он раз двадцать выворачивал пустой карман, как будто это могло чем-то помочь. Он перетряхнул и ощупал камзол, как будто письма могли завалиться за подкладку, в дыру, которой не имелось. И много времени понадобилось, прежде чем он смирился с простой истиной: писем там не было… Должно быть, его яростный рев разнесся по всей гостинице – потому что буквально через несколько мгновений в комнату вбежал встревоженный хозяин: – Ваша светлость?! Д’Артаньян сгоряча выхватил из ножен шпагу, забыв, что от клинка остался жалкий обломок. Впрочем, хозяин пребывал в столь явном расстройстве чувств, что даже этот огрызок привел его в ужас. – Ваша светлость! – возопил он, размазывая слезы по толстому лицу. – В чем я провинился?! – Письма! – вскричал д’Артаньян, все еще размахивая обломком клинка. – Мои письма! – Письма? – Не притворяйся идиотом! – взревел д’Артаньян. – Что-то я до сих пор не встречал идиотов среди трактирщиков! Вы все себе на уме, канальи! Мои рекомендательные письма, про которые я тебе говорил, прохвост ты этакий! – К господину де Тревилю? – припомнил хозяин. – И к господину де Кавуа, правой руке кардинала! – кричал д’Артаньян. – Итого два! Ты умеешь считать или только обсчитывать? Два письма! А сейчас нет ни одного! Он был еще довольно слаб, и эта вспышка гнева вызвала приступ нешуточной дурноты, так что д’Артаньян вынужден был выпустить бесполезный обломок шпаги и со стоном откинуться на подушки. Получив на миг передышку, хозяин, о чем-то усиленно поразмыслив, вопросил: – Надо ли понимать так, сударь, что письма украдены? – А ты как думаешь, болван? – слабым голосом отозвался д’Артаньян. – Боже мой! Репутация моей гостиницы безукоризненна… – Боюсь, у твоей гостиницы очень скоро не останется ничего, кроме репутации, – тихо, но достаточно грозно пообещал д’Артаньян. – Как только мне станет чуточку лучше, я ее разнесу в пух и прах, а тебя самого… тебя самого… черт, да я тебя надену на вертел и зажарю! – Пресвятая Богородица! – возопил хозяин с нешуточным страданием. – Что же это творится? Господа мушкетеры грозили отрезать мне уши. Граф Рошфор обещал повесить на воротах, а теперь вот и вы… – Позволь тебе напомнить, мошенник, – сказал д’Артаньян, – что и мушкетеры, и граф Рошфор далеко отсюда… а значит, я-то доберусь до тебя первым, уж будь уверен… То, что останется от твоей гостиницы, от этого притона, где грабят благородных путешественников, нужно будет, думается мне, переименовать. Лучше всего будет звучать «Трактирщик на вертеле». Как тебе? Судя по лицу хозяина, подобная перспектива не вызвала у него ни понимания, ни энтузиазма. Окончательно уничтоженный, он торчал посреди комнаты, бормоча: – Ваша светлость, ваше сиятельство… Должно быть, вывалились в суматохе… Я сейчас всех подниму на ноги… – И немедленно! – заорал д’Артаньян, собрав остаток сил. Примерно через четверть часа в дверь бочком-бочком вошел Планше и доложил с опаской: – Сударь, этот бедолага, я о нашем гостеприимном хозяине, собрался было вешаться, но я его отговорил… – И зря, Планше, и зря… – откликнулся д’Артаньян, уже поостыв, но все еще пребывая в сквернейшем расположении духа. – В конце концов, «Трактирщик на веревке» ничем не хуже «Трактирщика на вертеле», сдается мне… – Простите, сударь? – Пустяки, это я о своем… – сказал д’Артаньян. – Что же, они так и не нашли моих писем? – До сих пор ищут, сударь, – сказал Планше. – Хозяин поднял на ноги всех, кого только мог, вплоть до конюшенного сторожа и поварят… Только я сильно сомневаюсь, что ваши письма найдутся… – Почему? – насторожился д’Артаньян. Планше подошел к постели и понизил голос: – Я тут перекинулся парой слов с прислугой… Из тех, у кого глаз позорче и смекалки побольше… Они мне рассказали интересные вещи, сударь. Когда вашу милость понесли сюда и в обеденном зале никого не осталось, а ваши вещи там по-прежнему валялись, всеми в суматохе забытые, туда зашли эти два прохвоста, Гримо и Мушкетон. – Это еще кто такие? – Слуги тех двух мушкетеров, ваша милость. – Гримо, Гримо… – припомнил д’Артаньян, борясь с головной болью. – Да, именно так его называл Атос… – Вот именно, сударь. Гримо – это тот субъект с постной рожей святоши и хитрющими глазами. А второй, Мушкетон, – толстый такой нормандец, очень даже представительный для слуги… Клодина говорит, они там пробыли несколько минут… А знаете, что самое интересное? Когда они наконец вышли, тот, который Мушкетон, сказал тому, который Гримо, с гнусной такой усмешечкой: «Знаешь, приятель, я не дворянин, да и ты тоже, так что с нас и взятки гладки, да и спроса никакого. Хороший слуга должен всегда ухватить мысль господина, а то и взять на себя то, что господину проделать – против чести…» А потом добавил: «Никто и не заметит – бешеный гасконец валяется наверху, а его слуга слишком тупой…» Тогда-то Клодина не поняла, в чем дело, но я, как только услышал, сразу догадался. Понимаете? – Чего же тут не понять? – уныло вздохнул д’Артаньян. – Они решили узнать, кто я такой, посмотреть, не сыщется ли в моих вещах чего-то для них интересного… Дворянин не мог опуститься до такой низости, как воровство бумаг, зато слуга… – Вот то-то, – печально подхватил Планше. – Если я правильно все понимаю, то потом будет вовсе не унизительно для дворянской чести, если господин поинтересуется, что там за бумаги таскает в кармане его слуга… – Пожалуй, – согласился д’Артаньян. – «Его слуга слишком тупой!» – яростно повторил Планше. – Ну, если нам доведется свидеться, я им постараюсь растолковать, что они насчет меня крепенько заблуждались… – Будь уверен, любезный Планше, – сказал д’Артаньян, надеясь, что ему удалось в точности повторить хищную ухмылку Рошфора. – я приложу все силы, чтобы встретиться еще разок с этими господами. Где господин, там и слуга, так что у тебя будет шанс… Ну что же тут поделаешь, если догнать их мы не в состоянии? Иди, пожалуй что, на кухню и спроси все, что нужно для приготовления бальзама, будем лечиться понастоящему, без аптеки этого коновала… Глава шестая Гасконец в Париже Так и осталось загадкой, что именно помогло д’Артаньяну полностью оправиться и встать на ноги уже через два дня, – то ли юношеское здоровье, то ли волшебный бальзам цыганского происхождения, то ли полное отсутствие лекарей поблизости. Быть может, все вместе. Как бы там ни было, через два дня он пустился в путь, сопровождаемый Планше на муле (хозяин «Вольного мельника» проводил его до ворот самым почтительным образом, но с нескрываемым облегчением, явно опасаясь исполнения хотя бы половины прозвучавших в его адрес со всех сторон нешуточных угроз). Путь до Парижа был совершенно не отягощен какими-либо стычками и, откровенно говоря, даже скучен. Точности ради следует предположить: так, очень может быть, произошло оттого, что в ножнах нашего гасконца покоился вместо шпаги жалкий обломок клинка, с которым даже самый отчаянный беарнский задира не рискнул бы ввязываться в схватку. В Париж д’Артаньян въехал через предместье Сен-Антуан, где и был вынужден остановиться совершенно вопреки первоначальным замыслам. Дело в том, что он неожиданно столкнулся с новым противником, неведомым в Гаскони, мало того – с противником многочисленным и непобедимым… Противник этот был – парижские уличные мальчишки, весь белый день болтавшиеся под открытым небом в поисках зрелищ и объектов для издевок. С величайшим прискорбием следует поведать, что наш гасконец – а точнее говоря, его незаурядный мерин – моментально сделался как первым, так и вторым. Дело дошло до того, что вслед нашему герою были пропеты импровизированные куплеты, быть может, и уступавшие строфам великого Ронсара или Клемана Маро, но, должно признать, исполненные язвительного остроумия, хотя рифмы и хромали, а количество слогов в строках вряд ли соответствовало тогдашним строгим правилам стихосложения. Что еще хуже, мальчишки служили лишь, пользуясь военными терминами, запальным шнуром – ибо привлекали внимание своей суетой и воплями уже вполне взрослых парижских зевак самого неблагородного происхождения, против которых не годилось обнажать шпагу (которой, собственно говоря, и не было), а попытки воздействовать на них с помощью кулаков ввиду многочисленности зевак неминуемо привели бы к повторению недавних событий на дворе «Вольного мельника», причем в неизмеримо более опасных масштабах. Д’Артаньян очень быстро уяснил как это, так и то, что дальнейшее его продвижение по парижским улицам на желтой лошади приведет исключительно к тому, что следом за ним потянется многолюднейшая процессия, отнюдь не похожая на свиту древнеримских триумфаторов… Последние события уже несколько поубавили у гасконца безрассудной бравады, и он начал понимать, что, кроме лихих выпадов шпагой, в жизни существуют еще такие вещи, как тщательно обмысленные военные хитрости. А посему он, величайшим усилием воли проигнорировав раздававшиеся за спиной куплеты и шуточки, свернул в ворота первого же попавшегося на дороге постоялого двора. Именно там и развернулась бурная деятельность, ставившая целью сделать его вступление в Париж и менее заметным, и более приемлемым для дворянина, исполненного самых честолюбивых замыслов… Для начала Планше был отправлен на набережную Железного лома, где к шпаге д’Артаньяна был приделан новый клинок. Вслед за тем верный слуга был усажен за портняжную работу – обшивать единственные запасные штаны и камзол хозяина тем самым галуном, пропажу которого, сдается, д’Артаньян-отец все еще не обнаружил, поскольку его единственный выходной костюм хранился на дне дальнего сундука в ожидании каких-нибудь особо уж выдающихся событий, ожидать коих в беарнской глуши было, прямо скажем, чересчур оптимистично… Потом настал черед заслуженного мерина. Он был продан первому попавшемуся лошадиному барышнику за три экю – вполне приличную цену, если учитывать возраст почтенного животного и выпавшие на его долю жизненные испытания. Правда, с небрежным видом пряча в карман вышеназванную сумму, д’Артаньян ощутил легкий укол совести, дословно вспомнив напутствия отца. «Сын мой! – сказал тогда достойный дворянин. – Конь этот увидел свет в доме вашего отца тринадцать лет назад и все эти годы служил нашему семейству верой и правдой. Не продавайте его ни при каких обстоятельствах, дайте ему умереть в почете и старости и, если вам придется пуститься на нем в поход, щадите его…» Всякий почтительный сын должен свято исполнять отцовские наставления, – но д’Артаньян вынужден был признать про себя, что его отец, отроду не бывавший в Париже, будем откровенны, плохо представлял себе тот мир, куда отправил сына. Пуститься в поход на заслуженном четвероногом ветеране необычного цвета было вещью прямо-таки невозможной – а скудные средства д’Артаньяна никак не позволяли обеспечить мерину не то что «почет и покой», но мало-мальски сытое существование… Так что с тяжестью в сердце, но пришлось отступить от иных родительских наставлений… Следующим шагом д’Артаньяна стало то, что он отправил Планше подыскать подходящую, но недорогую квартиру, а сам тем временем еще более уменьшил свои скудные капиталы, приобретя фетровую шляпу вместо потрепанного берега с огрызком пера, с намерением придать себе более парижский вид. Все эти усилия, с радостью отметил он двумя часами позже, принесли плоды – когда Планше вернулся и они направились в Париж через Сен-Антуанские ворота, ни уличные мальчишки, ни великовозрастная праздная чернь, наполнявшая улицы, не проявили к нашему гасконцу особого интереса, и он понял, что может, в общем, сойти за парижанина. – Мне вот что пришло в голову, сударь, – сказал Планше, прилежно шагавший сзади, как и положено воспитанному слуге. – А не продать ли мне этого самого мула? Негоже как-то на нем разъезжать, когда хозяин идет пешком… – Ну, ты на нем не разъезжаешь, а ведешь в поводу, – подумав, заключил д’Артаньян. – А во-вторых, могу тебя заверить, что пешком я намерен ходить недолго. Какой-нибудь счастливый случай да подвернется, Планше, уж точно подвернется… Долго еще нам идти? – Не особенно, сударь, почти уже и пришли. Это место, как говорят, именуется Сен-Жерменским предместьем, а это вот – улица Старой Голубятни. Между прочим, дом господина де Тревиля, как я узнал, на этой же улице, совсем неподалеку… «Быть может, это доброе предзнаменование? – подумал д’Артаньян. – Что же, всякое почти что событие может нести двойное толкование. Либо удастся найти опору и протекцию у капитана королевских мушкетеров, либо мне придется бродить слишком долго, чтобы отыскать господ Атоса и Портоса, с которыми есть еще о чем поговорить…» Потом эти мысли вылетели у него из головы, потому что вышедшая ему навстречу хозяйка означенных меблированных комнат отнюдь не подходила под тот сложившийся в уме гасконца образ пожилой и костлявой супруги парижского буржуа, занятой выжиманием денег из тех, кто имел неосторожность задержаться под ее кровом… Прежде всего, эта исключительно прелестная молодая женщина была старше д’Артаньяна всего-то на четыре или пять лет, а ее темнорусые волосы, выразительные серые глаза и гибкий стан, затянутый в зеленое домашнее платье, могли бы привлечь и человека, имевшего гораздо более богатый опыт сердечных историй, нежели наш юный гасконец… Посему вряд ли стоит упрекать юношу за то, что воспоминания о синеглазой миледи и кареглазой герцогине моментально улетучились, по крайней мере на время. Юность, как известно, крайне эгоистична и умеет восторгаться лишь тем, что оказалось перед глазами, – так и д’Артаньян был всецело очарован улыбкой хозяйки, тем временем произнесшей с изрядной скромностью: – Боюсь, сударь, что столь блестящему дворянину наш скромный дом покажется чересчур убогим… Уже опомнившись, д’Артаньян браво ответил, нисколько не промедлив: – Сударыня! Как только я вас увидел, я готов снять даже чердак, лишь бы не лишиться столь очаровательной хозяйки! Он боялся, что его комплимент покажется очаровательной особе ужасно провинциальным, – но, должно быть, те слова, что приятны женским ушкам, одинаковы что в провинции, что в столице христианнейшего королевства. Не зря же наш гасконец был вознагражден за него ослепительной улыбкой. Осмотрев предназначенную ему комнату, где имелись прихожая для слуги и удобный гардероб (а во дворе обнаружилась еще и конюшня), д’Артаньян был крайне всем этим доволен, но его воодушевление мгновенно улетучилось, едва он услышал цену, которую предстояло регулярно платить за эти апартаменты. – Вы все же недовольны, шевалье? – спросила хозяйка, увидев набежавшую на его лицо тень. – Сударыня… – произнес д’Артаньян, решив быть откровенным. – Хотя я и гасконец, то есть происхожу из той страны, где неохотнее всего признаются в собственной бедности, но именно эта причина мешает мне принять ваше предложение. Эти апартаменты слишком хороши для меня, точнее, чересчур обременительны для моего кошелька… Я всего лишь бедный дворянин из Беарна, приехавший в столицу буквально три часа назад в поисках фортуны… С гардеробом и конюшней мне попросту нечего делать – другого платья у меня нет, а в конюшню я могу поставить пока что лишь мула моего слуги… И он приготовился к тому, что ему самым решительным образом укажут на дверь. Трудно было бы ждать иного от женщины, занимавшейся ремеслом, которое заставляло ее требовать денег, и регулярно… Однако очаровательная хозяйка после короткого раздумья предложила: – Сударь, не окажете ли честь пройти в гостиную и отведать вина? Мы могли бы многое обговорить… Д’Артаньян не заставил себя долго упрашивать – даже если ему предстояло отправиться восвояси, он, по крайней мере, смог бы отведать вина, не платя за него. К тому же, как выяснилось вскоре, вино молодой женщины оказалось хорошим. – Дело в том, сударь, что мой муж, кроме меблированных комнат, решил еще открыть ресторан на улице Феру, – пояснила она тут же. – И поневоле, несмотря на свою скупость, вынужден был закупить в провинции немало доброго вина – кто же станет посещать вновь открывшееся заведение, если там подают кислятину, невыносимую для господ с тонким вкусом? При упоминании о том, что она оказалась замужней, д’Артаньян не на шутку приуныл – его взбудораженная фантазия (свойственная гасконцам, надо полагать, в компенсацию за отсутствие в карманах презренного, но столь необходимого металла) уже начала было рисовать картины одна заманчивее другой… Впрочем, дела определенно обстояли не так мрачно. От д’Артаньяна не укрылась та чуточку презрительная, исполненная скуки гримаска, с которой молодая красавица упомянула о законном супруге. А потому он вновь воспрянул душой и с галантной улыбкой поведал: – Ваш муж?! Сударыня, вы показались мне настолько юной, что я и предполагать не мог о таком вот обстоятельстве… Вы так очаровательны и юны, клянусь честью рода д’Артаньянов – именно это имя я ношу, – что я и подумать не мог… Наливая ему вина, очаровательная хозяйка призналась с милой гримаской: – Сударь, юность мужская и женская – разные вещи… Если мужчина может пребывать в холостом состоянии хоть до седых волос, то нашей сестре, увы, приходится гораздо раньше устраивать жизнь… Надобно вам знать: я, хоть и занимаюсь подобным ремеслом, но родилась не горожанкой, а настоящей мадемуазелью и происхожу из довольно древнего рода в Нормандии… – Вот она, разгадка! – воскликнул д’Артаньян, как заправский волокита. – С первого же мига, как я вас увидел, я сказал себе, что дело тут нечисто: юная дама, обладающая такой красотой и статью, просто не имеет права оказаться обычной буржуазкой… Услышав, что ее титуловали «дамой», молодая особа потупилась от удовольствия, кончики ее ушек порозовели: – Ваша проницательность делает вам честь, шевалье д’Артаньян… Увы, наш дом пришел в совершеннейший упадок, и, как ни печально в этом признаваться, причиной стало предосудительное поведение моей матушки. Случилось так, что она влюбилась в одного дворянина из их соседства, и он в нее также, и, что гораздо хуже, они стали искать тех встреч, что способны вызвать роковые последствия, если охваченные страстью особы состоят в законном браке… Отец мой, застигнув однажды соперника в собственном доме, проткнул его шпагой, и это убийство разорило оба дома, зажиточных прежде. Они пустили на ветер свое достояние, одни – стремясь покарать моего отца, другие, то есть наша фамилия, – защищаясь. И суды, и наемники проглотили все, что нашлось в сундуках и кошельках… – Что ж, это мне знакомо, – сочувственно сказал д’Артаньян. – Такие истории – не привилегия одной Нормандии, в Беарне случалось нечто подобное… И чем же все кончилось? – В конце концов мой отец, собрав последние средства, выкупил себе помилование у правосудия, а также принял меры, чтобы избавить себя от мстителей. Мою матушку он заточил в монастырь и сам взялся за воспитание детей. А нас у него было восемь: три мальчика и пять девочек. Мальчики недолго его обременяли – едва они вошли в возраст, батюшка отправил их на военную службу. Нас, девушек, он сначала рассчитывал также раскидать по монастырям. Однако… – и молодая хозяйка улыбнулась так лукаво и многозначительно, что фантазии д’Артаньяна достигли высшей точки, – однако мы, должно быть, чересчур уж любили мирскую жизнь со всеми ее радостями… Ни одна из нас не пожелала вступить в монастырь. Отец, немало этим раздосадованный, выдал нас замуж за первых встречных. Не имея состояния, не станешь придирчиво выбирать зятьев, будешь счастлив принять тех, что замаячат на горизонте… Одна моя сестра теперь замужем за бедным дворянином, он соблюдает обычно пост длиной в полгода и заставляет следовать этому жену – вовсе не из набожности и не по какой-то заповеди церкви, а потому, что есть ему не на что. Другая стала супругой одного крючкотвора, исполняющего в суде в наших местах ремесло адвоката и прокурора… – Ну, должно быть, она не самая несчастная из сестер? – усмехнулся д’Артаньян. – Люди такого сорта обычно неплохо устраиваются за счет других – я о судейских крючкотворах… – Вы совершенно правы, шевалье, несмотря на молодость, вы прекрасно знаете жизнь (д’Артаньян при этих ее словах сделал значительное лицо и гордо подбоченился). Пожалуй, эта моя сестра – самая из нас благополучная… Две других моих сестры устроились ни так и ни этак – живут их мужья не блестяще, но, по крайней мере, дело не доходит до полугодовых постов… – И как же обстояло с вами, очаровательная… – Луиза, – сказала она с обворожительной улыбкой. – Так звучит имя, данное мне при крещении. – Должен сказать, что оно великолепно, – сказал д’Артаньян, уже освоившийся в ее обществе. – И как же обстояло с вами, очаровательная Луиза? – Откровенно говоря, мне трудно судить о своей участи, – сообщила Луиза с кокетливой улыбкой. – С одной стороны, я получила в мужья, во-первых, дворянина, пусть и захудалого, во-вторых, обладателя некоторых средств. Муж мой, дослужившись до лейтенанта пехоты, сменил ремесло и занялся сдачей внаем меблированных комнат, а нынче вот и открывает кабаре, то есть винный ресторанчик… С другой же… – и она одарила гасконца откровенным взглядом. – Столь хороший знаток жизни, как вы, несомненно понимает, как должна себя чувствовать молодая женщина, наделенная мужем старше ее на добрую четверть века, к тому же добрых шесть дней в неделю проводящего в деловых разъездах… «Черт меня раздери! – подумал д’Артаньян. – Преисподняя и все ее дьяволы! Неужели мои фантазии не столь уж беспочвенны и оторваны от реальности?! Когда женщина так играет улыбкой и глазками…» – Вам, должно быть, невыносимо скучно живется, Луиза, – сказал он с насквозь эгоистическим сочувствием. – Вы и представить себе не можете, шевалье д’Артаньян… – Вдвойне жаль, что я не смогу у вас поселиться… Не хочу быть самонадеянным, но питаю надежды, что мне удалось бы скрасить вашу скуку рассказами о великолепном Беарне… – Выпитое вино и благосклонные взгляды хозяйки придали ему дерзости, и он продолжал решительно: – И быть может, служить вашим кавалером в прогулках по этому городу, чьи достопримечательности заслуживают долгого осмотра… – Дорогой шевалье, – решительно сказала Луиза. – Сейчас, когда мы так мило и умно побеседовали и, кажется, узнали друг друга поближе, я не вижу для этих апартаментов иного жильца, кроме вас. – Но мои стесненные средства… – Забудьте об этом, шевалье! Дайте мне за комнаты столько, сколько сами пожелаете… а то и совсем ничего можете не платить. Не удручайтесь платой, право. Заплатите мне сполна, когда составите себе состояние – я убеждена, что это с вами случится гораздо быстрее, чем вы думаете. Столь умный и храбрый дворянин, как вы, очень быстро выдвинется в Париже. В нашем роду никогда не было, слава богу, ни ведьм, ни гадалок, но я уже убедилась, что предначертанные мною гороскопы всегда сбываются… – Я очарован столь доброй любезностью, – сказал д’Артаньян уже из приличия ради. – И все же… – Д’Артаньян, д’Артаньян! – шутливо погрозила ему пальчиком очаровательная Луиза. – Разводя подобные церемонии, вы изменяете вашей родине! Неужели существуют гасконцы, которые, будучи на вашем месте, не были бы счастливы воспользоваться столь доброй фортуной?! Или вы лишь притворяетесь гасконцем? – Никоим образом, – сказал д’Артаньян, чрезвычайно обрадованный таким поворотом дела. – Что ж, я вынужден капитулировать перед лицом натиска, который у меня нет желания отражать… – Вот и прекрасно, шевалье! – просияла очаровательная хозяйка. – я чувствую, мы станем добрыми друзьями… – Со своей стороны клянусь приложить к этому все усилия! – браво заверил д’Артаньян. Увы, совершенного счастья в нашем мире доискаться трудно. Когда д’Артаньян, приятно взволнованный обретением и удобной квартиры, и прелестной хозяйки, приканчивал бутылку анжуйского, в гостиной появилось новое лицо, имевшее, к сожалению, все права тут находиться, поскольку это и был законный супруг очаровательной Луизы, отставной лейтенант пехоты, человек, как легко догадаться, лет пятидесяти, невыносимо унылый и желчный на вид субъект, одетый в черное платье на манер судейских чиновников. Поначалу на его кислой физиономии все же появился некоторый намек на улыбку – когда он узнал, что видит перед собой занявшего лучшие апартаменты постояльца. Однако вскоре, перекинувшись с д’Артаньяном парой фраз, он вновь впал в прежнее состояние обиженного на весь свет брюзги. Должно быть, был неплохим физиономистом и умел рассмотреть содержимое чужих кошельков через сукно камзола – и сразу понял, что платежеспособность д’Артаньяна находится под большим сомнением. Гасконцу показалось даже, что г-н Бриквиль (именно такое имя носил супруг красавицы Луизы) намерен решительно опротестовать заключенную женой сделку, и потому наш герой принял самый гордый и независимый вид, как бы ненароком поглаживая эфес шпаги, всем своим видом показывая, что в случае попытки претворить свои намерения в жизнь отставной лейтенант будет вызван на дуэль в этой самой комнате вопреки всем королевским эдиктам. Должно быть, г-н Бриквиль был не только физиономистом, но и умел порою читать чужие мысли – он по размышлении уныло согласился с происшедшим вторжением гасконца. Правда, всем своим видом показывал, что кто-кто, а уж он-то вовсе не собирается быть не то что добрым другом д’Артаньяна, но хотя бы приятным собеседником. Но поскольку это, во-первых, не сопровождалось чересчур уж явными проявлениями враждебности, подавшими бы повод для дуэли, а во-вторых, д’Артаньяну было достаточно и общества хозяйки, он решил про себя быть философом. То есть стоически выдерживать скрытую неприязнь г-на Бриквиля, обладавшего, тем не менее, одним несомненнейшим достоинством, а именно тем, что его шесть дней в неделю не бывало дома… Оказавшись наконец в своей комнате, д’Артаньян растянулся на постели и, размышляя над событиями этого дня, пришел к выводу, что пока что жаловаться на судьбу грешно. Он нежданнонегаданно стал обладателем отличной квартиры, новой шляпы с пером и нового клинка. Мало того, его квартирная хозяйка оказалась не костлявой мегерой из третьего сословия, а очаровательной молодой особой дворянского происхождения, чьи улыбки и пылкие взгляды, как подозревал гасконец, таили намек на то, о чем так вдохновенно повествовал в своей книге синьор Боккаччо, – а надо сказать, что именно эта книга была единственной, которую д’Артаньян за свою жизнь одолел от корки до корки и, мало того, прочитал трижды… Жизнь по-прежнему была обращена к нему своей приятной стороной – хотя будущее было исполнено неизвестности. Именно последнее обстоятельство очень быстро заставило д’Артаньяна перейти от романтических мечтаний к действиям. Хотя он лежал на том боку, где в кармане камзола покоился кошелек, последний ничуть не создавал неудобств, не давил на тело, поскольку был тощим, словно пресловутые библейские коровы из проповеди, которую он однажды прослушал, будучи в Беарне (справедливости ради следует уточнить, что в церкви он оказался не столько движимый религиозным рвением, сколько застигнутый ливнем неподалеку от нее). Какое-то время он взвешивал шансы, выбирая направление, в коем следовало отправиться, делая первые шаги на поприще карьеры. Выбор ему предстояло сделать из двух домов – де Тревиля, капитана королевских мушкетеров, и де Кавуа, капитана мушкетеров кардинала. Для обоих предоставлявшихся ему шансов существовали как плюсы, так и минусы, но по размышлении д’Артаньян решил, что, поскольку г-н де Тревиль обитает на этой же улице, совсем неподалеку, с него и следует начинать… Глава седьмая Капитан королевских мушкетеров Пройдя во двор через массивные ворота, обитые длинными гвоздями с квадратными шляпками – архитектурная деталь, отнюдь не лишняя во времена, когда на парижских улицах еще случались ожесточенные сражения и пора их еще не отошла, – д’Артаньян оказался среди толпы вооруженных людей. Далеко не все из них носили мушкетерские плащи – в ту эпоху ношение военной формы еще не стало непременной обязанностью, да и самой формы, строго говоря, не существовало. За исключением буквально нескольких гвардейских частей, где носили форменные плащи, в большинстве прочих полков ограничивались тем, что старались попросту придать солдатской одежде хоть какое-то единообразие (чаще всего стараясь, чтобы цвет ее сочетался с цветом знамени полка или роты). Однако, судя по разговорам и по самому их здесь присутствию, это все были либо мушкетеры, либо ожидавшие зачисления в роту – не зря перья на их шляпах при всем разнообразии нарядов были одинаковыми, белыми и малиновыми, цветов ливреи Королевского Дома. Толпа напоминала бушующее море, где неспешно и грозно перекатываются волны. Люди расхаживали по двору с уверенностью завсегдатаев, то затевая ссоры, то занимаясь шуточным фехтованием. Чтобы пробиться через это скопление и при этом с равным успехом не уронить собственной чести и избежать вызова на дуэль, требовалось приложить недюжинную ловкость. А чтобы самому не вызвать того или другого, нужно было запастись величайшим терпением. Для д’Артаньяна стало нешуточным испытанием путешествие сквозь эту толкотню, давку, гам и суету. Многие оглядывались ему вслед так, что не оставалось сомнений: в нем опознали провинциала, мало того, хуже того, считают жалким и смешным. Вся уверенность д’Артаньяна сразу улетучилась – и пришлось напоминать себе, что кое с кем из скопища этих бесшабашных удальцов он уже успел перевидаться самым тесным образом, оставшись, строго говоря, победителем. В этот миг, как ни странно, он искренне радовался, что не встретил ни Атоса, ни Портоса. При таковой встрече он ни за что не удержался бы, непременно затеял бы ссору первым – и уж, безусловно, не достиг бы не только приемной де Тревиля, но даже лестницы. И потому он вопреки своей гордыне смотрел в землю, чтобы ненароком не увидеть знакомые лица… То ли благодаря этому вынужденному смирению, то ли тому, что Атоса с Портосом здесь и вправду не оказалось, д’Артаньян добрался до приемной хоть и не скоро, но избежав всех подводных камней, и его шпага осталась в ножнах… В обширной приемной, разумеется, уже не дрались даже в шутку – зато собравшиеся там оживленнейшим образом, нимало не понижая голоса, сплетничали как о женщинах, так и о дворе короля. Даже самую малость пообтесавшись в пути – то есть наслушавшись вещей, о которых в Беарне и не ведали, – д’Артаньян все же испытал форменный трепет, поневоле слушая все эти разговоры. Здесь с самым непринужденным видом перечислялись столь громкие имена и обсуждались столь сокровеннейшие подробности как любовных интриг, так и политических заговоров, что голова кружилась, как от вина. Потом стало еще хуже. Собравшиеся были настроены по отношению к кардиналу не просто недоброжелательно – оставалось впечатление, что Ришелье был личным врагом буквально всех здесь присутствующих. И политика кардинала, заставлявшая трепетать всю Европу, и его личная жизнь были здесь предметом для подробнейших пересудов и самых беззастенчивых сплетен. Великий государственный деятель, кого так высоко чтил г-н д’Артаньян-отец, служил здесь попросту посмешищем. Правда, со временем д’Артаньян, наслушавшись вдоволь этих пересудов, подметил своим острым умом одну примечательную особенность. Если г-н д’Артаньян-отец восхищался кардиналом вовсе не бездумно, а мог подробно аргументировать все поводы к уважению и перечислить свершения кардинала, пошедшие только на пользу Франции, то здешние пересуды были лишены как логики, так и аргументов. Не было ни малейших попыток беспристрастно взвесить все, что сделано кардиналом для государства, ища как слабые стороны, так и сильные. Собравшимся здесь кардинал попросту не нравился, вот и все. Его ненавидели, если рассудить, как ненавидят строгого учителя, требующего порядка в классе, или пристрастного командира, вздумавшего искоренить в своей роте беззастенчивую вольницу и ввести строгую дисциплину. Д’Артаньян был согласен с отцом в том, что произвол и ничем не сдерживаемые буйные выходки дворянства были опасны для государства еще более, нежели разлад в налаженном хозяйстве, и мог бы, как ему представлялось, аргументированно и логично поспорить кое с кем из присутствующих. Беда только, что он успел уже понять – собравшимся здесь не нужны ни аргументы, ни логика. Кардинал Ришелье осмелился посягнуть на повсеместную анархию – и этого для многих было достаточно… Никто из них понятия не имел ни о рычагах управления государством, ни о финансах, ни о большой европейской политике, но давно подмечено, что критиковать чьи-то действия, не предлагая взамен своих рецептов, – дело слишком легкое и увлекательное, чтобы от него отказался хоть один напыщенный болван или светский горлопан… Д’Артаньян понял, что, пожалуй, напрасно считал себя до сих пор человеком, которого нечем смутить. Разговоры здешние были таковы, что, казалось, сюда сию минуту должна ворваться королевская стража, засадить половину присутствующих в Бастилию, а другую половину колесовать на Гревской площади, у Трагуарского креста или у церкви Святого Павла, где обычно расставались с жизнью узники Бастилии. А сам д’Артаньян, как ему представлялось, неминуемо разделил бы их участь как сообщник, поскольку молча слушал все эти речи… Однако шло время, а все эти невероятно вольнодумные и оскорбительные для кардинала разговоры продолжались с прежним накалом, как будто никто из присутствующих не верил, что окажется похороненным на кладбище святого Иакова, где, как известно, бесчестно погребали государственных преступников. Понемногу и д’Артаньян стал успокаиваться, понимая, что это, вероятнее всего, обычные, ежедневные сплетни, так и не наказанные Бастилией… – Что вам угодно? – высокомерно обратился к нему некий раззолоченный господин. – я вижу, вы здесь человек совершенно новый… Не назовете ли ваше имя и цель прихода? Нервы д’Артаньяна настолько были расстроены и взбудоражены всем услышанным, что он едва не назвал этого вельможу почтительно «сударем», но вовремя сообразил, что это не более чем лакей г-на де Тревиля, пусть и сверкавший золотыми галунами. Изо всех сил пытаясь держаться независимо – ибо лакей любой важной особы все же не более чем лакей, – он ответил, с неудовольствием отмечая, что голос его дрожит: – Я – д’Артаньян, дворянин из Беарна… земляк господина де Труавиля… – Кого? – с неподражаемой интонацией осведомился раззолоченный павлин. – Господина де Тревиля, – торопливо поправился гасконец. – Не будете ли вы так добры, любезный, исходатайствовать мне у вашего хозяина несколько минут аудиенции? Он несколько овладел собой – и его горящий взгляд недвусмысленно напомнил обладателю раззолоченной ливреи, что слуга всегда слуга, а дворянин со шпагой на боку всегда дворянин, и забвение этой немудреной истины чревато порой нешуточными последствиями… Уже чуть более почтительным тоном лакей спросил: – У вас есть какие-нибудь рекомендательные бумаги, которые я должен буду передать господину де Тревилю? – Нет, – кратко ответил д’Артаньян, вздохнув про себя. Лакей поднял бровь, однако ответил вежливо: – Я доложу. – Мне бы не хотелось ждать долго… Лакей, обозрев его с ног до головы, сказал: – Простите, сударь, но в данную минуту у господина де Тревиля имеет честь пребывать канцлер Сегье, первый чиновник короны. Так что ваша милость наверняка не будет в претензии немного обождать… И, задрав нос, скрылся в кабинете. Совершенно ясно было, что следует изготовиться к долгому ожиданию, – и д’Артаньян покорился неизбежному, напряг глаза, всматриваясь в дальний угол зала: показалось вдруг, что там мелькнула знакомая перевязь, расшитая золотом, правда, исключительно с одной стороны… – Господин де Тревиль ожидает господина д’Артаньяна, – послышался вдруг зычный голос лакея. Наступила тишина – как обычно в то время, когда дверь кабинета оставалась открытой, – и молодой гасконец торопливо пересек приемную, спеша войти к капитану мушкетеров. Оказавшись в кабинете, он поклонился чуть ли не до самой земли и произнес довольно витиеватое приветствие, но де Тревиль, ответив довольно сухим кивком, прервал его на полуслове: – Соблаговолите подождать минутку, любезный д’Артаньян, я должен покончить с предыдущим делом… «Интересно, почему же вы в этом случае поторопились меня пригласить?» – подумал д’Артаньян то, что, конечно же, не осмелился бы произнести вслух. Вежливо склонив голову, он встал в стороне от стола, краешком глаза наблюдая за стоявшим перед де Тревилем канцлером королевства – высоким худым мужчиной, чья одежда намекала как на его духовное, так и судейское прошлое. – Итак, вы не собираетесь прикладывать печать? – вопросил де Тревиль, потрясая какимито бумагами. – Не собираюсь, – кратко ответил канцлер. – Простите, не собираюсь. – Позвольте освежить вашу память, – суровым тоном начал де Тревиль. – Ее величество королева соблаговолила данными грамотами оказать мне некую милость. И ваша обязанность сводится лишь к тому, чтобы приложить печать… – Именно этого я и не собираюсь делать, – спокойно сказал канцлер. – Господин де Тревиль, я далек от того, чтобы вмешиваться в военные дела, но во всем, что касается государственного управления, извольте уж считать более компетентным меня. Милость, вам оказанная, вызовет нешуточный ропот среди множества людей, чьи интересы эти грамоты затрагивают, и последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Стоит ли ради удовлетворения ваших прихотей вызывать смуту, которая… Де Тревиль перебил его самым неприязненным тоном: – Интересно, вам придает смелости то, что вы в милости у кардинала, или это упрямство присуще вам изначально? «я бы непременно оскорбился, – подумал д’Артаньян. – Такой тон даже для гасконца непозволителен, когда говоришь с канцлером королевства…» Канцлер Сегье невозмутимо ответил: – Смелости, дорогой де Тревиль, мне придает многолетний опыт государственного чиновника, привыкшего всегда просчитывать последствия тех или иных поступков, в особенности когда речь идет о милостях, выпрошенных из сущего каприза… «А он не трус, хоть и похож на святошу, – одобрительно подумал д’Артаньян. – Неплохой ответ». – Позволю вам напомнить, что этот «каприз» одобрен ее величеством, – сурово сказал де Тревиль. – Милейший капитан, – проникновенно сказал канцлер, – королева еще так молода и не особенно искушена в делах государства. Для того и существуют опытные чиновники, чтобы думать о последствиях… Если вы соблаговолите несколько смягчить суть своих претензий… – Смягчить? – саркастически усмехнулся де Тревиль. – Нет уж, предпочитаю поступить иначе. Что ж, не будем возвращаться к этому разговору… И он с треском разорвал грамоты, небрежно швырнув обрывки на стол перед собой. Даже провинциалу вроде д’Артаньяна было ясно, что капитан мушкетеров, пожалуй, несколько занесся, говоря таким образом с первым чиновником короны. – Вот видите, дело разрешилось само собой… – как ни в чем не бывало произнес канцлер. – Что ж, разрешите откланяться… Он повернулся и величаво прошествовал к двери, вызвав молчаливое одобрение д’Артаньяна, признавшего в душе, что он, пожалуй, не смог бы на месте канцлера сохранить столь гордую невозмутимость… Де Тревиль, сразу видно, кипел от сдерживаемой ярости. У д’Артаньяна возникли подозрения, что всемогущий капитан мушкетеров для того его и пригласил в кабинет, чтобы провинциал стал свидетелем того, как независимо держится де Тревиль даже с высшими сановниками королевства. Однако, обманувшись в своих ожиданиях касаемо неведомых д’Артаньяну милостей или привилегий, де Тревиль впал в нешуточную злобу, что было видно невооруженным глазом… Он все же попытался сделать над собой усилие, спросил почти любезно: – Итак, вы – сын моего старого друга д’Артаньяна… Чем могу быть вам полезен? Говорите кратко, время у меня на исходе… Д’Артаньян, следуя совету, сказал: – Уезжая из Тарба в Париж, я рассчитывал просить у вас плащ мушкетера… – И только-то? – поморщился де Тревиль, пребывая в самом дурном расположении духа. – Молодой человек, я не хочу быть резким, однако вынужден вам пояснить: по личному становлению его величества никого не зачисляют в мушкетеры, пока он не испытан в нескольких сражениях, или не совершил каких-то особо блестящих подвигов, либо, наконец, не потаскал пару лет мушкет в каком-то более скромном гвардейском полку или роте… Д’Артаньян признавал справедливость его слов – беда лишь, что они были сказаны, на его взгляд, не самым любезным тоном, а известно ведь, что порой интонация важнее содержания… Неловкость, пережитая д’Артаньяном в приемной и во дворе, настроила его самого отнюдь не на мирный лад, и он закусил удила. К тому же де Тревиль добавил еще более сварливым тоном: – Конечно, если вас, любезный провинциал, заботит не суть, а быстрый результат… В этом случае вас с распростертыми объятиями примут, скажем, у мушкетеров кардинала, где склонны раздавать налево и направо гвардейские плащи первому попавшемуся… – Сударь! – сам ужасаясь своему тону, произнес д’Артаньян. – Не будете ли вы столь любезны повторить ваши последние слова… И замолчал, испугавшись того, что мог наговорить. На лице де Тревиля появилось нечто похожее на смущение, и он сказал примирительно: – Бога ради, юноша, простите мою резкость. Я очень уж зол… Разумеется, я не имел в виду вас, когда упомянул о «первых попавшихся». Я лишь имел в виду, что мушкетеры кардинала во многом уступают кое-каким другим ротам… Если разобраться, это было форменное извинение капитана королевских мушкетеров перед никому не известным юным провинциалом. Однако д’Артаньян думал о другом: теперь, когда стало ясно, что вожделенный плащ ускользнул из его рук, это, как ни странно, придало юноше решимости. И он громко произнес: – Прошу прощения, господин де Тревиль, вы уверены в справедливости вашего утверждения? Де Тревиль, уже считавший, очевидно, разговор оконченным, резко поднял голову: – Что вы, черт побери, имеете в виду, д’Артаньян? – Совсем недавно в Менге мне пришлось столкнуться с двумя из ваших мушкетеров… по крайней мере, они выдавали себя за таковых. Одного я победил в поединке, а второй показал мне спину, не доводя до боя. Мне известны лишь их странные прозвища – Атос и Портос… Как видите, иногда мушкетеры уступают не только гвардейцам кардинала, но и первому встречному юному провинциалу. – Атос и Портос? Что за вздор! – Возможно, они были самозванцами, – кротко сказал д’Артаньян. – В этом меня убеждают последующие события. После отъезда обоих господ у меня пропали рекомендательные письма, адресованные как вам, так и господину де Кавуа… – Вот как, вы знаетесь с кем-то, кто знается с Кавуа? – спросил де Тревиль и только теперь осознал всю фразу. – Что вы себе позволяете, юноша? Вы осмелились обвинить моих мушкетеров в краже бумаг у дворянина?! Положительно, для никому не известного провинциала вы слишком много себе позволяете! Черти и преисподняя! В конце концов, откуда я могу быть уверенным, что вы и в самом деле сын моего старого друга д’Артаньяна, а не наглый самозванец? Д’Артаньян, поклонившись, ответил преспокойно: – Мою личность помогли бы засвидетельствовать те самые бумаги, что таинственным образом пропали после отъезда господ мушкетеров из Менга… – Довольно, – резко распорядился де Тревиль. Широкими шагами пересекши кабинет, он яростно распахнул дверь и крикнул в прихожую: – Атос! Портос! В кабинете сразу же появились двое мушкетеров, при виде которых д’Артаньян вновь добросовестно скопировал хищную усмешку Рошфора, ибо это были именно те дворяне, с кем он столкнулся в Менге. – Вам знаком этот юноша? – неприязненно осведомился де Тревиль. – Ну, мы имели случай с ним беседовать… – ответил Атос бесстрастно. – Господин Атос употребляет не самые подходящие слова, – сказал д’Артаньян с неприкрытым торжеством. – Результатом нашей с ним беседы стало то, что он уклонился от боя, предоставив местной челяди напасть на меня с вилами и лопатами… Что до господина Портоса, то он-то шпагу как раз обнажил, не могу упрекнуть… но его никак нельзя назвать победителем в нашем поединке, ибо это означало бы погрешить против истины… Взгляд де Тревиля казался острее кинжала: – Атос, Портос! Что скажете? – Мой капитан, произошла досадная случайность… – пробормотал великан, глядя на д’Артаньяна с лютой злобой и раздувая ноздри. – Никто не застрахован от того, что споткнется на случайном камне… Вы мне сами рассказывали из древней истории про этого перса, Ахилла, которому стрела нечаянно попала в пятку… – Другими словами, вы оказались побеждены? Вот этим юнцом? – Я же говорю, роковая случайность… – пробурчал Портос, опуская глаза. – Нога подвернулась на камне… – А мне помнится, я выбил у вас шпагу, – сказал д’Артаньян безжалостно. Портос, насупившись, ответил яростным взглядом. – А вы, Атос? – в сердцах притопнул ботфортом де Тревиль. – Этот мальчишка осмелился обвинить вас в том, что вы показали ему спину. – Мне пришлось именно так и поступить, капитан, – ответил Атос с полным достоинством. – Поскольку бывают ситуации, когда дворянин настолько не принадлежит себе, что вынужден пренебречь даже правилами чести… Дело, напоминаю, было в Менге… – В Менге… – как эхо, повторил де Тревиль, обменявшись со своим мушкетером понимающим взглядом. – Ну да, я как-то не сообразил… – И его лицо, когда он повернулся к д’Артаньяну, стало недружелюбным еще более. – Так это вы помогали Рошфору? – Совершенно не припомню, чтобы я хоть в чем-то помогал графу Рошфору, – сказал д’Артаньян, явственно ощущая воцарившиеся в кабинете холодок и напряжение. – Скорее уж граф был настолько любезен, что разогнал сброд, напавший на меня… о, не буду говорить «по указке этих вот господ». Попросту так уж совпало… Роковая случайность, пользуясь терминологией господина Портоса. Так уж вышло, что сброд с лопатами и палками напал на меня аккурат в тот миг, когда я намеревался призвать к ответу господина Атоса, решившего уклониться от схватки… – Господин Атос только что объяснил причины, по которым он был вынужден так поступить, – ледяным тоном сказал де Тревиль. – И должен заметить, что его объяснения меня полностью устраивают. В самом деле, бывают ситуации, когда дворянин не принадлежит себе… – О, помилуйте, кто я такой, чтобы оспаривать это утверждение? – с полнейшей беззаботностью вопросил д’Артаньян. – я и не пытаюсь… Я всего лишь рассказал вам, как встретился в Менге с двумя из ваших мушкетеров… и господа мушкетеры были настолько любезны, что, собственно говоря, подтвердили мой рассказ… Не так ли, господин Атос? Господин Портос? Оба достойных шевалье молча смотрели на него с сумрачным видом людей, получивших нешуточное оскорбление – и намеренных в самом скором времени за него расплатиться. Д’Артаньян, осознававший всю серьезность ситуации, тем не менее улыбался во весь рот: кому еще удавалось так вот оконфузить двух мушкетеров в присутствии их капитана? Пожалуй, удовольствие это стоило крушения надежд на мушкетерский плащ… – Вот видите, господин де Тревиль, господа молчанием выражают свое согласие, – сказал д’Артаньян. – Все было именно так. Но были еще пропавшие письма… – Он обвиняет вас в том, что вы похитили его письма, – с бесстрастным видом произнес де Тревиль. – Меня, должно быть, неправильно поняли, – торопливо поправил д’Артаньян. – я вовсе не говорил, что подозреваю самих господ мушкетеров в столь недостойном поступке. Я сказал лишь, что мои письма исчезли после их отъезда… – По-моему, это одно и то же, – сказал де Тревиль. – Как бы вы ни играли словами подобно вашему учителю Рошфору… Атос? Портос? Атос, подняв правую руку, произнес с тем же хладнокровием: – Даю слово дворянина, что я не похищал писем этого… юноши и даже не держал их в руках. – Вот именно! – сказал Портос. – Вот именно! я тоже клянусь! – Не сомневаюсь, господа, что именно так все и обстояло, – сказал д’Артаньян. – Но можно ли сказать то же самое о ваших слугах? Можете ли вы поручиться за них в том, что они… – Сударь, вы невежа, – сказал Атос, бесстрастностью тона лишь подчеркнувший оскорбление. – Сразу видно, что вы приехали издалека. У дворян столицы королевства нет и не может быть привычки ручаться за слуг. Ручаться за слугу? Фи! Где вы воспитывались? – Откровенно говоря, я вовсе и не воспитывался, – сказал д’Артаньян. – Ну что вы хотите, господин Атос, от Тарба? Какого такого воспитания? Очень рад, что вы посвятили меня в тонкости столичного этикета. Что мне ответить на «невежу»? Ну, разве что… Я и в самом деле считаю вас большого ума человеком… – Дьявольщина! – прорычал Портос. – Убьет его кто-нибудь наконец? И он сделал движение, словно собирался выхватить шпагу. – Вы еще не излечились от простуды, вынудившей вас носить плащ даже в нынешнюю жаркую погоду? – кротко спросил д’Артаньян. Портос, издав нечленораздельный рык, на ладонь вытянул клинок из ножен, но де Тревиль резко приказал: – Шпагу в ножны, Портос! Оставайтесь оба на месте. Теперь я полностью согласен с вами, что этого юношу, о котором неизвестно даже, кто он такой, следует хорошенько проучить… Но вы подумали, что будут говорить в Париже, если его проткнут здесь? У меня в кабинете? У меня в доме? Черт возьми, посмотрите на него! Все назовут моих мушкетеров детоубийцами… – Те, кто видел меня в Менге, в деле с господином Портосом, вряд ли станут употреблять такое определение, – сказал д’Артаньян хладнокровно, чувствуя себя победителем в этой странноватой стычке. – Извольте замолчать, сударь! – прикрикнул на него де Тревиль. – И будьте так любезны, покиньте немедленно мой дом, где ваше пребывание, согласитесь, является не вполне уместным… Господа мушкетеры не двинутся с места и уж, безусловно, не станут ввязываться в драку… – Ну да, им не привыкать, – сказал д’Артаньян. – Сударь, не вынуждайте меня кликнуть лакеев… – зловеще-тихо произнес де Тревиль. – Не знаю, что за игры вы ведете, но участвовать в них я не намерен. Если вам так уж приспичило быть убитым, пусть это произойдет где-нибудь в другом месте… – Что ж, это вполне справедливо, – сказал д’Артаньян ему в тон и вежливейшим образом раскланялся со всеми тремя. – Примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении… и не сочтите за обременительный труд передать мое восхищение очаровательной белошвейке по имени Мари Мишон… Это касается вас, господин Атос… Впрочем, если мое поручение возьмется выполнить господин Портос, я не буду в претензии. Всего наилучшего! – Минуту, любезный д’Артаньян, – сказал Атос. – Относите ли вы себя к поэтическим натурам? – Простите? – По вкусу ли вам изящная словесность? – Черт возьми, да! – сказал д’Артаньян. – Особенно мне по душе «Декамерон» синьора Боккаччио, хоть он и написан не рифмами… – Прекрасно, – сказал Атос. – В таком случае, душевно вас прошу, озаботьтесь в ближайшее же время отыскать в Париже какого-нибудь рифмоплета – их тут полно, берут недорого – и закажите ему красивую, прочувствованную эпитафию на собственную могилу. Разумеется, если считаете, что обычной эпитафии вам будет недостаточно. Только умоляю вас, не медлите… – Когда мы встретимся с вами вновь, любезный Атос, – сказал д’Артаньян, кланяясь, – вы поймете, что вам самому следовало бы воспользоваться тем, что вы предложили мне… Честь имею, господа! Он раскланялся и вышел, решив не испытывать далее судьбу. На сей раз он миновал приемную и двор гораздо быстрее, без дипломатических ужимок. Лишь оказавшись на улице, он трезво подумал, что в одночасье нажил себе чересчур уж могущественных врагов, в то время как друзей поблизости по-прежнему не наблюдалось. Но гасконец ни о чем не сожалел, наоборот, был доволен собой, как только может быть доволен беарнский недоросль, богатый лишь бравадой и не научившийся по молодости лет беречься опасностей. Удручали его даже не внезапно нажитые враги, а то, что одна из дорог, по которой он намеревался было шагать к успеху и карьере, оказалась совершенно непроходимой… Но разве эта дорога была единственной? – Что же, – проворчал себе под нос д’Артаньян. – Самое время вспомнить какую-нибудь подходящую гасконскую пословицу. Что бы такое… Ну как же! «Если тебе не удалось напиться из озера, ступай к роднику»… Черт меня подери, самое оно! Глава восьмая Капитан мушкетеров кардинала Особняк на улице Сен-Оноре, где держал свою штаб-квартиру капитан мушкетеров кардинала Луи де Кавуа, во многом напоминал резиденцию де Тревиля – точно так же и обширный двор, и приемная были полны господ самого бретёрского вида, развлекавшихся шутливыми поединками и последними придворными сплетнями, среди которых главное место отводилось самой знаменитой любовной интриге королевства тогдашнего времени – недвусмысленным ухаживаниям за Анной Австрийской блестящего герцога Бекингэма, фаворита и первого министра английского короля. История эта столь широко распространилась по Франции, что д’Артаньян слышал кое о чем еще в Тарбе, – но здесь она обсуждалась с той смелостью, какой не могли себе позволить провинциалы. Господа гвардейцы без малейшего стеснения соглашались, что после известного свидания в амьенских садах его величество король, несомненно, стал обладателем того невидимого украшения на челе, что видно всякому, кроме его обладателя. Если и были какие-то частности, требовавшие дискуссий, то касались они вещей глубоко второстепенных – например, сколько всего раз королевский лоб оказался увенчан теми развесистыми отростками, что составляют неотъемлемую принадлежность четвероногого сподвижника св. Губерта…[3 - Животным святого Губерта во Франции издавна считался олень.] Поскольку в ближайшие недели во Францию должно было прибыть английское посольство, дабы торжественно увезти на свой туманный остров предназначенную в жены королю Карлу Первому принцессу Генриетту Марию, сестру Людовика Тринадцатого, сходились на том, что глава означенного посольства, герцог Бекингэм, надо полагать, приложит все усилия, чтобы выполнить еще одну миссию, не обозначенную в верительных грамотах… Впрочем, все, даже самые злоязычные, признавали, что нельзя очень уж строго судить молодую королеву – ведь известно, что его величество в некоторых вопросах является полной противоположностью своему славному отцу Генриху Наваррскому, обрекая молодую и пылкую испанку на унизительное целомудрие. Коли уж дошло до того, что его христианнейшее величество особым эдиктом запретил при дворе не только чересчур смелые вырезы платьев, но даже и наряды, чрезмерно обтягивающие фигуру, дабы, как он выражался, «не поощрять откровенных приглашений к сладострастию и избыточной вольности нравов»… Собственно говоря, насколько уяснил д’Артаньян, прислушиваясь к разговорам, неудовольствие здесь вызывало, конечно же, не стремление королевы найти маленькие любовные радости на стороне, а то, что она для этих целей выбрала не кого-то из славных французских дворян, а заезжего англичанина, традиционного врага Страны Лилий. С этой точки зрения предыдущая королева Мария Медичи, даром что итальянка, показывала себя французской патриоткой – если, конечно, не считать презренного Кончини… Нужно отметить – быть может, с прискорбием, – что д’Артаньян уже не шарахался так от этих разговоров, как это имело место в особняке де Тревиля. Он уже перестал ждать, что вот-вот ворвется королевская стража и поволочет всех присутствующих в Бастилию. Начал понемногу привыкать, что столичные пересуды чрезвычайно вольны и, что немаловажно, караются колесованием или Бастилией в исключительно редких случаях… Когда лакей провел его в кабинет капитана, он увидел перед собой мужчину тридцати с лишним лет, чуть располневшего, с румяным лицом, не лишенным известного лукавства, – и буквально сразу же по выговору опознал в нем уроженца Пикардии. – Прошу вас, садитесь, шевалье, – предложил де Кавуа с той чуточку отстраненной вежливостью, что служит признаком человека безусловно светского. – Итак, вы – д’Артаньян… из Беарна. Подобно многим провинциалам вы… да что там, и ваш покорный слуга в том числе, пустились в Париж за фортуной… Мне следовало бы поинтересоваться вашими рекомендательными письмами, но я слышал, что вы их утратили при странных обстоятельствах… – Ваша милость! – воскликнул д’Артаньян в непритворном удивлении. – Неужели слухи о злоключениях ничем не примечательного дворянина докатились и до Парижа?! – Его высокопреосвященство кардинал обязан знать все, что творится в стране, – сказал де Кавуа уклончиво. – А следовательно, и его слуги обязаны не ударить в грязь лицом… Итак, вас угораздило столкнуться с этими головорезами Атосом и Портосом… – И между прочим, даже остаться победителем в поединке! – заявил д’Артаньян, гордо подняв голову. – Да, и это мне известно… Вы, часом, не пытались ли найти на них управу у господина де Тревиля? – Господин капитан, вы, честное слово, ясновидец, – сказал д’Артаньян, заметно поскучнев. – Как раз пытался, но… В общем, мои надежды оказались напрасны. – Этого следовало ожидать, д’Артаньян. Мушкетеры короля, начиная с их капитана, – тесно спаянная компания, кое в чем подобная, увы, алжирским пиратам… Человеку со стороны нечего искать справедливости там, где ущемлены их интересы. – Я это уже понял, – сказал д’Артаньян. – Ну что же, у меня остается еще шпага, с которой вышеупомянутые господа уже знакомы… И я знаю, где их искать… – Послушайте моего совета, молодой человек, – серьезно сказал де Кавуа. – Конечно, при быстрой ходьбе обычно одолевают изрядный кусок пути – но и больнее всего расшибают себе ноги, излишне торопясь вперед… Вы сейчас не более чем одинокий храбрец – а эти господа многочисленны, спаяны традициями роты и, что еще опаснее, имеют неплохую поддержку в Лувре. Так что, умоляю вас, воздержитесь от опрометчивых решений. Я не сомневаюсь в вашей храбрости, но даже славные герои прошлого не рисковали выходить в одиночку на целое войско… – Вот об этом и разговор! – живо подхватил д’Артаньян. – Поверьте, любезный капитан, я не настолько самонадеян, чтобы в одиночку противостоять всему свету. Собственно говоря, я и прибыл в Париж, чтобы, смирив гасконскую гордыню, стать частичкой некой силы… – Догадываюсь, – кивнул де Кавуа. – Вероятнее всего, вы станете просить о зачислении в роту? – Вы, положительно, ясновидец, – поклонился гасконец. – В самом деле, я имею дерзость просить вас именно об этом. Де Кавуа посмотрел на него с хитрым прищуром: – И вас не останавливает то, что гвардейцы кардинала, как бы это дипломатичнее выразиться, не всегда окружены всеобщей любовью? Увы, большей частью обстоит как раз наоборот… – Черт побери! – сказал д’Артаньян. – Какое это имеет значение, если сама служба у столь выдающейся личности, каков кардинал, искупает все неудобства? Знаете, мой отец крайне почтительно отзывался о его высокопреосвященстве и ценит в нем государственного мужа… И то, что я видел и слышал по дороге сюда, лишь укрепляет меня в этом убеждении. И наконец… – дерзко ухмыльнулся он. – Эта самая неприязнь, что порой высказывается окружающими, как раз и служит великолепным поводом… – Почаще обнажать шпагу? – Прах меня побери, вот именно! – Сударь… – сказал де Кавуа. – Если надо быть бравым, для этого совсем не обязательно быть задирой. Бывают порой случаи, когда поручения кардинала как раз заключаются не в том, чтобы звенеть шпагой… – Охотно вам верю. – И запомните еще вот что, любезный провинциал, – продолжал де Кавуа. – Не хотелось бы, чтобы ваше буйное воображение сыграло с вами злую шутку. В конце концов, и мушкетеры короля, и мушкетеры кардинала служат одному королю, одному знамени. Конечно, случаются порою… прискорбные инциденты, вызванные чрезмерной запальчивостью. Однако стычки таковые, безусловно, осуждаются как его величеством, так и его высокопреосвященством, рука об руку трудящимися на благо королевства… – Ну да, я знаю, – сказал д’Артаньян с видом величайшего простодушия. – я кое о чем наслышан был в дороге… Мне говорили достойные доверия люди, что господин кардинал порою рассылает по провинциям специальных людей, чтобы они отыскали ему тамошних знаменитых бретёров, достойных пополнить ряды мушкетеров его высокопреосвященства… Речь, разумеется, идет о том, чтобы таковые господа проявили себя исключительно против испанцев или иного внешнего врага… И он не удержался от улыбки, прекрасно уже зная, что как король, так и кардинал кичились отвагой своих гвардейцев – которую те, конечно же, проявляли в стычках меж собою к явному негодованию своих господ и по скрытому их поощрению… – Положительно, мне говорили о нем сущую правду, – пробормотал де Кавуа в сторону. Этот гасконец и неглуп, и хитер… И он громко произнес: – Не стану скрывать, любезный д’Артаньян, кое в чем вы все же правы… Шпагу приобретают не для того, чтобы она пылилась в ножнах где-нибудь в чулане. Однако, боюсь, именно те обстоятельства, о которых вы поминали, как раз и преграждают вам путь в мою роту… по крайней мере, пока… – Что вы имеете в виду? – не без обиды спросил д’Артаньян. Де Кавуа встал, обошел стол и, приблизившись к гасконцу, дружески положил ему руку на плечо: – Мой дорогой д’Артаньян, прошу вас, не обижайтесь и выслушайте меня с должным благоразумием. Я ничуть не собираюсь ставить под сомнение вашу отвагу. Наоборот, вы прекрасно показали себя в Менге. Совсем неплохо для неопытного юноши. Черт побери, выбить шпагу у Портоса – не столь уж никчемное достижение… – И обратить в бегство Атоса, не забывайте! – вновь гордо задрал голову д’Артаньян. – Вот этим я бы не советовал вам гордиться, – мягко сказал де Кавуа. – Господин Атос кто угодно, только не трус. И коли уж он показал вам спину, у него были весомейшие причины… – Что ж, я не настолько туп, чтобы этого не понять, – кивнул д’Артаньян. – Ну да, конечно, у него были какие-то письма, из-за которых он даже рисковал прослыть трусом… Ну что же, постараюсь с ним встретиться, когда он никуда не будет спешить. – Мы несколько отклонились от предмета беседы, – решительно прервал де Кавуа. – я подвожу вас к несколько иной мысли… Видите ли, д’Артаньян, вы и в самом деле неплохо показали себя… но, знаете ли, лишь поначалу. Понимаете, иногда финал битвы еще более важен, нежели она сама. Еще раз прошу, не обижайтесь… но чем в итоге закончилась ваша гасконада? Тем, что шпага ваша была сломана, что вы с разбитой головой лежали в пыли и были унесены в состоянии полнейшей беспомощности… – Черт побери! – воскликнул д’Артаньян, выпрямляясь на стуле, точно в седле боевого коня и ища эфес шпаги. – Господин д’Артаньян… – сказал де Кавуа с укоризной, хотя и не сразу, но несколько успокоившей гасконца. – Повторяю, я считаю вас недюжинным храбрецом… Я хочу лишь объяснить вам, что именно этот финал несколько повредил вашей репутации. Перед всеми вы, как ни печально, предстанете отнюдь не победителем двух знаменитых мушкетеров… В людском мнении запоминаются не какие-то эпизоды, а непременно финал всего дела… – Что ж, в том, что вы говорите, есть своя справедливость, – признался д’Артаньян, понурив голову. – Не могу этого не признать… Простите, что отнял у вас время… И он, видя полное крушение всех надежд, попытался было встать, но де Кавуа, сжав его плечо неожиданно сильной рукой, принудил остаться на месте. – Мой вам совет, д’Артаньян, – сказал он повелительно, – избавьтесь от глупой обидчивости. И научитесь выслушивать собеседника до конца. Наш разговор далеко не закончен… Вам и в самом деле рановато пока надевать плащ моей роты. Но это отнюдь не значит, что я намерен отправить вас восвояси. Черт возьми, у вас есть задатки. Наберитесь же терпения и ждите случая их проявить. А что до службы… Что вы скажете о зачислении кадетом в одну из частей Королевского Дома? Право же, для бедного гасконского недоросля это не столь уж плохая первая ступенька… Что скажете? Д’Артаньян про себя признал, что слова капитана полностью справедливы, – Королевский Дом, или Старые Корпуса, как еще именовались гвардейские части, был неплохим карьерным началом для нищего приезжего из Тарба… С похвальной скромностью он спросил: – Позволено ли мне будет выбрать меж конницей и пехотой? – Пожалуй, да, – подумав, кивнул де Кавуа. – Итак? Что вы выбираете – телохранители, стражники или рейтары? – А не объясните ли провинциалу, – сказал д’Артаньян, – в которой из этих рот больше людей, разделяющих мое отношение к господам королевским мушкетерам? – Пожалуй что, в рейтарах, – не задумываясь, ответил Кавуа. – В таком случае соблаговолите считать меня рейтаром. – Охотно, – сказал де Кавуа и, вернувшись за стол, придвинул к себе письменные принадлежности. – я сейчас напишу записочку к господину де Ла Селю, который, получив ее, немедленно зачислит вас кадетом к рейтарам. По этой же записке вам выдадут седло рейтарского образца, кирасу и шлем. Об остальном, увы, вам следует позаботиться самостоятельно… У вас есть конь? Д’Артаньян ответил унылым пожатием плеч. – Не удручайтесь, – сказал де Кавуа с веселыми искорками в глазах. – Так уж случилось, что некий неизвестный благотворитель, чье имя я никак не могу назвать, поскольку связан словом, желает оказать вам некоторую помощь… И он, открыв ящик стола, выложил перед собой приятно зазвеневший кожаный мешочек. – Здесь сто пистолей, – пояснил капитан. – Вполне достаточная сумма, чтобы обзавестись подходящей лошадью и кое-какими мелочами, необходимыми гвардейцу… Я надеюсь, вам не свойственна чрезмерная щепетильность? – Ну что вы, господин капитан, – живо сказал д’Артаньян, проворно сунув в карман столь неожиданный подарок судьбы. – Как говорят у нас в Беарне, если перед тобой упала с ветки груша, не следует пинать ее ногой, в особенности если она спелая… Передайте мою горячую и искреннюю благодарность неизвестному дарителю… – Тут в голову ему пришла неожиданная мысль, и он решительно продолжил: – А то слово, которым вы связаны, не позволяет ли все же уточнить – о неизвестном дарителе идет речь… или о неизвестной дарительнице? – Увы, не позволяет, – с непроницаемым видом сказал де Кавуа. – Могу лишь сказать, что данная особа искренне к вам расположена… Д’Артаньян понял по его решительному виду, что ничего более не добьется, – и распрощался, рассыпаясь в выражениях, полных благодарности. Отсюда он первым делом направился на Пре-о-Клер к лошадиным барышникам и после ожесточенного торга стал беднее на семьдесят пистолей из нежданно свалившихся с небес ста – но и обладателем весьма неплохого английского коня, которого с важным видом велел отвести в казармы рейтаров, куда немедленно направился и сам. Господин де Ла Сель, встретивший его крайне любезно, вмиг уладил нехитрые формальности, так что д’Артаньян не просто вышел оттуда кадетом – выехал на коне под рейтарским седлом. Памятуя о двух еще гасконских пословицах, как то: «Хоть карман пустой, да бархат густой» и «Если в кармане ни единого су, позаботься о цветном плюмаже», он незамедлительно отыскал галантерейную лавку, где обзавелся шелковым галстуком с полудюжиной цветных бантов к нему, а также пряжками, цепочками и лентами для камзола. И лишь потом поехал к оружейнику на улицу Железного Лома, где после долгого и вдумчивого изучения отобрал себе пару пистолетов рейтарского образца. И в первой лавке, и во второй он выкладывал на прилавок монеты с таким видом, словно по всем карманам у него были распиханы туго набитые кошельки, а управитель его поместий по первому распоряжению мог прислать хоть бочонок денег. Надо сказать, это произвело впечатление на господ торговцев, принимавших его за переодетого принца крови, – по крайней мере, так казалось самому д’Артаньяну, с величественным видом указывавшему, по какому адресу ему следует доставить покупки… Глава девятая, где обнаруживается, что литература и жизнь все же тесно связаны меж собой На сей раз д’Артаньян совершенно не имел никаких причин опасаться, что его вид послужит предметом насмешек для уличной черни и дерзких парижских сорванцов. Со всех точек зрения он выглядел вполне достойно, восседая не на самом лучшем в Париже коне, но все же на таком, коего грех стыдиться любому гвардейцу. Жаль только, окружающие и не подозревали о том, что видят перед собой новоиспеченного гвардейца из Дома Короля, и д’Артаньян твердо решил разбиться в лепешку, но раздобыть в ближайшее же время денег на новое платье, сразу открывавшее бы его принадлежность к полку. Хотя от ста пистолей неизвестного благотворителя или – хотелось верить – прекрасной благотворительницы остались жалкие крохи, у гасконца уже созрел великолепный план, как приумножить скудные капиталы. В дороге он сам, свято выполняя наказы родителей, ни разу не поддался соблазну усесться за игру, но за время пути наслушался историй про невероятное везение, сопутствующее новичкам, рискнувшим впервые поставить деньги на кон. Приличные места, где можно было претворить план в жизнь, уже были ему известны. Конечно, это означало бы вновь нарушить родительские запреты – но д’Артаньян, как и в истории с продажей желтого мерина, успокаивал свою совесть тем, что, во-первых, родительские напутствия не вполне учитывали жизненных реалий, а во-вторых, что важнее, он собирался играть не ради азарта или всеобщей моды, а в силу суровой необходимости, чтобы раздобыть денег на экипировку. Почтенный родитель никак не подозревал, какие суммы понадобятся молодому человеку, обосновавшемуся в Париже и записанному в гвардию… Свернув на улицу Старой Голубятни, он заставил английского скакуна гарцевать, и тот, стряхивая пену с губ, выгнув шею и грызя удила, сделал все, чтобы его молодой хозяин выглядел как нельзя более блестяще. Воодушевленный успехом, д’Артаньян поклялся себе завтра же отправить Планше за отборным овсом – пусть даже им самим придется попоститься. А впрочем, прекрасная Луиза вряд ли позволит, чтобы постоялец, к которому она отнеслась столь радушно, чах от голода у нее на глазах. А значит, и Планше что-нибудь да перепадет… Подъехав к воротам, он увидел, что там ведутся несомненные приготовления к отъезду. Слуги проворно грузили в повозку чемоданы и дорожные мешки, а г-н Бриквиль наблюдал за ними со своей всегдашней кислой миной, словно подозревал, что на отрезке дороги длиною всего-то в десяток шагов нерадивые лакеи успеют украсть и пропить пожитки в ближайшем кабачке. Здесь же стоял конюх, держа в поводу оседланную лошадь хозяина, настолько уступавшую новому приобретению д’Артаньяна, что тот лишний раз испытал приятное чувство превосходства. Все усмотренное вкупе со шпагой на боку г-на Бриквиля, занимавшей это место лишь в исключительных случаях, многое сказало бы и менее наблюдательному человеку, нежели наш гасконец. Он с радостью отметил, что стоявшая тут же Луиза вовсе не походила на женщину, собравшуюся пуститься в путешествие. С важным видом он спрыгнул с седла и бросил поводья одному из слуг: – Отведи моего коня в конюшню, Клеман, да смотри, вытри его как следует! – Господи! – воскликнула Луиза с живейшим интересом. – Какой великолепный конь, господин д’Артаньян! – Пустяки, – ответил гасконец с наигранной скромностью. – Можно было подобрать и получше, но время поджимало – завтра утром следует явиться в казармы гвардейской кавалерии, представиться командиру, выяснить, в какую именно роту меня зачислили… – Сударь! – воскликнула прекрасная нормандка в совершеннейшем восхищении. – Вы уже в гвардии! – Ну, вы же знаете, что я явился в Париж делать карьеру… – сказал д’Артаньян, внутренне распираемый гордыней. И обратился к г-ну Бриквилю тем покровительственно-радушным тоном, каким всегда говорят с пожилыми унылыми мужьями молодых красавиц: – Что я вижу, любезный хозяин! Никак, изволите путешествовать? – Вот именно, – мрачно ответил Бриквиль со своим всегдашним кислым видом. – В Бургундию, знаете ли. Там у меня процесс в парламенте Дижона, по поводу наследства. Каковое, между прочим, выражается кругленькой суммой в семьсот пистолей, – добавил он примерно с той же едва скрытой гордыней, с какой д’Артаньян объявил о своем вступлении в гвардию. – А я-то решил, судя по обилию багажа, что вы собрались не иначе как к антиподам… – ответил д’Артаньян. – Я думаю, ради такого наследства стоило бы отправиться и к антиподам, – сухо заверил г-н Бриквиль. – А вы, я слышал, были настолько опрометчивы, что встали под военные знамена? Ах, господин д’Артаньян, молодо-зелено! Охота вам была взваливать на плечи такую обузу… Гордо подбоченившись, гасконец ответил: – Хотел бы уточнить, что я записан не в какой-нибудь провинциальный полк, а в рейтары. Которые, как известно, принадлежат к Дому Короля… – Ах, д’Артаньян, это все едино, – ответствовал г-н Бриквиль с гримасой, способной заставить молоко створаживаться не хуже ведьминых заклинаний. – Это все едино… Пустой карман, нерегулярно выдаваемое жалованье, муштра и выговоры, а если начнется, не дай бог, война, все еще более усугубится – погонят куда-нибудь по непролазной грязи под мушкетные пули и ядра… Послушайте моего совета, подыщите более безопасное ремесло. Гораздо более скучное, но более выгодное. Все мы грезили сказочками о блестящих отличиях на глазах короля, маршальских жезлах и ослепительных карьерах. А жизнь – она проще, любезный д’Артаньян, и гораздо скучнее… – Он печально вздохнул: – По крайней мере, не торопитесь хотя бы жениться. Иначе получится так, что, пока вы месите грязь где-нибудь во Фландрии, вокруг вашей супруги будут увиваться волокиты и вертопрахи… Глянув через его плечо на очаровательную Луизу, имевшую сейчас вид воплощенной добродетели, д’Артаньян усмехнулся: – Плохого же вы мнения о человечестве, любезный хозяин… – Просто я, в отличие от вас, юноша, искушен в жизни и умудрен опытом, – печально ответствовал г-н Бриквиль. Д’Артаньяну крайне не понравился взгляд, которым его квартирохозяин как бы связал воедино на миг гасконца и Луизу, упомянув о волокитах и вертопрахах. Ревнивцы – народ своеобразный и способны на самые непредсказуемые поступки. А потому гасконец решил с ходу увести мысли хозяина от опасного направления. – Вот, кстати, – сказал он беззаботно. – Меня, едва я услышал ваше имя, крайне занимает один любопытный вопрос… Вы, часом, не родня ли известному Рожеру де Бриквилю, приближенному маршала Жиля де Рэ, сподвижника Жанны д’Арк? Похоже, он угодил в яблочко. Хозяин прямотаки расцвел: – Я и не думал, любезный д’Артаньян, что вы столь сведущи в генеалогии и истории Франции, вы мне поначалу показались крайне легкомысленным юнцом, уж не посетуйте… Ну что же, пусть я и не могу представить вещественных доказательств – учитывая, какие бури пронеслись над королевством за эти двести лет и сколько бумаг погибло в пожарищах, – но в нашем роду никогда не сомневались, что со славным Рожером нас связывают родственные узы… «Совсем славно будет, ежели окажется, что и остальные это мнение разделяли», – подумал гасконец. Проследив, как увязывают его багаж, г-н Бриквиль напоследок дал жене и слугам массу советов, насколько многословных, настолько и бесполезных, ибо они сводились к банальностям – сохранять дом в порядке, плату взыскивать вовремя, избегать мотовства, вовремя тушить огни, стеречься пожара, воров и нищих… Обогатив остающихся столь мудрыми наставлениями, он, наконец, сел на коня и тронулся в путь. Любезность д’Артаньяна простерлась до того, что он добросовестно махал вслед носовым платком, пока повозка и всадник не скрылись за поворотом, – искренне надеясь, что кто-нибудь из прохожих примет его за благонравного сына, почтительно прощающегося с пустившимся в странствия отцом… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-bushkov/mushketery-tom-1-provincial-o-kotorom-zagovoril-parizh/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Лье – старинная мера длины, около четырех километров. 2 Поскольку в нашем романе довольно много места будет отведено разговорам о деньгах, читателю полезно будет познакомиться с французскими монетами той эпохи, от самых мелких до самых крупных. Самой мелкой монетой считался денье. Далее следовали: 1 лиар = 3 денье, 1 су = 4 лиара, 1 ливр = 1 франк = 20 су, 1 экю = 3 ливра, 1 пистоль = 10 ливров, 1 луидор = 2 пистоля, 1 двойной луидор (он же квадрюпль) = 4 пистоля. Пистоль, собственно говоря, был испанской золотой монетой, но имел хождение в нескольких европейских государствах, в том числе и во Франции. Луидор, как явствует из названия (луи д’ор – золото Людовика) также был золотым. Из золота до 1641 г. чеканилось и экю. Ливр был серебряным, прочие монеты – медными (хотя су иногда изготовлялось из железа). 3 Животным святого Губерта во Франции издавна считался олень.