Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Свет дня Грэм Свифт Интеллектуальный бестселлер «Свет дня» – пример игры в жанр, когда автор отказывается от всех правил. Джордж Уэбб, бывший полицейский, а ныне частный сыщик, получает с виду очень простое задание от клиентки – проследить за ее мужем и его любовницей. После такого детективного начала Грэм Свифт, виртуозный стилист и обаятельный рассказчик, нарушает все правила не только детектива, но романа о любви. В любовном треугольнике автор «отламывает» угол, а запутанную интригу умещает в события одного дня, хотя охватывает тайны прошлого и загадки настоящего. Грэм Свифт Свет дня © Мотылев Л., перевод на русский язык, 2017 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017 * * * Посвящается Кэндейс В любви и на войне все честно. 1 1997 «Что-то на тебя нашло». Рита сказала это два с лишним года назад и теперь знает, что нашло всерьез и надолго. Что-то с нами случается. Переступаем черту, открываем дверь, которой раньше не замечали. Этого вообще могло не случиться, мы могли так и остаться в неведении. Может, большая часть жизни – всего-навсего отбытый срок. Утренний поток машин по уимблдонскому Бродвею[1 - Уимблдон – район на юго-западе Лондона. Бродвей – улица в Уимблдоне. (Здесь и далее прим. перев.)]. Белые струйки выхлопов. Когда отпираю снаружи уличную дверь, дыхание вылетает облачками. «Что-то на тебя нашло, Джордж». Она поняла даже раньше, чем я. Не зря она на этой работе – чует, что носится в воздухе. Скоро уйдет от меня, я жду этого со дня на день. Я тоже чую, что в нем носится. Она, конечно, уже на месте. Бывало ли иначе? Говорит, плохо спит эти дни. «Эти дни» уже длятся годы. Каждый раз просыпается ни свет ни заря, так почему нет? Занятие всегда найдется. А я попозже. Привилегия начальника. Хотя нет и половины девятого, а вчера я освободился только в третьем часу ночи. И сегодня особый день. Дойдя до верха лестницы, слышу щелчок и шипение включаемого чайника, явно уже горячего. Компьютер в ее маленьком отсеке (мы называем его приемной, но это слишком лестное слово) работает. Кажется, что она провела здесь всю ночь. – Холодно, – говорит она, ежась от воздуха, который я принес, и легонько кивая в сторону внешнего мира. – Но красиво, – говорю я. Она-то, похоже, явилась сюда еще в сумерки. – Кофе, чаю? – спрашивает она, игнорируя и мою улыбку, и высказывание, точно настаивая, что мне наверняка тяжело было взять старт. Но сонливости у меня сейчас нет, хотя, казалось бы, должна быть. Я умею урвать когда можно, взять свое, покемарить. Профессиональное. Ну а Ритины трудности со сном, если честно (порой она бывает на этот счет честна), не со сном связаны. «Пустая постель, Джордж, в ней все дело. Был бы кто…» – Чаю, Рит. Хорошего, крепкого. На ней угольно-черная юбка и светло-розовая кофточка из мягкой шерсти. На шее простая серебряная цепочка. Маленькие блестящие сережки-гвоздики, легкий аромат духов. Кто-кто, а Рита всегда следит за собой. Приходится, ведь мы имеем дело с клиентами. Но светло-розовый – это ее флаг, любимый цвет. Почти белый – белый с чуть заметным румянцем. Я видел его на ней много раз. Я видел на ней пушистый халат такого же нежного розового оттенка, неплотно запахнутый поверх голых грудей. В руках поднос с утренним чаем. Вхожу в кабинет, дверь оставляю открытой. В мое окно на втором этаже льется свет, слепящий свет низкого солнца холодным ноябрьским утром. Свет, который попадает в Ритин отсек только сквозь лед полупрозрачного дверного стекла. Она входит следом за мной с чаем для нас обоих и с бумагами под мышкой. Эти утренние совещания – ежедневный наш обычай, и она даже не ждет, пока я устроюсь, сниму куртку, включу свой компьютер, сяду. Солнце греет сквозь оконное стекло, хотя снаружи морозно. Ставит передо мной чай, уже прихлебывая свой, глядя на меня поверх чашки. Кладет бумаги на стол, пододвигает себе другой стул – «клиентский». Пересекает слой яркого света. Это очень напоминает брак. Мысль приходила в голову нам обоим. Мы знаем, что это лучше великого множества браков. Рита моя помощница, моя партнерша – ну, не совсем партнерша. Перечень ее служебных обязанностей никогда не был высечен на камне, но у меня язык бы не повернулся назвать ее секретаршей (хотя она, помимо прочего, и секретарша). «Будь ангелом, Рит». «А кто я, по-твоему, Джордж?» Что бы я без нее делал? Скоро уйдет от меня, со дня на день. Объявит утром – таким же, как сегодняшнее. Чай принесет только мне, бумаги не положит на стол, а будет крепко прижимать к себе на манер щита, сесть не сядет. Скажет «Джордж» таким тоном, что я вскину глаза, и через некоторое время мне придется сказать: «Да сядь же ты, Рита, ради всего святого», и она сядет напротив меня, как клиентка. «Очень приятно было иметь с тобой дело, Джордж. Очень приятно было работать с тобой, но…» Она знает, какой сегодня день. Четверг – день особый, но сегодня не просто четверг, еще и дата. Двадцатое ноября. Два года – если считать с того дня. Два года, и это не выдохлось. А раз так, будет длиться еще годы, сколько бы их ни оказалось. Прошло то время, когда она могла спросить меня (и спросила однажды): «Как ты можешь, Джордж, – к ней?» Или когда сама себе могла сказать: да, он рехнулся, он не в своем уме, но это пройдет, он очухается, надо только набраться терпения. Образумится, никуда не денется. А пока лучшая гарантия, лучший сдерживающий фактор – место, где находится эта женщина. Хоть и не сразу, она, думаю, смирилась с этим – даже стала уважать. Факт, особенность. Каждый второй четверг мистер Уэбб отлучается «по делам». Я даже видел в ее глазах грустное доброе понимание. Потому-то и думаю, что она уйдет. – Это для миссис Лукас – сегодня во второй половине дня. В пять сорок пять. Раньше никак не может. – Быстрый взгляд. – Ты уже вернешься? Мы оба знаем, что лежит в конверте. Фотографии. Мужчина и женщина в номере отеля. Увеличено до размера шесть на девять, чуть размыто, но лица вполне распознаваемы. На аппаратуру в наши дни можно положиться. Готовые снимки – особая печать, частный контракт – забирает Рита. Мужчина и женщина занимаются известно чем. Но такие изображения не удостаиваются даже вскинутой брови, Ритиной или моей. Бегло взглянуть, и только. Карточки спокойно лежат между нами на столе, как утренняя почта. Наш хлеб. Видно там, кто есть кто? Самое важное. – Да, я вернусь к пяти тридцати. – И мне просто говорить, – она не делает особенного нажима, – что до этого времени тебя не будет? – Но я не уйду раньше десяти. Утром еще смогу отвечать на звонки. – Хорошо. – Красиво там, – говорю опять. – Холодно, но красиво. Еще один взгляд искоса, более долгий на этот раз. Как будто хочет сказать: несчастная ты дурья башка. Глаза усталые. Подведены безупречно, но усталые. Солнце окатывает нас точно теплым душем, но к морщинкам вокруг ее глаз снисхождения не проявляет. Попав на струйку пара из ее чашки, заставляет волосы искриться. Она придвигается чуть ближе, желая обратить на что-то мое внимание. У кромки розового рукава – серебряный браслет. Много прошло времени с последнего раза. Я пригласил ее попробовать кое-какую мою стряпню (Рита, конечно, ангел, но готовит отвратительно). Помнится, я даже прямо ей сказал: поужинать, и только. Но хорошая еда (вот и прихвастнул мимоходом) – штука коварная. Красное вино – тем более. Греет не только желудок, но и сердце. Разглаживает морщины. Растапливает защитные сооружения. «Чем-то озабочена, Рит?» Участливый начальник. «Да нет, Джордж, ничего особенного. А ты? – Взяла бокал с вином обеими руками – ногти тоже были винно-красного цвета. – Просто то, что никого… Ну, ты понимаешь. Никого рядом». 2 Что-то случается. «Нашло», – так мы говорим. «Скажите, миссис Нэш, а кто ваш муж по профессии?» «Гинеколог». Мысли, которые у меня возникли, конечно, остались при мне. Одна из них та, что это у меня впервые – гинекологи еще не попадались. По идее должны быть верными мужьями. Своего рода гарантия. Только и делают, что осматривают женщин. Казалось бы, с них должно быть довольно. Но каково, интересно, быть замужем за гинекологом? За человеком, который каждый день осматривает других женщин? «Понятно», – сказал я. Но думаю, она прочла мои мысли. Женщины (взять, к примеру, Риту) читают мысли, лица быстрей мужчин. Гипотеза, урок моего ремесла. Может, женский закон такой есть. Гинекологический. Я смотрел на ее лицо – карие глаза, – а она на меня, и была отчетливая мысль, что она читает мое лицо как книгу. И это не просто оборот речи. Я вот не читал лица как книги (я и книг-то не так уж много прочел), я читал их всего-навсего как лица. Карие глаза. Необычный оттенок. Умная, подумал я, и не очень-то во мне уверена. Мои тупые «понятно, понятно». Сами эти мои каморки, узкая лестница, даром что окно на Бродвей. Впрочем, умная, но не слишком, и в себе уверена тоже не слишком – иначе не сидела бы здесь. Потом, в один из моих четвергов, она сказала: «Он не был гинекологом, когда мы познакомились, – остолоп. Он был просто… не очень прилежным студентом-медиком». И засмеялась – правда засмеялась. Маленьким сухим смешочком. Оказалось, такое еще бывает. Я подумал: как в обычной жизни. Мы могли бы и не здесь находиться. Еще позже она объяснила: «Гинеколог – это из греческого. Буквально значит – бабник. Ха. Но он им не был. Кроме нее – никого. Я точно знаю». По правде, она-то и научила меня выражать мысли, говорить обо всем этом, пользоваться словами. Чем не образование? Он был гинеколог, она – преподаватель языков. Включая английский, разумеется. «Понятно». Солнце полого светило в окно моего кабинета, точь-в-точь как сегодня. Холод снаружи, слои нагретого воздуха внутри. Поверх стола между нами – солнечный барьер. Свет тронул ее колени, придавая им такой вид, словно им некуда спрятаться. Не уверена во мне, подумал я, и может читать мои мысли – мои гинекологические. Но если и правда могла, если читала, значит, прочла и ту, которая отдалась во мне маленьким сочувственным уколом. Что ей от этого еще хуже – больнее, стыднее. Все избитые шуточки и пошлые высказывания вылезли и теснятся вокруг, донимают ее. Каков гинеколог, а? Женский специалист… Посмотрела на меня и почему-то улыбнулась. Улыбкой такой же беззащитной, как ее колени. Переступаешь черту. 3 Цветочный только открылся. По полу цепочки серебристых блестящих капелек. Здесь, на другой стороне Бродвея, на первом этаже, солнце светит с тыла, через заднее окно, и молодая продавщица на мгновение становится силуэтом на световом полотне. Если Рита смотрит (это предположение, не больше), если подошла к окну кабинета и глядит вниз, она приметила, как я перехожу улицу, и подтвердила себе: идет покупать цветы. Хотя именно Рита здесь постоянный покупатель, а не я. Сегодняшнюю продавщицу я раньше не видел. В первый раз это был явный, неприкрытый знак: цветы в новенькой вазе на моем рабочем столе. Подарок, Джордж, – начни что-то сызнова. Еле заметно качнула бедрами. Но она и себе купила – для «приемной» (ваза поменьше), – и я увидел запись в книге расходов, которую она начала вести как положено: «Цветы для офиса». Еженедельная статья. Уже, конечно, не в подарок – за мои деньги. Одно из многих ее нововведений – часть обширного «плана переустройства», наряду с аккуратной бухгалтерией. «Представительство, Джордж. Это имеет смысл. Когда видят вазу с цветами, чувствуют себя уверенней. Хорошо для бизнеса». Истинная правда. И никаких неприятных запахов. И никаких сомнительных шуток. Ты мое представительство, Рита. Когда они видят тебя… Я не сказал этого ей. Истинная правда тем не менее. Почему я сам об этом не подумал? Простенькая деталь. Ваза с цветами. Из «Джексона» – только улицу перейти. Помимо прочего, личный момент. Будьте к себе поласковей. Лучше питайтесь. Легче ко всему относитесь. Купите себе букет цветов. Я раньше был полицейским. Не цветочная работа. Но у меня на памяти давний пример: фотоателье отца, а рядом – цветочный магазин. И папа был там постоянным покупателем. Молодая продавщица вытирает руки о фартук. Ведра плотно набиты цветами. Кажется, что едва срезаны – как будто прямо тут, у них на задах, волшебный сад, которому нипочем ноябрьский мороз. Серый металл усеян холодными капельками. Маленькие повседневные тайны. Как они оказываются в городе – все эти лилии посреди зимы? И более крупная тайна – впрочем, не такая уж тайна: почему цветочные магазины еще существуют? В наше-то время. Хотя бы этот, «Джексона»: я все жду и жду, что он исчезнет, как внезапно исчезают магазины, но он держится. И много таких по всему городу. Казалось бы, оно давно должно было отправиться на свалку – это дурацкое нежное побуждение пойти и купить цветы. Между прочим, фамилия его была Роз – этого цветочника по соседству с моим отцом. Чарли Роз. Можно подумать, выбирать ему уже не приходилось: изволь соответствовать. Послушать его, вариантов и вправду не было: «Перебери все случаи, когда покупают цветы, и поймешь, что это самый ходовой товар». Чарли и Кэти Роз (а лучше бы ее звали, скажем, Гортензией). «А сказать тебе, какой повод самый главный? Для чего они нужны прежде всего? Совесть. Вот для чего». Почему, спрашивается, мы все не взялись торговать цветами? И конечно, будь моя воля, я бы перевел «Джексона» не только на эту сторону улицы, но и прямо сюда, в это здание, на первый этаж. Вот было бы представительство! Они бы поднимались ко мне почти что через цветочный магазин. Впрочем, и то, что есть, представляет интерес: «Центр загара». Прямо под моим кабинетом (хотя не скажу, что часто об этом думаю) лежат врастяжку голые женщины. Я сказал однажды Рите: «Слушай, попользуйся. Вниз на полчасика, потом обратно. За мой счет». Нет, не стала. Туда ходят молоденькие. Видимо, она думает, что в ее возрасте это только резче выделяет морщины. «А ты-то сам?» Цветы, зимний загар – услуги на все случаи жизни, без проблем. Молодая продавщица опять пересекает полосу света, точно движется по экрану. Поверх фартука на ней пухлая куртка-безрукавка, внизу свитер с высоким горлом. Из прически выбилась прядь. Можно представить себе пар от ее дыхания, когда сейчас разгружала фургончик. Выбором мне мучиться не надо. Что испытано, то и сгодится. И я покупаю не по прихоти, а по поручению. Показываю на красные розы, плотные, полураспустившиеся. Наружные лепестки в полумраке магазина кажутся черными. – Дюжину, пожалуйста. Девушка отсчитывает и поднимает повыше, чтобы я рассмотрел. Я киваю. Она улыбается. Невольно всплывает избитая мысль: сама как цветок. Улыбаюсь в ответ. Она опять превращается в силуэт, потом идет к столику в углу и раскладывает на нем лист оберточной бумаги. Из глубины струя прохладного воздуха, и деловито входит женщина. Хозяйка. На ней теплая куртка, расстегнутая, с поднятым воротом, и сапоги с выглядывающим сверху краешком меховой подкладки. Мы знакомы. Она знает, кто я. Может ли быть, что она знает и то, какой сегодня день? Что она смекнула, что к чему? Быстрый кивок-улыбка. Явно думает о другом. В руках ножницы. Скорее всего, когда я уйду, скажет девушке только: «Частный детектив – и покупает цветы». Или что-нибудь вроде. Розы, кроваво-красные розы. Такие же, как в прошлом году. Что еще может быть? Девушка протягивает мне букет, я лезу за бумажником. Пол-одиннадцатого. Ехать недалеко. Вдруг во рту черная горечь. В фотоателье отца всегда стояла большая ваза со свежими цветами. Элемент декораций, если нужно, а то просто клиентам для настроения, чтобы лучше выглядеть на снимке. Так и слышу его присказку (одну из многих): «На цветочки… Теперь в окошко… Но думаем о цветочках. Улыбочка!» 4 Два года с небольшим назад. Еще октябрь, но день как сегодня – голубой, ясный, холодный. Рита открыла мою дверь: «Миссис Нэш». Я уже был на ногах и застегивал пиджак. Чаще всего это у них первый раз и сравнивать не с чем. Ощущение, наверно, как при визите к врачу. И ждут чего-то более убогого, сомнительного, постыдного. Приличная обстановка – Ритиных рук дело – и удивляет их, и успокаивает. Ваза с цветами. Белые хризантемы, как мне помнится. «Садитесь, пожалуйста, миссис Нэш». Я мог бы сойти за респектабельного адвоката. Хорошая авторучка. Врач, адвокат – и консультант по семейным делам. Надо быть помаленьку и тем, и другим, и третьим. Обычный вид собранной в кулак храбрости, проглоченных сомнений. Пришла туда, где ей быть не хочется. «Мой муж встречается с другой женщиной». Не так уж много способов об этом сказать – но ты должен выглядеть так, будто не слышал этого во всех мыслимых вариантах. Будто это редкая жалоба, уникальный случай в твоей медицинской практике. «Понятно. Сочувствую вам. Может быть, кофе или чаю?» Врач-специалист. Уже приглядываешься к симптомам. В любой момент могут быть слезы, проклятия, взрывы, фонтаны. Все приходят с заготовленными и отрепетированными текстами, и все в какой-то момент о них забывают. Вот уж не ожидал: самая трудная, увлекательная, вознаграждающая часть работы. То, чему не учат в полиции. Отказалась и от кофе, и от чая. Но Рита, я знал, дежурила за дверью, как вышколенная медсестра с тележкой первой помощи, уши навострены, чайник только вскипел, готовая, чуть что, поспешить сюда с подносом. И как последний резерв – бутылка шотландского виски в шкафчике в углу. Только для клиентов, строжайшим образом. Хотя поразительно, как часто они спрашивают: «А вы со мной не будете?» «Вы знаете или предполагаете?» «Знаю». На этот счет никаких сомнений. Глаза переменчивые – то черные, то карие, зыбкие под налетом льда. Черепаховые. Волосы тоже. Черные, казалось бы, но когда на них упадет прямое солнце, вдруг темно-коричневые. Еще одно, чего я не ожидал, – хотя, если подумать, это очевидно заранее. Большей частью женщины. Процентов шестьдесят. Когда я сказал об этом своей дочери Элен, она спросила: «Это что, плохо?» И некоторые приходят не просто с затверженным текстом, они приходят как на настоящую кинопробу, и кажется, что минимум два часа провели сегодня перед зеркалом (Рита, например). Одетые, чтобы сразить наповал. Волны аромата. Им не хочется, чтобы причиной считали небрежение по этой части. Они решились, но у них есть гордость. Врач, адвокат, специалист по кастингу… Но она, хоть и была недешево одета, не казалась одной из кандидаток в звезды. Черная куртка – чистый кашемир. Косметика есть, но, можно догадаться, наложена машинально, торопливой рукой, не так, как мажутся иные. Ей не требовалась боевая раскраска, хотя, возможно, именно в бой-то она и шла. На ум, конечно, всякий раз приходит муж. Думаешь: что тут может быть? Ставишь себя на его место (и они заранее знают, что так будешь делать). Сорок с небольшим – сорок два, сорок три – и в хорошей форме. Чуть подернутые льдом глаза. Умные, быстрые глаза – лед придает им суровости. Но кажется, что может и растаять. Выясняется – преподавательница колледжа. Привыкла быть среди собравшихся главной. Педагоги, даже на учебе от полиции, всегда нагоняли на меня страху. Умная и хорошо обеспечена: куртка. До сих пор жила, похоже, без особых забот. Суровость поэтому лежит тонким слоем. Из тех, в ком налет суховатой профессиональной жесткости не мешает увидеть женщину вдвое моложе. Даже девушку. «Понятно. И вы знаете, кто эта особа?» Куртку расстегнула, но не сняла, и у нее была черная сумочка из мягкой кожи, которой она дала соскользнуть с плеча на пол. Под курткой черная юбка из чего-то похожего на бархат и кофточка песочного цвета, надетая на белую блузку. В полосе солнца между нами ее колени искрились почти как мишура. Вид не такой, как у обычных женских колен, которые могут показываться из-под юбки под тем или другим углом, с тем или другим смыслом. Нет – просто освещенные солнцем колени. Может, в них-то все и дело. «Да. Ее зовут Кристина Лазич». «Иностранка?» «Она из Хорватии». «Дайте запишу». Я придвинул к себе блокнот. В какой-то момент полезна деловитость. «И вы знаете, где ваш муж и мисс Лазич – если она мисс – встречаются?» «Мисс. Да, я могу дать адрес. Это квартира в Фулеме. Второй этаж. Мы ей снимаем – я хотела сказать, мой муж снимает». «Понятно». «До этого – в смысле, до того, как переехала на квартиру, – она жила у нас». «Понятно». Я чувствовал, что она смотрит, как я вожу пером по бумаге, точно досадует на мою медлительность. Авторучку купила мне Рита, когда выведала мой день рождения. «Это стильно, Джордж, это выглядит как надо. Именно авторучка, а не какая-нибудь шариковая дрянь». Авторучка. Черепаховая. Слово употребила опять-таки Рита. «Понятно. И вы хотите, чтобы я… взял вашего мужа и мисс Лазич под наблюдение? Чтобы предоставил улики?» «Нет». «Нет?» «Нет. Все это уже кончено. Кончено. Кристина возвращается в Хорватию – видимо, через три-четыре недели. Вы не следите за новостями? В общем, это дело решенное. Она летит домой. Я хочу, чтобы вы поехали за ними в аэропорт и посмотрели. Больше ничего». «Правильно ли я вас понял? Все уже кончено – в смысле, между вашим мужем и мисс Лазич?» «Да». «Но вы сказали – за ними. За ними в аэропорт. Ваш муж будет провожать мисс Лазич?» «Да. Провожать и прощаться. Это… последняя уступка. Его последние три недели». «Но… если все позади, если она уезжает, почему вы хотите, чтобы я за ними следил?» Первая настоящая пауза. Первое подрагивание губ. Вид такой, словно вот-вот в чем-то сознается. «Хочу убедиться, что она действительно улетела. Что они действительно поехали в аэропорт. И если поехали, что она действительно села на самолет – в смысле, одна и на этот. Что они не улетели вдвоем. Куда-нибудь, каким-нибудь рейсом. Сделаете это для меня? Поехать, проследить за ними и рассказать мне, как все было». Вдруг что-то умоляющее – как будто просит друга об одолжении. «Конечно». Я подумал: работа – легче легкого. Деньги за так. Можно Рите перепоручить. Но я увидел блеск в ее глазах. Тающий лед. У иных – извержение, наводнение. А у иных просто в глазах стоит влага. Не факт, что этим все ограничится, но пока лучше притвориться, что ничего не вижу. И все время держалась за ремешок сумочки, крутила между пальцев, как поводок собачки. «Конечно, я все сделаю, миссис Нэш, никаких затруднений. Но нужны кое-какие сведения. Дата и время вылета – предполагаемого вылета. Номер рейса. Это будет Хитроу? Они поедут из квартиры, о которой вы сказали? В машине вашего мужа? Да? Какая у него машина?» Слезы и не текли, и не высыхали. «И хорошо бы фотографии их обоих, если сможете. Для идентификации. Кстати, а кто ваш муж по профессии?» 5 Перехожу Бродвей обратно и сворачиваю в переулок, где всегда ставлю машину. Если Рита смотрит, сейчас потеряет меня из виду. Впрочем, захочет – может запереть офис, выскользнуть наружу и следовать за мной хоть весь день. Сработает аккуратно – я и знать ничего не буду. Под надзором своих подчиненных – своего единственного. Вот оно как может обернуться. Учишь их… Машина, которую по давнему соглашению, подкрепленному арендной платой, я оставляю у боковой стены склада Ли, за какие-нибудь два часа превратилась в холодильник. На крыше – овал нерастаявшего инея. Кладу цветы на заднее сиденье. Обертка (серебристые и белые полосы) почти что и не нужна: все равно разверну и положу их так. Там можно брать специальные маленькие горшочки – не знаю, откуда их привозят. Может быть, из цветочных магазинов. И на кладбище наверняка есть водопроводные краны. Но сейчас ноябрь, холодно – все равно цветы долго не протянут. Они, честно говоря, тоже не очень-то и нужны. Мысли – вот все ради чего. «Сделаешь это за меня, Джордж?» «Конечно». Не знаю, как она переживет этот день. Этот вечер. Двадцатое ноября. Второй год – легче ли он первого? Отбытое время – помогает? Лечит? Приближает к тому, чтобы ты мог сказать (хотя разве такое мыслимо?): это был другой человек, не я? Как твоя детская фотография, которая смотрит на тебя из другого мира, с другой планеты. Неужели это и вправду я? А ребенок глазеет на тебя так, словно тоже знать тебя не знает, видит первый раз в жизни. Время – на тебя ли оно работает? Запускаю мотор. Опять во рту этот темный привкус. На стене блеклая старая надпись: «Сантехника Ли». Выруливаю из полутьмы на яркий свет переулка, забирая себе весь мрак с приборного щитка. «Конечно, сделаю. Съезжу и цветы положу». И расскажу потом. Сегодня впервые так вышло (хотя всего из двух раз), что этот день и мой визит совпали. Может, такого больше и не случится. Каждые две недели (и это не всегда четверг). Два года сегодня, и мы не знаем точно, сколько осталось. Восемь, если повезет. Может быть, девять. Пять до тех пор, пока мы будем знать наши шансы. К тому времени ее опять куда-нибудь переведут. Обойдет всё по кругу. Но за два года ей (нам) одно стало известно точно, и думать об этом больше не надо: я буду с ней до конца, буду приезжать сколько понадобится. И где бы она ни оказалась… Позади то время, когда она смотрела на меня холодно, чуть ли не с ненавистью. (Это было ей нужно, я знал, – обратить себя в лед.) Вы не выдержите, Джордж, отступитесь, вот увидите. Давно позади тот день, когда она в первый раз позволила взгляду измениться – пусть и без слов. Пожалуйста, придите еще. Пожалуйста, через две недели. Теперь это уже опять другой взгляд. Всего лишь взгляд, обращенный ко мне, взгляд, который мог бы пройти сквозь стену. Что бы я без тебя делала, Джордж? В тюрьме бы сидела, что же еще. Еще восемь лет. Может быть. Пять, пока мы получим хоть какое-то представление. Фотография пятилетней Сары. Я хотел иметь ее детский снимок, сам не знаю зачем. Она сказала мне, где найти альбомы, отдельные карточки, всю коллекцию разных вещиц, памяток, которые сохранили ее родители. (Слава богу, сказала она, что они оба умерли.) Сокровища из другой жизни. «Сожги все это, Джордж. Сожги к чертям». Но я не стал. Я теперь тайный хранитель этого музея (думаю, она знает). И там – хотите верьте, хотите нет – в белом рельефном паспарту, за листком тонкой матовой бумаги обнаружилась ее фотография в возрасте примерно пяти лет. И сделана она была в ателье моего отца – его штамп на обороте – на Чизлхерст-Хай-стрит в пятьдесят каком-то году (она жила тогда совсем рядом – в Петтсвуде). Надо же, что лежит и ждет своего часа. Солнце ощутимо греет через ветровое стекло, но на улице все ежатся в куртках и пальто, кутают подбородки в шарфы. Я еду по Бродвею, миную железнодорожную станцию и попадаю на Уимблдон-хилл. Из моей части Уимблдона, из нижней, – в изысканную часть, в ту, что на холме. Проезжаю Уорпл-роуд, потом направо по Вудсайду, потом налево по Сент-Мэриз-роуд и оказываюсь в богатой деревьями, ухоженной, тихой зоне с далеко отстоящими от улицы домами, с лужайками, подъездными дорожками, живыми изгородями и сигнализацией против взломщиков. С осененными листвой крышами. Я должен это сделать. Хотя ни я об этом не сказал, ни она. Но все равно должен. Сегодня. Бичем-клоуз, четырнадцать. Теперь там живут новые люди. Другой мир, другая планета. Я мог бы все про них узнать, проверить от и до. Мой хлеб, если на то пошло. Здесь, на холме, – зона травянистых бордюров, двойных гаражей, железных оград, «лежачих полицейских», частных детских садов. Но не сбрасывайте ее со счета. Если вы зарабатываете тем же, что и я, зарабатывайте там, где людям есть чем платить и где они, несмотря на все, что имеют, способны (вы будете удивлены!) вытворять страннейшие вещи. Повторяю: не сбрасывайте со счета эту зону обсаженных деревьями домов, этот обетованный край, где мало что, как считается, должно происходить. Все эти благополучные – на что иначе цивилизация? – Уимблдоны и Чизлхерсты. 6 Деньги за так. Можно было Рите перепоручить. «Вот мои условия, миссис Нэш. – Я подал ей листок. – В таком деле я не прошу клиента ничего подписывать и не считаю, что нанят, пока не получу точных данных. Правило, по очевидным причинам, такое: не я связываюсь с вами, а вы со мной». Тут они обычно хлопают глазами – легкое замешательство. Уже, значит, заговор, тайное соглашение. Солнце лилось между нами потоком. Клейкость исчезла из ее глаз, и какое-то время она выглядела просто потерянной. Но так у них и бывает: пришли с решимостью, а теперь им кажется, что оказались здесь ненароком. Ошибка, не та дверь – хотели в «Центр загара». Пришли как обиженная сторона, а уходят в каком-то дурмане, с ощущением вины. Вот почему я всем, кроме женщин определенного сорта, оставляю выход, лазейку. Возможность отменяющего звонка, скажем, на следующее утро или даже в тот же день. Всё заново взвесили и решили, что мои услуги не требуются. И хотя я вслух такого не говорю и не люблю терять заработок, случается, что думаю: и правильно, это самое для тебя лучшее. Рита могла бы войти ко мне и небрежно сообщить: «Миссис Нэш – вчерашняя, утренняя. Можно вычеркнуть». Я сказал: «Фотографии либо пришлите, либо сами привезите». Казалось, она приросла к стулу. И по-прежнему крепко, до белизны в костяшках, сжимала ремешок сумочки. Может, когда-нибудь напишут книгу о дамских сумочках, ручных и наплечных. Если уже не написали. Про то, как они за них держатся, точно за лучших друзей. Когда все остальное рушится. И чего в них только нет. (Сколько я их обшарил – поди сочти.) Там, где она сейчас, сумочки запрещены. Ремешки. И теперь, конечно, эта сумочка у меня – наряду со всем прочим. На хранении. И впрямь как собачка. Я с ней разговариваю, глажу ее. Внутри то, что в ней было в определенный день – двадцатого ноября 1995 года. Два года назад. Бумажка с моими условиями, сложенная вчетверо. Трактат о ручных сумочках. «Пиши, Джордж, записывай все. Для меня». Моя учительница. Она так держала этот ремешок, словно ждала, что сумочка двинется первой. «Ну что ж, – сказал я. – Если ничего больше…» Больше – это весь рассказ, к примеру. Вся история. Но они не обязаны с тобой делиться. Можешь работать и не зная. Я протянул ей руку сквозь солнечный барьер. Она смогла-таки подняться на ноги. Чуть погодя я подошел к окну – может, увижу, как она переходит улицу. Словно простым взглядом рассчитывал уберечь от того, чтобы слепо сунуться под чьи-нибудь колеса. И вот она – стоит посреди улицы, застряла на островке безопасности. Солнце освещает голову. Перешла на ту сторону и двинулась налево, мимо цветочного магазина Джексона, крепко сжимая ремешок сумочки. Рита вошла и увидела, куда я смотрю. Ей всякий раз есть что сказать о клиентке (в свое время побывала в их шкуре). Но никогда раньше я такого не делал – никогда не смотрел на них в окно. Она это отметила, голову даю на отсечение. Она хороший детектив, ничего не упустит. Потом, меньше недели спустя, сказала мне: «Что-то на тебя нашло, Джордж». Когда она застала меня у окна, я повернулся к ней и сказал, точно оправдываясь: «Красиво. Хороший день». «Для кого-то – может быть», – отозвалась она. Принесла кофе. Поставила и невинно кивнула словно бы в сторону третьего лица, еще находящегося в комнате. «Думаю, не для нее». Солнце вспышками выхватывает замерзший огонь. Рябина, пираканта, плющ во всем их багрянце. Край, где кругом полная гарантия, где ничто не должно нарушать спокойствия. Рита, тебе работенка. А то и вовсе никакой работы. Я, может, никогда бы ее больше не увидел, никогда бы не узнал всю историю и не стал бы ее частью, если бы не маленькая моя персональная страсть (и вдруг открывшийся талант). Не только острый глаз и тонкий нюх – еще и разборчивый вкус. Я неплохо готовлю. Даже самому себе. Супермаркет вечером следующего дня. В пятницу. Совпадения, конечно, бывают. Но я только наполовину в них верю. Я детектив. Мы видим то, что готовы видеть. Она была там. Я огибал полки с продуктами. Она стояла в проходе. Я сделал шаг назад. Она держала банку и читала наклейку – казалось, бесцельно, точно задержалась у стеллажа в книжном магазине. Взглянул и отступил за полки. Нужды в этом не было никакой, но что делать – привычка. Профессиональный рефлекс. И что-то к тому же в нем всегда есть – в этом моменте, который ты можешь продлить. Ты видишь, а тебя нет. Странное побуждение взять под охрану. Ха! Магазинный детектив. (Кстати, мог в свое время им стать.) Как будто она способна была вдруг сунуть эту банку в карман. А что, почему нет? Женщины в кашемировых куртках иногда вытворяют страннейшие вещи. Бесцельно расхаживают как во сне, а потом хвать что-то с полки. А когда наступает неприятная минута, оправдываются тем, что муж, мол, меня больше не любит. Мадам, пройдемте-ка. Но мне кажется, я понял, глядя из-за угла, каково ей сейчас. Что ты делаешь, когда твой муж встречается с кем-то еще? Когда жизнь течет своим чередом, но омывает этот новый и не особенно даже скрытый факт. Ты идешь, останавливаешься у отдела деликатесов и смотришь на коробки и банки, как на запретные плоды. Мне кажется, я понял. Готовка. Для нее тоже это много значило – важное занятие, страсть. Раньше, может быть, ее жизнь была бесконечным пиршеством. Я понял это, хотя в моей жизни ничего такого не было. Званые обеды, хлопанье пробок. Яркий свет окон из-за ветвей. Но что ты делаешь, когда все это рушится? Есть-то все равно надо. (И это хорошо известный заменитель.) Причем не только самой, но и его кормить. И ты продолжаешь готовить. Готовишь даже усердней прежнего, потому что – а вдруг? – цепляешься за слабенькую, жалкую надежду, что этим приманишь его обратно. «Наверняка, – говорят они себе (но Рита не могла себя так утешать), – наверняка она не умеет так готовить…» Я шагнул вперед (смотришь, ждешь, вмешиваешься). Решающее совпадение. Она приходила ко мне, но могла еще все отменить. А теперь уже не отменит. К тому же ты чувствуешь момент, когда открывается дверь. Входишь в чью-то жизнь. Я сказал: «Неплохая штука – тапенад[2 - Паста из маслин.] с красным перцем». Она подскочила – не в последнюю очередь, думаю, из-за французского словечка. Тапенад. От меня-то. (Но я умею по-французски, как же: ресторан, рандеву, парле-ву.) Мы все, считается, должны сидеть по особым клеточкам – пациент не сталкивается со своим врачом на улице. А я так и вообще должен быть мистером Невидимкой – смотреть в оба, но не показываться. «Покупаю продукты, – сказал я. – Тоже кулинар». Она пялилась на меня, все еще держа банку, – вид был отчасти такой, точно держит камень. Но у меня, наверно, было правильное выражение лица, я задел, похоже, какую-то струнку. Детектив-кулинар. Не такой уж зловещий тип. Может быть, и вся эта затея – не такой уж идиотизм?.. Я не соврал. За последние годы – много позже я рассказал ей всю историю – я научился готовить. Можно сказать, обнаружил в себе склонность. Я не ленюсь. Пускаю в ход мясорубку, миксер. Читаю рецепты. Разборчив по части ингредиентов. Даже если приехал за основными продуктами, заглядываю в отдел деликатесов. Пища – она имеет значение, за это я ручаюсь. Когда приходится туго, кушай хорошо, не маши на еду рукой. Заботься о себе. Не питайся из микроволновки. Побольше любви и заботы. Именно потому, что никого рядом. Тут можете на меня положиться – на себе испытал. Что вы хотите, бывший полицейский – двадцать четыре года пробавлялся столовской жратвой и тем, что перехватывал на ходу. А сейчас даже во время ночной работы я не позволяю себе распуститься. Термос хорошего кофе или моего супа с помидорами и базиликом (и чуточку перца чили). А что до сандвичей, итальянская булочка с ветчиной серрано и тонко нарезанным эмментальским сыром, плюс несколько листочков салата и немножко дижонской горчицы, куда лучше обычного хлеба с сыром и соленьями. «Кроме шуток, – сказал я. – Я не худший повар». Я не знал тогда про кухню с медными сковородами и вытяжным колпаком. Про кухню, за которую полжизни отдать не жалко. Я не догадывался, что даже в тот самый момент она думала про ужин, которым его встретит. «Это я всего-навсего, – сказал я, – но я тоже готовлю». «Ну и что сегодня?» Ее лоб пересекла морщина – но не хмурая, а смеховая. Губы по-прежнему чуть раздвинуты. Слегка трунит – и только. «Ризотто с белыми грибами и вермутом». «С вермутом?» «Конечно». Сейчас – там, где она может есть только то, что дают, – мы по-прежнему говорим о еде. Я каждый раз описываю свой вчерашний ужин. Это был хороший момент, хороший знак, когда она, как привередливая постоялица отеля, сказала: «Здешняя еда, Джордж, – это ужас». И до сих пор спрашивает меня: «Ну, что сегодня?» Кушай хорошо. И за себя, и за меня, пока я не выйду. Все эти столы, по-прежнему накрываемые на двоих, хотя второй персоны уже нет как нет. Но это имеет значение – можете мне поверить. Желудок совсем недалеко от сердца. Я знаю, видал в моргах, где вскрывают трупы, – а оттуда, случалось, вел напарника из молодых-зеленых в ближнюю забегаловку. Чтоб служба медом не казалась. Мутный чай, яичница с чипсами. Я взял с полки и положил в свою тележку пакетик сушеных белых грибов. Если бы мы не виделись накануне, она, думаю, приняла бы меня за одного из жалких типов, которые по долгу службы ошиваются в супермаркетах и смотрят, что люди берут и куда кладут. (В свое время я мог бы таким стать, не исключаю.) Я сказал: «Насчет фотографий. Самое лучшее, чтобы вы сами их привезли – если найдете время. Я посмотрю, и всё, вам даже из рук не надо будет их выпускать». Кажется, она оглянулась – точно кто-то за макаронными полками мог подслушивать. «Что, раз посмотрите и запомните?» «Работа научила. Архив в голове. Но нужна какая-то история – физиономия плюс история. Тогда запоминаешь физиономию». Она отвела взгляд. Банку еще держала – внутри что-то темное с красноватым оттенком. Не встреть меня, положила бы обратно на полку. «Вы правда это рекомендуете?» Мимо шли люди, проталкивались тележки. Пятница, после рабочего дня. В супермаркете по лицам не поймешь, кому хорошо, кому хуже, кто уже совсем готов. Вынужденная общность выражения. Есть-то надо. Я бросил взгляд в ее тележку. «Уже почти всё? У меня тоже. Знаете что? Тут есть кафе „Рио“, новое, на той стороне улицы. Там не очень людно сейчас. Если у вас найдется – ну, минут десять. Да, тапенад очень даже ничего». 7 Солнце отсвечивает с дороги, где иней стал черной росой. Я подкатываю к углу Бичем-клоуз, как будто меня тянет магнитом. Я ей не говорил, что заеду, она меня не просила, и я ей не скажу. Хотя это даже, в общем, и не крюк. Это кратчайший путь от уимблдонского Бродвея до Патни-вейл. Уимблдон-виллидж остается чуть в стороне. Но, почти уже у цели, я вынужден затормозить. Опять темный вкус – как нефтяная скважина в горле. Не могу. Даже глаза смотреть не хотят. Два года – и все здесь спокойно. Заморожено. Простой поворот на тихую улочку. В тупичок с травянистыми бордюрами, цепными оградами и домами, проглядывающими сквозь осеннюю листву. Почти что частная дорога. Личное владение, чужим вход воспрещен. Затормозил и стою у самого поворота – мотор работает. Два года – и как тут с этим справляются? Помнят дату? Или решили забыть? День выдался – красота. В доме номер четырнадцать уже, наверно, устроились, обжились. Я даже знаю фамилию: Робинсоны. Хотя никогда, конечно, их не видел. Работа риелтора, его проблема. Необычная в данном случае. Правда, дом к тому времени уже не один месяц пустовал. К чертям все это, Джордж. Продавай. И как будто хотела добавить: деньги возьми себе. Хорошо, что я частный детектив и имею опыт по части хитрых ситуаций. Робинсоны, скорее всего, знали. Но с какой стати должны были беспокоиться? Что это им? Кухня – полжизни не жалко. По очень даже низкой цене. А теперь уже, может, опять продали, да с наваром, кому-нибудь, кто не знает. Пока сорока на хвосте не принесет. Дело Нэшей – не слыхали? И что тогда? Снова потянет переезжать? Отсюда, из-за угла, дома не видно. Ржаво-золотой лиственный камуфляж. Тишина, хрустальный свет. Нет, не могу. Точно поперек натянута полосатая лента из тех, которые в былые годы я спокойно приподнимал, чтобы пройти. Полицейские дела, но я и был полицейским. Разумеется, тогда тут действительно висела лента, и был полицейский, который ее приподнимал и проходил, который вел дело. Детектив-инспектор Марш. Дело Нэшей. Когда он узнал о моем прошлом, в его лице что-то сдвинулось. Комната для допросов, мои показания. Я, так или иначе, был главным свидетелем – и единственной загвоздкой в ясном вообще-то деле. Ясном как дважды два. Очень странно это – сидеть в комнате для допросов по ту сторону стола. По ту сторону закона. Виды и звуки полицейского участка. Запашок из камер. Когда он узнал о моем прошлом, мог хорошо на меня надавить. Почему не стал – объясняет маленькое признание, которое он сделал почти что в обмен, так мне показалось. Что через месяц уходит на пенсию, это последнее его настоящее дело. На которое его поставили потому, что тут все проще простого. Никаких осложнений – кроме меня, так выглядело. Он мог хорошо на меня надавить и начал было. Серые уклончивые глаза. Но пока он держал меня там, по ту сторону стола, и вгонял в пот, он тоже словно бы находился на краю какой-то пугающей расселины, и не кто иной, как я, протягивал ему руку со словами: смелей, вы можете, прыгайте. Я подстрахую. Я видел на его лице вопрос, которого он вслух так и не задал – и который от встречи со мной только усложнился. Каково это, а? Каково это – не быть полицейским? Дело Нэшей. Кто о нем помнит? Не всякое дело, отраженное в полицейских архивах, попадает еще и в газеты. Это чего-то требует. Но даже пусть и попало – все равно скоро забудут. Даже здесь, куда я приехал, могли забыть. Здесь в особенности. Нет, не могу. Как будто сама машина не желает поворачивать. Тоже хочет забыть. Даю газ. Холодное тошнотворное чувство предательства. Как будто Сара по-прежнему в этом доме, заперта в нем – вот где ее настоящая тюрьма, – а я от нее уезжаю. Но как я могу приблизиться к этому дому, не переживая заново то, как дважды побывал здесь два года назад? Когда первый раз уезжал, вдруг этот черный вкус. И я знал, что он означает. Иначе почему повернул и поехал обратно? Я должен был понять раньше, ощутить этот вкус раньше. Должен был остановить ее мужа, обогнать и остановить – может быть, прямо здесь, у поворота на его улицу. Преградить ему путь. «Мистер Нэш? Мистер Роберт Нэш? Я из полиции…» Или опередить его задолго до этого. Приехать туда первым. «Сара! Это не Боб, это я». А я просто следовал за ним до угла, смотрел, потом уехал. Он не был бы там, где сейчас. И она бы не была. 8 Кафе «Рио». По всей стене фреска, сделанная по трафарету: гора Пан-ди-Асукар[3 - Гора Пан-ди-Асукар («Сахарная голова») находится у входа в бухту Гуанабара, на которой стоит город Рио-де-Жанейро.], попугаи, пальмы, девушки на пляже. Самое оно для Уимблдона в дохлые последние дни октября. Мягкие, льнущие звуки самбы. Наши машины дожидались на стоянке у супермаркета. Вначале надо было разобраться с покупками. Я сказал: «Моя вон там, – и показал на дальний угол площадки. – Я через минуту». Она могла запросто уехать. Конец октября. Скоро переведут часы. Теперь больше всякой всячины может происходить в темноте. Я подумал: нет, работа будет моя. Не отдам Рите. Ей тоже кое-что обломилось, подумал я, и она об этом знает: не просто то-то и то-то за такие-то деньги. Не просто наемный глаз, наемное ухо. Я сходил за кофе. Всего этого могло и не быть, дело могло ограничиться отменяющим звонком. Врачи и пациенты не должны, считается, встречаться случайно, но это происходит, и льются раскрепощающие, развязывающие язык латиноамериканские ритмы. «Значит, хотите услышать историю?» – спросила она. Я не сказал, что хочу. Если и кивнул, то еле заметно. Но когда тебе надо выговориться и нужен слушатель, очень кстати приходится незнакомый человек, нейтральная сторона – ты почти что обращаешься к стене. И очень кстати, если вы не лицом к лицу сидите, а бок о бок за одной из этих узеньких стоек у окна, сидите и смотрите, как течет мимо остальная жизнь. Поток транспорта на Уорпл-роуд – люди торопятся по домам. Вот почему все помещения, специально оборудованные для этой цели – стол и два стула один напротив другого, – устроены неправильно. Все врачебные кабинеты. Не говоря уже о комнатах для допросов с включенными на запись магнитофонами на столах. Если хочешь, чтобы человек говорил, хуже и выдумать ничего нельзя. Пялиться им в глаза – это никогда успеха не приносило. Встань, пройдись по комнате, пусть он лучше обращается к твоей спине. А еще лучше – две табуретки в баре и две порции чего-нибудь жидкого. Человек колется в два счета (хотя вряд ли это сгодится в юридическом смысле). Марш, мне кажется, думал (и не ошибался), что я невысокого мнения о его технике допроса. Комнаты для допросов. Серые обшарпанные стены. Пепельницы, которые никто не опорожняет. Она прихлебывала капучино и смотрела прямо перед собой. Линия щеки, загибающаяся к глазнице. Я знаю, когда прикинуться, что меня нет. «Я преподавательница языков, – начала она. – Работаю в Роугемптоне. Французский, испанский…» На миг я представил ее себе стоящей в классе и рассказывающей им то, что собиралась рассказать мне. Сегодня у нас необычный урок. Я вообразил себя за партой в первом ряду. Десять минут… Может, двадцать или чуть побольше. Я помалкивал. Преподавательница языков. «Это я во всем виновата…» – сказала она. Я, конечно, и теперь там бываю. Заведение работает, хотя новым его уже не назовешь. Сажусь, если свободно, где мы тогда сидели. Теперь ее очередь быть невидимой – настолько невидимой, что ее словно бы никогда здесь и не было. Можно с воздухом поговорить. Сколько мы провели вместе на свободе? Часа два в общей сложности. А если бы я не сказал, что тоже готовлю… Смотрю на стену – туда, где пальмы, девушки. Как будто кругом тюрьма и нам нужно выглянуть в другой мир. В Рио-де-Жанейро, может быть, есть кафе «Уимблдон», где мечтают о прохладных зеленых лужайках. «Это я во всем виновата…» О чем я тогда не знал, о чем она не сочла нужным говорить – что в ту самую минуту Боб и Кристина (мистер Нэш и мисс Лазич) были вдвоем в фулемской квартире. Так что миссис Нэш незачем было торопиться домой. Потом мы пошли к нашим машинам. Люди торопятся по домам – хотя к ней (и к нему) это не относится. Супермаркет работает на всю катушку. Мы остановились у ее серебристого «пежо». У мужа – черный «сааб». Машина, за которой я должен буду следовать. Она сказала: «Ладно. Фотографии я привезу». Так что это было решено. «Хорошо. Позвоните сначала». Возбуждающий элемент подпольности, конспирации – встречи на автостоянках. Волнение, которым, вопреки всему, они заражаются. Азарт погони. Она отперла машину. Потом, точно оправдываясь за нарушение правил хорошего тона – как будто мы случайно познакомились на каком-нибудь сборище, например, на съезде преподавателей языков (хотя что бы я на нем делал?), – сказала: «Я только о себе говорила. А про вас ничего не знаю». В темноте ее лицо даже выглядело немного виноватым. На стоянке все ходило ходуном. Неслись тележки, зияли открытые багажники – сцена разграбления. «Ничего страшного, – сказал я. – Это не обязательно». 9 Еду быстро, забывая про «лежачих полицейских». Машину вскидывает. Цветы чуть не падают с заднего сиденья. Она во всем виновата? Да, в том смысле, что если бы не пустила эту девушку под свою крышу… Если бы не пыталась быть для нее больше чем учительницей… Должна была думать, должна была предвидеть: вина жены, подсовывающей соблазн мужу под нос. Но разве это первое, о чем ей следовало думать? И разве следовало ему выставить ладонь и все запретить на том основании, что вдруг – все бывает – он возьмет да и соблазнится? К тому же раньше ничего такого не случалось. Он не был «бабником». Только профессионально. Не было никакой истории измен. Была только история счастливой семейной пары: хорошие карьеры у обоих, взрослый сын, который уже покинул гнездо, и (ее собственные горькие слова) «едва ли не все, чего мы могли пожелать…». Она помешивала ложечкой свой капучино. За окном двигался транспорт. «Помимо прочего, когда я ее первый раз увидела, она выглядела… ну, мягко говоря, не очень. Понимаете? Так, будто ей все равно, как она выглядит…» Если у людей есть все, зачем они берут и ставят все под удар? Хорошую жизнь. Дом в благословенном краю деревьев и сигнализации. Зачем напрашиваются на неприятности? Она, она во всем виновата. Зачем? Да просто из жалости. Из любви к ближнему. Разве нет? Если у тебя есть все, почему не поделиться? Почему не посмотреть иной раз из окна на большой мир? Почему люди тратят деньги на цветы? «Вы не следите за новостями?..» Это, в общем-то, не был вопрос, и я ничего не ответил. Пил помаленьку кофе. Я слежу за людьми, за запахами – это мой заработок. И как бы я жил, если бы обеспеченные люди не напрашивались время от времени на неприятности, размахивая перед лицом беды чековыми книжками? Черный кашемир – в супермаркет. Сколько же зашибает этот гинеколог? И подумала, что вермут не годится. Преподавательница. Французский, испанский. Изредка еще переводы. И курсы английского. Я пил помаленьку кофе. Ох уж эти мне всезнайки преподавательницы – всегда-то они нагоняли на меня тоску и злость. Но я этого, конечно, не сказал. К тому же что-то, видно, в них… Я ведь был на одной женат. Она смотрела вперед, в окно, но я видел ее отражение в стекле. Преподавательница. Педагог. Два раза в неделю, по вторникам и пятницам (значит, скорее всего, сейчас как раз оттуда), ведет курсы английского, открытые для всех, но главным образом предназначенные иностранным студентам. Подтянуться по этой части. И в один из вторников в ее класс вошла Кристина Лазич из хорватского города Дубровника. Я посмотрел, где это, – так не помнил. Моя область деятельности – можно сказать, дела внутренние. Теперь хорватского, а раньше (и по моему устарелому атласу) югославского. В «бывшей Югославии», так сейчас говорят. «Дело в том, что они победили. Хорваты прогнали сербов». Какое это имеет отношение к фулемской квартире? А Дубровник, югославский Дубровник, раньше попадался мне в курортных брошюрах. Нагретые солнцем старые стены, синее море. Приманка для туристов. «Далматинское побережье». Так было до того, как она, эта Кристина, пять лет назад оттуда уехала. Она заслужила студенческую стипендию и прилетела в Лондон всего за несколько месяцев до начала серьезных событий. Наверняка не обошлось без расчетов, долгих раздумий, разговоров со своей совестью. Восемнадцать лет – ее большой прорыв. А потом мир, который она оставила за спиной, разлетелся на куски. Но не только это. Гораздо хуже. «Такое трудно даже представить… Вы, может, слышали…» Сначала ее брат, а потом отец и мать были убиты. Две страшные вести с очень маленьким промежутком. Брат взял в руки оружие – но провоевал недолго. Родителей ждала еще более злая судьба. Они поехали туда, где, думали, будет безопаснее. Ошибка. Не то место, не то время. И не для них одних. «Представляете себе…» Я кашлянул, как слушатель на лекции. Самба, покачиваясь, плыла дальше. Разумеется, она перестала ходить на занятия. Какой теперь смысл? Но стипендию ей продлили, возможность консультироваться оставалась, и мало-помалу она начала склеивать себя по кусочкам, наверстывать упущенное время. Но даже в тот вторник, когда она вошла к Саре в класс, она была, казалось, «только наполовину здесь – как будто едва оправилась от болезни». И Сара взяла ее под крыло. Это было в конце девяносто третьего. Потом приблизилось лето, когда срок стипендии, как и визы, истекал, и единственным, что оставалось, было подать на политическое убежище. «Понимаете, что это значит?» Я кивнул. Работа много с кем меня сводила. Это значит самый-самый низ. Итак, с одной стороны, Кристина Лазич, без пяти минут беженка, с другой – Сара и Боб Нэши вдвоем в отличном уимблдонском доме, где недавно – после того как сын уехал жить и работать в Штаты – из двух комнат были сооружены «гостевые апартаменты». «Он в Сиэтле. Компьютеры. Зарабатывает кучу денег. Про это ничего не знает. В смысле, про Боба и Кристину. Надеюсь, и не узнает». На миг повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Кажется, я отвел взгляд. Любовь к ближнему хороша, если у тебя есть деньги и помещение. Хороша для некоторых. Роскошь, можно сказать. И была ли это, если разобраться, такая уж бескорыстная благотворительность? А бесплатная помощь по дому? А удовлетворенность собственной добротой? Смотрите, у нас есть все – в том числе наша любимая обласканная хорватская сирота. Смотрите, какую образцовую жизнь мы ведем. Да брось ты. Помилосердствуй. Неужели добрый поступок не может быть просто добрым поступком? И кто знает наперед, когда оно накатит – желание совершить что-нибудь в этом роде? Ничего нельзя предвидеть. Кто-то вдруг входит в твою жизнь, и ты относишься к этому человеку по-особенному, берешь его под защиту. Ты знаешь, что готов ради него на многое, сколько бы ни было кругом других случаев, пусть даже тысячи и тысячи. Этот случай – твой. Несчастная девушка. Помилосердствуй. Кристина. Не имя, а хрупкое стекло. Девушка? Но ей было почти двадцать два – женщина, пусть даже от ее жизни откололся кусок. Несчастная? Но она приземлилась на обе ноги. Раненая душа, едва оправившаяся от болезни. Поврежденный цветок. Но, пересаженная в новую почву – я пока еще не видел фотографий, – она расцвела. 10 Выезжаю на Парксайд. По другую сторону – парк Уимблдон-коммон: море сияющей желтой листвы. Ну а о нем что думать? О муже, о Роберте – о Бобе? Почему и сейчас мне с моим грубым, неотесанным умом частного сыщика это кажется какой-то дурацкой шуткой? Гинеколог женился. Гинеколог крутит роман. Может ли женщина полюбить гинеколога? Но полюбила ведь. Правда, он им еще не был, когда они познакомились. Просто студент, и она была студентка, и летом он предложил ей попутешествовать с ним на его темно-красном «мини-купере» по югу Франции. «У меня французский язык, у него машина…» Такая поездка либо оборачивается бедствием – бедствием, заключенным в темно-красный пузырь на колесах, – либо дарит успех на долгие времена. В их случае – успех. Если есть дипломатический иммунитет, то не должен ли быть и гинекологический? Своего рода защита. И как это действует на женщин? «Я гинеколог». Отвращение или возбуждение? А я частный сыщик. Ясно, что у него не было иммунитета. Девушка под его крышей. Хотя такое произошло у него впервые – тут Сара не сомневалась, она точно знала. И раз так, то, когда это случилось – как бы оно ни случилось, – на него точно поезд налетел. Под своей собственной крышей, с беженкой, взятой из жалости. Разумеется, эта-то самая жалость… Еще к тому же и гинеколог. Да, наверняка это сшибло его с ног. Переехала она к ним в одну сентябрьскую субботу три года назад. Вошла в номере четырнадцатом по Бичем-клоуз в число домочадцев. Конечно, она побывала там и раньше – посмотреть, познакомиться. Встретилась с мистером Нэшем. «Боб – Кристина». Как, интересно, они с этим обходятся – с профессиональным ярлыком, который на них висит, – когда протягивают для знакомства руку? Не берут ли на вооружение специальную улыбку – чуть извиняющуюся, чуть детскую? Или предпочитают живость, открытость? Я частный детектив. Можете звать меня Диком… «Он работает в Фулеме, в больнице Чаринг-Кросс – плюс, конечно, частная практика. Один день в неделю в Парксайдской больнице. Только на холм подняться. Удобно». Окна выходят на Уимблдон-коммон. Все это, разумеется, в порядке пробы. Может быть, и ненадолго – «пока все как-нибудь не образуется». Она не имела права работать за вознаграждение, но получать благотворительную помощь закон не запрещает. И если ей было неловко, она могла считать себя их неоплачиваемой квартиранткой-помощницей. Своего рода шутка, конечно, но оказалось, что это именно так – по крайней мере поначалу. Она хотела что-то делать – это было не обязательно, но она делала. Чистила, убирала, ходила за покупками. Служанка из благодарности. Первоначальная вежливая, прохладная, послушная стадия. И готовка. Я задумался: готовила она или нет? Вряд ли – наверно, это была Сарина прерогатива. Но, возможно, помогала – стала, так сказать, младшим поваром. И действительно (я правильно угадал) именно так они познакомились по-настоящему. За стряпней. Не худший способ. Вот как прохладная и неловкая фаза переросла в нечто другое. Своя, домашняя девушка. Кухонное тепло. Хорошая еда, зимние вечера. Добрые, щекочущие ноздри запахи. Может быть, Сара даже узнала от нее что-нибудь новое? Что они там, в Хорватии, едят? В те дни они вряд ли там особенно разъедались. Чем кормят беженцев в лагерях? Кухонный «след», оказалось, все-таки был. Подле девушки, готовой исполнять роль служанки, у Сариной плиты стоял призрак. Всего призраков было три, но брат, провоевавший всего несколько недель, – звали его Милош – в свое время работал в ресторане, сначала на кухне, потом официантом. Слишком красивый, сказала Кристина, чтобы его долго держать на кухне. Это было летом, до всех событий, в разгар туристического сезона. Прибрежный ресторан в Дубровнике. Славное горячее времечко – богатейший урожай иностранных девиц. Никогда не знаешь, что тебя ждет. Но та первая сентябрьская суббота – Сара потом мне рассказала – обернулась чуть ли не катастрофой. Она чуть ли не готова была сказать себе, что все это ужасная ошибка. Что она сама во всем виновата. Они заехали за Кристиной (на его «саабе») и погрузили в машину несколько ее коробок и сумок. Все было обсуждено, согласовано, устроено. Но, к их удивлению, она сидела в машине молча, даже не глядя на них, как будто не была с ними знакома, как будто находилась под арестом. Казалось, в любой момент, на любом светофоре может внезапно выскочить. Когда приехали, она просто сидела, жестко выпрямившись, у их кухонного стола, а Боб молча носил в ее комнату коробки. Теперь это был ее дом, ее пристанище, но она словно бы старалась здесь не быть. Что-то произносила, бормотала про себя, но не по-английски и не на каком-либо другом из понятных Саре языков. Просто сидела в доме на Бичем-клоуз как арестантка. А потом – «слава богу» – потекли слезы, ручьями, потоками, минута за минутой, и Сара просто обняла ее, рыдающую и стонущую, и знала при этом, что все будет хорошо, что, когда слезы прекратятся, можно будет что-то начать. Она никогда раньше не видела Кристину в слезах. Видела студентку с хмурой складкой меж бровей, с темными глазами, где стояла какая-то еще другая темнота, – но в слезах никогда. Я могу себе это представить. Помещаешь туда себя. Они вдвоем в этой кухне. Девушка рыдает, Сара держит ее в объятиях, как будто нет сомнений в том, кто из них нуждается в защите. А он? Он-то что? Как ему быть, когда они слеплены воедино у кухонного стола? Он таскает наверх коробки – носильщик, и только. Снует между машиной и домом, хрустит гравием дорожки. Он тоже это чувствовал. Облегчение. Что после рыданий станет лучше. Может быть, и в его горле взбух комок – хотя ему-то, с его профессией, к женским слезам было не привыкать. Не такая уж безумная затея, в конце концов. Они поступили правильно. Но сейчас, стоя с пустыми руками в дверях кухни, как ему быть? Гинеколог. Но тут нужны женские руки. Он, должно быть, благоразумно вышел, оставил их одних. Сентябрь, свежо. Но он ходит около дома, разогретый тасканием коробок, ходит туда-сюда, как человек, чья жена мучается родами. Старается, должно быть, думать о другом – например, об уехавшем в Сиэтл сыне, который и знать не знает (узнает ли вообще?), что в его кровати будет спать хорватская беженка. Смотрит, должно быть, на свой сад, на соседские сады, на деревья, которыми окружены дома. Первые осенние ягоды. Отсвечивающие паутинки. Но даже туда, может быть, доносились рыдания, отдававшиеся у него в груди, и, расхаживая, он мог даже заглянуть в кухонное окно и встретиться глазами с женой (голова Кристины у нее на груди), ровно глядящей ему навстречу. Я знаю, какая мысль должна была прийти ему в голову – новая для него мысль. Затылок Кристины, содрогающаяся шея. Что он не может этого, разве не так? Это ему возбраняется, верно ведь? То простое, очевидное и целительное, что сделала Сара. Обнять ее. 11 Фотографии она привезла во вторник. Так действительно лучше. Архив в голове. Чем меньше такое гуляет по почте, тем лучше. Предположим, все вышло, как она хотела, – а потом он узнал, что за ним была слежка. Черта, которую они переступают, – не простая черта. Хоть и обиженная сторона, но шпионят за мужьями. Тоже кое-чего требует. Своя маленькая сеть обмана. Сказать по правде, мне не нужны были эти фотографии. Я должен был следовать за машиной, где едут мужчина и женщина. Но это добавляло скрупулезности. И означало, что она, может быть, опять ко мне придет. Все это она теперь знает. Дни, когда не я ее посещал, а она меня. Приехала довольно поздно, сразу после занятий. Вторники и пятницы – дни курсов английского. И не происходило ли опять что-нибудь тогда, в то самое время, в фулемской квартире? Почти полшестого. Снаружи темень. Вторая, третья встреча – и люди меняются, как будто сам воздух вокруг них делается другой. Она, наверно, весь день носила с собой эти снимки – муж и его любовница, притиснутые друг к другу в сумочке. Если бы я был идиотом, сказал бы Рите: «Знаешь что – поезжай уж, на сегодня все…» У нее были не только фотографии – еще дата и номер рейса (так что работу я получил). Когда она мне их сообщала, в ее глазах что-то зажглось. Короткая вспышка, проблеск. Я понял, как она может выглядеть – в свое время такое, наверно, бывало нередко, – когда по ее лицу прокатывается настоящая радость. Ее взгляд у отдела деликатесов: «Ну, и что сегодня?» Кажется, я подумал: она выглядит так, будто вот-вот выйдет на свободу. Это должно было произойти вечером двадцатого ноября, в понедельник – то есть через три недели. Сначала в Женеву – официально зарегистрироваться как возвращающаяся беженка. Оттуда в Загреб. Я задумался о процедуре. Зарегистрироваться. Что, все это было проделано открыто? Что, муж и билет ей показал – как доказательство, как обещание? Или просто сообщил на словах? Это не был, конечно, его билет. Но их могло быть и два – или ни одного. Женева. Это могло означать любое место на свете. Но все это она, должно быть, прокрутила в голове сама. Иначе почему здесь сидит? Будь тут что-нибудь наверняка, разве пришла бы ко мне опять? Я спросил: «Вы видели билет?» «Она его купила». Я посмотрел на нее. Да, есть способы проверить, включено ли то или иное лицо в список пассажиров. «Такой рейс существует. В семь тридцать вечера. И я проверила – она в списке. Только она». Тоже, значит, детектив. Сыщицкий огонь в глазах. Но он может купить себе билет в любое время. И если ты хочешь сбежать, скрыться, сделать ноги, ты можешь принять кое-какие конспиративные меры. Скажем, купить билет, которым не собираешься воспользоваться. Все эти возможности она видела. И все равно чем-то таким светилась. Это происходило, происходило на самом деле. Освобождение? По крайней мере тот или иной вердикт. Вид способной, прилежной студентки в ожидании оценки за проделанную работу. На мгновение я почувствовал себя ее преподавателем. Я вспомнил Элен в подростковые годы. Ее ненависть ко мне. «А фотографии принесли?» «Да». Расстегнула сумочку. Домашнее задание, готовое к сдаче на проверку. Вынула жесткий конверт, достала фотографии и положила на стол. Наклонилась над ними с таким же заботливым видом, как если бы показывала снимки своих детей. «Для идентификации». Что она выбрала? Как мы выбираем? На одной карточке – Боб в вольготной позе. День явно нерабочий. Свободная рубашка с закатанными рукавами, в нагрудном кармане солнечные очки, на плечи накинут пуловер. Едва возникшая улыбка. Обаятельный мужчина лет сорока пяти. Как должен выглядеть гинеколог? Каковы характерные признаки? Он казался худощавым, ладным крикетистом: верный глаз, меткая бита. Лоб завешивает прядь темных волос. Можно вообразить, как он отводит их назад. Что говорить в таких случаях? Какие-нибудь пустые слова? Одобрять их выбор мужа? Мне не надо было спрашивать: снимок был сделан позапрошлым летом – до появления Кристины. Фотография Боба, которую дали потом в газетах, была, видимо, добыта по профессиональной линии. Предназначалась для какого-нибудь медицинского издания. Только лицо и плечи. Вид подтянутой, приятной надежности. Снято в фотоателье. Кристина вышла хуже – снимок был даже чуть мутноват. (Не потому ли Сара его выбрала? Но много ли было, из чего выбирать?) Стройная девушка в джинсах, свитере и старой куртке – такое впечатление, что с чужого плеча. Кто ее раньше носил – Сара? Боб? Кристина была снята в саду дома номер четырнадцать за каким-то делом – может быть, сгребала листья. В руках черенок грабель или метлы. Вид при этом такой, словно фотоаппарат смутил ее, и она изобразила на лице нечто не вполне удавшееся, – выглядела бы лучше, если бы ее щелкнули исподтишка. Та первая осень (догадался я, и был прав), когда ничего еще не началось. Я снова увидел эти снимки, когда перебирал все, что не захотел сжигать. Ее карточка – большая тайна из двух. Неважная фотография или что-то смазанное в ней самой? Кто снимал и зачем? (Боб снимал. Куртка была его.) Могла бы сойти за итальянку – кому придет в голову Хорватия? Ей можно было дать и восемнадцать, и двадцать пять. Она не похожа была на женщину, которую я увидел три недели спустя – мельком, конечно, и самое близкое с расстояния в несколько шагов. Сначала садящуюся в черный «сааб», потом выходящую из него. Но это уже было после того, как она расцвела. И в любом случае (поверьте детективу) люди не всегда выглядят так, как они выглядят. Я рассмотрел фотографию и кивнул. Что я, опять же, мог сказать? Что она выглядит как бедствие, как разрушительница браков? Или как потерянная душа, которую всякий захотел бы взять под опеку? Но я знал (я так думаю), что на уме у нас обоих. Вот они на моем столе – как отобранная пара. А мы с ней арбитры. Подходят они друг другу? Чета? Так ли предопределено? Поворачиваю и еду вдоль парка Уимблдон-коммон. Свет между деревьями, как между спицами колеса. Как люди выбирают? Как происходят такие вещи? Может быть, Рита теперь откроет брачное агентство? Моя фантазия всего-навсего. Та же работа, но в обратную сторону. Досконально все изучить и в один прекрасный день сказать клиенту: «Я нашла вашу другую половину». В тот день я услышал, как Рита за дверью кашлянула. Ей не слышно, какие слова звучат у меня в кабинете, как и мне не слышно, что она говорит по телефону. Но она чувствует, когда тон становится разгоряченным, отчаянным, истерическим. Медсестра Рита. Или когда ничего не говорится вообще. Я буднично положил одну фотографию на другую. Может быть, и сам кашлянул. «Хорошо, – сказал я. – Теперь я их видел. И теперь у нас есть дата и время. – Может быть, она обратила внимание на это „у нас“. – Если вылет в семь тридцать, а регистрация за час… Из Фулема в аэропорт прямой путь – но в это время дня… Будет ли у вас возможность дать мне знать, когда мистер Нэш поедет за мисс Лазич?» Поглядела на меня, как на тупицу. «Он за ней не поедет. Он там и будет». «Понятно». Взяла фотографии и бережно положила, как драгоценность, обратно в конверт. Потом в сумочку. Там им и место – в родном гнездышке. «Да, теперь вы их видели». Странный взгляд – будто совершился какой-то акт эксгибиционизма. А я только и видел, что ее колени. Застегнула сумочку. Я сказал: «Я так и так сейчас кончаю рабочий день. – (Рита не только отпирает, но и запирает иногда. И пусть себе думает что угодно.) – Хотите чего-нибудь выпить?» 12 И еще одно, чего я не ожидал: они благодарят тебя за это, чуть ли не любить начинают, хотя должны, казалось бы, ненавидеть. Ведь от тебя они узнают о плохом, ты тот вестник, которого надо казнить. Да, все обстоит примерно так, как вы думали, да, ваш брак, похоже, летит к черту… И вдобавок ты мужчина. Из них, из подлецов. Но хоть ты и начинаешь как ее враг, как враг за ее же деньги, мало-помалу ты становишься ее союзником, даже другом – бывает, по крайней мере, такое. Вместе в этом, это между вами двумя. Разве кто другой сказал бы ей эту болезненную, интимную правду? Иные, само собой, до конца остаются настороже. С ними все время надо смотреть в оба. Учишься делать скидки, говорить с ними, как с больными (полицейский опыт тут мало помогает). Полуконсультант, полуутешитель. Им всем надо набираться решимости, они все считают себя неповторимыми, и не годится устраивать им холодный душ: сердце мое, хлеб мой, масло мое, не ты первая, не ты последняя… «Не спешите… Своими словами…» (Чьими же еще, интересно?) Союзник, а бывает, и сообщник. Это превращается почти в приключение. И бывает, что в тот самый момент, когда она узнаёт худшее, между вами возникает дружба. Она благодарна тебе за это – даже платит тебе за это. Кто еще мог бы сказать ей обо всем так прямо? Ты видишь ее в унижении, в гневе, в первом запале мести. Она ищет компенсации. И ты глазом моргнуть не успел – хотя у тебя наготове бумажная салфеточка, бутылка виски, хорошо обкатанные слова, – как она, а не ты, протягивает руку (тебе, впрочем, это тоже было бы простительно, это даже лучшее, что ты мог бы сделать). Пришла нанять тебя в ищейки, поручить тебе разузнать то и это, но ты глазом моргнуть не успел, как она больше всего хочет, чтобы ты ее обнял. «Большей частью женщины, Элен…» Когда, давно уже, я пережил позор и впал в немилость – когда я ушел из полиции и Рейчел ушла от меня, – Элен, вот кто меня поддержал. Не то чтобы считала меня безгрешным – но поддержала, факт. Очень странно, после такой вражды. Скорей можно было подумать, что станет злорадствовать. По крайней мере возьмет сторону матери. Но она взяла мою сторону. Очень странно. Ей уже почти тридцать, мне за пятьдесят. Возрастной разрыв между нами не изменился, но когда мы сейчас видимся, кажется, что мы чуть ли не сверстники, просто двое взрослых. Совсем не то что, скажем, когда мне было под сорок, а ей пятнадцать. Она устраивала мне веселую жизнь – мало мне было полицейской работы, еще и дома ад кромешный. Думаю, она меня ненавидела. Мать, может быть, тоже, но меня точно, особенно за то, что я полицейский. «Мой папа работает в полиции» – такое в те дни подростку нелегко было выговорить. Не модно, гниляк. Даже если я хожу в штатском, даже если это не так бросается в глаза. Мой папа работает в полиции и, значит, не на нашей стороне. Мой папа фараон, легавый, мусор. Я иногда думал – слабое, впрочем, утешение, – что, родись у меня сын, было бы, может, еще хуже. С другой стороны, иногда жалел, что у меня нет, помимо дочери, еще и сына. Элен направляла бы на него часть своей злости. Хандра, вспышки, заряженное гневом молчание. Откуда все это берется? И Рейчел, учительница в начальных классах, которой не привыкать к выходкам маленьких сволочей. Но между Рейчел и Элен была, чудилось, какая-то непонятная связь. Дочь полицейского, жена полицейского – что из этого выходит? Мне всегда казалось, что они союзницы. Может, и не в профессии моей было дело. Может, это и не главное. И не в том только, что ей на мне хотелось сорвать злость. Она и на себе ее срывала – так мне казалось. Срывала на себе, чтобы сорвать на мне. Носила эту жуткую одежду, волосы раз в месяц перекрашивала в другой цвет, заставляла их топорщиться на манер старой щетки. Как ее в школе терпели, не понимаю – правда, мы получали оттуда письма насчет приличий по части одежды и внешности. А я-то ведь был полицейский. Блюститель порядка. А Рейчел прочили в заместители директора. Что странно, училась Элен совсем даже неплохо. Чего не скажешь обо мне в школьные годы. Оценки хуже некуда. (Я, конечно, рассказал сейчас Элен большую часть, почти все рассказал.) Потом воткнула себе сбоку в ноздрю украшение. Потом другое в другую ноздрю. Тогда это еще не стало чем-то вроде униформы. Ее нос, ее дело. Но по выходным отправлялась гулять с какой-то девчоночьей компанией – кто они такие, мы не знали – и, случалось, не ночевала дома. Полицейская должность не избавляет от беспокойства – добавляет, если уж на то пошло. И я, случалось, думал, что рано или поздно мне придется вызволять ее из какой-нибудь каталажки. Я в полиции, она в каталажке. Наркотики, что хотите. И это будет для нее самое клевое, ее день. Наилучшее воздаяние. Поэтому, когда оскандалился я, а не она, когда меня выгнали со службы, когда я оказался на поверку недобросовестным полицейским, плохим полицейским (хотя в чем-то плохим, а в чем-то и нет – ведь дослужился же до детектива-инспектора), от нее можно было ждать торжества, злорадства. Но поди угадай, чем такое отзовется. Если полицейский – это плохо, то плохой полицейский… Минус на минус – что в итоге? Мы оба знали, чем это отозвалось в ее матери. Почти мгновенно Рейчел решила, что я не просто плохой полицейский – что я еще и плохой муж, что я вообще плохой. Решила, что больше я ей не нужен, и пошла отдельным путем. Вот чем в ней отозвалось. И можно было подумать, что Элен от нее не отстанет. Но к тому времени она кончила школу и перестала жить дома. Уже пошла своим особым путем (что, откровенно говоря, принесло некоторое облегчение). Училась теперь в колледже, в художественном колледже – не такая уж, значит, сорвиголова. Под вызывающим наружным слоем – прилежная ученица, которой особенно хорошо давались теория и история искусств. Впрочем, даже это она превращала в палку, чтобы при случае меня ударить. Меня, безмозглого тупицу из полиции. (Хотя я тоже в свое время учился в колледже – в полицейском, с освобождением от работы на учебные дни. Потел на полицейских экзаменах.) В искусстве, каюсь, я мало что понимал и невысоко его ставил. В разглядывании картин большого смысла не видел. Как и в том, чтобы их малевать. Хотя, если бы дошло до такого разговора, я сказал бы Элен, что затем-то полицейские и нужны: чтобы законопослушные люди могли спокойно ходить в картинные галереи и разглядывать, что там висит. И всем остальным заниматься. Втыкать себе в носы булавки. На что иначе цивилизация? Но ничего такого я, конечно, не сказал. Красная тряпка для быка. Я даже пробовал ради нее заинтересоваться искусством. «Ты детектив, папа, но ты глядишь и не видишь. Глядишь и не замечаешь». Я даже ходил в картинные галереи, смотрел – и зевал. Даже поднатаскал себя по части Караваджо, ее любимого художника (хотя, по мне, все это смахивает на восковые фигуры). Оказалось, он тоже немножко сорвиголова – беззаконник по совместительству. (Был тут для меня какой-нибудь знак или нет?) И немножко голубой вдобавок. Потом она перестала жить дома. Потом – через два года – я перестал работать в полиции. Потом Рейчел перестала быть моей женой. Потом Элен вернулась домой. В смысле, пришла меня навестить, пришла показать, что взяла мою сторону против Рейчел, которая тем, что повернулась ко мне спиной, сделала себя в глазах Элен главным источником зла. «Нельзя так говорить про мать, Элен». «Какая она мне мать». Рейчел она так и не простила – но, похоже, простила меня, причем довольно быстро, не успел я даже выставить руку и сказать, что сам во всем виноват, что не должен был так вести себя, что раскаиваюсь. Я и сейчас вижу лицо Рейчел (оно сделалось, правда, смутным, странным и зыбким, лицом женщины, которую я, может, толком и не знал), когда она сказала мне: «Я не могу с тобой оставаться, Джордж. Ты понимаешь, что я говорю?» В лице больше осуждения, чем у любого из судей, каких я видал на процессах. «Я не могу оставаться твоей женой». И ощущение помню – до той поры его ни разу у меня не было, хоть земля разверзнись у ног, – что я падаю. Просто падаю, как падаешь, когда знаешь, что приземляться некуда, бесконечно, будто в космосе. Я и сейчас, бывает, падаю во сне, как тогда. Может быть, у всех случаются такие сны. А Саре что теперь снится? Падаю. С обрыва, с утеса жизни. Но в этих падающих снах всякий раз вижу над собой точку, с которой упал, и чувствую наплыв тошноты от первого рывка. А там, на самом верху утеса, – Дайсон, стоит и глядит вниз и смеется надо мной. Хохочет до колик. Ржет, черт его раздери. Надо же, даже толкать не пришлось. А иной раз там стоит не Дайсон, а Рейчел, которая никогда не смеется. Но Элен – та пришла меня навестить, когда Рейчел уехала, когда я остался в доме один. В нашем доме до тех пор, пока мы не разобрались, что кому, и я не переместился в Уимблдон. Один и без работы. Элен пришла просто взглянуть, все ли со мной в порядке, убедиться, что я держу себя в руках. Посмотрела на меня, потом обвела все глазами, как будто искала трещины в стенах. Очень странно. Эта отбившаяся от рук девчонка, которая раньше не упускала случая мне насолить, теперь превратилась в милую маленькую (впрочем, не такую уж маленькую) маму-дочку, которой никогда не была. Цвет волос даже приглушила, даже оделась поскромней. К тому времени она уже кончила колледж и работала где-то дизайнером. Двадцать лет, малюткой не назовешь. Когда она уезжала после тех визитов, я стоял в дверях (соседи, конечно, знали: в доме номер три не все по-старому), смотрел, как она садится в старый «Рено», который купила, как включает сцепление, как машет на прощанье рукой, – смотрел и думал простую, очевидную вещь: она взрослая женщина, у нее своя жизнь. Но моя ей небезразлична. Смотрел, пока не исчезали ее задние огни, потом шел в дом. Осенние вечера, сырые и холодные. Дымный воздух. «Глядишь и не видишь». Соседи знали, что я был сыщиком (кто обрадуется такому соседству?), но уже не сыщик. Так что теперь они за мной шпионили. Чувство, что ты опять один в доме. Точно вода льется в корабельный трюм. Она даже мне готовила – и совсем неплохо готовила, – как будто я вдруг перестал есть. (Я пил – это она заметила.) Старая мудрость на случай беды: не забывай питаться. Элен, моя дочь. Вот как это началось. Моя кулинария, мое самообразование по этой части. (Изобразительное искусство тоже, но главным образом еда.) Этому тоже в полиции не учат. Я освоил готовку. Сперва простые вещи, под присмотром Элен (а она-то где научилась?), потом уже сам, в долгие пустые часы, с помощью кулинарных книг, в их компании. Цветные соблазнительные фотографии блюд. Я почувствовал, что у меня есть жилка. Перешел к довольно сложным рецептам. Хотя, если честно, все это для того только, чтобы жизнь не рассыпалась. Целый день можно нанизать на приготовление и прием пищи. И для того, чтобы порадовать Элен. Доказать, что и впрямь держу себя в руках. Вот как у нас возник этот порядок. Элен приезжала вечером раз в неделю, и я готовил к ее приезду ужин. Из трех блюд, по полной программе. И стол накрывал не абы как: свечи, салфетки, винные бокалы. Она была моей единственной гостьей – и дегустатором, арбитром. Мои успехи, надо сказать, произвели на нее впечатление. Я превзошел свою наставницу. Она даже одеваться стала немножко по-праздничному. Едим, разговариваем, пьем вино. Лучший день на неделе. Дни, нанизанные на ужины, недели, нанизанные на эти дни. Я мало спал тогда – такая была полоса. А когда спал, видел сны. Падал. Бодрствуешь день и ночь во все часы, готовый делать дело, от которого отлучили. Свое привычное дело. Это не уходит. Я сказал потом Маршу. Не прекращается. Это и не работа даже, это что-то внутри, это как ты устроен. Лучше линялый сыщик, выслеживающий неверных мужей, чем совсем не быть сыщиком… Элен, понятно, была не в восторге. Частный детектив – это, она считала, слишком скучный, слишком очевидный ход. Все равно что нацепить значок со словами: «Полицейский-неудачник». И грязноватенько (а в полиции что, стерильная работа?). Ее старый папаша. А кем, по-твоему, мне быть, Элен? Художником? Шеф-поваром? Марш по-прежнему, хоть и на пенсии, просыпается рано, как на дежурство. Он сам мне сказал, когда мы играли в гольф. Я долго об этом думал: не предложить ли ему работать у меня? Или лучше не стоит, если сам не спросит? Ведь, помимо прочего, у меня есть Рита. Дни, когда я ждал Элен, лучшие дни на неделе. Когда единственной пищей, какой хотел мой ум, в какой он нуждался и какую мог переварить, было – планировать ужин. Конечно, мне приходила в голову простая мысль – и ей тоже: она стала моей женщиной. Женщиной в моей жизни. Я готовился выйти на рынок, открыть частное агентство. Но это был один вопрос, и когда он разрешился – когда я опять начал ходить по следу, – остался другой. Думаю ли я найти себе кого-нибудь? Такое бывает. Так мужчина в моем положении обычно и делает. Новая женщина. Не дочь. Мне было только сорок два. Только. И если я приобретал эти… навыки. Если я мог принимать, угощать… Приглашай их пробовать твою стряпню. Подливай им вина. «Почти одни женщины, Элен…» Но к тому времени, как я это произнес, к тому времени, как я сделал это не вполне точное замечание, Элен уже примирилась с моей работой частного детектива – ведь и сама она, если на то пошло, перекинулась с чистого искусства на интерьерный дизайн (эту тему, я чувствовал, мне не стоит очень часто затрагивать). И оказалось, что моя работа имеет одну особенность, неожиданную для нас обоих. Большие возможности для меня и источник интереса – забавы? – для нее. Ее старый папаша. К тому времени, как я это сказал, она, думаю, знала, что я уже осваиваюсь. «…Женщины большей частью». «И чем это плохо?» 13 Еду мимо Парксайдской больницы. Аккуратная живая изгородь, опрятный передний двор, стеклянные двери. Можно принять за спокойный, неброский отель. Потом кольцевая развязка у Тиббетс-корнер. Выезжаю на шоссе A3 – справа Патни-хит, слева Уимблдон-коммон, чуть дальше Ричмонд-парк. Все эти куски прирученного ландшафта, бывшие пустоши и выгоны, обильно поросшие деревьями. И жесткая, громкая, безжалостная сквозная магистраль в шесть рядов. Не знаю, думает ли обо мне Рейчел, любопытствует ли. Два года назад, очень может быть, прочла в газетах про дело Нэшей. В некоторых заметках я был упомянут. Частный детектив, нанятый миссис Нэш… Господи, это же Джордж. Он, точно он. Любопытствует? Но я же «ушел из ее жизни», как и она из моей. А когда кто-то ушел из твоей жизни, он для тебя все равно что умер. И если бы она увидела меня сейчас – если бы увидела, что я сейчас делаю, – что, спрашивается, могла бы подумать? Что я совсем спятил, рехнулся окончательно? Дорога идет вниз. Ехать осталось всего ничего. Солнце светит почти точно в лоб, поэтому все впереди металлически блещет и сияет, как гладь огромного ледяного желоба. Уже, конечно, директор школы. С трибуны актового зала обращается в этот прекрасный день к маленьким прекрасным личикам. Иногда мне думается, что она и вправду меня видит, следит за мной и что воображает в свой черед, будто я слежу за ней. Такая у нас обоих способность, такое право, потому что столько прожили вместе. Смотрит, как я скольжу. Чушь, конечно. Не может она меня видеть. Даже Сара не может. Хотя с ней все иначе: я стараюсь ее оттуда вызволить, стараюсь быть ее глазами. Нет, Рейчел на меня не смотрит. С какой стати? Как мы выбираем? Просто встречаемся, расходимся, идем своими дорогами. Тут ни законов, ни правил. Мы не для того здесь, чтобы следить друг за другом, оберегать друг друга издалека. 14 Сворачиваю на кладбище. Это после универмага «Асда». Здесь есть подъездной путь, кольцевая развязка, ворота. На территории – узкая прямая аллея. Знак говорит – десять миль в час, как будто тебе может прийти в голову разогнаться. Как будто контраст с бешеной A3 не всем очевиден. Здесь все движется медленно. Если движется. Патни-вейл. В этом слепящем свете могильные камни кажутся кусками свадебного торта. Но во рту у меня по-прежнему черный вкус. На траве поблескивает паутина тающего инея. Я помню дорогу. По аллее; машину поставить у крематория, где работа уже спорится. Одна группа прощающихся выходит, другая собирается на площадке для парковки. Люди кивают друг другу. На меня, когда подъезжаю, смотрят так, словно я могу быть одним из них. Неизбежная фраза, одна из немногих, какие приходят им сейчас на ум: хороший день для этого. Красивый. Холодный, но красивый. Крематорий не простаивает. Но Боб не хотел, чтобы после смерти его сожгли. Судя по всему, сам сказал или написал. Надо же – ученый человек, врач. Его кусочек суеверия. Вылезаю. Беру с заднего сиденья куртку, шарф и розы, на секунду кладу розы на крышу машины. Выходящие из крематория движутся кто куда с оглушенным, неуверенным видом, как прибывшие наконец на место участники автобусной экскурсии по не известному заранее маршруту. Иду с цветами к могиле. Идти недалеко, но дорожки под деревьями приводят меня туда, где, кроме меня, кажется, нет ни души. Живой души по крайней мере. Листья на деревьях как нарисованы краской – такие яркие. Тронутые морозом цветы на свежих могилах кажутся остатками праздничного убранства. Памятник у него простой – полированная гранитная плита. По-прежнему выглядит так, словно ее поставили вчера. Имя, фамилия, даты. Прочтешь и подумаешь: не очень долгая жизнь. Никаких указаний на то, что здесь лежит жертва убийства. Я подхожу ближе – медленно, точно здесь какая-то черта, край. Хочется быть по меньшей мере спокойным, по меньшей мере пристойно-почтительным. Но чувствую, как вздымается ненависть, та же внезапная сумасшедшая ненависть, что и год назад, – может быть, даже еще неистовей. Где иней растаял, трава кажется чистой, промытой. Помедлив, делаю шаг вперед, вынимаю цветы из обертки, комкаю ее, сую в карман и кладу розы по-быстрому – никакой заминки. Ни жестов, ни тихих слов. Что это могут быть за слова? Но просто повернуться теперь и уйти я не могу. Какое-то время надо постоять, посмотреть. Грудь ходит ходуном, хоть я и прирос к месту. Второй раз. Пришел. Снова пришел. Здесь – вместо нее. Отметить годовщину. Отдаю дань уважения (так, кажется, говорят?), хотя на самом-то деле сейчас виню его, ненавижу. Вот что ты сделал, вот что ты с ней сделал. Позволил ей сделать это с тобой. Солнце светит вовсю, а я черен от ненависти. Может быть, через восемь лет, через девять – сколько их там окажется, – когда она отбудет срок, я приду сюда и не почувствую этого. Приду примиренный – или не приду вовсе. Мой срок тоже будет окончен. Букет роз кажется тут недоразумением. Вспоминаю девушку в цветочном магазине. Ее улыбка. «Перебери все случаи…» Устроил все здесь Майкл, ее сын. Без малого два года назад. Прилетел из Сиэтла – взял «отпуск сочувствия», который продлился три месяца с лишним. Не знаю, сколько раз был у Сары. Знаю, что бывал, но думаю, что добра из этого не вышло, что сочувствия никакого не было. И знаю, что я ревновал: Сара все эти месяцы не хотела меня видеть, не черкнула мне ни строки. Впрочем, кто, собственно, я такой? Сыщик, нанятый на время. А он сын – разница. Знаю, что он встречался с ее адвокатом. Что говорят адвокаты сыновьям в таких случаях? Знаю, что он встал на сторону отца. Ничего удивительного. Как Элен – на мою сторону. Со мной, разумеется, встретиться не пожелал – хоть я и пытался. Но кто я такой? Наемный шпион его матери. Ревность к сыну, который побыл и отправился восвояси, поехал к себе в Сиэтл и не стал делать того, что я делаю раз в две недели вот уже полтора года. Ничего больше от Майкла. Один я. Второе наказание – как еще одна смерть: ты мне больше не мать. Она трудно это перенесла, знаю, догадываюсь. Скажем, если бы Элен не… Но могла ли она, она его винить? И ему-то каково пришлось? Потерять разом и отца, и мать. Трудно – наверняка. И стоять-то здесь ему наверняка было тяжело – здесь, на этом месте, две осени назад, среди потрясенных родственников отца. Тело лежало в морге почти три недели. Сара, конечно, не могла прийти. Не была свободна. Но я пришел. Я здесь стоял. Фокусник – возник ниоткуда, посмотрел и исчез. Потом дал отчет об увиденном. Декабрьский день. Не такой, как сегодня. Сырой, хмурый, теплый. Мокрые комья земли, затоптанная трава. Думаю о Рейчел, как будто ее глаза смотрят мне в спину. Как можно ненавидеть мертвого? Нелепость. Такая же нелепость, как бояться, что после смерти будешь чувствовать огонь. Но я ненавижу – даже два года спустя. Вот что ты с ней сделал, вот куда ты ее отправил. Стою и ненавижу его. Сара не знает. «Съезжу и цветы положу». Был бы он жив, я, может, убил бы его. Нелепость – и тем не менее. Саре никогда не скажу. Убил бы – но мертвого не убьешь. Да, я поехал. И положил цветы. Красивый день, сияющий, ясный. Деревья – как два ряда факелов. Нет, он молчит. А был бы у него дар речи, он, может, сказал бы: «Нет, ты не чувствуешь ко мне ненависти, какое там. Ты совсем другое чувствуешь. Ты доволен, разве не так? Я оказал тебе услугу. Ты доволен, что находишься там, а я здесь». 15 Как это началось? И когда? Даже Сара не могла сказать. Но она знала: началось. Почуяла, как мы всегда чуем первые веяния, носом, а видимые признаки появляются позже – следы, улики в подтверждение тому, о чем уже сказал тебе нос. Какое-то время она была вроде меня – детектив, частный нюх, уловительница следов, запахов, – но не хотела этим быть, не хотела знать то, что уже знала. Потом однажды бросила на него взгляд – на мужа, на Боба, – взгляд, сказала она, на который она не думала, что способна. И под этим взглядом он треснул, раскололся, вынужден был сознаться. Что странно, вел себя так, будто он беспомощная жертва, будто его, а не кого другого, надо жалеть. Старая уловка – очень может быть. Но не было ли такого отрезка по меньшей мере, такой начальной стадии, когда он чувствовал, что куда-то скользит, съезжает, и пытался сопротивляться? Хорошее время, время доброты – осень трехлетней давности соскальзывала в зиму, – когда для них для всех что-то переменилось. Новое существо в доме, новая мягкая атмосфера. Потребность взять под защиту. Ему, наверно, следовало быть пожестче, помозолистей – более медиком, что ли. Разве он не привык? Сочувствие и добросердечие заскользили, стали таять, превращаться во что-то другое. Или это произошло в один миг? Могло быть и так. Один из моментов, когда все переворачивается вверх дном. Никаких предварительных петляний, никаких споров с самим собой, никаких ежедневных взглядов на нее – взглядов подставного отца и в то же время шпиона, скрывающегося в темноте. Момент, возможность. Они были в доме одни. Глухая зима. Шторы задернуты. Они метнулись друг к другу, как вспугнутые животные. Дверь осталась открытой. Их взгляд друг на друга был не двумя столкнувшимися и мгновенно отскочившими взглядами, а чем-то единым – скользящим затвором, который разом замкнулся, чем-то таким же недвусмысленным, как взгляд Сары на него несколько недель спустя. «Я всего-навсего посмотрела на него, Джордж…» Демонстрировать не стала, но думаю, я понял, что это был за взгляд. Как тот, которым она смотрела на меня в тюрьме во время первых свиданий. Нож, а не взгляд. Перестаньте играть со мной, Джордж. Не нужна мне ваша жалость. Как быть, если жизнь ставит что-то на твоем пути? Отрицать? Зажмуриться, повернуться спиной? Сделать вид, что ошибся дверью? Это не мне, это кому-то еще… Сочувствие, натолкнувшееся на что-то другое. А потом – возможность свалить все на «приступ сумасшествия» (известный способ, избитая формулировочка) и вести себя, как будто ничего не случилось. Как будто для него (и для нее) это не инфекция, сидящая теперь внутри. Как бы то ни было, в воздухе уже чуялось. Началось как повод проявить добросердечие – для него, для Боба. И вдруг ударило невесть откуда. Внезапный пожар. А ведь он не хотел гореть. А Кристина? Такая несчастная, такая беспомощная. Ей было двадцать два. Жизнь взяла и отбросила ее назад, в кратковременное новое детство (может быть) – или же заставила взрослеть быстрее других. Стать старше своих лет. А тут как раз – старший мужчина. И, так или иначе, она к тому времени расцвела. Выдернута и пересажена в комфорт и изобилие. Уимблдон. Неудивительно, что вначале она по-детски разрыдалась. В этой кухне. Но какая ей разница сейчас, когда она так много потеряла? Что она должна окружающему миру? Лицо без государства, только наполовину защищаемое законом. Все время, все эти месяцы, годы она, должно быть, крутила в голове мысль: я могла быть там, а не здесь. Я тоже могла бы погибнуть – хуже чем погибнуть. Я могла бы сначала увидеть, как убивают других – насилуют, потом убивают. Ей всегда теперь с этим жить. Но здесь, в Уимблдоне, у нее теплая постель. Лужайки, деревья. По каким теперь правилам играть? С ней тоже произошла перемена: чувство защищенности, скользя, превращалось во что-то другое. Компенсация: была ограблена, теперь наверстываешь. И так ли уж мы в молодости ранимы? Так ли уж нежны? Взять Элен: она ведь знала, что делает мне больно. Молодость дается только раз, и в ней есть своя свирепость. Этот Кристинин брат. Погибший солдат, а до войны красивый официант. Застрелен. Но пока был жив, драл этих заграничных девиц одну за другой, как будто знал, что времени у него в обрез. «Я спросила ее, Джордж, что она о нем думает – о брате, который так себя вел, который обращался с ними, как с добычей. Знаешь, что она сказала? Что все было не так, как я вообразила, совсем не так. Сказала, не будь он ее братом, сама встала бы в очередь». Я до сих пор обо всем этом думаю, до сих пор не закрыл дело. Работа, которая никогда не кончается. Иной раз мало смотреть и примечать. Надо поместить себя туда, влезть в их шкуру. В шкуру того, кто лежит под этой плитой, под этим букетом роз. Я думаю о его скольжении, о его падении сквозь жизнь. Как это началось? И как продолжалось? Когда Сара уже знала, но до того, как по молчаливому соглашению появилась квартира в Фулеме? Они – то есть она – не могли просто выставить ее за дверь. Она искала убежища и получила его у них. Правила гостеприимства. Но не нарушила ли она все мыслимые правила? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/grem-svift/svet-dnya/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Уимблдон – район на юго-западе Лондона. Бродвей – улица в Уимблдоне. (Здесь и далее прим. перев.) 2 Паста из маслин. 3 Гора Пан-ди-Асукар («Сахарная голова») находится у входа в бухту Гуанабара, на которой стоит город Рио-де-Жанейро.