Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Заступники земли русской

Заступники земли русской
Заступники земли русской Дмитрий Емец Во все времена Русская земля была щедра и богата: на ее необъятных просторах зрели тучные нивы, в лесах водилось зверье, не счесть было сокровищ в ее недрах. А уж о людях и говорить нечего – об искусных мастерах и мастерицах, о храбрых и сильных воинах. Потому-то многим и хотелось прийти на Русь, чтобы владеть всеми этими сокровищами. Множество захватчиков не давало покоя русским городам и весям: то хазары, то половцы, то немецкие рыцари, то татарские орды... Отбивались от них русичи, но приходилось и дань платить, и в чужеземной неволе томиться. И кто знает, удалось бы выдержать натиск всех тех, кто хотел покорить нашу Родину, если бы не князья, благородные заступники земли Русской. Под их знаменами поднимался народ за свою землю биться, не жалея сил, рубил супостатов. Много славных имен хранит история: Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Александр Невский, Дмитрий Донской... О трудном их подвиге служения отчизне и пойдет речь в этой книге. Дмитрий Емец Заступники земли русской КОЛЕНА ИАФЕТОВЫ Священное Писание говорит, что после потопа трое сыновей Ноя разделили землю. Звали их Сим, Xaм и Иaфeт. Симу достался восток – Персия, Бактрия, Сирия, Мидия до реки Евфрат, Вавилон, Месопотамия, вся Финикия. В жребий Хама выпал юг – Египет, Эфиопия, Фивы, Ливия, Нумидия, Масурия, Мавритания, Крит, Кипр и земли по течению Нила. Владения же Иафета составили северные страны и западные – Mидия, Албания, Армения, Kaппaдoкия, Capмaтия, Cкифия, Фракия, Македония, Далматия. Ему же досталось все, что лежало от Понтийского моря на север: Дунай, Днепр, Десна, Припять, Двина, Волхов, Волга. «В Иафетовой же части сидят русские, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, ливы. Ляхи же и пруссы, чудь сидят близ моря Варяжского. По этому морю сидят варяги: отсюда к востоку – до пределов Симовых, сидят по тому же морю и к западу – до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманны, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, корлязи, венецианцы, фряги и прочие, – они примыкают на западе к южным странам и соседят с племенем Хамовым», – рассказывает древнейшая летопись русская – «Повесть временных лет». Случилось же это расселение так: Одно из колен племени Иафетова поселилось в верховьях рек Амударьи и Сырдарьи, которые берут начало в пределах бывшей Российской империи – в Туркестанском крае. Племя носило название арии, что означало «почтенные, превосходные». Главным занятием ариев было скотоводство и хлебопашество. Землю они обрабатывали ралом, или сохой, сеяли ячмень, овес, полбу, не зная еще пшеницы и ржи. Многие ремесла были известны им в совершенстве: ткачество, плетенье, шитье. Оружие и украшения были у них из золота, меди и серебра. Иных металлов они еще не ведали. Знали арии и кораблестроение, делая просторные ладьи и плавая в них с помощью расширяющегося книзу весла. Скученную жизнь арии не любили. Несколько родов, происходящих от единого общего рода, селились отдельно, чтобы иметь простор для хлебопашества и выпаса скота. Каждый род выбирал своих князей и старейшин, которые творили суд в мирное время и предводительствовали в войнах. Смелые и отважные, арии не страшились гибнуть в бою и делали это с радостью, считая, что павшие в схватке храбрецы будут щедро награждены в загробной жизни. Трусы, напротив, будут в верхнем мире их слугами и рабами. Придерживались арии и обычая кровной мести, сурово отплачивая не только обидчику, но и членам его рода. Верили арии во всемогущего Бога, который назывался у них тем же словом – Бог, и, кроме него, поклонялись и его творениям: светлому небу – диву, солнцу, земле, заре, ветру и огню. * * * Шли годы. На плодородных землях племя Иафетово множилось, и тесна ему стала та страна. Старейшины и князья говорили друг другу: «Расселимся по иным землям! Не прокормят нас всех эти степи». Переселение ариев произошло не сразу – этот процесс занял долгие века. Выйдя в путь, они продвигались вперед очень медленно и основательно. Обнаружив подходящие плодородные земли, арии останавливались там для выпаса скота, засевали поля и собирали урожай. Если на пути им встречались чужие племена, арии воевали с ними, после же мирились и, заключая браки, постепенно образовывали единый народ. Вначале арийские племена проложили себе пути к долинам Инда и иных орошающих Индию рек, заселили Персию, Армению, Мидию. Другие арийские племена двинулись на запад. Они заселили щедрые земли Италии и Испании, понравившиеся ариям мягкостью приморского климата. Прибывшие следом племена, найдя эти земли уже занятыми, осели в Греции, которая хотя и была гористой, отлично подходила для земледелия и скотоводства. Погрузившись на гребные свои ладьи, которые через несколько веков превратились в быстроходные корабли, племена арийские заселили множество островов Эгейского моря. После греков и италийцев – племен, обосновавшихся в Италии и Испании, – на новые земли двинулись предки теперешних французов, а за ними германские племена, из которых образовались впоследствии немцы, англичане, голландцы, датчане и шведы. За германскими племенами тронулась в путь и та часть арийцев, которая, перемешавшись с местным населением, положила начало народу литовцев. С каждой следующей волной расселения ариев западная часть Европы с ее теплым континентальным климатом оказывалась все больше освоенной вышедшими ранее племенами. Поэтому когда в путь наконец двинулись многочисленные племена славян, они смогли заселить лишь восточную часть континента. Однако славяне – медлительные, неторопливые, более иных племен арийских склонные к оседлой жизни и землепашеству, не пожалели о том, что дольше других собирались в дальнюю дорогу. Доставшиеся им земли, хотя и менее плодородные, чем на юге и юго-западе Европы, оказались самыми просторными и обширными. На них славяне могли не тесниться, сдавливаемые со всех концов другими народами, но привольно и широко расселиться по просторным лесистым равнинам. Леса эти были полны дичью, а многочисленные озера и реки со множеством притоков и затонов изобиловали рыбой настолько, что от тяжести ее рвались сети. Воистину благословенны племена славянские! Движение их с берегов Амударьи и Сырдарьи шло двумя главными путями. Первый путь пролегал по берегам Амударьи к южным берегам Каспийского моря, а оттуда по Малой Азии к Фракийскому Босфору – узкому проливу у Константинополя, который вел из Греческого моря в Черное. Перейдя же пролив, племена славянские широко разливались к северу и западу. Другая часть племен, покидая прежнюю свою родину, двигалась вниз по течению Сырдарьи и, обогнув с севера Каспийское море, расселялась по южнорусским степям и по низовьям русских рек – Дона, Днепра, Буга и Днестра, вплоть до низовьев Дуная, где оседали уже те племена славянские, которые пришли сюда через Малую Азию. Часть славян со Среднего Дуная, отделившись от племен, заселивших Болгарию, Сербию и Черногорию, отправилась к берегам Адриатики и положила здесь начало венетам– отважному народу мореходов, прославившему себя бесстрашными дальними плаваниями и богатейшей торговлей. Со временем венеты создали редчайший город на воде – Венецию, прорезаемый сотнями каналов, служащих венецианцам улицами. Другая часть славян, испытывающая тягу к дальним странствиям, поднялась по верхним притокам Дуная и, не обретя покоя и здесь, направилась дальше – по долинам рек, несущих свои воды на Север. Дойдя до Балтики, племена эти прочно осели на ее южном побережье от устья реки Лабы до устья реки Вислы. Воинственные племена эти – славянские по крови – называли себя варгами, или варягами. От них и Балтийское море получило прозвание Варяжского. Рядом с беспокойными варягами, тотчас вступившими в кровопролитные бои с германцами, успевшими за минувшие столетия забыть об общем прародителе – Иафете, вскоре поселилось отважное и многочисленное племя ругии, или руссии. Позднее племя это слилось с иными славянскими племенами и подарило славное имя свое Руси. * * * Некоторые летописи повествуют, что имя «славяне» наши предки дали себе сами. Да и произошло это много веков спустя, в период осмысления себя единой общностью. Славянами, или словыми, называли наши пращуры тех, чей язык был им внятен и кого они могли понимать. Иные же племена арийские, чей язык за долгие века раздельной жизни утратил сходство с их собственным, простодушные славяне, не слишком вдаваясь в детали, окрестили немыми, или немцами. В основном это название закрепилось за германскими племенами, ближайшими соседями славянскими. «Бедняги немцы, неведома им и речь людская, словеньская», – сочувственно говорили предки русичей. Так колено Иафета – одного из трех сыновей Ноевых – дало начало многим племенам Малой Азии, Индии и Персии, а кроме них и многим народам Европы: грекам, римлянам, немцам, испанцам, англичанам, французам, шведам, литовцам. Явился Иафет родоначальником и племен славянских: русских, поляков, болгар, сербов и многих иных. До сих пор еще языки наши, столь различные на слух, обнаруживают в своих корнях и грамматическом строе общие корни и звенья, свидетельствующие об общем происхождении от сына Ноева. СКИФЫ У греков и персов прародители славян были известны под именем скифов. Одно звучание этого слова наводило ужас на народы Греции и Малой Азии. Бросая все имущество свое, спешили жители укрыться в труднодоступных местах, где не могла их настигнуть скифская стрела. Древнейшие греческие мифы, относящиеся к дописьменным временам, сохранили предания о кентаврах – грозных витязях с конским крупом и человеческим торсом. Свирепые нравом, беспощадные и ловкие, кентавры превосходно стреляли из луков и метали копья. Внезапно нападая, они столь же внезапно уходили назад в степи с богатой добычей. Преследовать их было бесполезно – быстрые конские ноги легко уносили кентавров от погони. Иногда кентавры вступали с греками в союз и помогали им в войне с малоазиатскими племенами. Легенда о кентаврах возникла у греков после многочисленных столкновений со скифами, искусными и бесстрашными наездниками, управлявшими конем так ловко, словно они составляют с ним единое целое. Сами же греки, жившие в гористой стране, были отличные мореходы, но плохие наездники. Во все битвы они вступали пешими, и потому бородатые скифы, внезапно появлявшиеся на своих быстрых конях и осыпавшие их дождем стрел, казались жителям Эллады грозными чудовищами, сросшимися со своими лошадьми. Одновременно с легендами о кентаврах греки рассказывали и о храбрых амазонках – воительницах, скачущих на конях и славившихся меткой стрельбой из лука и презрением к смерти. Рассказы эти, казавшиеся грекам не вымыслом, но чистой правдой, находили тем больше подтверждений, что на поле брани греки нередко обнаруживали женские тела, одетые подобно скифам-мужчинам и имевшие с собой луки и стрелы. Эти женщины, нередко принимаемые греками за амазонок, были храбрыми супругами скифов, участвовавшими вместе со своими мужьями в дальних походах. Другие удивительные сведения о предках наших скифах относятся ко времени осады греками малоазиатского города Трои, случившейся около 1260 года до Рождества Христова. В числе многих дружин, осаждавших город, Гомер перечисляет и дружину генетов– народа славянского племени. По Гомерову же уверению, царь Ахиллес – отважнейший из героев греческих, пораженный стрелой в пяту, единственное уязвимое свое место, – был сыном царя Пелея и богини Фетиды. Однако такое происхождение от богини и мифического царя уже тогда не вызывало у греков доверия. Позднейший греческий историк Арриан, комментируя Гомера, ясно говорит, что Ахиллес был природным скифом, который родился на берегах нынешнего Азовского моря. За необузданность нрава и гордость Ахиллес был изгнан своими сородичами скифами и нашел приют в Греции, где вскоре прославился, поразив греков яростью, с которой бросался в бой. Пишет Арриан, что верным признаком скифского происхождения Ахиллеса были его русые волосы, голубые глаза и необычайная отвага в бою. Кроме того, Ахиллес постоянно носил скифского покроя плащ с застежкой, чем намеренно раздражал многих греков, имевших причины недолюбливать скифов. Другое, уже письменное упоминание о скифах относится примерно к 800 году до Рождества Христова. Сказано в летописи, что воинственные скифы, появившиеся у устьев Днепра и на побережье Азовском, навели такой страх на живших здесь киммериан, что те не отважились на сопротивление и бежали через Кавказские горы в Малую Азию. Скифы, не ведая страха, становились год от года все воинственнее. Особенно прославились они своим военным походом от берегов Днепра и Дона через Кавказские горы, Армению и Персию до далекого Египта. Произошел этот поход около 630 года до Рождества Христова и длился 28 лет. В движении своем скифы, гарцуя на легких конях, предавали все огню и мечу. Страх перед ними был столь велик, что целые неприятельские рати бежали, едва завидев небольшой конный отряд славян. Подчинив себе мидийского царя Киаксара, скифы заставили его платить себе дань. Завоевав Мидию, они победоносно прошлись по землям Ассирии, а оттуда повернули к западу, к богатым городам финикийским. Проникнув по морскому берегу в область Филистимскую, скифы вторглись в Египет. Фараон Египетский Псамметих, опасаясь неукротимой отваги скифской – ибо смерть в брани им была не только не страшна, но даже и желанна, – вышел к скифам с богатейшими дарами и упросил их вернуться назад. Повернув на север, скифы вторглись в Иудею и предались там свирепому разгулу. Весь народ иудейский заперся за стенами Иерусалима и, трепеща, ждал решения своей участи, оставив всю страну свою во власти скифов. Пророк Иеремия, живший в то время в Иерусалиме, предсказывал скифское нашествие в таком своем пророчестве: «Собирайтесь и пойдем в укрепленные города... бегите не останавливаясь, ибо я приведу от севера бедствие и великую гибель... Вот я наведу на вас, дом Израилев, народ издалека, говорит Господь, народ сильный, народ древний, народ, которого языка ты не знаешь и не будешь понимать, что он говорит. Колчан его – как открытый гроб; все они – люди храбрые... Вот идет народ из страны северной, и народ великий поднимается от краев земли. Держат в руках стрелы и копье; они жестоки и немилосердны; голос их шумит, как море, и несутся на конях, выстроенные как один человек, чтобы сразиться с тобой, дочь Сиона...» Лишь с огромным трудом избежали тогда Иерусалим и весь народ иудейский гибели. Царь его Осия и царедворцы с лестью поспешили выйти навстречу скифам и принесли им богатые дары, убедив их пощадить великий город. Взяв с Осии выкуп, скифские мужи в последний раз для устрашения объехали вокруг стен иерусалимских, с которых смотрели на них бледные защитники, не осмелившиеся бросить и камня. Затем скифы неторопливо поворотили коней и в полном блеске славы вернулись в Донские и Днепровские степи. КИР И ТОМИРИС Соседи скифов – воинственные персы – многократно пытались покорить этот вольный народ, но всякий раз мужество скифов вставало непреодолимой преградой этому намерению. Так случилось и в 530 году до Рождества Христова, когда персами правил завоеватель Кир – покоритель Мидии, Ассирии и всех племен малоазиатских. Умело осушив речное русло, Кир взял неприступный Вавилон, а после вознамерился захватить земли скифского племени массагетов, а самих массагетов обратить в своих рабов и данников. В то время царицей массагетов была мудрая царица Томирис, супруга покойного царя скифов. Думая легко провести женщину, Кир прислал к ней послов под предлогом сватовства. «Тяжко женщине одной править столь обширными землями. Здесь нужна твердая мужская рука. Я женюсь на тебе и сниму это бремя с плеч твоих», – велел он передать Томирис. Однако Томирис, женщина уже немолодая и мать взрослых сыновей, лишь усмехнулась, разгадав намерение Кира. «Передайте царю своему: пусть поищет себе жен в иных землях. Зарясь же на чужие царства, он легко может потерять свое собственное», – велела она послам. Услышав такой ответ от скифской женщины, Кир пришел в ярость. Он собрал огромные рати и пошел на массагетов войной. Для того же, чтобы оказаться в скифских землях, персидскому царю нужно было перейти полноводную реку Аракс, такую широкую, что с одного ее берега не виден другой. Согнав к месту переправы большое число кораблей, Кир велел наводить понтонные мосты. Когда массагетам стало известно, что персы идут на них войной, они, не устрашившись, собрались на берегу. Глашатай их на ладье подплыл к Киру и передал ему слова царицы Томирис: «Царь мидян! Оставь свое намерение. Царствуй над своей державой и не завидуй тому, что мы властвуем над нашей. Но ты, конечно, все равно не послушаешь и выберешь войну. Знай же, что массагеты не станут скрываться и примут бой. Переходи спокойно в нашу страну, не тратя времени на построение мостов. Мы же отойдем на расстояние трехдневного пути, чтобы воины твои не страшились переправы. Если же хочешь, поступим иначе. Ты отойди от берега, мы же переправимся на твою землю». Кир нахмурился, пораженный умом и благородством скифской царицы. Перестав наводить мосты, он велел персам переправляться. Томирис же, верная своему обещанию, отвела свои войска на три дневных перехода. Этим царица массагетов заранее отказывалась от преимущества, которое имели бы скифы, если бы, стоя на берегу, осыпали растянутую, медленно переправляющуюся рать персов стрелами, не давая ей даже построиться в боевой порядок. Поняв, сколь велика организованность и решительность массагетов, Кир задумался. «Вижу я, победа над народом этим будет стоить нам дороже, чем иные наши победы. Не знает ли кто из вас, как одолеть скифов хитростью, чтобы не нести большие потери?» – сказал он своим военачальникам. Лидийский царь Крез, который после поражения своих армий стал слугой Кира, посоветовал ему: «О великий! Скифы храбры в бою, но имеют слабость к вину. Поступи же так. Отойди от Аракса на расстояние одного дневного перехода и разбей лагерь, как если бы там собиралось разместиться на ночлег все войско. Приготовь изысканные кушанья, которые незнакомы скифам, и много кувшинов и бурдюков с вином. Сам же незаметно, под покровом темноты, вновь отступи к Араксу, оставив в лагере только слабых своих воинов, которых ты не боишься потерять». Поняв всю хитрость замысла Креза, Кир одобрительно кивнул ему: «По коварству твоему вижу, что ты был прежде великим царем! Если твой замысел принесет нам удачу, я щедро награжу тебя!» Разбив лагерь, Кир велел своим поварам наготовить много яств и оставить в повозках кувшины и бурдюки с крепчайшим вином. После этого он той же ночью незаметно отступил, оставив в лагере лишь несколько тысяч самых слабых своих воинов. Вскоре перед персидским лагерем появились массагетские вожди, которыми предводительствовал сын царицы Томирис Спаргапис. Он был храбр и горяч, но не обладал ни умом, ни рассудительностью своей матери. «Смотрите, как беспечно раскинулось персидское войско! Мидяне ведут себя на нашей земле, словно уже покорили ее!» – крикнул он и яростно обрушился на персидский лагерь. Оставленные в нем воины храбро сопротивлялись, но были перебиты. После победы массагеты уселись пировать вместе с царевичем своим Спаргаписом. Думая, что одолели персидское войско, они были неумеренны и особенно налегали на вино, не ведая его крепости. Вскоре, напившись допьяна, все передовая часть войска массагетов уже спала, растянувшись на земле. Персидские лазутчики известили об этом Кира. «Вот теперь время!» – сказал Кир и со всем своим войском ударил на спящих массагетов. Большая часть скифов, не успев даже проснуться, была перерезана на месте, другая же – вместе с царевичем Спаргаписом – захвачена в плен. Узнав об участи своего войска, царица Томирис отправила к Киру вестника, велев передать ему: «Кровожадный Кир! Не кичись этим своим подвигом. Не твои воины победили нас, но виноградная лоза одолела их сном. Послушайся последнего моего совета. Отдай мне сына и всех пленников и уходи подобру-поздорову с нашей земли. Если же не уйдешь, то клянусь, что напою тебя кровью, как бы ты ни был ненасытен». Кир прогнал глашатая, даже не дослушав его. Когда же царевич Спаргапис, опьяненный вином, очнулся и понял, что он наделал, то попросил Кира снять с него оковы. «Неужели ты думаешь убежать, скиф? Или, может, надеешься убить меня? Здесь вокруг тысяча моих телохранителей», – насмешливо сказал Кир, кивнув своим военачальникам, чтобы они сняли оковы. Как только руки его стали свободны, Спаргапис набросился на одного из охранявших его персов, выхватил у него кинжал и закололся на глазах у Кира, твердо глядя ему в глаза. Потрясенный таким мужеством, царь мидийский торопливо вернулся в свой шатер. На другой же день подошла царица Томирис с основным войском и, по утверждению Геродота, состоялась самая жестокая из битв, какая была когда-либо до сих пор. Сначала противники, сблизившись, осыпали друг друга стрелами, пока колчаны не опустели. Затем персы и скифы бросились друг на друга с кинжалами и копьями. Ни одно войско не желало отступить. Задние ряды сминали передние. Упавшие и раненые задыхались под конскими копытами и ногами пеших воинов. Наконец массагеты одолели. Все персидское войско пало на поле брани. Погиб в бою и сам Кир, царь мидийский, покоритель Ассирии, Вавилона и всех племен малоазиатских. Скифский орешек оказался ему не по зубам. Царица же Томирис отрубила Киру голову и бросила ее в винный мех, наполненный до краев человеческой кровью. «Ты жаждал крови – напейся же ею теперь досыта!» – сказала она. Так, не щадя ни своих жизней, ни врагов своих, отстаивали свою свободу скифы. Нравы их теперь могут показаться нам дикими, но были они не более жестокими и кровожадными, чем само время, когда ради спасения человеческого не пришел еще на землю Господь наш Иисус Христос. СКИФЫ И ЦАРЬ ДАРИЙ Два десятилетия спустя один из преемников Кира Дарий Первый вновь собрался войной на скифские земли. «Будь рабом моим и данником, иначе ждет тебя смерть вместе со всем народом твоим!» – послал он сказать царю скифов Иданфирсу. Собрав в Малой Азии несметные полчища, Дарий переправил их в Европу через Босфор и двинулся к Дунаю, через который навел постоянные мосты. Охрану этих мостов он поручил своим невольным союзникам грекам-ионийцам, опытным мореплавателям и строителям понтонов. Узнав о вторжении в их пределы персидского войска, скифы объединились с родственными им племенами гелонов, будинов и савроматов. Но скифы не стали вступать с персами в битву, видя, что воинов у Дария во много раз больше, чем у них, а пехота его лучше обучена. Вместо этого они все время находились поблизости от неприятеля, держа его в ожидании сражения. Идя впереди Дария, скифы засыпали колодцы и выжигали траву на пастбищах, заставляя персов страдать от жажды, а коней их от бескормицы. Малые их отряды постоянно тревожили персов, захватывая обозы и убивая отставших. Так проходили недели. Войско Дария преследовало скифов по их землям, но не находило ничего, кроме выжженной травы и засыпанных колодцев. Видя, что войско его ропщет, а решающей битвы все нет, Дарий послал к скифскому царю гонца. «Царь Иданфирс! Зачем ты все время отступаешь? Если ты в силах сражаться со мной, тогда остановись и бейся! Если же не в силах, тогда остановись и, неся мне в дар землю и воду, вступи со мной в переговоры!» Царь скифский Иданфирс отвечал ему: «Дарий! Я никогда ни от кого не бежал, не бегу теперь и от тебя. А почему я не вступаю в сражение с тобой, ты то ведаешь сам. У нас нет ни городов, ни обработанной земли, разорения которых нам стоило бы бояться. Все, что у нас есть, – это отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить – и тогда увидите, будем мы за них сражаться или нет. За то же, что ты потребовал у меня землю и воду, я пришлю тебе другие дары, но будет это после». Так скифы провели персов через все свои земли. Войско Дария было уже измотано, истощено, и боевой пыл его значительно ослаб. Видя это, скифы переменили тактику. Разбившись на отряды, они послали часть своего войска к мостам, которые охраняли ионяне, отрезав персам путь к отступлению. Скифская конница стала выманивать персидскую конницу из укрепленных мест и разбивать ее отряд за отрядом. Вскоре персидские всадники, терпящие постоянные поражения, прониклись к скифам таким ужасом, что, едва завидев даже небольшой отряд их, обращались в бегство, топча собственную пехоту. А ночью измотанные дневными переходами персы не могли спать спокойно, страшась постоянных нападений скифов, которые, вырезая часовых, кошками пробирались в лагерь и захватывали пленников. Так персы, сами того не заметив, утратили свое наступательное преимущество. Теперь огромное их войско с каждым днем уменьшалось, таяло и уже думало лишь о защите. Завидев далеко в степи клубы пыли, персы сбивались в кучи и ощетинивались оружием, ожидая нападения легкой скифской конницы. Скифы же подскакивали совсем близко, осыпали персов стрелами, выкрикивали насмешки персидским всадникам, прячущимся за рядами пехоты, и уносились назад. Дарий, ранее не знавший поражений, мрачнел день ото дня. Как-то утром гонец от скифов привез ему птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Удивленный Дарий спросил посланца, что означают эти дары, однако посланец сказал, что ему приказано только вручить их и возвращаться. «Царь мой Иданфирс сказал: персы сами поймут значение даров, если у них достанет мудрости», – крикнул гонец и, вскочив на коня, ускакал. Дарий же собрал на совет всех мудрецов и спросил у них, что означают эти дары. Некоторые мудрецы, льстя ему, стали говорить, что царь скифов прислал их в знак покорности. «Животные эти означают все скифские стихии – землю, воду и воздух. Мышь живет в земле и питается ее плодами. Птица летает в воздухе и похожа в быстроте своей на коня. Лягушка же обитает в воде и кормится дарами вод. Стрелы же царь Иданфирс прислал как знак того, что не будет больше сопротивляться и сложит оружие». Другие же мудрецы персидские не соглашались с первыми и говорили: «Не верь, царь, грубой лести. Скифы дарами своими хотели сказать тебе иное. Если ты, Дарий, как птица не улетишь в небо, или как лягушка не поскачешь в болото, или как мышь не забьешься в подземную нору – тогда примешь смерть от скифских стрел». Вскоре после принесения царю Дарию упомянутых даров скифские конница и пехота выступили против персов. Персы же, собравшись, с ужасом ожидали битвы. Но, когда скифы уже стояли в боевом строю, между копытами их коней проскочил заяц. Скифы тотчас повернули лошадей и, забыв о персах, с гиканьем устремились в погоню за зайцем. Никогда персы не получали более тяжкого оскорбления. Они наконец увидели, как сильно скифы презирают их, если предпочли сражению с ними охоту на зайца. В ту же ночь Дарий решил спасти остаток своего некогда могучего войска. Для этого он приказал развести костры, разбить шатры и, как когда-то сделал это Кир, оставил в лагере самых слабых и истощенных воинов. Слабым воинам, чтобы они не бежали за остальными, было сказано, будто персы хотят тайно напасть на скифов, их же оставляют охранять лагерь. Вместе с воинами у костров были и все вьючные ослы, которые, оказавшись на привязи, подняли ужасный крик. Слыша этот крик, скифы думали, что персы по-прежнему в стане. На следующий день оставленные в стане персы поняли, что их обманули, и, простирая руки к скифам, стали молить о пощаде. Только такой ценой, пожертвовав частью своего войска и потеряв другую часть в тяжком пути через выжженные степи, Дарий сумел выбраться живым из страны скифов. Так закончился второй персидский поход на скифов. Причем многие скифы еще долго насмехались над Дарием, говоря, что тот спрятался за спиной у осла. ДАНДАМИД И АМИЗОК У скифов было в обычае брататься между собой. Для этого братавшиеся делали на ладонях надрезы и смешивали свою кровь. Несколько капель крови они капали в кубок и, добавляя вина, пили. Однажды, на четвертый день после того, как двое молодых скифов Дандамид и Амизок побратались, пришли в их землю савроматы – другое скифское племя. Воспользовавшись тем, что скифы не были готовы к битве, савроматы убили многих воинов, захватили большое количество пленных и, разорив жилища, пошли восвояси. Среди пленных был и Амизок. Когда его уводили в оковах, Амизок громко призвал своего побратима, напомнив ему о крови и кубке. Услышав это, Дандамид выскочил из оврага, где укрывался, и поскакал на глазах у всего савроматского войска прямо к Амизоку. Савроматы хотели пронзить его копьями, но Дандамид крикнул: «зирин». Того, кто произносил это слово, нельзя было убивать. Это означало, что воин явился для выкупа пленных. Когда Дандамида привели к вождю савроматов, скиф попросил отдать ему побратима. «Что дашь ты за него?» – отвечал вождь савроматов. «Все, что я имел, уже похищено вами. Теперь я не имею ничего. Если хочешь – возьми меня вместо него. Его же отпусти», – сказал Амизок. Вождь савроматов покачал головой. «Ты мне не нужен, да еще явившийся со словом «зирин». Но если хочешь, уводи побратима взамен одной из частей твоего тела». «Что хочешь ты взять?» – спросил Дандамид. «Отдай мне оба своих глаза!» – потребовал савромат, уверенный, что скиф не решится дать ему такого выкупа. Но вождь ошибся. Дандамид достал кинжал и ослепил себя на глазах у изумленных таким мужеством савроматов. «Теперь ты получил выкуп? Отдай же мне друга!» «Забирай!» – хрипло отвечал савромат. Савроматы были потрясены. «Не станем больше воевать с ними. Нельзя победить тех, кто ставит жизнь своих соплеменников выше собственной», – говорили их старейшины. Дандамид нашарил руку Амизока и, оперевшись о плечо побратима, медленно побрел к своим. В ту же ночь Амизок, чтобы во всем быть равным побратиму, ослепил себя. И долго еще оба слепца жили в почете среди скифов. ДРЕВНЕЙШИЕ СКАЗАНИЯ О ЗЕМЛЕ РУССКОЙ Шли годы. Они сливались в десятилетия, десятилетия в века... Земли славянские приумножались. Племена дробились, расселялись и образовывали все новые сообщества. Спустя столетие после того, как Геродот описал нравы скифов, Александр Македонский – величайший из завоевателей, покоривший Грецию, Малую Азию, весь Египет, Вавилон, Персию и часть Индии, – дважды ходил войной против скифов. В первом походе, около 335 года до Рождества Христова, Александр выступил против племен славянских, живших к северу от Дуная, и сжег их главный город. Семью годами позже Александр пошел против скифов, живших к северу от Амударьи. Пораженный красотой скифской царевны Роксаны, завоеватель женился на ней, с отцом же ее вступил в военный союз. После смерти Александра скифы не раз воевали с македонскими царями. Не прошло и нескольких десятилетий, как македонцы стали страшиться скифской отваги. В 293 году до Рождества Христова скифы захватили в днестровских степях царя македонского Лизимаха со всем его войском. Проводя все время свое в войне, славянские дружины совершенствовались в бранном искусстве и вскоре прослыли самыми могучими воинами в Восточной Европе и во всей Малой Азии. Древний летописец рассказывал: «Золото и серебро они столько же презирают, сколько прочие смертные желают его. Они превосходные воины, потому что военное дело становится у них суровой наукой во всех мелочах. Высшее счастье в их глазах – погибнуть в битве. Умереть от старости или от какого-нибудь случая – это позор, унизительнее которого ничего не может быть. Они вообще красивы и рослы; волосы их отливают в русый цвет. Взгляд у них скорее воинственный, чем свирепый». Другая же летопись оставляет такое свидетельство о славянах: «Часто делают набеги, нечаянные нападения и различные хитрости днем и ночью и, как можно сказать, играют войной. Величайшее их искусство состоит в том, что они умеют прятаться в реках под водой. Никто другой не может так долго оставаться в воде, как они. Часто, застигнутые неприятелем, они лежат очень долго на дне и дышат с помощью длинных тростниковых трубок, у которых одно отверстие берут в рот, а другое высовывают на поверхность воды и таким образом укрываются неприметно в глубине. Кто даже заприметит эти трубки, тот, не зная такой хитрости, сочтет их самородными. Опытные узнают их по отрезу или по положению и тогда или придавливают их ко рту, или выдергивают и тем заставляют хитреца всплыть наверх». Нередко после удачных войн в руки славян попадало множество пленников, однако славяне были милостивы к ним и не обращали их в постоянное рабство: «Пленники у славян не так, как у прочих народов, не всегда остаются в рабстве; они определяют им известное время, после которого, внеся выкуп, те вольны или возвратиться в отечество, или остаться у них друзьями и свободными». Происходило же это оттого, что наши предки славяне умели ценить свою и чужую свободу, рабству же предпочитали смерть: «Племена славян ведут образ жизни одинаковый, имеют одинаковые нравы, любят свободу и не выносят рабства. Они особенно храбры и мужественны в своей стране и способны ко всяким трудам и лишениям. Они легко переносят жар и холод, и наготу тела, и всевозможные неудобства и недостатки. Очень ласковы к чужестранцам, о безопасности которых заботятся больше всего: провожают их от места до места и поставляют себе священным законом, что сосед должен мстить соседу и идти на него войной, если тот, по своей беспечности, вместо охраны допустит какой-либо случай, где чужеземец потерпит несчастье». * * * Незадолго до Рождества Христова владычество над всем древним миром перешло к римлянам. Среди наиболее могущественных врагов Римской империи был царь малоазийский Митридат Великий. Нанеся тяжелое поражение скифам, Митридат заключил с ними мир и союз. По этому миру войска скифские должны были ходить вместе с Митридатом на Рим, что они успешно и делали, наводя ужас на римских легионеров. Победой над скифами Митридат гордился больше других своих побед: «Из смертных я один покорил Скифию, ту Скифию, мимо которой прежде никто не мог ни безопасно пройти, ни приблизиться к ней. Два царя – Дарий Персидский и Филипп Македонский осмелились было не покорить, а только войти в Скифию и с позором бежали оттуда, откуда нам прислано теперь великое войско против римлян». После поражения скифов слава непобедимых воинов перешла к единокровному им славянскому племени сарматов. Имя же «сарматы» сделалось столь известным, что многие века Русскую землю называли Сарматией. Война с римлянами закончилась для Митридата Великого неудачно. Он был побежден и покончил с собой. Империя его распалась и была поглощена Римом. Славянские же племена, проведавшие благодаря Митридату о богатстве римских земель и узнавшие все подступы к ним, часто стали тревожить римские границы. В первом веке после Рождества Христова предки наши брали на щит уже и греческий город Ольвию. Римляне оказались в сложном положении. Укротить славян они не могли – те легко скрывались в лесах своих и степях. Государств и крупных городов у них не было, каждое племя действовало на свой страх и риск и часто, выгадав подходящий момент, нападало на римские земли, разоряя их. При императоре Марке Аврелии случилось и грозное нашествие славянское на Римскую империю, продолжавшееся целых четырнадцать лет (166–180). Кроме соединенных славянских племен, с Римом воевали и германцы, и лишь с огромным трудом Марку Аврелию удалось одержать победу над германцами. Славянские же племена еще долго воевали с Римом. Особенно прославились своим мужеством племена роксалан иязыгов. Война эта, названная римлянами Сарматской, на долгие столетия запомнилась всем приморским народам. О размерах ее можем судить лишь по тому, что одни только языги после окончания войны с Римом вернули ему сто тысяч пленных. Славяне вторгались в пределы Римской империи как сушей, так и водой. Собираясь на своих юрких ладьях в устьях Днепра и Дона, они смело пускались в море и доходили не только до Византии, но порой достигали самих Афин и даже Рима. Римский император Диоклетиан, известный также и свирепыми гонениями своими на христиан, решил поссорить славян с германскими племенами, носившими общее имя готов. Такой способ действий именовался у римлян «разделяй и властвуй». В данном случае он вполне удался, и славяне с готами, воспылав ненавистью, стали ожесточенно истреблять друг друга, оставив на долгие годы в покое Римскую империю. Завоеватель Германрих, объединивший под своей властью все германские племена, сильно потеснил славян, захватывая их земли и облагая все поселения славянские тяжелой данью. Первыми против готов поднялись воинственные обитатели низовьев Дона и Днепра – гунны. Гунны являлись племенным образованием, состоящим из тюркоязычных хунну, к которым примкнули угры и сарматы. Славянские племена, покоренные Германрихом, восставали против него, переходя на сторону гуннов. Побежденный гуннами, Германрих в отчаянии кинулся на свой меч. Следующий готский король – Винитар отчаянно воевал с гуннами, но был убит Валамиром, гуннским повелителем, славянином, как можно судить по имени. Женившись на племяннице Винитара, Валамир почти без сопротивления покорил все готские народы. Владычество гуннское еще более усилилось под властью одного из следующих их повелителей – Аттилы. После смерти Аттилы при младшем сыне его часть славянских племен, значительно перемешанных уже великим переселением народов, села на Дунае и образовала болгарский народ, другая же часть ушла за Днепр и Днестр – в Русскую землю и расселилась до самых Кавказских гор. Незадолго до нашествия гуннов, в 395 году Великая Римская империя разделилась надвое. Произошло это при Феодосии Великом, одном из преемников Константина Равноапостольного, названного Равноапостольным оттого, что он был первым из императоров римских, принявшим святое крещение. В завещании своем Феодосий передал Римскую империю двум своим сыновьям, разделив ее на восточную и западную. С тех пор западные императоры проживали в Риме, восточные же выбрали столицей своей Константинополь. Уже тогда заронено было первое семя раздора, приведшее позднее к раздроблению церквей и отделению от Церкви истинной православной Церкви латинской, кардиналы которой, внеся ряд изменений в чин богослужебный и признав необоснованно, что Дух Святый исходит не только от Отца, но и от Сына, стали выбирать себе отдельного главу – папу римского. Распавшаяся же империя стала теперь более уязвимой и продолжала подвергаться нападениям наших предков славян. Ладьи славянские ходили к Константинополю почти ежегодно, разоряя его окрестности и быстро затем отплывая на Русь, хотя нередко бывало, что их настигали военные корабли и сжигали горшками с нефтью, которые именовались также греческим огнем. В 558 году бесчисленная рать народов славянских перешла Дунай. Часть из них отправилась воевать Грецию, другая же подошла к Константинополю и осадила его. Воинство славянское было столь велико, что город легко мог быть взят. Наши предки уже насыпали под стены его земляные валы, чтобы по ним беспрепятственно подняться на укрепления. С большим трудом грекам удалось убедить предводителя славян Завергана не брать город на щит. Получив огромный выкуп за возращение пленных, славяне сняли осаду и отошли к Дунаю. С той поры греки надолго возненавидели славян и стали принимать все меры к тому, чтобы рассорить их между собой. Отправляя богатые дары старейшинам славянских племен, греки искусно стравили отдельные племена и роды наших предков между собой. Славянский же обычай кровной мести, когда род мстил другому роду за всякого убитого, делал междоусобную войну между славянскими племенами бесконечной. Так, несмотря на свое бесспорное мужество, воинственность и презрение к смерти, славяне едва не были уничтожены этими качествами, направленными, увы, против своих же единокровных братьев. Пишет летописец: «никакой власти не терпят славяне и друг к другу питают ненависть». Лучшие мужи погибали в битвах со своими же собратьями, и этим успешно пользовались их враги. Дождавшись, когда славяне обескровили друг друга, греки призвали из далекой Азии племя аваров, или обров,и уговорили их идти на славян. «Славяне богаты. Многие сокровища возьмете вы у них!» – говорили обрам греки. Обры перешли Волгу и Дон и после кровопролитной борьбы покорили ослабленные распрей славянские племена. Когда авары окончательно укрепились на побережье Черного моря, они стали брать дань не только с самих славян, но и получать богатые дары от греков, на которых ходили войной вместе с покоренными ими славянами. Вскоре власть у аваровпостепенно перешла к иудейской купеческой верхушке, которая склонила всю знать аварскую и самого их кагана в свою веру. С тех пор обры, перенявшие обычаи иудейские, стали именоваться хазарами, превратившимися почти на двести лет в злейших врагов наших предков славян. Столица хазарского каганата была в городе Итиль, в устье Волги. Туда же вместе с данью доставляли хазары на продажу славянских отроков и девиц, которых нередко захватывали во время своих набегов, и расчетливые купцы иудейские, за все умевшие взять свою цену, продавали их рабами в Грецию, а также магометанам. «ЗЕМЛЯ НАША ВЕЛИКА И ОБИЛЬНА...» Несмотря на то что предки наши принуждены были платить дань хазарам, земля Русская становилась год от года все прекраснее. Возникали города, почти отсутствующие во времена скифские. К девятому веку на Руси было уже много городов, весьма искусных в укреплениях своих и постройках. Ладога на реке Неве, Изборск на Великом озере, Новгород на Ильмене, Смоленск на Верхнем Днепре, Полоцк на реке Полоте, Чернигов на Десне – притоке Днепра. На самом Днепре был Любеч, а затем возник и Киев. О возникновении Киева существует два предания. Первое, что построили его три брата – Кий, Щек и Хорив, жившие с сестрой своей Лыбедью на горах приднепровских. Другое же предание гласит, что существовал на том месте перевоз через Днепр, а перевозчиком долгие годы был некто Кий. Говорили славяне: «Пойдем к Киеву перевозу», оттого и пошло имя Киев. Перечисленные города лишь немногие из существовавших тогда на Руси. Недаром викинги, ходившие на Русь для войны и торговли, с восхищением называли ее Гардарикой, или страной городов. Не менее восторженно пишут о русичах и арабские летописцы: «Русь имеет большое число городов и живет в довольстве на просторе. Любит опрятность в одежде; даже мужчины носят золотые запястья на руках. Об одежде своей заботятся, так как занимаются торговлей, и носят большие шаровары, собирая их в сборки у колен. Некоторые из руссов бреют бороду, а другие свивают ее наподобие лошадиной гривы и окрашивают ее в желтый или черный цвет. Гостям руссы оказывают почет и обращаются хорошо с чужестранцами, которые ищут у них покровительства... Когда же у кого из руссов родится сын, то отец новорожденного кладет перед дитятею обнаженный меч и говорит: «Не оставлю в наследство никакого имущества. Будешь иметь только то, что приобретешь себе этим мечом»... Руссы мужественны и храбры. Ростом они высоки, красивы и смелы в нападениях». * * * С течением времени восточные славянские племена, расселившись на низовьях южнорусских рек Днестра, Буга и Днепра, постепенно вышли к их верховьям, а также к верховьям и других рек – Немана, Шелони, Ловати, к озеру Ильмень и Ладожскому озеру. Славяне, севшие по Днепру, назывались полянами. В лесах сидели древляне. Севернее, по реке Припяти, дреговичи; восточнее дреговичейпо Соже-реке сидели радимичи. По реке же Полоте жили полочане. В Волковском лесу, откуда брали начало все главные русские реки, селились кривичи. На восход солнца от кривичей сидели вятичи, севернее же кривичей, у Ильмень-озера – ильменские славяне, единственное племя славянское, так себя именующее. Кроме того, на Западном Буге сидели бужанеили волыняне, между Южным Бугом и Днестром – тиверцы, а в устье днестровском – уличи. Так разошлись разрозненные племена славянские, каждое из них имело свои нравы и свои обычаи, из которых наименее дикими были обычаи полян. Недаром на земле полян – на горах Днепровских, где встал Киев, некогда воздвиг крест Господень апостол Андрей, о чем будет еще сказано. По мере того как племена славянские становились сильнее, хазары ослабевали, и все меньше и меньше было у них над славянами власти. Когда однажды хазары обложили славян данью, славяне, вместо обычных беличьих и куньих шкурок, дали им от каждого дыма по мечу. Получив такую дань, хазары были весьма смущены, их же князь, рассмотрев мечи славянские, стал советоваться с мудрецами. Те же сказали ему: «Не добрая дань эта, княже: мы добыли ее оружием, острым только с одной стороны, – саблями, а у этих оружие обоюдоострое – мечи. Им суждено собирать дань и с нас, и с иных земель». Так вскоре и случилось. В 862 году славяне поднялись и разом изгнали от себя всех, кто брал с них прежде дань. Одолев варягов и хазар, племена славянские, как бывало это и прежде, не смогли спрятать мечей своих в ножны и обратили их друг против друга. Пишет Нестор, первый наш летописец: «В год 6370 от сотворения мира. Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом». Тогда, видя, что вновь начинается вражда между родами их, славянские старейшины сказали: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». Поразмыслив, кто может быть таким князем, послали славяне за море к племени русь. Где именно сидело племя русьдо призвания его славянами, сказать сложно. Одни говорят, что в Швеции, другие же – среди литовских племен, но чаще всего предполагают, что наши предки призвали родственное себе славянское племя, хорошо знакомое им и сходное по духу, обычаям и языку. И пошли послы славянские за море к руси и, принеся им дары, сказали: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Трое князей племени русь вместе со своими родами собрались и пришли на славянские земли. Были они братьями, и звали их Рюрик, Синеус и Трувор. Старший, Рюрик, сел в Новгороде, Синеус – на Белоозере, а Трувор – в Изборске. «И от тех варягов прозвалась Русская земля». АНДРЕЙ ПЕРВОЗВАННЫЙ Днепр устьем своим впадает в Понтийское море. Море это слыло у греков и самих славян Русским, ибо оттуда, из Днепровского устья, появлялись в великом множестве стремительные славянские ладьи, шедшие воевать Царьград. По берегам Русского моря учил апостол Андрей Первозванный, не оставивший наши земли без евангельской проповеди в первые же годы после Воскресения Христова. Во время третьего своего путешествия апостол после проповеди кавказским горцам проследовал по восточному берегу Русского моря, посетил города Керчь, Феодосию и Корсунь. Оттуда, движимый озарением Христовым, апостол Андрей отплыл вверх по Днепру. Увидев с ладьи ненаселенные тогда еще горы близ Киева, на которых обитали лишь звери и птицы, апостол Андрей велел причалить к берегу. Здесь, на горе, он воздвиг крест и долго стоял пред ним, молясь. По лицу апостольскому текли слезы умиления, словно ведал нечто, неведомое другим. Окончив же молитву, Андрей сказал, обращаясь к бывшим с ним ученикам: «Видите ли горы сии? На горах этих воссияет благодать Божия, и будет большой город, и много церквей будет воздвигнуто здесь по изволению Божьему». Затем же, по преданию, Андрей Первозванный прошел от устья Днепра до Новгорода и Ладоги по нынешним русским землям. И здесь, на Руси, тогда еще населенной лишь разрозненными и недружными племенами славянскими, предсказал Андрей, что некогда возникнет на этих бескрайних просторах величайшее христианское государство, которое выстоит даже и в те времена, когда вера повсеместно оскудеет. КНЯЗЬ ВЛАДИМИР МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ В 971 году во время славного похода на болгар дружина русского князя Святослава оказалась окруженной под крепостью Доростол превосходящими силами греков. Против каждого русича было по несколько врагов, а новые неприятельские силы все продолжали прибывать. Все выходы к Дунаю были отрезаны греческими огненосными кораблями, преграждая путь маленьким ладьям, на которых перемещались воины Святослава. Не видя иного выхода, русичи затворились в Доростоле, приготовившись сражаться до конца. – Деды и отцы наши завещали нам храбрые дела. Станем же крепко. Нет у нас в обычае спасать себя постыдным бегством. Или останемся живы и победим, или умрем со славою. Мертвые сраму не имут, а убежавши от битвы, как покажемся людям на глаза? – ободрял свою дружину князь Святослав. Долгие дни сражались русичи с превосходящими греческими ратями и, хотя полегли во множестве, не запятнали себя бегством. Под конец, видя, что не в силах они совладать с русскими, греки стали предлагать им почетный мир. Зная, что дружина его мала и истощена долгими боями, Святослав принял мир, согласившись покинуть Доростол и возвратиться назад на Русь. Встреча русского князя и греческого императора должна была состояться в оговоренном месте на берегу Дуная. Греческий император Цимисхий прибыл на встречу верхом, в позолоченной броне, сопровождаемый отрядом всадников в великолепных доспехах. Сидя в седле, разодетый греческий царь с удивлением наблюдал, как от берега, занятого русскими ратями, отделяется и направляется к нему небольшая ладья. Всматриваясь в одежды гребцов, он старался по роскошеству их определить Святослава, но не мог. – Где же сам князь русский? Неужто не дерзнул он явиться? – пораженно обернулся Цимисхий к свите. – Не знает Святослав страха. Там, на ладье, среди остальных увидишь его, – с поклоном отвечал один из греческих воевод, лично сталкивавшийся со Святославом в бою. Присутствующий при встрече греческий летописец Лев Диакон торопливо, чтобы не забыть после, надиктовывал приставленным к нему писцам: – Пишите быстрее, не мешкайте!.. «В это время Святослав переезжал реку в простой скифской ладье и, сидя за веслом, работал наравне с прочими, без всякого различия. Видом он был таков: среднего роста – не слишком высок, не слишком мал; с густыми бровями, с голубыми глазами, с обыкновенным носом, с бритой бородой и с густыми длинными усами. Голова у него была совсем голая; только на одной ее стороне висела прядь волос, означающая знатность рода, шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и суровым. В одном ухе у него висела золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами, с рубином посредине. Одежда на нем была белая, ничем, кроме чистоты, от других не отличная. Поговорив с императором о мире, сидя в ладье на лавке, он переправился обратно». Погрузившись со своими воинами в челны, Святослав поплыл домой, в Киев. Веря заключенному миру, он не подозревал, что хитрые греки тайно послали предупредить печенегов, давних врагов Руси. «Вот идет Святослав домой с малой дружиной, взявши у нас, греков, многое богатство и налоги бесчисленные», – сказали они печенегам. Жадные до добычи печенеги во главе с князем своим Курей, убедившись, что дружина Святослава невелика, напали на нее на днепровских порогах и перебили всю вместе с князем Святославом. Так погиб этот величайший из князей-воинов Древней Руси. Из черепа Святослава печенежский князь Куря повелел изготовить себе чашу, оковав ее серебром, и пил из нее, говоря: «Ни за что не победить бы нам русичей, кабы не были силы их истощены греками». * * * После Святослава осталось три малолетних сына. Ярополк сел на княжение в Киеве, Олег – в земле Древлянской и Владимир – в Новгороде. Владимир, Ярополк и Олег были еще малы и не могли сами управлять русской землей, а потому все дела за них решали воеводы. Вскоре воеводы не поладили между собой. Началось кровавое междоусобие, и случилось так, что Ярополк убил Олега. Ужасное известие это поразило юного князя Владимира, и, собрав рать, он выступил на брата. Вскоре Ярополк, преданный воеводой своим Блудом, был заколот двумя варягами, а князь Владимир стал единственным правителем земли Русской. ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕРЕВЯННОГО ИСТУКАНА С малых лет князь Владимир тянулся сердцем к Богу. Однако не ведал он тогда Бога истинного, как не ведала его и вся языческая Русь. А потому Владимир, вместе со всей могучей своей дружиной, был усердным язычником. Введенный в заблуждение волхвами, утверждавшими, что их грозные боги дают победы оружию русскому, он поставил множество истуканов, кумиров и капищ Дажьбогу, Стрибогу, Хорсу, Мокоши и многим другим языческим божествам. Кроме того, на холме рядом с княжеским теремом своим установил он огромного бога Перуна, вытесанного из целого дуба, с вызолоченными усами. Многие жертвы, в том числе и человеческие, приносились Перуну после каждой большой победы. А таких побед было множество. При храбром Владимире, как и при отце его Святославе, счастье как никогда сопутствовало доблестному русскому оружию. В первые же годы своего княжения Владимир очень удачно разбил гордых поляков, отвоевав у них Переямышль, Червень и другие города, где сидела Червонная Русь, и присоединил их к владениям Русской земли. Когда поднялись вятичи, князь Святославич усмирил и их и заставил платить себе дань. Не успела Русь насладиться миром, как восстали радимичи. Владимир выслал против них воеводу по прозвищу Волчий Хвост, который наголову разбил радимичей на реке Пищане. Долгое время после того на Руси насмехались над жителями тех мест, говоря, что они «волчьего хвоста» боятся. В 983 году доблестная рать князя Владимира отправилась походом на ятвягов. Князь ехал впереди большой своей дружины. Ничего не жалел Владимир для воинов своих. Как-то раз подпившие на пиру дружинники стали роптать на князя, говоря: «Горе нам, едим мы деревянными ложками, а не серебряными!» Услышав о том, Владимир немедленно велел сковать дружине своей серебряные ложки, молвя: «Серебром и золотом не соберу дружины, а дружиной сыщу и серебро, и золото, как и дед, и отец мои доискались дружиной и золота, и серебра». Ятвяги напали внезапно, едва передовой полк русичей вошел в дубраву. Конский храп. Дикие крики и сотни темных фигур, отделившихся вдруг от кустарника и хлынувших из глубокого оврага, пересекающего местность. – Засада! – крикнул скакавший впереди всех Ратмир. – К бою, братья! Берегите князя! – крикнул Добрыня и, выхватив меч, бросился на помощь Владимиру. Святославичу, отражавшему атаку сразу трех ятвяжских воинов, приходилось туго. Лишь крепкий греческий панцирь спас его от метательного копья. Не вмешайся Добрыня, зарубивший одного из нападавших и схватившийся со вторым, сложил бы юный князь голову. Добрую половину боя ятвяги теснили русичей, осыпая их стрелами и камнями из пращей. Один за другим, как подрубленные дубы, падали вокруг Владимира самые надежные его дружинники. Вот со стрелой в горле упал Ратмир, вот схватился за рассеченную камнем щеку Добрыня, а вот и конь самого Владимира, раненный копьем, захрипев, шарахнулся и осел на передние ноги. «Неужто конец?» – подумал князь, но, не давая себе отчаяться, он перескочил на другого коня и продолжил бой, воодушевляя свою дружину. Окруженные русичи рубились отчаянно, в одиночку бросаясь на целые отряды ятвягов. Однако те давили числом, и княжеская дружина неуклонно таяла. Вот упал Симон, вот великан Сфенкел, погнавшийся за ятвягом, вместе с конем рухнул в искусно вырытую яму. Перед мысленным взором Святославича мелькнул на миг огромный деревянный Перун с серебряной головой и позлащенными усами. – Помоги, Перуне, сохранить дружину! Принесу тебе богатые жертвы! – взмолился Владимир. Но тщетна была его мольба. Не услышал князя золотоусый языческий болван. Сотнями гибли русичи. Повисали на них ятвяги, стаскивали с коней, били дубинами, копьями. Все меньше оставалось дружины у Владимира. Святославич сам не знал, отчего вспомнил он вдруг строгий лик на потрескавшейся доске, которому молилась бабка его Ольга, одна из первых на Руси христианок. – Помоги тогда ты, Бог моей бабки, раз Перун не может! Яви чудо! – крикнул горячо Владимир. И – произошло чудо. Внезапно без видимой причины отряды ятвягов дрогнули и, не выдержав натиска русичей, обратились в бегство, стремясь затеряться в густой дубраве. Дружина Владимира преследовала отступавшего врага, разя его мечами. Победа была полной. Разбив ятвягов, дружина вернулась в Киев с богатой добычей и множеством пленных. Князь Владимир был задумчив и, хотя продолжал вести прежнюю языческую жизнь, нередко вспоминал тот случай на бранном поле. А тут еще произошло событие, оставившее в не пробудившейся до конца душе князя глубокий след. КРОВАВЫЕ УСЫ ПЕРУНА Считая, что победой над ятвягами русичи обязаны Перуну, волхвы решили почтить своего истукана принесением ему человеческой жертвы. – Кинем жребий на отрока и на девицу – на кого падет, того и заколем мы в жертву Перуну, а их кровью вымажем ему усы. Насытится Перун и будет давать нам новые победы, – говорили волхвы. Жребий был брошен и пал на юного отрока – варяга. Звали его Иоанн. Он был единственным сыном отца своего Феодора. Оба они – и Феодор, и Иоанн – были христианами, что особенно раздражало волхвов. Именно потому волхвы и выбрали в жертву Иоанна, подстроив жребий. – Идите и приведите нам отрока! Так пожелал Перун! – беснуясь, кричали волхвы. Посланцы волхвов отправились на двор к Феодору и заявили ему, что хотят взять его сына и заколоть перед истуканом с золотыми усами. – Гордись, отец, его выбрал сам Перун! Дух твоего сына будет прислуживать ему в загробном мире. Выдай нам сына, и мы уйдем! – Не отдам вам Иоанна! Ваши боги – не боги, а деревяшки. Они не едят, не пьют и не говорят, на что им мой сын? Разве не знаете, что ваши истуканы вырублены топором из стволов и обтесаны? Не боги они, а бесы! Истинный же Бог один – это он сотворил все в мире и самого человека по образу и подобию своему. Разъярились волхвы, когда услышали такой ответ. Двое их посланцев, оттолкнув Феодора, хотели схватить Иоанна, но отважный варяг выхватил меч и стал оборонять сына. Посланцы, выкрикивая угрозы, отступили. Вскоре подосланная волхвами толпа ворвалась во двор. Феодор с Иоанном укрылись на втором этаже хором. – Отдай сына и сам уцелеешь! – кричали волхвы. – Не отдам! Если ваш Перун всемогущ, то пускай явится за ним и сам возьмет моего сына! Зачем же мешаете ему? – решительно отвечал христианин. – Не слушайте его, киевляне! Разве не видите, что он оскорбляет наших богов? Бросайте факелы! Жгите христиан! – завопили в испуге волхвы. Полетели факелы. Деревянные хоромы вспыхнули, занявшись сразу с нескольких концов. Ворвавшись внутрь, разъяренная толпа растерзала Иоанна и Феодора. Узнав о том, как погибли варяги, загрустил князь Владимир. Сердцем своим почувствовал он, что боги языческого пантеона не больше чем позолоченные истуканы. Однако истинный Бог тогда не был ему ведом. Душа киевского князя страдала, искала, но все еще не видела истины. ЧЬЯ ВЕРА ЛЮБА БУДЕТ, ТУ И ПРИМЕМ Как-то во время пира, когда, напрасно пытаясь развеселить Владимира, носились перед ним пестрые скоморохи, к Святославичу подошел дядя его – Добрыня, родной брат матери Владимира Малуши. Был Добрыня старшим воеводой княжеским. С детства пестовал он Владимира и воспринимал боль его как свою. – Позволь спросить тебя, княже... Давно уже вопрос этот покою мне не дает. – Спрашивай! – Отчего невесел ты? Какую думаешь думу? Дружина твоя сильна, границы крепки. Народ русский хвалу тебе воспевает, ибо вновь вернул ты ему покой и мир, – продолжал Добрыня. Владимир нахмурился, испытующе взглянув на дядю. Поймет ли тот его? Не осудит? – Не верю я истуканам, дядя, – сказал он отрывисто. – Видно, правду говорят мудрые греки: не более в них истины, чем в колодах деревянных. Позор народу нашему пням поклоняться и жертвы им приносить. Нужна нам иная вера. Серьезно выслушал его Добрыня и, как в детстве, когда Владимир был еще несмышленым отроком, дал дельный совет: – Ты погоди, князь, отказываться от истуканов. Это всегда успеется. Прежде узнаем, какая у кого вера. Много у нас в Киеве торговых гостей – есть и магометане, и хитрые иудеи хазарские, и латинской веры люди, и премудрые греки. Их и расспросим. Полюбился Владимиру совет Добрыни. – Быть по сему! Вели купцам заморским: как в другой раз на Русь поедут, взяли бы с собой ученых людей. Пусть расскажут нам ученые мужи о своей вере. Чья нам люба будет, ту мы и примем со всем нашим народом. Прослышав об этом, к Святославичу стали прибывать мудрецы, уговаривая славного русского князя перейти в их закон. Первыми пришли камские болгары. – Ты князь великого народа, а истинный закон тебе неведом. Образумься же и служи Магомету. Нет веры правильнее, чем магометанство, – сказали они. – Во что же вы верите? – спросил Святославич. – Нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет – пророк его. Учит нас Магомет: творите обрезание, не ешьте свинины, а по смерти пророк даст каждому до семидесяти прекрасных жен. Не понравился князю Владимиру такой закон, и стал думать он, как отослать магометан. – Правду ли говорят купцы мои, что по вере вашей нельзя вина пить? – спросил он. – Правда. – Что ж молчите о том? Нет, не люба нам такая вера. Руси есть веселие пити, не может она без того быти... Ушли ни с чем магометане, и уйти-то даже не успели, а в дверях гридницы уже выросли немцы-католики. – Ну а вы-то пьете вино? – улыбнувшись, спросил у них Святославич. Переглянулись красноносые немцы. – Веруем мы в пощенье по силе. Если же кто пьет и кто ест – то все во славу Божию, как учил нас Павел. Нахмурился Владимир. Не показалась ему вера католическая. – Ступайте домой, немцы. Не приняли отцы наши вашей веры, не примем и мы. Хотим поклоняться Богу истинному, но не папе римскому. Едва ушли ни с чем посрамленные немцы, а в гридницу уже чванные хазарские евреи входят. Хотят они сразу посрамить веру христианскую и говорят, что верят христиане в того, кого они распяли и смерти позорной на кресте предали. – Ну а вы во что веруете, иудеи? – спрашивает Святославич. – В единого Бога Авраамова, Исаакова и Иаковлева. – А закон у вас какой? – Обрезание, заячины не есть, свинины, субботу хранить, – отвечают раввины. Усмехнулся русский князь. – Почти как у магометан. Ну а где земля ваша? Смутились иудеи. – Земля наша в Иерусалиме. Но наш Бог прогневался на наших отцов и отнял у нас землю, а нас изгнал и рассеял по миру. Осерчал Владимир. – Как же вы, иудеи, других учите, если до того прогневали Бога, что лишил он вас земли и рассеял по чужим странам? Ступайте и не приходите больше! – приказал он. Через несколько недель прибыло в Киев пышное посольство от греков из Константинополя. Благодушно принял Владимир послов. – А вы, греки, во что веруете? – Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, сына Божия, единородного... Задумался Владимир. Вспомнил он мученический конец Феодора и Иоанна, вспомнил, что и бабка его Ольга, и многие славные мужи русские были православными христианами, но все равно сомневался еще Святославич. – Говорили мне евреи: греки, мол, в того веруют, кого они на кресте распяли и позорной смерти предали. Верно ли это? Мыслимо ли то, чтобы всесильный Бог позволил распять себя иудеям, ибо захотел бы и взглядом одним обратил палачей своих в пепел? С достоинством склонил голову греческий посланец. – Воистину в того веруем, ибо так учили и пророки: один, как Господу нашему суждено родиться, а другие – что быть Ему распяту и погребенну, а в третий день воскреснуть и взойти на небеса. Евреи предавали таких пророков избиению, но все равно сбылось по их пророчеству. Воскрес Иисус и взошел на небеса к Отцу своему. Хотели евреи предать его позору, а послужило это лишь к славе его великой. Полюбился этот ответ князю Владимиру и попросил он грека рассказать о его вере. Долго говорил грек. Поведал он князю о сотворении мира, о гордости и высокоумии сатаны и низвержении его с неба. После рассказал об Адаме и Еве и их грехопадении, об изгнании из рая, об убийстве Авеля Каином, о грехах людских и о том, как забыли они Господа, о наказании потопом и обо всем, что было на земле до пришествия Господа нашего Иисуса Христа и вознесенья его. Внимательно выслушал Владимир мудрого грека. – Узнал я от тебя о том, что было. Теперь же скажи, что будет. Ведаешь ли о том? – Поставил Господь один день, когда придет он со славой судить живых и мертвых, и не будет конца его царствию. Воздаст Он всем жившим и живущим по их делам, и праведные отправлены будут в рай, а грешники обречены на муки вечные. Сказав так, показал грек Владимиру полотно, на котором изображено было судилище Господне. Сидит на престоле Господь Вседержитель. По правую руку в великом веселии идут в рай праведники, по левую же руку с плачем и стенанием шествуют грешники в вечную муку. Долго смотрел русский князь на это полотно. – Хотел бы я, чтобы народ мой был с теми, кто справа, а не с теми, кто слева, – молвил он тихо. – Если желаешь быть с праведными, то крестись, – твердо сказал ему грек. Эти слова глубоко запали Владимиру в душу, однако он не дал сразу согласия. – Подожду еще немного! – ответил он, отпуская греческих послов в Константинополь. Вскоре Святославич созвал на совет старшую дружину и многих из славных мужей киевских и сказал им: – Ведайте же: были у меня болгары-магометане, говорили со мной... Нет у них веселия в законе, страх один. Были латиняне... После приходили иудеи и ругали все законы, кроме своего. Нет чести в таком хулении. Были, наконец, и премудрые греки. Говорили: если кто примет нашу веру и будет праведен, тот хоть и умрет, да после встанет. Полюбился мне, мужи киевские, больше иных закон греческий. Отвечали князю осторожные киевские старейшины: – Сам ведаешь, Святославич, разве кто на торгу свое ругает? Все только расхваливают, и ни один своего не хулит. Если хочешь узнать доподлинно, у кого какой закон, давай пошлем мудрых мужей наших по свету: пускай своими глазами посмотрят они на те веры и обычаи их. Не дело заглазно одним послам лишь верить. Кто знает, правду ли они молвили? Понравилась князю эта речь. – Разумно говорите, киевляне. Быть по сему. Отправим мы десять мужей опытных прежде к камским болгарам, от болгар к немцам, а затем к грекам. Пускай посмотрят они, как служат в тех странах своему Богу, а вернувшись, нам поведают. В тот же день выбрано было десять смышленых мужей, и отправились они из Киева в иные земли. «ВЗЯЛ Я ГОРОД ВАШ СЛАВНЫЙ МЕЧОМ МОИМ» Когда посланные мужи вернулись, Владимир вновь созвал киевлян и старшую дружину на совет. – Говорите, что видели, в каких странах были, – велел он прибывшим. Низко поклонились ему посланные мужи. – Прежде иных были мы у болгар, видели, как служат Аллаху магометане. Сидят они в храме своем без пояса, то и дело простираясь ниц, а вставая, озираются как безумные. Нет добра в их законе... Следом за болгарами были мы у немцев. Нет у латинян лепоты в службе, нет щемления сердечного, не полюбилось нам служенье их. Недолго пробыли мы у немцев – собрались, отправились к грекам. – Видели ли вы, как служат Богу греки? – с волнением спросил Владимир. – Видели, Святославич! Такая красота у них в храме, что словами передать того не умеем. А служба у них такова, что казалось нам, будто сам Бог сошел в храм и стоит там промеж священниками. Вовек, до последнего дыхания, не забыть нам того. Всякий, кто вкусил сладкого, не захочет уже горького, так и мы не хотим боле оставаться в язычестве. Не люба нам иная вера, кроме греческой. Помолчав, повернулся князь к боярам и старшей дружине: – Что скажете о том, мужи? По сердцу ли вам вера греческая, православная? – По сердцу, Святославич, – отвечали бояре. – Коли дурен был бы закон греческий, не приняла бы его бабка твоя княгиня Ольга, мудрейшая среди всех женщин русских. Увидев единство во всех славных мужах киевских, князь Владимир обрадовался. – Быть по сему. Где же примем крещение? – спросил он. – Где тебе будет любо, – ответила ему верная дружина. * * * Вскоре после того, в 988 году, случились у русичей разногласия с греческим городом Корсунем. Корсунский наместник нанес несправедливую обиду киевским торговым людям, и князь Владимир решил наказать его за это. Не в обычаях русичей было прощать обиды. Оскорбление одному было оскорблением всем. Собрав большое войско, русичи осадили Корсунь и стали под ней укрепленным лагерем. Стенобитных орудий у них с собой не было, и, чтобы войти в город, князь Владимир велел насыпать у стен Корсуни земляной вал. Однако замысел этот не увенчался успехом, поскольку жители провели со своей стороны подкоп и, выбирая ночами землю, которую насыпали русичи, разносили ее потом по городу. Безуспешная осада затягивалась. Греки со стен Корсуни насмехались над русичами почти безнаказанно: мощные укрепления города делали штурм бессмысленным. Осаду пришлось бы снять, если бы среди корсунцев не отыскался друг русских по имени Настас. Этот Настас поднялся на стену и, привязав к стреле записку, пустил ее в русский стан. На свернутом пергаменте было написано: «Князь!Перекопай и перейми воду из колодца, который лежит от тебя к востоку. Вода из этого колодца по трубе идет в город. Нет в Корсуни иных колодцев, кроме этого». Метко пущенная стрела вонзилась неподалеку от высокого шатра Владимира. Поутру Добрыня нашел ее и принес князю. Когда прочитали ему письмо, обрадованный Владимир радостно воскликнул: – Если случится так, что от этого Корсунь сдастся, то будет это знамение, чтобы мне и народу моему креститься! Вскоре вода из колодца была перекопана и отведена в другое русло. Защитники города стали страдать от жажды и через несколько дней открыли ворота. Русские рати вошли в город и заняли его. Вступив в город, Владимир тотчас отправил послов к греческим царям Василию и Константину с такой грамотой: «Город ваш славный взял я мечом моим. Слышал я, что есть у вас сестра девица Анна, умом светла и лицом прекрасна. Отдайте ее за меня, и уйду я из Корсуни, а коли не отдадите, то и с Царьградом вашим то же сотворю, что ныне с Корсунью». Зная, что не сравниться им с Владимиром отвагой и силой бранной, ибо была в ту пору в греческой земле большая смута, опечаленные греческие императоры отвечали: «Не дело девице христианке становиться женой язычника. Коли крестишься ты и единоверен будешь с нами – отдадим тогда тебе сестру. Если же язычником останешься, то лучше мы в бою все до единого поляжем, чем душу нашу на вечное мучение предадим». Полюбилась князю Владимиру эта речь. Увидел он, что словно сила чудесная направляет его к крещению. – Добрыня, зови писцов! Пускай пишут ответ императорам греческим: «Давно положил я на сердце креститься. Люба мне вера ваша православная и служение. Пускай священники ваши, что придут с Анной, крестят меня». Обрадованные таким ответом, Константин и Василий стали убеждать свою сестру идти за Владимира. Девушка, печалясь, плакала, представляя себе поездку на Русь точно ссылку либо заточение. Ей не хотелось навек отправляться в чужую землю и становиться женой грозного князя русов. Наконец, поддавшись на уговоры, Анна сказала братьям: – Согласна я идти за Владимира. Верю я, затем совершается этот брак, чтобы Русь посредством того приняла веру истинную и обращена была на покаяние. Много бед до сего времени причиняла Русь грекам. Может, хоть так смилостивится она над нами? – Верно сказали князю русов: не только лицом прекрасна ты, но и умом светла, – отвечали ей братья Константин и Василий. Вскоре в сопровождении священников, провожаемая плачущими братьями и всем двором Константинопольским, Анна села на корабль и поплыла морем в Корсунь. Попутный ветер туго натягивал паруса, стремительно направляя корабли греков к Корсуни. Пораженные матросы говорили, что никогда прежде не доводилось им плавать столь скоро, не имея в пути задержек. «Не плачь, не убивайся, девица! Сам Господь наш торопится свести тебя с женихом твоим, чтобы крещена через то была Русь языческая доселе», – утешали Анну бывшие с нею священники. КРЕЩЕНИЕ РУСИ В то время как корабль с греческой царевной Анной и священниками приближался к Корсуни, Владимир захворал глазами, и так сильно, что едва мог видеть. Тому, кто вернет князю зрение, обещана была большая награда. Многие искусные греческие лекари пытались вылечить князя, но все было тщетно. Прибыв в корсунский порт, царевна Анна узнала о болезни своего жениха и послала сказать ему, что если он хочет прозреть, то должен, не мешкая больше, креститься. Получив такую весть, Владимир сказал: – Если так случится, что я прозрею, то воистину велик будет Бог христианский. Вскоре в главном храме епископ Корсунский с прибывшими из Царьграда священниками после оглашения крестил великого русского князя. При крещении Владимир был наречен христианским именем Василия. И произошло чудо. В момент, когда на него возложены были руки, Владимир внезапно прозрел, в чем и он сам, и все бывшие с ним увидели несомненное соизволение Господне. Вскоре после венчания князь Владимир в славе великой, торжественно провожаемый всем народом корсунским, покинул греческий город. Вместе с князем и его верной дружиной на Русь отправлялись княгиня Анна и верный Настас, приславший на стреле записку. Кроме того, в Киев отбывали и поставленный над Русью епископ Михаил, родом грек, и многие священники со всем потребным для богослужений и совершения таинств, а также части мощей святого Климента и Фифа – верного ученика его. Сам же город Корсунь отдан был Владимиром обратно греческим царям Константину и Василию как «вено», или выкуп за невесту. Платить такой выкуп издревле было в обычае русичей. Вскоре Владимир с дружиной и спутниками своими вошел в Киев. Все жители от мала до велика высыпали на улицы, приветствуя своего князя-защитника. Вместе с другими встречал его и отрок Яшка. Долго бежал Яшка за княжеским конем, пока не въехал Святославич в ворота городища. Прибыв в Киев, Владимир немедленно приказал очистить его от идолов и языческих капищ. – Да не будут сии болваны осквернять более нашу землю! – сказал он Добрыне. Добрыня, вместе с Владимиром принявший святое крещение в Корсуни, набычившись, смотрел себе под ноги. Как и Святославич, он понимал, что уничтожить языческих болванов, в которых верят русичи, будет совсем непросто. Много прольется слез. – Сотворю по воле твоей, княже, – сказал Добрыня. * * * Днем позже по всему Киеву, на всех крупных площадях его, запылали костры. Одних идолов сжигали, других секирами разрубали на части. Причитали, шипели, угрожали волхвы, хватались за своих деревянных болванов, но дружинники отгоняли их, толкая древками копий. В смущении великом пребывал весь народ киевский. Отрок Яшка, что бежал за княжеским конем, стоял на днепровской круче. Со страхом смотрел он, как грозного Перуна привязывают к лошадиным хвостам и с позором волокут с горы. Двенадцать приставленных дружинников били Перуна палками и кололи копьями. – Зрите, русичи, что не Бог это, а колода дубовая! – кричали они. Кони от усилия проседали на задние ноги – так тяжел был Перун. Медленно, неохотно спускался он с горы. Бороздил усами землю, перекатывался тяжко. Откалывалась позолота под ударами копий. Наконец Перуна подволокли к берегу и сбросили в Днепр. Глубоко ушло бревно под воду, а потом поднялось и, медленно вращаясь, поплыло по течению. Многие киевляне проливали слезы и долго следовали за ним по берегу, провожая своего уплывающего истукана. Из опасения, что Перуна выловят и спрячут, Добрыне пришлось даже приставить к нему нескольких воинов. – Скачите за языческим истуканом и отталкивайте его от берега, если его прибьет волнами, – приказал он дружинникам. – Долго ли следовать нам за ним? – спросили дружинники. – До самых порогов днепровских. Одновременно с уничтожением идолов Владимир приступил к проповеди народу Христовой веры. Прибывшие из Царьграда священники вместе с новым русским митрополитом Михаилом ходили по Киеву, разъясняя жителям слово Божье. Сам Святославич с крещеной дружиной своей участвовал в этой проповеди, вдохновляя сомневающихся личным примером. – Любит князь наш народ свой. Коли не во благо было бы нам крещение, не принял бы он его сам и нам бы не велел принимать, – убеждали себя киевляне. Когда жители в большинстве своем были подготовлены, Владимир велел оповестить, чтобы на другой день все являлись бы к Днепру для принятия крещения. И вот 1 августа 988 года в погожий и солнечный день Русь приняла крещение. Киевляне, стар и млад, входили в спокойные днепровские воды. Дряхлые старцы толпились у берега, а зрелые мужи и юноши смело шагали глубже, держа в руках младенцев. Взгляды всех были обращены к берегу. Там, на деревянном помосте, епископ Михаил и греческие священники в непривычных для русичей богатых церковных облачениях совершали таинство крещения. Восприемником своего народа был сам великий князь Владимир, с дружиной стоявший тут же на помосте и ободрявший киевлян одним своим присутствием. Совершив крещение, епископ Михаил повернулся к князю. На глазах у епископа блестели слезы. – Отчего плачешь, Михаиле? – удивленно спросил Владимир. – Ощущаю я, как ныне благодать Господня снисходит на народ русский. Славен будет сей народ, надежной опорой станет он вере православной. Хоть и будут ждать его испытания великие, все он вытерпит, преумножится и, всех врагов одолев, великую славу приимет. ЯН УСМОШВЕЦ Многие ратные походы совершил князь Владимир против печенегов. Внезапно налетая конными отрядами, то и дело тревожили печенеги Русь, грабили, сжигали города, захватывали большие полоны. Великие беды терпела наша земля от таких воинственных соседей. В 992 году двинулись печенеги на Киев от Сулы-реки. Быстро скакали печенеги: надеялись врасплох напасть на город, сонной переколоть дружину и столь же стремительно, с богатой добычей отхлынуть в степи, пока не собралось русское ополчение. Однако князь Владимир, зная привычку печенегов налетать внезапно, заблаговременно расставил на границе небольшие дозорные отряды – сторожи. Сидит на дубу дозорный Позвизд, чутко вслушивается, вглядывается в степь: не заволокло ли горизонт пылью, поднятой тысячами конских копыт? Слипаются у Позвизда глаза, заснул бы, да осерчает воевода, коли узнает. Всю ночь просидел Позвизд на дубу, а как к рассвету дело стало, не выдержал, задремал. Недаром говорят, самое сонное время – рассвет. Да только вдруг слышит Позвизд сквозь сон, словно низкий гул нарастает. Гром не гром, а будто рокочет что-то. Протер дозорный глаза и видит: с востока движется темная туча. Состоит та туча из тысяч черных точек. Все громче гул, все ближе туча. Вгляделся дозорный – и узрел: каждая маленькая точка – всадник, каждая большая точка – повозка. «Печенеги! Принесло поганых на нашу голову!» – понял Позвизд. Прыгнул он с дуба на привязанного под ним коня, взмахнул нагайкой и что было мочи поскакал к Киеву – предупреждать князя Владимира. Скрипят повозки, катятся арбы, ползет неисчислимая рать печенежская. А с ней вместе движется на Русскую землю большая беда. * * * Заранее узнав о приближении печенегов, князь Владимир с дружиной встретил их на реке Трубеже, у брода. Русские стояли на одном берегу, а печенеги на другом, и, не решаясь вступить в бой, осыпали друг друга стрелами. Так прошло несколько дней. Но вот как-то утром стрелы перестали сыпаться с неприятельского берега. Странная тишина повисла над печенежским станом. Притихли и русичи. Слышно стало даже, как шумит вода в реке. В этой тишине печенежский князь подъехал к берегу и громко позвал Володимира, князя русов. Владимир бесстрашно выехал к нему навстречу. Его белый жеребец, беспокойно пофыркивая, зашел в воду и потянулся пить ее. – Зачем нам напрасно губить свои рати? – крикнул печенежский князь. – Решим дело, как наши прадеды, единоборством. Есть у меня в войске могучий богатырь. Выпусти против него своего мужа. Коли твой муж победит – не станем мы три года ходить на Русь. А если победит мой боец, то, берегись, три года будем разорять вашу землю. – Согласен. Только покажи сперва своего бойца! – заподозрив подвох, крикнул Владимир. Печенежский князь махнул рукой, и из его войска, ухмыляясь, выдвинулся муж огромного роста. Был он так могуч и тяжел, что ни один конь не держал его. Со страхом смотрели русские воины на такого противника. Возвратясь в свой стан, Владимир приказал кликнуть клич: «Кто осмелится выйти против печенега?», а сам, сойдя с коня, сел у шатра, ожидая. Однако сколько глашатаи ни выкликали охотников, все было тщетно. Никто не отваживался выступить против такого великана. Стыдно стало Святославичу. – Неужели оскудела Русь на богатырей? – спросил он у Добрыни. Развел руками Добрыня. Но тут неожиданно к князю подошел высокий старик и, поклонившись, сказал: – Позволь слово молвить! – Говори, старче! – Есть у меня пять сыновей. С четырьмя я пришел сюда, а меньшой сын дома остался. С детства никому не удавалось одолеть его. Один раз стал я его ругать, а он в ту пору мял руками воловью шкуру. Осерчал он и порвал шкуру надвое. Подивился князь Владимир такой силе и приказал послать за младшим сыном старика. Вскоре посланные дружинники вернулись с коренастым парнем. С сомнением взглянул на него князь: хоть и жилист был сын старика, однако совсем не выглядел богатырем. – Как зовут тебя? – Ян Усмошвец, – с поклоном отвечал юноша. – Можешь ли совладать с печенегом? – Про то один Бог знает. Не ведаю я силы своего супротивника, княже. Прежде испытай меня. – Как испытать тебя? – Вели привести большого и сильного быка. Пускай прижгут его раскаленным железом, разозлят и выпустят на меня. – А не испугаешься? Ведь на рога поднимет тебя бык, – усомнился князь. – Если устрашусь быка, где мне с печенежским великаном совладать? – спокойно отвечал юноша. Святославич велел привести быка и прижечь его раскаленным железом. Когда рассвирепевший бык, выставив рога, помчался на Яна, тот ловко увернулся, схватил быка рукой за бок и вырвал клок кожи вместе с мясом. Обрадовался Владимир. – Прошел ты испытание. Вижу теперь, что можешь биться с печенегом. Помни лишь: не за себя ты борешься – за землю Русскую! Молча склонил голову Ян Усмошвец. На другое утро печенежский князь вновь выехал к реке и стал насмехаться: – Где же ваш боец? Небось от ужаса в чащу лесную убежал? – Здесь наш боец! – отвечал Святославич. Выступил против печенежского великана Ян Усмошвец. Встали они на виду у двух ратей, разглядывая друг друга. Громко расхохотался великан, когда увидел Яна, который был роста среднего и головой доставал ему лишь до плеча. Наконец богатыри сошлись и стиснули друг друга в объятиях, от которых затрещали кости. Вскоре почувствовал Ян, что изнемогает: одолевает его печенег. Подумал он: «Не остави мя, Господи! Помоги мне, Пресвятая Богородица!» Едва так подумал, как прибыло у него силы. Сдавил он печенежского великана, поднял над головой и так грянул о землю, что убил насмерть. Закричали в страхе печенеги, ибо сочли это за дурное для себя предзнаменование. Так и оказалось: в тот же миг воодушевленные русичи обрушились на них и отбросили в степи. Едва смогли спастись печенеги. На радостях князь Владимир пожаловал отважного Яна и его отца в бояре и приблизил их к себе, а на том месте, где бились бойцы, заложил город Переяславль. Оттого было дано городу такое имя, что «перенял» здесь славу у грозных печенегов богатырь Ян Усмошвец. Позднее дружинные певцы, передавая из уст в уста рассказ об этом подвиге, позабыли имя героя. Не Ян Усмошвец ли стал у них Никитой Кожемякой? СМЕКАЛИСТЫЙ СТАРЕЦ Много бед приносили печенеги земле Русской. Беспрерывные их нападения заставляли Владимира укреплять границы владений своих и строить новые крепости по рекам Десне, Трубежу, Суле и Стугне. В крепости эти посылал князь храбрейших мужей новогородских, а также кривичей и вятичей. – Стойте на страже владений наших! – говорил он им. Когда закончилось трехлетнее перемирие, добытое победой Яна Усмошвеца над печенежским великаном, степняки вновь собрались большими силами и напали на Русь. Владимир Святославич в ту пору выехал в Новгород собирать рать. Храбрая княжеская дружина была с ним, Белгород же остался почти без защиты. Видя, что некому прийти к ним на подмогу, горожане спешно отправили к князю гонца со слезным молением: «Приди к нам, Святославич, с ратью!» Гонец поскакал, а белгородцы стали вооружаться, зная, что не будет им пощады, если войдут супостаты в город. Сожгут печенеги дома, убьют стариков, надругаются над юными девами, а всех молодых и сильных угонят в плен, дабы продать затем в рабство. И потому, зная это, в Белгороде вооружался стар и млад. Отроки натягивали луки и готовили стрелы, зрелые мужи и старцы острили копья и готовили мечи. Кому не хватало меча и копья, брались за рогатину или за топор. Сгодятся и они, коли придется сражаться не на жизнь, а на смерть. Сплошным кольцом окружили печенеги город. Запылали всюду огромные костры, потянулись в небо черные дымы. – Горят это села и деревни наши. Разоряют супостаты пригороды! – с болью говорили белгородцы. Окружив город сплошным кольцом своих шатров и кибиток, печенеги не спешили идти на штурм, выжидая. – Зачем впустую терять нам воинов наших? Скоро белгородцам нечего будет есть. Станут изнывать они от голода, будут плакать голодные их дети, а ослабевшие руки не смогут держать оружие. Тогда белгородцы сами откроют нам ворота! – рассуждал печенежский князь. Вскоре в городе, и правда, начался голод. Запасов осталось мало, а разоренные пригороды заняли печенеги, и нельзя было выйти за ворота, чтобы собрать хлеба. Тяжко пришлось белгородцам, среди которых немало было женщин с малыми детьми; глядели они с крепостных стен, как пируют под ними печенеги тем, что награбили в пригородах. Вскоре голод стал таким сильным, что многие из осажденных стали роптать. – Князя нет, и никто не защитит нас. Гонец, которого послали мы к нему, видно, перехвачен. Чем погибать, лучше откроем ворота и впустим печенегов, – говорили они, собрав вече. Один старик по слабости сил остался дома. Когда дети его вернулись, он спросил их: – Зачем собиралось вече? – Завтра хотят открыть печенегам ворота, – отвечали дети старика. Старик, а был он весьма уважаем, послал за старейшинами. – Правду ли говорят, старейшины, что хотите вы впустить печенегов? – А что делать, старче? Не стерпят люди больше голода, – ответствовали ему старейшины. Тогда старик сказал им: – Не сдавайтесь печенегам еще три дня и делайте то, что я вам скажу. Согласны ли? Старейшины согласились с радостью, ибо готовы были ухватиться уже и за соломинку. – Соберите мне с каждого дыма по горсти овса, пшеницы или отрубей, – велел старец. Так и было сделано. Тогда старец велел женщинам сделать кисельный раствор, а мужчинам выкопать два колодца. В каждый колодец вставили кадку и налили туда приготовленного женщинами раствора. Кроме того, старец велел выкопать еще один колодец и вставить в него кадку, в которую налил сыта, приготовленного из единственного оставшегося жбана с медом. – Все сделали, как сказано? – Все сделали, старче. – Теперь зовите печенегов! Пошли белгородцы на стену и крикнули печенегам: «Возьмите себе десять наших заложников, а нам пошлите десять своих знатных мужей». Обрадованные печенеги, решив, что горожане решили сдаться, немедленно выслали к ним десять своих мужей. – Ступайте в город и посмотрите, что там делается, – велел мужам их князь. Когда же вошли печенеги в Белгород, то мудрый старец сказал им: – Зачем вы теряете время, осаждая нас? – Перестоять вас хотим, пока от голода не сдадитесь, – отвечали печенеги. – Хоть десять лет стойте, не сможете перестоять нас. Нас кормит сама мать-земля русская. Не верите – своими глазами посмотрите, – отвечал старец. Привел он послов к одному колодцу, зачерпнул раствору и, сварив из него кисель, дал отведать печенегам. – Не кисель ли это? – спросил он. – Кисель, – отвечали пораженные печенеги. Тогда пошел старик к другому колодцу, зачерпнул из него сыты и стал угощать печенегов. – Не сыта ли это? – Сыта, и очень вкусная, – отвечали те. – Не поверят нам князья наши, если сами не отведают. – Налейте им того, что дает нам земля наша. Пускай отнесут своим князьям, – велел старик. Дали горожане печенегам сыты и киселя. Отнесли их послы князьям своим и рассказали, что сами видели. Подивились на то князья печенежские, обменялись с белгородцами заложниками и отошли ни с чем, сняв осаду. – Не потому ли так могучи русичи, что выкармливает их земля их? – вопрошали князья. ВЛАДИМИР КРАСНО СОЛНЫШКО Приняв крещение, Владимир переменился: просветлел лицом, смягчился нравом, обуздал былую вспыльчивость. Многие из знавших его прежде, особенно в молодые годы, теперь поражались. – Воистину пребывает на нем благодать Божия! – умиленно говорил епископ Михаил. Несколько раз в год бросал князь клич, чтобы являлись к нему на двор нищие и странствующие, и раздавал им по нужде муки и холщовых рубах, чтобы было чем прикрыть наготу. На случай же, если кто-то из больных или увечных не в силах будет явиться к нему на двор, приказывал Владимир грузить хлебы на телеги и развозить их по городу. «Спрашивайте, нет ли где нуждающихся, и давайте им!» – приказывал он. Добрее стал князь и к преступникам. Если прежде за многие преступления на Руси наказывали казнью, то ныне казни были отменены по княжьей милости. Искореняя языческие предрассудки, столь сильные на Руси, приказывал Владимир повсеместно уничтожать капища древним истуканам и прогонять волхвов. Вслед за Киевом приняли крещение Новогород и иные города русские. Будучи милосерден, не забывал Владимир и о гостеприимстве. Многие из пиров его и доныне сохранили наши былины, именующие князя Владимиром Красным Солнышком. Пиры эти проходили в княжьем тереме очень часто, как по случаю церковных праздников, так и вообще в каждый день воскресный. В огромной трапезной накрывались длинные дубовые столы, за которыми по старшинству рассаживалась княжеская дружина, а затем тысяцкие, сотские, десятские и иные выборные мужи от города. Княжеский стол всегда ломился от яств, а остатки пиршеств отдавались нищим и странникам, всегда толпившимся во множестве на дворе у хлебосольного русского князя. После крещения единственной мечтой Владимира было повесить меч на стену, чтобы не проливать больше крови на поле бранном, но вышло иначе. Насаждая веру Христову и приращивая землю Русскую, Святославич много занимался ратным делом. Не раз дружина его удачно ходила на дунайских болгар, оказывая помощь греческим царям Василию и Константину. – Нужны нам люди разумные для просвещения паствы и служения. Мало еще таких людей на Руси, – нередко говорил князю епископ Михаил. – Знаю, что нужны. Учить будем тому отроков с малых лет, – отвечал князь. Триста отроков из разных семейств по повелению князя взяты были в обучение книжное. Хотел Владимир, чтобы, выучившись, могли читать они книги церковные, разуметь грамоте и перенимать у греков служение в храмах. С великой неохотой, с причитанием отдавали матери своих детей, не ведая, зачем берут их. – Ворожбе их учить будут. Вестимое ли дело, из черточек слова складывать! Волхвы и те на такое не замахивались, – шептали из темных углов дремучие повивальные бабки. Взят был в учебу и мальчик Яшка, ставший одним из любимых учеников епископа Михаила. – Нет иной веры лучше, чем наша чистая светлая православная вера, – говорил не раз ему Михаил. – Если тебе нужно будет даже умереть за эту веру – с дерзновением иди на смерть. Так и святые умирали за веру, а ныне живут во Христе. Не подобает хвалить чужую веру. Кто хвалит чужую веру, тот все равно что свою хулит. Если же кто будет хвалить свою и чужую, то он двоеверец, близок ереси. Берегись кривоверов и всех бесед их, ибо и наша земля наполнилась ими. Берегись их и всегда стой за свою веру. Не братайся с ними, но бегай от них и подвизайся в своей вере добрыми делами. Твори милостыню не своим только по вере, но и чужеверным. Если увидишь нагого, или голодного, или в беду попавшего, будет ли то иудей, или турок, или латинянин, ко всякому будь милостив, избавь его от беды, как можешь, и не лишен будешь награды у Бога. Западали эти слова в сердце Яшке. Прошли годы, и, освоив грамоту, просветившись учением книжным, стал он одним из священников в Десятинной церкви, что выстроена была на том месте, где убиты были варяги-христиане. Долгие годы правил Владимир землей Русской, держа славный престол свой в городе Киеве. Скончался он в селе Берестовом близ Киева. Произошло это 15 июля 1015 года. Прознав о смерти его, великое множество народа стеклось к Десятинной церкви Святой Богородицы, где лежало тело их князя. Плакали все: и дружина, и бояре, и простые холопы. Любовь народная к своему князю была единодушной. Православная церковь причислила благочестивого князя Владимира к лику святых, дав ему наименование равноапостольного, так как подобно тому, как апостолы несли слово Христово странам, и он крестил народ русский. Почти тысяча лет пролетела со времени кончины святого равноапостольного князя Владимира, много утекло воды, много поколений сменилось, но так же непоколебимо стоит Русь, как и прежде стояла. Нет мертвых у Бога. И ныне присутствует незримо с нами князь Владимир, оберегая и защищая нашу землю, страдая от всякой ее боли и радуясь всякой ее радости. ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ СКОРБЬ ВЕЛИКАЯ У недавно отстроенных каменных стен Десятинной церкви Пресвятой Богородицы в Киеве толпился народ. Начал стекаться он сюда еще с рассветом, а теперь к полудню стало совсем не протолкнуться. Как гороху насыпало люда киевского: и ремесленники с закопченных приднепровских проулков, и торговцы, и челядь из Детинца. Переговариваются, галдят, теснят друг друга, ругаются. Внутрь храма никого не пускают: у дверей плотно сомкнулись дружинники. На суровых бородатых лицах застыло новое, какое-то непонятное выражение. То ли торжественность, то ли затаенная скорбь – поди разбери. Но важное что-то, страшное – это ощущалось всеми. – Что стряслось, соколики? Али умер кто? А? Страсть знать охота! – изнывала от любопытства дородная тетка. – Ступай, мать. Прочь пошла! Не велено сказывать! – глухо ответил ей пожилой дружинник, щеку которого, подходя к самому глазу, пробороздил длинный шрам. В глубине этого шрама, у глаза, что-то странно поблескивало. Другие дружинники тоже отмалчивались. Да разве скроешь правду?! Всеведущие побирушки уже разносили слухи. – Святополк-то, окаянный, хотел утаить смерть отца! Как умер Владимир наш, Солнышко Красное, разобрал Святополк потолок между клетьми, в ковер спрятал тело отцово... Не хотел, чтоб ведали о его смерти. Стон пронесся по толпе. Волнами раскатился страшный шепот: умер, почил старый князь Владимир, надежа Русской земли. Вот зарыдала в голос молодуха, вот торопливо закрестился монашек, вот чумазый подручный кузнеца неуклюже стянул заскорузлой ручищей баранью шапку. – Неужто умер старый князь? А где положили его? – спросил у побирушки молодой боярич. – В Десятинной церкви, батюшка! Помилуй Господи нас, грешных! За грехи, за грехи наши! – Побирушка притворно вздохнула, не сводя глаз с кошелька. Цепкая рука, схватив монету, мгновенно перестала трястись. Нищенка сунула денежку за щеку и, юрко, словно салом намазанная, протискиваясь, скрылась в толпе. Добычливый нынче день у побирушки, такой день целый год кормит. Внезапно толпа расступилась, словно тесто, по которому провели острым ножом. Киевляне молча смотрели, как к храму, ни на кого не глядя, двигался старший сын Владимира Святополк. Сквозь притворную скорбь проглядывала озабоченность. Между бровями залегла складка. Перед Святополком, грубо расталкивая киевлян, колотя замешкавшихся мечами в ножнах, шли его телохранители варяги. Шептала неодобрительно толпа: – Гля, иноземцами себя окружил... варягами. Мало они нам крови перепортили. – И то правда. Русская дружина у него не в чести. Недаром отец в заточении его держал. Сказывают, за то, что поддавался Святополк католичество принять, полякам отдать город свой Туров... Жена-то его самого Болеслава Польского дочь. Она ему и нашептывает... – Вот горе-то, не в отца сын пошел. На кого оставил нас князь Владимир? СВЯТОЙ КНЯЗЬ БОРИС Ни много ни мало, двенадцать сыновей осталось у почившего князя Владимира – крестителя и заступника земли Русской. Еще при жизни раздал Владимир сыновьям уделы во владение. Старший Святополк сидел в Турове, Борис – в Ростове, Глеб – в Смоленске, Ярослав – в Новгороде, Святослав – в стороне древлянской. Грузный телом Мстислав сидел в Тмутаракани, единокровный, от Рогнеды же, брат его Всеволод во Владимире-Волынском, Судислав – во Пскове. Когда пробил час и умер Владимир, в Киеве оказался один только корыстный Святополк. Любимец отца князь Борис незадолго до этого был вызван из Ростова и с дружиной киевской послан вдогон печенегов. Опустошили печенеги окраинные русские земли и, стремясь сохранить захваченную добычу, ушли в степи. Им-то вослед и отправил Владимир сына Бориса, недавно лишь вышедшего из отроческого возраста, но уже славного своею доблестью. Перед тем как вскочить на коня, Борис зашел в терем к отцу. Вздрагивал слабый огонек свечи перед иконой Спаса. Старый князь Владимир, Владимир Красное Солнышко, как с любовью называли его в народе, сидел в деревянном кресле. Несмотря на теплую весну, в комнатах было жарко натоплено, а на плечах у Владимира был еще и меховой плащ. У окошка звенел склянками лекарь-грек. Увидев сына, князь Владимир слабо махнул рукой. Перед тем как скользнуть в дверь, грек коротко, но очень внимательно взглянул на Бориса из-под тонких белесых бровей. – Борис! Услышав хриплый слабый голос отца, так не похожий на прежний, зычный его голос, который Борис помнил с младенчества, юный князь вздрогнул. Сухие губы Владимира усмехнулись. – Жалко тебе меня? Видишь, мерзну, а бывало в походах, что и поздней осенью ночевывал на одном войлоке. Просыпаешься поутру – а на войлоке лед... Подойти ближе, Борис! Жаркий ломкий шепот отца втискивается в уши сыну: – Борис, найди печенегов, отбей у них русский полон и возвращайся! Стар я уже, нужна мне опора. Когда придется умирать, отдам тебе престол Киевский. Знаю я, ретив ты к вере православной, как и мать твоя, царевна греческая Анна. Ведай, нет у меня надежды на Святополка. Когда дал я ему Туров, едва не ушел он к полякам, запрудил город латинскими попами. Не вмешайся я – перешел бы в католичество... Все понял? А теперь поцелуй меня и ступай! Ступай же! Прыгающими губами коснулся князь Борис отцовой бороды и, сдерживая слезы, выскользнул из терема. – Скоропослушливый он у меня! Боюсь за него! – глядя на закрывшуюся дверь, тихо сказал князь Владимир. * * * Мать князя Бориса и князя Глеба греческая царевна Анна была ревностной христианкой и детей воспитала истинными христианами – не внешними только, но и по духу. С детства знакома им была книжная премудрость. Окруженные священниками, больше времени проводили они не в седле и не в упражнениях ратных, но в храме либо в тереме отца своего Владимира, слушая, как решает он дела государственные. А вечерами, читая вслух младшему брату Глебу о страданиях святых мучеников, Борис обливался слезами и, падая на колени, горячо молил: «Господи Иисусе Христе! Удостой меня участвовать в произволении Святых Твоих; научи меня идти по их следам. Молю тебя, Господи, да не увлечется душа моя суетой мира сего; просвети сердце мое, чтобы оно знало Тебя и Твои заповеди; даруй мне дар, какой даровал Ты угодникам своим». «И Глебушке тоже! И для меня попроси!» – глядя на брата смышлеными глазенками, повторял за ним маленький Глеб. Не ведали тогда братья, что, и правда, сбудется по мольбе их... * * * Погоня за печенегами оказалась напрасной. Дружина Бориса разминулась с ними в степях. Сколько русичи ни всматривались в даль, ничего не видно было, кроме ковыля и знойного марева, висевшего в воздухе от полудня до самого заката. – Опоздали! Проведали о нас печенеги, ушли на края степей своих! Разве найдешь их теперь? – хмуро говорили усатые киевские дружинники. Возвращаясь из похода, дружина остановилась для отдыха на берегу реки Альты. Здесь и нашел князя Бориса прискакавший на взмыленном коне гонец, привезший ему весть о смерти отца его князя Владимира. Велика была скорбь Бориса. Целый день не выходил юный князь из шатра, молился, оплакивал отца. Тем временем известие о смерти Владимира облетело лагерь. Собравшись вокруг шатра, дружина обратилась к Борису через своих воевод: – Не время сейчас скорбеть, княжич! Здесь с тобою войско! Иди в Киев и садись на отчий стол, как тебя все желают! Предложение было заманчивым, но Борис знал: чтобы ему сесть в Киеве, придется обойти старшего брата и, возможно, пролить его кровь. «Да не увлечется душа моя суетой мира сего», – всплыли в его памяти слова детской молитвы, столь глубоко запавшей ему в душу. – Ступайте от меня, искусители! Не могу поднять руки на Святополка. Пусть он будет мне вместо отца, – твердо отвечал Борис своим воеводам. – Не доверяй ему, княжич! Темная душа у Святополка. Не простит тебе брат любви киевлян. Пока ты жив, не сможет он надежно сидеть в Киеве, – загудела дружина. Не слушая возмущенного гула голосов, Борис ушел в шатер. Ум подсказывал ему, что воеводы правы и Святополка нужно опасаться, но христианская душа протестовала против пролития родной крови. – Ведаю, что без воли Господней и волос единый не упадет с головы моей! – успокаивая себя, говорил Борис. Наутро, чтобы отнять у старшего брата все поводы к опасению, княжич распустил дружину и войско и остался один со своими слугами. Иначе действовал Святополк. Никому не доверяя, он от всех своих братьев ожидал коварного шага и желал лишь опередить их. Черная мысль о братоубийстве пришла к нему в ночь, когда умер Владимир и Святополк тайно перевез его тело в Десятинную церковь Пресвятой Богородицы. «Перебью братьев своих и один приму власть на Руси! Коли я не поспешу, то братья мои поднимутся на меня!» – помыслив так, Святополк послал гонца к Борису. – Скажешь, что желаю я иметь с ним любовь. Пускай приходит ко мне без страха: дам я ему волостей более тех, что наследовал он от отца. Скачи же! – велел он гонцу. Гонец еще был в пути, а Святополк уже поспешил в Вышгород и тайно призвал к себе вышгородских боярцев – Тальца, Еловита, Лешька и Путшу. – Привержены ли вы мне всем сердцем? – испытующе обратился к ним Святополк. – Можем головы свои сложить за тебя! – поблескивая маленькими кабаньими глазками, отвечал Путша. – Тогда, не говоря никому ни слова, ступайте и убейте брата моего Бориса! Щедро награжу вас! – Исполним, князь! – ответили боярцы и, избегая смотреть в водянистые глаза князю Святополку, сели на коней. Скача без устали, Путша с товарищами прискакал на реку Альту и, подкравшись к шатру Бориса, услышал, что юный князь слушает заутреню и читает шестопсалмие и канон. Было это 24 июля 1015 года, на девятый день, как умер князь Владимир. – О чем он молится? Поди послушай! – велел Путша юркому Тальцу. Тот ужом скользнул к шатру и приник к нему ухом. Остальные убийцы, притаившись в камыше, с нетерпением ждали его возвращения. Талец вернулся бледный, с прыгающими губами. – Князю Борису ведомо, что мы пришли! – сказал он в страхе. – Я слышал, как он молится. «Господи, – говорит Борис. – Ты пострадал за грехи наши; удостой и меня пострадать за Тебя. Умираю не от врагов, а от брата; не поставь ему того во грех». – Ох ты Господи! Не по своей воле творим, заставили нас... – Еловит пугливо хотел перекреститься, но не закончил крестного знамения: рука отказалась повиноваться. – Надо скорее покончить с делом! Подождем, когда князь ляжет, тогда и убьем его, – сумрачно сказал Лешок. Тем временем, причастившись Святых Тайн и простясь со всеми, князь Борис спокойно лег в постель. Выждав некоторое время, убийцы все разом кинулись к шатру и, страшась войти в него, стали пронзать шатер копьями. Вместе с князем они поразили и его верного слугу – отрока Георгия, родом венгра. Славный отрок, почуяв беду, попытался своим телом прикрыть Бориса и погиб, пронзенный со своим господином одним копьем. Уже мертвому Георгию Путша отсек голову и сорвал у него с шеи золотую гривну – подарок князя. Затем, завернув еще живого Бориса в полотно от шатра, убийцы положили его на воз и повезли в Киев, послав прежде сказать Святополку, что дело сделано. Проведав, что брат его еще дышит, испуганный Святополк направил двух варягов. Варяги встретили воз с Борисом у киевского бора и, пронзив сердце раненого князя своими мечами, положили его тело в церкви Святого Василия. Когда убийцы вернулись, Святополк велел позвать к себе Путшу. – Говорил ли что перед смертью Борис? – глядя в сторону, спросил он у него. Ожидая обещанной награды, Путша самодовольно поправил на шее золотую гривну, лишь недавно обтертую от крови. – Разве все упомнишь? Говорил, умираю, мол, от брата. Не поставь ему того во грех... – сказал он. Услышав это, Святополк покачнулся, потемнел лицом. – Вон! Пошел вон, пес, пока я не велел тебя повесить! – заорал он на Путшу. Пугливо втянув голову в плечи, точно каждый миг мог ее лишиться, вышгородский боярец выскочил из терема. СВЯТОЙ КНЯЗЬ ГЛЕБ Запятнав единожды руки братской кровью, Святополк совсем утратил разум. – Бориса я убил, хочу теперь убить Глеба, дабы, выросши, не стал мстить он мне за брата своего единокровного, – сказал он своим приближенным варягам. – Как хочешь ты убить Глеба? Он далеко, в Муроме. Если пойдем мы в Муром, не пустит нас туда его дружина, – отвечали ему варяги. – Не тревожьтесь! Я выманю Глеба из Мурома. Ведомо мне, как любит он отца. Узнав, что его зовет отец, сам выйдет он нам навстречу, – сказав так, коварный брат послал к Глебу гонца с письмом: «Глеб! Отец наш Владимир болен и зовет тебя. Поспеши же к нему!» Едва получив такую грамоту, юный князь Глеб, совсем еще отрок годами, спешно стал собираться в Киев. – Идти ли нам с тобой, княже? – обратилась к нему муромская дружина. – Спешу я к отцу моему. С дружиной путь мой будет долог, отец же мой слаб, – отвечал Глеб. Взяв с собой лишь нескольких отроков, Глеб отправился в Киев. Когда он пришел на Волгу, то у нынешней Твери конь его упал в рытвину. Юный княжич не успел освободиться из стремени и сильно ушиб себе ногу. Нога сразу распухла, и о том, чтобы вновь сесть в седло, нельзя было и думать. Отроки стали отговаривать Глеба продолжать путешествие. – Останемся здесь, пока не сможешь ты вновь ехать на коне, – говорили они. – Нет, – отвечал Глеб. – Как могу я мешкать, когда старый отец мой болен и ждет меня? Мы поплывем водой на Смоленск, чтобы спуститься в Киев Днепром. Готовьте ладьи! Сплавившись до Смоленска, Глеб остановился для недолгого отдыха. Здесь его настиг посланец от брата его князя Ярослава. – Какую весть привез ты? – ломким юношеским голосом обратился к нему Глеб. Бородатый гонец протянул княжичу берестяную грамоту: «Глебе, не ходи в Киев, возвращайся в Муром; отец наш умер, а брата нашего Бориса убил Святополк». Княжич трижды прочитал грамоту. Ему не верилось, что такое возможно. Неужто Святополк мог поднять руку на родного брата, утаив смерть отца? – Не может быть того, чтобы брат мог убить брата. Пойду сам к Святополку и расспрошу его. Если же правда окажется, что убит Борис, то лучше мне быть с ним на небесах, чем в этом злом мире, – отвечал Глеб и, прихрамывая, пошел к ладье. Бывшие с ним отроки и гонец Ярослава поражены были твердостью князя Глеба, столь редко встречающейся у безусого еще юноши. Вскоре убийцы, посланные Святополком, встретили ладьи Глеба на середине реки. Увидев их, отроки Глеба схватились за оружие. Однако бой со взрослыми мужами был неравным, и вскоре двое отроков были убиты. Видя, как гибнут напрасно его слуги, князь Глеб крикнул своим отрокам: – Не сражайтесь за меня, велю вам! Прыгайте в воду и плывите к берегу! Я же останусь на середине реки. Пусть схватят они меня и сотворят со мной, что велено им! Плача, отроки повиновались и, прыгнув в воду, поплыли к берегу. Убийцы схватили Глеба, и главный из них, варяг Горясер, приказал тотчас зарезать юного князя, что и сотворено было его же поваром по имени Торчин. Затем тело его было вынесено из ладьи и брошено в глухом лесу. Пять лет спустя тело Глеба обретено было на том же месте нетленным. Не тронутый хищными зверями и птицами, юный княжич лежал между мшистыми колодами как живой. Тело его было перенесено в Вышгород, где его погребли рядом с братом Борисом. Вскоре у могил князей-мучеников Бориса и Глеба начали происходить многие чудеса и знамения. Усмотрев в этом произволение Господне, митрополит Иоанн приступил к строительству нового храма. 24 июля 1021 года храм был освящен и нетленные мощи мучеников открыто поставлены в правой стороне церкви. Во время литургии при большом скоплении народа известный всем калека, подползший к раке, встал и вновь обрел способность ходить. «ДА БУДЕТ БОГ ОТМСТИТЕЛЕМ НЕВИННОЙ КРОВИ...» Дурные известия приходили в Новгород одно за другим. Не успел Ярослав узнать об убийстве Бориса и о посланных к Глебу убийцах, как новый гонец привез из Киева письмо от сестры Ярослава Предславы. В письме, посланном тайно от Святополка, Предслава извещала, что третий брат, князь Святослав, сидевший в стороне древлянской, узнав об убийстве Бориса и Глеба, попытался бежать в Венгрию, но посланные Святополком воины настигли его в Карпатских горах и убили. Горько заплакал Ярослав, проведав о гибели уже трех своих братьев. Позвавши к себе епископа новгородского, с которым привык он советоваться во всех делах своих, князь сказал ему: – Отче, брат мой Святополк убил братьев моих Бориса, Глеба и Святослава. Если не поднимусь на него, осквернит он землю Русскую принятием веры латинской, как прежде склонял его Болеслав Польский. Благословишь ли меня идти на брань? – Нет преступления хуже Каинова, а брат твой Святополк истинно Каин. Иди же на брата своего, Ярослав, и да поможет тебе Бог! – отвечал ему владыка. Проведя в молитве бессонную ночь, наутро Ярослав велел созывать новгородцев на вече. Раскачали язык вечевого колокола два дюжих звонаря. Загудел тревожно колокол. До окрестных деревень докатился его могучий гул, затерялся лишь над холодными водами Волхова. Когда новгородцы собрались, Ярослав поднялся на деревянный помост, вокруг которого сомкнулась его дружина. Толпа сразу притихла. Стоящие вокруг помоста горожане смогли увидеть своего князя. Был он русоволос, ростом выше среднего, худощав, крепок сложением, с тонким хрящеватым носом. Взгляд его из-под густых бровей был решителен и прям. Во время ходьбы Ярослав заметно прихрамывал: был он хромцом от рождения и лишь по молитве матери своей Рогнеды на девятом году жизни получил исцеление. Поднявшись на помост, Ярослав прямо и спокойно обратил взгляд к толпе. Рядом с князем стояли епископ и новгородский посадник Константин. Громкий голос князя далеко разносился в толпе. Назначенные глашатаи – бирючи – подхватывали его слова и зычно повторяли их. Повторять, впрочем, пришлось немного. Ярослав говорил мало: – Други мои и братья! Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и избивает братьев. Хочу идти на него, помогите мне! Новгородцы, знавшие уже о смерти Владимира и братоубийстве, приняли слова горячо любимого ими князя с сочувствием. – Поможем тебе! Как один встанем за тебя и твою дружину! – отвечали они. Видя мужество своих новгородцев, тронутый до глубины души Ярослав на том же вече дал Новгороду множество льгот, которых не имел прежде ни один город. Так называемые Ярославовы грамоты, на которых записаны были эти льготы, вручены были новгородскому владыке. Много столетий после того вече решало дела свои, основываясь на данных князем Ярославом грамотах. Собрав три тысячи новгородцев и тысячу варягов, князь Ярослав вышел из Новгорода и пошел на Святополка. – Почто спешим, княже, точно оводы за нами гонятся? Мала наша рать, надо бы погодить, пока больше не соберем, – отговаривал его осторожный воевода Будый, дядька и кормилец Ярослава. Однако князь не хотел медлить. – Не я стал избивать братию, но Святополк. Да будет Бог отмстителем невинной крови моих братьев, – сказал он. «МЕДУ МАЛО ВАРЕНО» Узнав, что Ярослав идет на него, Святополк пришел в ярость и велел собирать полки со всех земель. Кроме того, желая усилить свои рати, он пригласил принять участие в походе исконных врагов русичей – печенегов. – Зачем зовешь ты печенегов? Мало ли скорби принесли они Русской земле? – отговаривали его киевляне. – Сам ведаю, что творю. Пускай напьются печенеги крови Ярославовой, захватят полоны новгородские. Уж больно высоко поднял Новгород голову, – с усмешкой отвечал Святополк. – Что для него русская кровь? Знать, не боле чем вода, коли пролил он уже кровь братьев своих, – роптали втихомолку киевляне. Собрав войско, Святополк двинулся к Любечу на Днепре. Он остановился со своими ратями на одной стороне Днепра, а на другой стороне Днепра стал Ярослав. Три недели стояли рати одна против одной, не решаясь переправиться для кровавой битвы. Происходило это оттого, что русичи знали: та рать, которая будет переправляться, заведомо поставит себя в невыгодное положение. Быстрое днепровское течение станет сносить коней и ладьи, а с высоких берегов в наступающих полетят меткие стрелы и копья. У Святополка был старый воевода по прозванию Волчий Хвост. Тридцать лет назад, еще при князе Владимире, разбил он радимичей и много иных побед одержал с дружиной. Видя, что новгородцы медлят, Волчий Хвост решился на хитрость. Зная, что набранная рать Ярослава состоит из мирных жителей – горожан и крестьян, Волчий Хвост, выехав на берег, стал кричать им: «Эй вы, плотники! Зачем пришли сюда с хромым своим князем? Вот мы вас заставим рубить себе хоромы!» Оскорбленные новгородцы отправились в шатер к князю своему Ярославу и сказали ему: – Завтра же переправимся и ударим на врага. Если же кто струсит и не захочет переправляться, того мы убьем сами, ибо не должно быть промеж нас трусов. – Да будет так! – перекрестившись, сказал Ярослав. Желая убедиться в правильности своего намерения ударить первым, князь в ту же ночь послал в Святополков лагерь, где был у него друг. – О чем сказать, когда найду сего мужа? – спросил молодой гонец. Ярослав прищурился. – Скажешь: меду мало варено, а дружины много. Гонец удивленно заморгал, не веря ушам своим. – И это все? Боле ничего, княже? Ярослав ободряюще хлопнул парня по плечу. – Ничего. Он поймет. Ступай же и возвращайся скорее с ответом! Вскоре гонец, переодевшись в крестьянское платье, отчалил на юрком челне. Не ложась спать, князь Ярослав с нетерпением ожидал его. Прибыл гонец уже перед рассветом. Он порядком устал и продрог от сырого речного тумана, непроницаемым покрывалом висевшего над Днепром. – Проходи к костру. Привез ответ? – обратился к нему князь. Замерзший гонец послушно подвинулся ближе к огню и повернул к князю скуластое лицо. Видно было, что он в растерянности и сам не понимает смысла привезенного им сообщения. – Нашел я мужа сего хитроумного. На твой вопрос велено тебе сказать: «Если меду мало, а дружины много, то к вечеру дать!» Русские люди недаром прозвали впоследствии Ярослава Мудрым. Получив такой ответ из лагеря Святополка, он сразу понял, что это был совет начать битву ночью. Дождавшись вечера, князь приказал новгородцам грузиться в ладьи и переправляться на другой берег. Погода благоприятствовала замыслу. Ночь была темной, мглистой, холодной. Над рекой, как и накануне, висел густой туман. Ярослав сидел в головной ладье и слушал негромкий плеск весел. Судя по этому плеску, соседние ладьи были где-то близко, но уже на расстоянии копья едва можно было разглядеть их очертания. На сердце у Ярослава было тяжело. «Как тать крадусь в ночи на брата своего. Если и одержу победу, то будет ли в том слава? Братья мои возлюбленные Глеб, Борис, Святослав, вопиет ко мне кровь ваша!» Переправившись, новгородцы и бывшие с ними варяги оттолкнули от берега все ладьи, чтобы ни у кого не было соблазна бежать, если бой повернется не в их пользу. Когда последняя покинутая ладья, исчезнув в сумраке, поплыла по течению, полки стали строиться. Чтобы узнать среди ночи своих, Ярославовы ратники повязывали головы полотенцами либо оторванными от рубах белыми лоскутами. Закончив приготовления, войско тихо двинулось вдоль реки и вскоре, оставшись незамеченным, подошло к самому лагерю Святополка. Было очень холодно. Изо рта при выдыхании вырывались облачки пара. Во мраке слышно было, как беспечно пирует Святополкова дружина. Внезапно пиршественные шумы стихли: должно быть, кто-то из ратников Ярослава неосторожно возвысил голос или слишком близко подошел к кострам. – Друзья! Ударим же дружно и будем все как единый воин! – зычно крикнул князь, выхватывая меч. Услышав призыв своего князя, новгородцы с громким гиканьем обрушились на вражеский стан. Войско Святополка расположено было между двумя озерами, за одним из которых стояли лагерем союзные ему печенеги. Натиск новгородцев был таким дружным, что противники дрогнули. Едва успев взяться за оружие, они отступили к озеру и вынуждены были выбежать на лед. Тонкий лед стал трескаться, и дружинники Святополка шли ко дну, проклиная своего князя-братоубийцу. Тщетно Святополк звал печенегов. Те, находясь на другом конце озера, страшились переправляться и не могли оказать ему помощи. Победа Ярослава была полной. Разбитая дружина Святополка искала спасения в прибрежных лесах. Печенеги, видя, как повернулось дело, спешно удирали, так и не решившись вступить в битву. Под покровом тьмы Святополк с отборной сотней всадников, бросив остальную свою дружину, бежал в Польшу к Болеславу, а Ярослав сел в Киеве на столе отца своего Владимира и деда Святослава. Узнав о приближении князя, народ киевский вышел из стен города, радостно приветствуя его. Отважные новгородцы, оказавшие Ярославу помощь, были щедро награждены и отпущены домой. На Русской же земле воцарился мир, однако был он недолгим. СЛЕТАЕТСЯ ВОРОНЬЕ Болеслав Польский, или Болеслав Храбрый, как называли его льстивые летописцы, пировал со своей дружиной, когда со двора донеслись возбужденные голоса и в гридницу ворвался Святополк. Одежда беглеца была в пыли, на лице – брызги грязи. Даже здесь, в Болеславовых хоромах, он суетливо озирался, словно мерещились ему за спиной настигающие конники Ярослава. Бросившись к тестю, Святополк упал на одно колено. Кубок в руках Болеслава дрогнул. Венгерское вино плеснуло на скатерть. Умные медвежьи глазки властителя Польши хмуро буравили зятя: понимал Болеслав, не в гости тот пожаловал. – Я разбит! – хрипло сказал Святополк. – Дай мне войско: хочу снова идти на Русь! Болеслав сощурился. Он никогда не забывал о богатых русских землях. Часто думал: какую добычу можно было бы захватить, представься только случай! Однако пока был жив старый князь Владимир, нападать на Русь Болеслав не решался. Теперь дело другое: Русская земля ослаблена усобицами, Ярослав, хоть и разбил Святополка, не укрепился еще на киевском столе. Момент для нападения самый подходящий, едва ли когда-нибудь представится лучший. – Если дам я тебе свою дружину, что обещаешь ты мне взамен? – делая вид, что колеблется, поинтересовался король польский. – Все, что пожелаешь! Шкуры, мед, воск, золото – все, чем богата Русская земля. А еще я обещаю тебе, что обращу народ свой в католичество, сделаю русичей верными слугами Польши и папы римского! – горячо воскликнул Святополк. Он почти не задумывался, какие давал клятвы, – желал лишь сквитаться с Ярославом. Болеслав все медлил, сверля зятя маленькими глазками. – Так ты дашь дружину? – потеряв терпение, воскликнул Святополк. Спинка резного кресла, на котором сидел король польский, скрипнула, когда он резко откинулся назад. – Отдохни с дороги, зятек! Всему свой черед!.. Скоро мы с тобой пойдем на Русь, да только прежде напустим на Ярослава печенегов. Пускай измотают печенеги дружину его. Вскоре, сдержав свое обещание, Болеслав подговорил печенегов идти на Русь. Злая сеча шла вокруг самого Киева, дважды печенеги даже врывались в городские стены. Еле-еле к вечеру дружине Ярослава удалось одолеть кочевников, с гиканьем откатившихся назад в степи. Понимая, кто истинный виновник этого нападения, Ярослав заключил военный союз с немецким императором Генрихом Вторым и пошел осаждать город Брест в Польше. Однако осада эта была неудачна, и ее пришлось снять. А вскоре, получив от Болеслава дары, хитрый Генрих заключил с поляками мир и стал подговаривать их идти против русских. – Все вместе мы раздавим гордых русичей! Они есть никто как варвары, – рассматривая приведенных ему в подарок коней, напыщенно сказал Генрих польскому послу. Получив такой ответ от Генриха, Болеслав ухмыльнулся в сивые усы. – Отлично! Скоро русские земли будут моими... Ах, прости, зятек, оговорился – я хотел сказать: твоими, – обратился он к Святополку. Святополк хмуро промолчал. Конечно же, он понимал, что никакая это не оговорка. Болеслав не собирался возвращать ему русские города. Ну да что оставалось делать Святополку, кроме как смириться? Раз шагнув на путь предательства, уже нельзя свернуть в сторону. Вот оно – проклятье Иуды. ПОЛЬСКОЕ ЯРМО В 1017 году Болеслав со Святополком выступили в поход на Русь, усилив себя немцами, венграми и печенегами. Точно огромная змея, крадущаяся к гнезду с птенцами, ползла по извилистым дорогам неприятельская рать. Получив от гонца известие о нападении Болеслава, Ярослав спешно собрал свою дружину и, усилив ее ополченцами, вышел навстречу врагу. Войска сошлись на реке Западный Буг, отделяющей польские владения от русских. Растянувшись вдоль берега, Ярославовы ратники, одетые в простые доспехи, с любопытством смотрели на расфранченных ляхов, массивных, тяжеловооруженных немцев и поджарых печенегов, замерших в седлах с высокими луками. – Дядька Гаврила, а дядька Гаврила! Гля сколько их: точно комарья налетело! – изумленно воскликнул Кузька, один из княжьих отроков. – Смотри, как бы не покусало нас это комарье! – хмуро отвечал умудренный опытом дружинник. Ярослав смотрел на польский берег с крутого склона, выискивая глазами Святополка. «Как мог брат мой привести на Русь это войско? Неужели не дрогнуло у него сердце? Не только братию родную извел он, хочет теперь извести и народ наш», – думал Ярослав. Святополка Ярослав так и не обнаружил: слишком много воинов скопилось на другом берегу Буга. Зато кто-то из печенегов узнал русского князя, и сразу несколько стрел вонзились в берег у ног его коня. Презрительно взглянув на черное оперенье стрел, Ярослав махнул рукой, дав Будыю знак начинать. Воевода Ярослава Будый, ездя по берегу, стал смеяться над Болеславом. Делал он это затем, чтобы заставить поляков напасть первыми. Иного выхода у русичей не оставалось: слишком велико было неприятельское войско. – Жирный плут! Мало тебе своих богатств? Вот подожди! Проткнем мы спицею толстое твое брюхо! – кричал Будый. Ветер был с русской стороны. Слова Будыя и хохот Ярославовой дружины далеко разносились по неприятельскому берегу. Долетели они и до самого Болеслава. Не стерпев Будыевой брани, Болеслав гневно крикнул своей дружине: – Почто молчите? Не слышите, как меня поносят? Если это вам ничего, то я один погибну! И, хлестнув нагайкой коня, Болеслав бесстрашно бросился в воду. Его дружина последовала за своим королем. Почти сразу печенеги и немцы переправились по броду, найденному выше по течению. Тяжко пришлось русичам, на которых навалилась такая огромная сила. Вот зарублен мечом отрок Кузька, к которому свесился с седла дюжий поляк. Не успел Кузька даже воскликнуть: «Дядька Гаврила!» – Эх, отроче, не уберег ты себя! Увидев, что стало с отроком, застонал Гаврила и, бросившись к поляку, совсем было поднял его на копье, да пронзила горло старого дружинника печенежская стрела. Отважно сражались русичи, да только слишком велика была неприятельская рать. Как скошенные колосья, полегли киевские дружинники и ополченцы на бранном поле. – Что сотворилось! Неужто погибель пришла на Русскую землю? Коли так, лягу и я рядом с моим войском! – воскликнул Ярослав, наблюдавший за битвой с холма. Хотел уже князь устремиться навстречу врагам на верную смерть, да перехватил повод его лошади верный дружинник Вячко. – Крепись, княже! Не мертвый – живой нужен ты Руси! Не оскудела еще земля наша – есть на кого нам опереться. Здравые слова простого дружинника образумили Ярослава. Повернув коня, он в последний раз бросил взгляд на бранное поле, усеянное телами храброй его рати, и с тяжким сердцем поскакал прочь. – Поеду в Великий Новгород! Только на Новгород может теперь опереться Русь! «НЕ ТОГО ЛИ ТЫ ХОТЕЛ, ЗЯТЕК?» Разбив дружину Ярослава на реке Западный Буг, Болеслав Польский с немцами и печенегами осадил Киев. Запылали пригороды. Кольцо осады сомкнулось вокруг городских стен. Бывшие в Болеславовом войске латинские попы морщились, глядя с холма, как золотятся на солнце кресты православных храмов. – Пся крев, прости нам Господи сию хулу! Упорные еретики! Да поможет нам апостол Павел привести их в лоно католической церкви! – говорили они Болеславу. Зная, что киевляне будут отчаянно сопротивляться, Болеслав не спешил со штурмом: хотел прежде измотать русичей голодом. До середины августа простоял он под Киевом, пируя под его стенами, в то время как в городе у кормящих матерей от голода пропадало уже молоко, а мужи едва способны были натянуть тугую тетиву лука. Наконец 14 августа Болеслав пошел на штурм и через несколько часов въехал в город победителем, театрально сделав мечом зарубку на киевских воротах. – Да будет это новая граница владений моих! – воскликнул он. Святополк, ехавший рядом с тестем, скривился как от зубной боли. По-хозяйски расположившись в Киеве, поляки начали грабить церкви и дома богатых горожан. Болеслав поселился в Детинце – исконном жилище русских князей. Застав в Киеве мачеху, жену и сестер Ярослава, он одну из них – Мстиславу, за которую прежде сватался, но получил отказ, взял себе в наложницы. Заплакала Русь под польской пятой. Ухмылялись чванные ляхи, отбирали у крестьян и горожан последнее, убивая непокорных. Зашныряли по площадям католические попы, призывая переходить в их веру. – Кто перейдет в католичество – двор того не будет разграблен! – обещали они, да только мало кто поддавался на их посулы. – Коли была бы вера ваша справедлива, не поступали бы вы столь богопротивно. Видим мы ныне, какие вы христиане. Предавайте огню наши дворы, если угодно вам то, но души свои не отдадим, – с достоинством отвечали киевляне, заставляя латинских попов желтеть от злости. Тем временем уверенный в своих силах польский король отпустил часть своих дружин домой, а другую часть рассредоточил по русским городам «для кормления», иными словами «для грабежа». Чаша терпения русичей переполнилась. Разом поднявшись, стали они избивать поляков, нападая на их разрозненные отряды, шнырявшие повсюду в поисках поживы. Войско Болеслава, некогда грозное, стало таять на глазах. Одни обретали бесславный конец, застигнутые врасплох негодующими русичами, другие думали лишь о том, как уберечь уже награбленные богатства. Видя, что обстоятельства обернулись не к его пользе, хитрый Болеслав предпочел убраться из Киева подобру-поздорову. Напоследок он окончательно разграбил город, забрал с собой все княжеское и церковное имущество, сестер Ярослава Мстиславу и Предславу, его бояр и множество пленных и с этой великой добычей отбыл в Польшу. – Не того ли ты хотел, зятек? Оставляю тебе город. Вот и княжь теперь во славу, – насмешливо обратился Болеслав к провожавшему его Святополку. «МОЛИТВОЙ ПОМОГИТЕ МНЕ...» Ярослав не ошибся, рассчитывая на поддержку новгородцев. Радушно встретили они своего любимого князя. Желая показать Ярославу верность свою, изрубили новгородцы княжеские ладьи, на которых мог уплыть он к варягам. Вновь загудел вечевой колокол. Весь народ новгородский от мала до велика стекся на Ярославов двор увидеть своего князя. Радовались новгородцы, что уцелел он в жестокой сече. – Отец мой Добрыня верный был сподвижник отцу твоему князю Владимиру Святославичу. Это он первым рубил языческих истуканов и сбрасывал в Днепр золотоусого Перуна. Он же крестил и Великий Новгород. Поют о нем дружинные певцы, называют его богатырем, хранителем земли Русской, – сказал Ярославу новгородский посадник Константин. – Ведаю я об отце твоем, – кивнул Ярослав. – Не отпустим князя за море! Станем за него все как один! Хотим биться с Болеславом и Святополком! Правду ли говорю я, новгородцы? – крикнул зычно Константин в толпу. – Правду, посадник! Поможем Ярославу! Не оставим тебя, княже! – загудели в толпе. Тут же на вече новгородцы порешили собирать деньги на войну со Святополком. Деньги это были немалые. С простого человека брали по четыре куны, со старост по десять гривен, с бояр по восемнадцать гривен. На деньги эти новгородцы вооружились, собрали большое войско и, взяв в помощь себе варягов, пошли на Киев. Узнав от лазутчика о приближении брата, Святополк Окаянный побежал к печенегам и посулами золота привел с собой огромную рать. «Возьму себе победу печенежскими руками!» – мыслил Святополк. Промыслом Божьим случилось так, что оба войска встретились на реке Альте близ того места, где злодейски убит был князь Борис. Узнав о том, помрачнел Святополк, ибо увидел в этом дурное для себя знамение. – Что ж в том? – успокаивая себя, сказал он. – Здесь убили по приказу моему Бориса, здесь убью я и Ярослава. «Братья мои! Если далеки вы от меня телом, то молитвой помогите мне на этого гордого и супротивного убийцу!» – молился перед боем Ярослав. Наутро обе рати сошлись в поле. Сеча была страшная. «Никогда прежде не было на Руси сечи столь злой. Текла кровь по долинам реками», – говорили после летописцы. Трижды сходились биться обе рати. В страшной тесноте рубились, кололи друг друга мечами, схватываясь руками. Раненые задыхались под грудой мертвых тел. Наконец к вечеру Ярослав разбил печенегов. Святополк Окаянный так поражен был ужасом, что отнялись у него руки и ноги. Верные телохранители везли его на носилках, прикрепленных между двумя конями. – О бегите, бегите! Догоняют нас! – кричал Святополк немеющим от страха языком. Все чудилось ему, что, окруженные золотистым сиянием, преследуют его на белых конях убиенные им братья Глеб и Борис. В ужасе проскакал Святополк всю Польскую землю и бесславно сгинул в лесах между ляхами и чехами. Так, навеки запятнав позором свое имя, нашел свой конец братоубийца Святополк Окаянный. МСТИСЛАВ УДАЛОЙ Вновь щедро отблагодарив новгородцев, Ярослав сел на стол в Киеве и занялся справедливым устройством Русской земли, разоренной Болеславом и Святополком. Боголюбивый князь мечтал о мире, дабы не пришлось ему больше проливать ничью кровь, однако Господь распорядился иначе. В 1020 году племянник Ярослава князь полоцкий Бречислав напал внезапно на Новгород, ограбил город и, полонив множество жителей, с богатой добычей пошел назад в землю полоцкую. Узнав о том, Ярослав пришел в великий гнев. – Доколе мы, русские князья, разорять будем волости друг друга, неся смерть своим же братьям? – воскликнул он. Собрав рать, Ярослав совершил на Бречислава поход, достойный лучших походов деда своего Святослава. С поражающей воображение стремительностью всего за семь дней проделал он семьсот верст от Киева до речки Судомы и, напав на Бречислава, отбил у него новгородский полон. Устыженный Бречислав просил дядю о мире. Обрадованный Ярослав обнял и поцеловал племянника. – Да будет мир меж нами и впредь никакого раздора! – сказал он Бречиславу и, примирившись с ним, великодушно прибавил к владениям его две волости. Через два года после этих событий пришлось отважному Ярославу выдержать намного более упорную борьбу с единокровным своим братом Мстиславом, бывшим, как и он, сыном князя Владимира и Рогнеды. Борьба эта была тем досаднее, что, как и Ярослав, Мстислав был надежной опорой Русской земли. Богатырь по природе, черный волосом, светлый лицом, милостивый в княжении и суровый в брани, Мстислав ни в чем не ведал страха. Недаром называли его Мстиславом Удалым. Яростный и решительный в бою, больше всего любил Мстислав свою дружину и, постоянно находясь в воинских походах, немало сделал добра для Руси. Получив от отца своего Владимира в удел далекую Тмутаракань, Мстислав вскоре, сражаясь с воинственными своими соседями, расширил свои владения. В 1016 году, помогая грекам, он окончательно разрушил Хазарское царство – оплот коварных иудеев, скупавших за бесценок русских пленников и продававших их на невольничьих рынках Турции, Грузии, Ирана. Разбив хазар, Мстислав пленил хазарского кагана. Хазарскому царству нанесен был мощный удар, от которого ему никогда не суждено было оправиться. Сокрушив одного грозного соседа, Мстислав покорил и другого, а именно касогов. Случилось это так. Когда Мстислав и его дружина сошлись с касожскими полками, вперед полков вышел их князь Редедя. Был он дебел телом и богатырски сложен, походя косматостью своей и мощью на медведя. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dmitriy-emec/zastupniki-zemli-russkoy/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.