Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Сказка о глупом Галилее

Сказка о глупом Галилее
Сказка о глупом Галилее Владимир Николаевич Войнович «Сказка о глупом Галилее» – новый сборник фельетонов, стихов, пьес и сказок великолепного мастера антиутопии и иносказания Владимира Войновича. Острый язык и точные образы, ироничное высмеивание человеческих пороков и извечных «бед России» делают книгу многоголосой и яркой. В ней есть место и смеху, и философской притче. Автор бессмертного Чонкина видит столько смешного и яркого в обыденном, что невозможно не засмеяться от души! Владимир Войнович СКАЗКА О ГЛУПОМ ГАЛИЛЕЕ, рассказ о простой труженице, песня о дворовой собаке и много чего еще Владычица Эту историю слышал я от многих людей. Одни говорили, что все это случилось давным-давно, не то в тринадцатом, не то в четырнадцатом веке, где-то в Сибири, другие – на Волге, а старики стояли на том, будто это произошло на Севере, у холодного моря. Я поверил старикам и представил себе, как это все было. Между морем и лесом стояла деревня. Лето здесь было короткое, земля скудная, и люди занимались в основном охотой и рыбной ловлей. Правил людьми некий Дух, хозяин моря и леса. Он помогал им в охоте и в рыбной ловле, защищал от злых сил, от голода и болезней и строго наказывал за отступничество. А для осуществления воли его был на земле у Духа свой представитель – его жена, Владычица, которую выбирали для Духа старейшие и мудрейшие. Жила она в высоком тереме, стоявшем в стороне от деревни, и люди ходили к ней со своими горестями и радостями, просили совета в трудных случаях, благодарили подарками за удачу. Но Владычица была смертна, как и простые люди, и, когда она умирала, старейшие и мудрейшие подыскивали ей замену, отбирали из молоденьких девушек самую красивую, самую ловкую и, конечно же, самую умную. Стоял солнечный, веселый весенний день. В полуразвалившемся стогу сена недалеко от деревни сидели Манька и Гринька и, пользуясь тем, что никто их не видит, обнимались и целовались без всякой меры. Но когда Гринька позволил своим рукам лишнее, Манька его оттолкнула. – Ты чего? – спросила она сердито. – А чего? – сказал Гринька, смутившись. – Я ничего. – Ну да – ничего. Гулять гуляй, а рукам воли не давай. – Да я ведь так просто… – Гринька поискал слово, – по-суседски. Манька засмеялась и шутя стукнула его по голове. – Вот дурак, скажет тоже. Разве ж по-суседски лазют куда не след? – А куда лазют? – невинно поинтересовался Гринька. Манька отвернулась от него, запрокинула голову, подставляя лицо теплому весеннему солнцу. – А и правда ты непутевый. Не зря тебя дразнят так. – Ну уж прямо сразу и непутевый, – возразил Гринька. – А у путевых откуль дети родятся? – Вот язык! Несет, сам не знает чего. Нет, Гринюшка, я так не хочу. – А как хочешь? – поинтересовался Гринька. – Хочу, чтоб все было как у людей. Чтоб свадьба была на всю деревню, чтоб брагу пили, чтоб песни пели. Хочу быть женой. – Да я что, я разве против? – сказал Гринька. – Я уже с тятькой обо всем договорился. Вот в море по рыбу сходим, засылаю сразу к тебе сватов, и идем к Владычице под святое благословение. – Правда? – обрадовалась Манька. – Что ж я врать буду? Манька коснулась своим плечом плеча Гриньки. Гринька, не теряя времени даром, тут же вцепился в Маньку. Но Манька была начеку и, чтоб дело не заходило слишком далеко, опять оттолкнула Гриньку. – А ты как, сразу и ко мне, и к Анчутке косой свататься будешь или по очереди? – спросила она. – А при чем тут Анчутка? – удивился Гринька. – Как будто я не видала, как ты вчерась с ней на завалинке лапался. – Да это ж я так, – смутился Гринька, – ну от нечего делать. – По-суседски, – скосила глаз Манька. – Ну да. – Ну и слезай отседова, – рассердилась Манька. – Иди к своей косой и хоть лапай ее перелапай, а здесь нечего сено чужое толочь. Она опять от него отвернулась. Гринька сидел надувшись, но слезать с сена не собирался. – Слышь, Манька, – сказал он ей, помолчав, – ты это… Да и кто она есть, коль сравнить с тобой? Страшилище, да и все. – А еще кто? – спросила Манька. – Косая, – с готовностью ответил он. – А еще? – Рябая. – А еще? – потребовала Манька. – Горбатая, – ляпнул Гринька, ничего не придумав. – Ну зачем уж лишнее говорить! – ласково упрекнула она, придвигаясь к Гриньке. Гринька, осмелев, опять полез обниматься, но она, вдруг испугавшись чего-то, ткнула его лицом в сено, сама упала рядом и затаилась. Со стороны деревни к стогу подошла маленькая пожилая женщина с темным лицом. Это была Манькина мать – Авдотья. – Манька! – позвала она, задрав голову к стогу. Ей никто не ответил. – Манька, слышь, что ли, нечистый тебя заешь! – Она схватила торчавшую из сена Манькину ногу и потащила к себе. Вместе с Манькой сполз Гринька. Они стояли перед Манькиной матерью, осыпанные сеном, и смущенно переминались с ноги на ногу. Авдотья посмотрела на них грустно, но без укора и, едва разжав губы, тихо сказала: – Матушка, наша Владычица, преставилась нынче в обед. Авдотья повернулась и пошла обратно к деревне. В стороне от деревни, ближе к морю, стоял высокий, огороженный забором терем – жилье Владычицы. Вдоль аккуратной дорожки, между теремом и калиткой, выстроились в два ряда старухи, одетые в черное. Народ толпился снаружи, налегая на забор. Тут же ходил горбатый мужик, покрикивая: – Эй, народ, не толпись! Осади, окаянные, вы же забор повалите! К Гринькиному отцу Мокею подошел сосед Фома. Спросил тихо: – Ну, что слыхать? – Говорят, обмыли, обрядили, выносить будут, – отвечает Мокей. – Ой, не вовремя это все! Кабы зимой… А то ведь хлеб сеять надо, в море по рыбу надо идтить, Афанасьич на завтра наказывал лодки готовить, а теперь что ж? – А у меня, слышь, тоже вот все прахом пошло, – признался Мокей. – Гриньку я собирался женить. Время горячее, хозяйка нужна, а теперь все откладывай – когда это будет новая Владычица! Да и будет ли? Сквозь толпу пробирался Гринька, отыскивая глазом кого-то, должно быть Маньку, и наткнулся на двух старух, которые вполголоса толковали между собой, обсуждая подробности: – Два дня у ней жар был и поясницу ломило, а вчера до свету еще поднялась, вышла на крылечко. Тут к ней Никитка подошел, она его заговорила от дурного глаза. А нянька Матрена ей еще говорит: «Вот, матушка, поднялась ты все же. Авось и пройдет». А она говорит: «Нет, Матренушка, не пройдет. Чую я, святой Дух зовет уж меня к себе, требует. Слышь, все шумит, шумит». Матрена послухала, а чего она может услыхать? Если он и шумит, так не для нас же. Сказала так матушка, а сама поднялась и еще говорит: «Каши хочу пшенной с молоком». И пошла к себе в покои. Матрена каши наварила, приносит… Гринька протиснулся к говорившей старухе: – Какой, бабушка, каши? – Пшенной, милок, пшенной, – заискивающе заулыбалась старуха. – Я-то сама не знаю, народ говорит, будто пшенной. – А улыбаешься ты чего? – спросил Гринька. – Весело, что ли? Старуха быстро согнала улыбку и поспешно изобразила на лице своем скорбное выражение. – Вот так, – сказал Гринька. – Так красивей. В это самое время Манька стояла чуть поодаль, уткнувшись носом в забор, и смотрела в дырку от выпавшего сучка. В дырке видна была часть двора, где под аккуратно сложенной поленницей лежала сонная клуша с выводком желтых цыплят. Мимо прошлепали чьи-то босые ноги, клуша забеспокоилась, подняла голову, но ноги прошли, и она снова впала в дремоту. Подошел кто-то сзади и дохнул прямо в ухо: – Слышь, Манька, дай поглядеть. Манька, не оборачиваясь, узнала Анчутку Лукову. – Уйди, – сказала Манька, пихая Анчутку плечом. – Слышь, Манька, ну пусти, хоть одним глазком, – тон у Анчутки смиренный, просительный. Но Манька не удержалась, съязвила: – Да куды ж тебе им глядеть? Глазок-то у тебя косой. – А у тебя не косой? – теперь Анчутка пихнула Маньку плечом. – А у меня не косой, – Манька пихнула ее обратно. – А у тебя ноги кривые, – снова толкнула Анчутка. – У меня кривые? – возмутилась Манька. – На вот, погляди, где у меня кривые? Анчутка стала приседать и подпрыгивать. – А вот и кривые, кривые, кривые… С диким воплем Манька вцепилась сопернице в волосы. Та ответила тем же. Обе повалились на землю, стали барахтаться. Манька ухватила Анчутку за ухо, а Анчутка Маньке укусила плечо. Толпа разделилась. Часть по-прежнему ожидала выноса тела, другая наблюдала за поединком. Раздавались возгласы и советы. – Дави ее, Манька, дави. – Анчутка, не поддавайся. – Манька, ухо оторвешь – не выбрасывай, засолим. – Анчутка, кусай ее за нос. Подлетела мать Маньки. – Да вы что, оглашенные? Манька, слышь, ты чего это удумала? В такой-то день! А ты, зараза косая! – Она схватила Анчутку за руку и потянула к себе. Подоспела и мать Анчутки. – Это кто косая, кто косая? – закричала она. – Моя девка косая? – А то какая ж? Тут мать Анчутки кинулась с воплем на мать Маньки, и в это время кто-то закричал: – Несут! Несут! Подбежал горбатый мужик: – Несут. Слышите, что ля! Да что же вы тут сцепились, чтоб на вас болячка напала! Кое-как ему удалось разнять дерущихся. Они поднялись с земли, сразу вытянулись, придавая лицам своим чинное выражение. Только Манька не удержалась и шепотом сказала Анчутке: – Вот я тебе ужо всю морду в кровь раздеру. – Еще посмотрим, кто кому, – так же шепотом ответила ей Анчутка. Дверь терема отворилась, сперва показался Афанасьич, высокий старик с белой окладистой бородкой, а за ним мужики, которые на специальных черных носилках несли покойницу, обряженную в белое. И сразу вступил в дело хор старух, стоявших вдоль дорожки. Старуха, стоявшая на правом фланге, запевала, а остальные подхватывали: Ты, рябинушка, ты, кудрявая, Ты когда взошла, когда выросла? Ты, рябинушка, ты, кудрявая, Ты когда цвела, когда вызрела? – Я весной взошла, летом выросла, Я весной цвела, летом вызрела. – Под тобою ли, под рябинушкой, Что не мак цветет, не трава растет, Не трава растет, не огонь горит, Растекаются слезы горючие. А кипят они, что смола кипит, По душе ль, душе-лебедушке, По лебедушке, по голубушке, По голубушке нашей матушке, Нашей матушке да Владычице. Улетела ты, что кукушечка, Разорила ты тепло гнездушко И оставила своих детушек, Своих детушек, кукунятушек, Что по ельничку, по березничку, По часту леску, по орешничку. Как заплачут твои кукунятушки: «На кого же нас ты оставила? На кого же нас ты спокинула? Воротись-ко к нам, своим детушкам, Воротися к нам в тепло гнездушко, Не лети на чужу дальню сторону, Дальню сторону, незнакомую». Толпа зарыдала. Женщины заламывали руки, падали, бились, причитая, о землю. Процессия двигалась в сторону кладбища, которое расположено возле самого моря. Чуть поодаль от кладбища вытянулся в одну линию ряд невысоких, поросших редкой травой холмов. За последним холмом – свежевырытая могила. – Сюда кладите, – приказал Афанасьич, и носилки опустили рядом с могилой. Старик первый приложился губами ко лбу покойницы и отошел, освобождая место другим. За ним вереницей пошли остальные. Где-то в хвосте этой очереди двигалась Манька с матерью. – Мамонька, – спросила дочь, – а как же мы теперь без Владычицы будем жить? Она задала этот вопрос громко, и мать испуганно дернула ее за рукав. Потом вполголоса объяснила: – А мы без нее не будем. Это тело ее сносилось, а душа осталась живая. Дух Святой из нее душу вынул и в другое, молодое тело вселил. – А где ж это тело? – недоверчиво спросила Манька. – Где-то здесь, – убежденно сказала Авдотья. – Завтра, должно, вызнанье начнется. – А как это можно вызнать? – Молчи! – оборвала ее Авдотья. Подошла их очередь. Авдотья опустилась на колени, приложилась ко лбу Владычицы и уступила место дочери. Они отошли в сторону. Прошло еще несколько человек. Снова выступил вперед высокий старик и приказал: – Опускайте! Подбежали четыре мужика, подвели под носилки жгуты из длинных вышитых полотенец. Хор старух, выстроившись в стороне от могилы, затянул новую песню: Со восточной со сторонушки Подымалися да ветры буйные Со громами со гремучими, Со молоньями да с палючими; Пала с небеси звезда Все на матушкину на могилушку. Расшиби-ка ты, громова стрела, Расшиби-ка ты мать – сыры землю! Развались-кося ты, мать-земля, Что на все четыре стороны, Скройся-ка да гробова доска, Распахнитеся да белы саваны, Отвалитеся да ручки белыя От ретива от сердечушки, Разожмитеся да уста сахарные! Обернись-кося да наша матушка Тут перелетною да соколицею, Ты слетай-кося да на сине море. На сине море да Хвалынское, Ты обмойка-ка, родна матушка, С белого лица ржавщину, Прилети-ка ты, наша матушка, На свой ет да на высок терем, Все под кутеси да под окошечко, Ты послушай-ка, родимая матушка, Горе горьких наших песенок. И снова зарыдала толпа. Афанасьич первым бросил в могилу горсть земли. За ним прошли остальные по нескольку раз, пока не вырос над могилой небольшой холм. Утром ходил по деревне горбатый мужик, собирал народ: – Эй, народ, выходи, никто дома не сиди, будем пить и гулять, Владычицу вызнавать! Эй, народ, выходи… На деревне заканчивались последние приготовления к торжеству. Топились бани, шипели в утюгах угли, из сундуков вынимались самые лучшие сарафаны и ленты. Распаренные, красные, взволнованные девки и не меньше их взволнованные матери носились по дворам, суетились – событие предстояло серьезное. Вот Анчутка только что после бани придирчиво осматривает свой наряд, одеваясь с помощью матери. Вот на другом дворе какая-то девка застыла над бочкой с водой, пытается разглядеть свое отражение, поправляет прическу. Некрасивое, нескладное существо стоит посреди избы, напялив на себя все, что можно. Ее мать сидит на лавке и не скрывает своего полного восхищения: – Уж какая красавица, какая красавица! – радуется она. – А уж зубы, ну чистый жемчуг! «Красавица» самодовольно улыбается. Тем временем на опушке леса в ожидании предстоящего торжества собирались жители деревни: мужики, бабы, дети. Два здоровых парня притащили большой неструганый стол и опрокинутую на него лавку. Подошли Афанасьич с Матреной, нянькой Владычицы. – А сама Владычица перед смертью ничего не говорила, не намекала? – допытывался старик у Матрены, следя за парнями, устанавливавшими стол на траве. Матрена ответила, подумав: – Да говорила еще по осени про Таньку Николину, так она ж замуж за Степку вышла. Афанасьич хмыкнул: – Да она хоть бы и не вышла, куда ей, тупая! Ну ладно, поглядим. – Он отошел от Матрены. – Здорово, старички! – сказал, подойдя к группе седобородых дедов, стоявших особняком. – Здорово, Афанасьич! – хором ответили старички. Афанасьич обошел всех, каждому пожал руку. А Манька еще сидела в своей избе, на лавочке у окошка, и смотрела на улицу. Мать стояла возле нее, уговаривала: – Слышь, доченька, собирайся, пойдем. – Не пойду, – уперлась Манька. – Доченька, да как же так? – в нетерпении всплеснула руками Авдотья. – Народ-то уж давно собрался, а нас все нету. – А нам там неча делать. Я ж тебе говорю, нету во мне ничьей души, окромя моей собственной. – Да откуда ж ты знаешь? – сердилась мать. – Откуда тебе это ведомо? Это старики еще вызнавать будут, у Духа Святого выспрашивать. – А чего там выспрашивать? Неужто я в себе другую душу-то не почуяла б? А то все как было, так есть, как хотела я с Гринькой жить, так и сейчас хочу. – Ах ты, охальница! – закричала мать. – Да как ты можешь таки-то слова говорить. Вот услышит тебя Дух, покарает. – Не покарает, – уверенно сказала Манька. – Он ведь знает, что в душе моей нет ничего, окромя только Гриньки. – Вот я сейчас отца позову, он из тебя вожжой всю дурь твою вышибет. Мать вышла на крыльцо и увидела мужа, который лежал на сене возле крыльца, бормотал что-то бессвязное. Мать посмотрела на него осуждающе, покачала головой: – Эх, охламон, надрызгался! – Иди гуляй, – сказал муж, не оборачиваясь. – Я вот тебе погуляю. А ну, вставай! – Она сбежала с крыльца и ткнула его носком лаптя. – Ну чего? – Чего-чего! Пьянь несчастная. Владычицу вызнавать надо идти, а дочь твоя упирается. – Ну и что? – беспечно спросил он, все еще надеясь, что его оставят в покое. – Я тебе покажу – что! А ну подымайся! – Она опять ткнула его лаптем, но уже изо всей силы. – Ты что, Авдотьюшка? – Он быстро вскочил на ноги. – Сказала б по-людски: так, мол, и так, дело есть, вставай, а ты сразу бьешься… – Иди-иди, – она подтолкнула его кулаком в спину. Манька сидела на прежнем месте, глядела в окошко, не обращая никакого внимания на вошедшего в избу отца. Отец растерянно посмотрел на Авдотью. – Ну, чего делать? – спросил он. – Прикажи дочери, пущай собирается. – Дочка, собирайся, – послушно сказал отец. Дочь пропустила эти слова мимо ушей. – Ну что ж ты за отец? – сказала Авдотья презрительно. – Ты говоришь, а она тебя и слухать не хочет. Да ты сними вон вожжу и поучи, как следовает быть в таком разе. Бери, говорят тебе, – она схватила вожжу и хлестнула отца по заду так, что он подскочил от боли. – Что же ты дерешься-то? Больно ведь! – закричал отец. Он взял вожжу и, подойдя к дочери, сказал ласково: – Поди, дочка, добром, не то ведь она меня совсем зашибет. Манька промолчала. Мать подошла и повалила ее на лавку, сама села ей на ноги. Отец все еще растерянно топтался перед распластанной на лавке дочерью. – Доченька, – сказал он, – ты же видишь, я не хочу, а она меня заставляет. – Заставляет, так бей! – закричала Манька. – Хоть убей совсем, все одно никуда не пойду. Отец еще потоптался и нехотя взмахнул вожжой. – Да куда ж ты бьешь, глупая голова? – сказала мать. – Платье попортишь, а оно у нее одно. Она задрала дочери подол и сказала удовлетворенно: – Теперь бей, да покрепче, пока самому не попало. Отец бил Маньку долго. Она лежала молча, сцепив зубы от боли, и только вздрагивала. Потом не выдержала. – Хватит драться, – сказала она. – Пойду. Ищите во мне душу святую, может, чего и найдете. Отец сложил вожжи. Мать встала с лавки. – Так бы и давно, – сказала она. Манька сползла с лавки, поправила платье. Морщась от боли, схватилась рукой за побитое место. – Обормоты проклятые! – простонала. – Дочь родную до смерти засечь готовы. Вышли втроем во двор. Мать с дочерью пошли к калитке, а отец остался возле крыльца. – А ты не пойдешь, что ли? – обернулась Авдотья. – Приду опосля, – сказал отец. – По хозяйству еще надо заняться. – Уж ты приходи, – попросила Авдотья. – А то неудобно: народ соберется, а тебя нет. Праздник ведь. – А как же, праздник, – охотно согласился отец. Он подождал, пока жена с дочерью скрылись за углом соседней избы, и улегся на старое место. На поляне за столом сидели бородатые старики, человек шесть-семь во главе с Афанасьичем, и разглядывали очередную претендентку. – Ну-ка, поворотись, – приказал Афанасьич. – Еще. Так. Зубы покажи. Ага. Юбку чуть-чуть подбери, ноги посмотрим. Чем колено ссадила? – В море, Афанасьич, об камень ударилась, – объяснила девица смущенно. – А не хромаешь, нет? А пройдись-ка туда-сюда. Ничего, вроде не хромает, – обернулся он к соседу слева. – Да вроде нет, – сказал сосед слева. – Ну ладно. Становись туда, – Афанасьич указал на группу девиц, уже прошедших эти странные смотрины. – Кто там еще? Вышла Анчутка. Платье расшито бисером. На ногах расписные сапожки. – Ближе подойди, – приказал старик. – Повернись. Зубы покажи. Закрой-закрой, хватит. Сапожки зачем надела? Лапоточков не нашла? – А на что лапоточки? – бойко спросила Анчутка. – У меня ноги ровные, погляди. – Она приподняла юбку и приспустила немного сапоги. – Ладно, – сказал старик. – Не надо. – Он повернулся к старику справа: – Ну как? – Да так, ничего, – шепотом ответил старик. – Косовата немножко. – Это не беда, – сказал Афанасьич и показал Анчутке один палец: – А ну, погляди сюда. Сколько пальцев? – Один, – сказала Анчутка. – А не два? – лукаво спросил он. – Один, – нагнув голову, упрямо сказала Анчутка. – Ладно. Становись туда. Следующая. Вышла некрасивая девушка. Фигура нескладная, глаза маленькие, нос картошкой. Афанасьич переглянулся со стариками и решил: – Становись обратно. – А зубы показать? – с надеждой спросила девушка. – Не надо, – сказал старик, – становись обратно. Девушка сморщилась и заплакала. – А чего ж зубы не смотришь? Они у меня знаешь какие – чистый жемчуг. – Пусть покажет, – пожалел старик справа. – Покажь, – неохотно согласился Афанасьич. Она с готовностью широко раскрыла рот. – Становись обратно, – вздохнул старик. – Кто еще? – Мы, – вышла мать Маньки. – Ты, что ли? – удивился старик. В толпе засмеялись. – Не я. Дочка моя, Манюшка. Схватив за руку и выведя из толпы Маньку, она толкнула ее к столу. Манька стояла, опустив голову, насупившись. – Что такая сердитая? – спросил старик. – Подними голову. Улыбнись. Манька в ответ сделала рожу. – Ну и улыбочка! – покачал головой старик. – С характером девка, – сказал старик справа. – Материн характер, – сказал Афанасьич. – Слышь, Авдотья, – крикнул он Манькиной матери, – твой характер у дочки? – Мой, – сердито сказала Авдотья. Старики засмеялись. Манька посмотрела на них исподлобья и, не сдержавшись, тоже заулыбалась. – Стань туда, – старик, довольный, показал в сторону, где стояли отобранные. Десятка полтора неуклюжих рыбацких лодок далеко отошли от берега. Светило солнце, был полный штиль, довольно редкий для холодного моря. Лодки выстроились в линейку носами к берегу, и на каждом носу – будущая Владычица в одной рубашке, потому что в те времена других купальных принадлежностей девушки не имели. Афанасьич на легкой долбленке прошел перед строем лодок, командуя: – Ровнее, ровнее! Эй, Егорыч, куда вылез вперед? Сдай обратно! Вот так. Ну… – Пристроившись с правого фланга, старик бросил весла и поднял руку. Манька стояла на третьей от Афанасьича лодке и, кося одним глазом на старика, мелко постукивала зубами то ли от холода, то ли от возбуждения. – Давай! – Афанасьич резко опустил руку. Манька вместе со всеми плюхнулась в воду и почувствовала, как обожгло ледяной водой тело и перехватило дыхание. Но тут же на смену первому ощущению пришло другое – ощущение силы и уверенности в себе. Она попеременно выбрасывала вперед руки, и тело ее при каждом взмахе наполовину высовывалось из воды. На берегу волновались болельщики. Гринька с тревогой вглядывался в плывущих, пытался и не мог различить среди них Маньку, хотя по каким-то признакам и догадывался, что вон та, впереди всех, – она! Авдотья стояла спокойно, потому что на таком расстоянии не могла разглядеть никого. Но пловчихи приближались. Вот они уже стали доступны для глаз Авдотьи. Авдотья встрепенулась. – Ну, доченька, – забормотала она, дергая подбородком, – ну еще чуток! Ну! Когда-то она тоже была молодая и в плавании не знала равных во всей деревне. Но что это? Уже совсем близко, когда до берега осталось саженей двадцать, не больше, Манька вдруг перевернулась на спину и, безмятежно раскинув руки, едва перебирала ногами, лишь бы держаться. Гринька, стоявший рядом с Авдотьей, облегченно вздохнул. Авдотья посмотрела на него и все поняла. – Манька! – Она кинулась к самой воде, намочила лапоть и отскочила. – Манька, зараза такая, не будешь плыть, я тебе дам! Манька слышала ее голос, но не спешила. Такой уговор был с Гринькой – не торопиться. Вот уже кто-то и догоняет ее, часто шлепая ладонями по воде. Пускай догоняет. Манька прижмурила веки, но неплотно, просеивая сквозь узкие щелки солнечные лучи. – Что, сдохла? Кишка тонка! – услышала рядом злорадный голос. Манька от неожиданности хлебнула горькой морской воды, перевернулась на живот. Обдав ее брызгами, проплыла мимо и уходила вперед Анчутка. Этого Манька стерпеть не могла. И, забыв о своем уговоре с Гринькой, рванула вперед, словно щука за карасем. Оживилась на берегу Авдотья: – Давай-давай, доченька, дави ее, стерву косую. Засуетился и Гринька. – Манька, опомнись! – закричал он. Но уже было поздно – Манька с Анчуткой подгребали к берегу. Авдотья, подхватив с земли сухую одежду, кинулась к дочери. – Доченька моя – первая! – радовалась она, обнимая и целуя Маньку. – Куды уж там первая! – возразила Анчуткина мать. – Моя уж ногами по дну шла, а твоя еще пузыри пускала. Манька, запыхавшись, ловила ртом воздух и никак не отвечала на Гринькин укоряющий взгляд. Много еще было между соперницами, если сказать по-теперешнему, состязаний. Бегали наперегонки – кто быстрее, плясали под жалейку – кто лучше, пекли пироги – кто вкуснее. Последний тур проходил опять на поляне. Опять сидели за столом старики и стоял полукругом народ. Перед судейским столом остались двое – Анчутка и Манька. Одна из них должна стать Владычицей. Первую загадку загадал Афанасьич: – «Над бабушкиной избушкой висит хлеба краюшка. Собака лает, а достать не может». – Месяц! – закричала, догадавшись, Анчутка. – Угадала, – одобрил старик. – Может, и еще угадаешь: «Дом шумит, хозяева молчат, пришли люди, хозяев забрали, а дом в окошко ушел». – Это не знаю, – сказала Анчутка. – Это глупость какая-то. Как может дом в окошко уйти? – Да вот может, – усмехнулся Афанасьич и повернулся к Маньке: – А ты как думаешь? – Я думаю, – рассудила Манька, – дом шумит – это море, хозяева молчат – рыба в сети. Сеть вытащили, рыбу забрали, а дом остался. – Соображает, – встрепенулся маленький подслеповатый старичок, который до этого сидел самым крайним и дремал. – А вот я ей сейчас задам вопрос на засыпку: «Поле не меряно, овцы…» – Он растерянно замигал. – Забыл. Все засмеялись. – «Овцы не считаны, пастух рогат», – сказала Манька. – Я знаю – ночь, – сказала Анчутка. – Это все знают, – сказал Афанасьич. – А я еще одну знаю, – выкрикнул маленький старичок. – «Без рук, без ног…» – Эту не надо, – оборвал его Афанасьич. Он повернулся к Анчутке: – Летело стадо гусей. Мужик увидел и говорит: «Поди вас сто». А гуси ему отвечают: «Кабы нас столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столько, да ты один, то было бы сто». Сколько было гусей? – Сто, – сказала Анчутка. – Ты вникни лучше, – строго сказал старик. – Кабы столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столько, да еще мужик… – Я ж и говорю – сто, – упорно повторила Анчутка. – Не соображаешь, – сказал Афанасьич и повернулся к Маньке: – А ты как думаешь? – Ну, значит, так… – Манька стала загибать пальцы. – Без мужика остается девяносто девять. А потом четверть и полстолько, две четверти всего три, два раза по четыре четверти – восемь, восемь и три – одиннадцать, в одной четверти девять, в четырех – тридцать шесть. Тридцать шесть гусей было. Афанасьич пошептался о чем-то со своими товарищами, потом все вышли из-за стола. Афанасьич взял Маньку за руку, вывел на бугор, повернул лицом к морю и упал вместе с ней на колени. А все остальные повалились на землю ниц, как бы ожидая той кары, которая может последовать, если они что-нибудь не так сделали. – Дух Святой! – громко сказал старик. – Ты хозяин моря и леса, хозяин над всякой тварью, хозяин над человеком. Вот тебе жена от народа нашего. Хороша ли, плоха ли, может, и не по нраву тебе придется, а лучше нет среди нас. Пусть, Владыка, она будет твоею рабою, а над нами, детьми твоими, Владычицей. Встань, покажись Владыке, – обратился он к Маньке. Она послушно поднялась и застыла с окаменевшим лицом. И люди подняли головы. И сквозь тучи прорезался тонкий солнечный луч и осветил лица людей. И в народе прошел шум. Все встали. Кто-то крикнул: – Слава Владычице! – но крикнул не вовремя. И Афанасьич поднял руку и сказал, обратившись к Маньке с поклоном: – Матушка наша, пресвятая Владычица! Дух Святой подает нам знак, что с охотою берет тебя в жены. Служи ему по правде, будь верной до самой смерти. А нарушишь в чем закон верности – ляжешь в землю живая, а народ твой постигнет великая кара. Помни об этом. Ты теперь у нас самая старшая. Ты наша матушка, а мы твои дети. Манька стояла растерянная и ошалелая, еще не в силах понять и осмыслить всего, что произошло. А старик снова поклонился ей в пояс. Вместе с ним поклонились Владычице все остальные. И опять кто-то крикнул: – Слава Владычице! Слава Владычице! И тут произошло невообразимое. Вся толпа повалилась на землю, все стали исступленно биться о землю, истошно выкрикивая: – Слава Владычице! Слава Владычице! Слава Владычице! Бился о землю в поклонах Афанасьич, бился отец Гриньки Мокеич, билась рядом с матерью, рыдая от только что перенесенного позора, Анчутка, и все же вместе со всеми выкрикивая: – Слава Владычице! Манька стояла посреди этого вдруг взбесившегося круга и затравленно озиралась, не зная, куда деваться. Увидела старуху, которая ползла к ее ногам впереди других, попятилась и чуть не наступила на старуху, подползавшую сзади. Они ползли отовсюду – справа и слева, тянули к ней руки, и крики их «Слава Владычице!» перешли уже в сплошной вой. Неожиданно в круг вскочил Гринька. Заметался, переступая через ползущих и орущих людей. – Эй, люди, вы что, озверели? – закричал он недоуменно. – Что ж это делается? На кого-то он наступил, кого-то шлепнул по заду. Увидев своего отца, схватил его за шиворот и потряс: – Эй, тятька, ты что? Отец отпихнул его и, заорав не своим голосом: «Слава Владычице!» – пополз дальше. Гринька кинулся к Маньке. – Манька, – закричал он, – да какая ты, к бесу, Владычица? Они же тебя разорвут сейчас. Пошли отсюда! Он схватил ее за руку и потянул к себе. В это время Афанасьич толкнул в бок ползшего рядом с ним горбуна. Горбун понял приказ и с неожиданной для него ловкостью прыгнул сзади на Гриньку, придавил его и, заглушая Гринькины вопли, заорал: – Слава Владычице! По деревне идет толпа празднично одетых людей во главе с рослым парнем, обвязанным расшитыми кушаками и полотенцами. Парень несет на вышитом полотенце хлеб – челпан – подарок невесте. Другой парень рядом несет пирог с рыбой и кувшин вина. Парень с челпаном по дороге выкрикивает: Ой да добрые люди, Гости полюбовные, Званые и незваные, Усатые и бородатые, Холостые и женатые, У ворот приворотнички, У дверей притворнички, Благословляйте! Народ, толпящийся по бокам, отвечает хором: – Благословляем! Дружко, увидев молодых женщин, говорит им: Молоды молодки, Хороши походки, Золоты кокошки, Серебряны сережки, Благословляйте! Женщины, кланяясь, отвечают: – Благословляем! Процессия подходит к дверям. У дверей стоят Афанасьич с Матреной. Дружко, кланяясь, обращается к ним: Сватушка коренной, Свахонька коренная, Благословляйте своих детей В свой терем идти, Здоровенько спать, Веселенько вставать, Нам всем счастье творить. Афанасьич отвечает с поклоном: – Благословляем. – Сватушка коренной, свахонька коренная, звали ли гостей? – Звали-звали, – отвечает Афанасьич. – Бьем челом. Было ли вызнаванье, было ли сватовство, было ли обрученье? – Было. – Сватушка коренной, свахонька коренная, у нас жених молодой, ясный сокол, золоты кудри, со своими дружками и с подружьем стоим под окном, под небесным облаком, дозволь спросить: ждет нас невеста? – Ждет, – отвечает Афанасьич, распахивая дверь. Празднично убранная изба. За столом сидят отец с матерью, в углу возле печки невеста с подружками. Невеста, в нарядном сарафане, с кокошником на голове, сидит напуганная и растерянная, не в силах постигнуть происходящее. Дружко, входя, громко провозглашает: – Становитесь, отец на отцово место, мать на материно. Отец с матерью выходят из-за стола, становятся посреди избы. Дружко говорит: – Руки с подносом, ноги с подходом, головы с поклоном, язык с приговором. Идут от нашего жениха, молодого, ясного сокола, дорогие гостиночки честны – немалы. Примете аль не примете? – Примем, – отвечает перепуганный в смерть отец. Дружко снимает с блюда вино, протягивает отцу, а матери – пирог с рыбой. Родители принимают гостинцы. Дружко поворачивается в угол к невесте: – Идут к невесте-молодице от нашего жениха, молодого, ясного сокола, дорогие гостиночки честны – немалы. Примете аль не примете? – Примем, – говорит отец. – Со светом али без свету? – Со светом, – отвечает отец. Дружко вынимает из-за пазухи свечу, зажигает от свечи одной из подружек, подает невесте, и все подружки сразу же гасят свои свечи, остается только одна в руках невесты. – Свечи воску ярого от нас, – говорит дружко, – а свет летучий от жениха, ясно сокола. Второй дружко подносит невесте челпан. Она принимает его, надкусывает, а на блюдо дружке подает свой челпан. Старший дружко говорит, обращаясь к невесте: – Невеста-молодица, становись-ка ты на резвы ножки, на куньи лапки, пойдем в твой высок терем, там жених тебя ждет ясен сокол, все в окошко глядит, все тоскует, все спрашивает: «Не идет ли там девица красная, что невестой моей называлася, что женой быть моей обещалася». Вдоль дороги, ведущей к терему, с обеих сторон толпился народ. При приближении свадебной процессии люди сыпали на дорогу зерно и падали на колени. Невеста шла, опустив голову, и исподлобья поглядывала на толпу в обе стороны, ища кого-то глазами и не находя. Вдруг перед процессией появился заметно пьяный Гринька. Пятясь назад и приплясывая, он стал орать не своим голосом: – Слава Владычице! Слава Владычице! Слава Владычице! В толпе произошло замешательство. Кто-то, видимо решив, что так нужно, поддержал Гриньку и тоже крикнул: – Слава Владычице! Манька растерянно остановилась, но тут по знаку Афанасьича из толпы выскочили два здоровых парня, в один миг схватили Гриньку за руки, за ноги и потащили в сторону. А Гринька вырывался из рук и кричал: – Слава Владычице! Нянька Матрена, обогнав процессию, вбежала в терем и вышла из него с хлебом-солью на полотенце. Поклонилась новой своей хозяйке: – Добро пожаловать, матушка пресвятая Владычица, будь в сем доме хозяйкой, а надо мной, старой нянькой твоей, госпожой. Новая Владычица взяла из рук Матрены хлеб-соль и вошла за ней в терем. Народ с песнями обошел вокруг терема, посыпая его зерном, и, кланяясь напоследок, разошелся. С сундучком в одной руке и с узелком в другой Манька переступила порог нового своего жилья. Испуганно огляделась. Посреди большой комнаты стоял широкий дубовый стол и две лавки. В углу пол устлан чистыми половичками, сшитыми из цветных лоскутков. Манька поставила сундучок у порога, а узелок положила на стол. Все было непривычным, чужим и странным. Манька постояла в растерянности посреди комнаты, потом, не найдя себе никакого дела, опустилась на край скамейки, руки положила на колени и замерла, боясь пошевелиться. Только глаза ее не могли успокоиться, а все шарили по комнате, ощупывая каждый угол, каждое бревнышко в стене. Вечерело. Забирались на насесты куры. Загонялась в хлева скотина, люди, готовясь ко сну, запирали двери и окна. В тереме существовал совершенно другой обычай. Матрена обходила все комнаты и открывала двери настежь. Все должно было быть открыто для Духа, который обязан явиться в эту первую ночь. Манька сидела все в той же позе, когда дверь в комнату распахнулась. Манька вздрогнула, но вошел не тот, кого она ожидала, вошла Матрена. Нянька сложила лишние подушки на лавку, постелила постель и, идя к двери, сказала: – Спокойной ночи, матушка! Она ушла, оставив за собой дверь открытой. Манька подошла на цыпочках и прикрыла. Нянька вернулась. – Матушка, – сказала она, – в первую ночь дверь закрывать не положено, для мужа твоего все должно быть открыто. Она снова ушла. Манька прислушалась и, убедившись, что нянька ушла к себе, подошла к узелку, развязала его. Вынула пирожки, стала раскладывать их на столе. – Вот, – сказала она, обращаясь к Духу, который должен был ее слышать, – это с мясом, а это с капустой. Маманька пекла. Она у меня хорошо печет. И я тоже умею. А это, – она достала кувшин и кружку, – брага хмельная. Папанька ее любит. Он за нее родную дочь продаст кому хошь. Если немножко, то можно с устатку. У тебя же, чай, дел ой сколько! На земле столько народу да столько твари всякой, за всем проследи и каждого направь, куда надо. И это ж, если б только одна наша деревня была, а то ведь старые-то люди говорят – еще есть и поболе нашей. Хотя, может, и врут. Как это может быть боле, когда у нас, почитай, сорок дворов! Села она за стол, подперла голову руками, ждет. Задремала. Проснулась. Нет никого. Она подняла глаза к потолку. – Ну, чего же ты не идешь? Я же тебе все приготовила: и угощенье и постелю. А если я тебе не по нраву, так ты скажи. А не можешь сказать, какой ни то знак подай: или через трубу погуди, или дверью грюкни. Я пойму. Я смышленая. Утром нянька Матрена подоила корову, налила в кружку молока, отрезала кусок хлеба и пошла к Владычице. Отворила дверь и застыла на пороге. На столе по-прежнему лежали пирожки, стоял кувшин с брагой, а Манька складывала вещи в свой сундучок. – Куда это ты, матушка, собираешься? – подозрительно спросила Матрена. – За кудыкины горы, – сердито ответила Манька. Матрена поставила кружку и хлеб на стол, села на лавку. – Уж не домой ли? – Домой, – сказала Манька. Потом посмотрела на Матрену и объяснила: – Не пришел Дух-то. Ты говорила – придет, а он не пришел. Видать, я ему не по нраву пришлась, брезгует. Может, ему Анчутка косая больше пригляделась, так пущай он до ней и идет. – Тише ты! – испугалась, замахала руками Матрена. – Ты что это такое говоришь? Он услышит, осердится. – А пущай сердится, – сказала Манька, – я сама в жены ему не набивалась. Я и не хотела, я с Гринькой хотела жить. Она села на сундучок и, закрыв лицо руками, заплакала. Нянька села с ней рядом, погладила ее по голове. – Э-эх, – вздохнула она укоризненно. – Ты же наша Владычица, призвана управлять всем человеческим родом, а не понимаешь… Да как же Святому Духу, Владыке небесному, к тебе не прийтить? К кому ему и податься, как не к тебе. Приходил он ночью, обязательно приходил. – Что-то я его не видела, – сказала Манька. – Всю ночь прождала, только под утро чуть-чуть задремала. – Ну вот видишь, – обрадовалась Матрена. – Значит, под утро он и приходил. Он ведь просто так никогда не придет, а допрежь усыпит, ибо лик его никто видеть не должен. – Нет, нянька, ты мне голову не дури. Кабы он приходил, так хоть след какой-никакой бы остался. А ведь нет ничего. – Вот чудо-юдо, скажешь тоже! Какой он может след оставлять? Думаешь, он такой человек, как и все, с руками-ногами, а это Дух. Он потому Духом и зовется, что плоти не имеет и никому невидим. – А если он такой бесплотный, невидимый и неслышимый, для чего мне с ним жить? И как жить? – А живи как живется. Ешь, пей, гуляй, занимайся рукодельем. Да у тебя делов-то оей-ей сколько! Сейчас вон рыбаки в море собрались, тебя ждут, совета просят: идтить им али не стоит? – А откуда мне знать? – Кому ж знать, как не тебе. Когда тебя спрашивают, говори, как сама думаешь, и это будет правильно, потому что мысли твои есть внушенные Духом. Ну а если в чем сомневаешься, обращай внимание на приметы. Вот, к примеру, вчера солнце с красной зарею зашло, а сегодня встало со светлой. Значит, Дух знак подает, что погода к ведру идет, а раз к ведру, значит, можно так понять, что рыбакам в море идтить самое время. Сама смотри, все соображай, и как ты решишь, так и правильно будет. Ну, ладно, ты покушай да иди, люди ждут. Толпа провожающих стояла на берегу. Лодки, готовые к отплытию, покачивались на мелкой волне. Вдоль лодок ходил Афанасьич, проверял снаряжение. Лохматый парень возился на дне одной из лодок, конопатил дыру. – Течет, что ли? – спросил старик. – Маленько течет, – смущенно улыбнулся парень. – Загодя надо конопатить, – проворчал на ходу старик. – Да и просмолить не мешало б. Возле одной лодки были Гринька с отцом. Отец грузил сети, Гринька сидел на носу лодки и крутил веревку, один конец которой был утоплен в воде. – Ну как, Мокеич, готово? – осведомился, подходя, Афанасьич. – Да вот сети погрузим, будет готово, – степенно ответил Мокеич. – С похмелья голова не болит? – вполголоса спросил Афанасьич, кивая в сторону Гриньки. – Да какая у него голова! – махнул рукой Мокеич. – Ты уж не серчай, Афанасьич, он это по дурости вчерась вылез. – Да об чем говорить, – великодушно простил Афанасьич. – По пьяному делу с кем греха не бывает! Верно я говорю, Григорий? – крикнул он Гриньке. Гринька, продолжая свое занятие, ничего не ответил, словно не слышал. – Ты что это делаешь? – приблизился к нему Афанасьич. – Чертей гоняю, – доверительно сообщил Гринька. – Зачем? – удивился Афанасьич. – Да все подбивают сходить к одной бабе. Сходи, говорят, да сходи. – К какой бабе? – насторожился Афанасьич. – К Анчутке, – сказал Гринька, продолжая крутить веревку. – А, – старик вежливо захихикал. Гринька перестал крутить веревку и уставился на старика. – А ты думал – к какой бабе? А? Афанасьич смутился. – Ты, чем языком молоть, – хмуро сказал он, – помог бы отцу сеть грузить. – А он у меня здоровый, – сказал Гринька. – Он прошлый год быка подымал. Правда, не поднял. Отец, погрузив сеть, подошел к Гриньке и что было сил врезал ему по затылку. – Во, видал? – сказал Гринька. – А ты говоришь – сеть! – Ты у меня поболтай еще. Я из тебя дурь эту вышибу. – И зря, – сказал Гринька, – вышибешь, а что останется? У меня же в башке, окромя дури, нет ничего. В это время толпа заволновалась, по ней прошел шелест: – Идет! Идет! По крутой тропинке к берегу в сопровождении Матрены спускалась Владычица. Толпа замерла. Мужики сняли шапки. Владычица подошла к толпе и остановилась. Афанасьич выступил вперед и склонил перед Владычицей голову. Она смотрела и не знала, что делать. Вопросительно скосилась на Матрену. Матрена шепотом сказала: – Ручку. Владычица сообразила, шевельнула левой рукой, потом испугалась, что она грязная, потерла тыльной стороной ладони о платье и подала Афанасьичу. Тот приник ней губами, а Владычица другую руку положила ему на темя. – Идите, мужички, в море спокойно. Будет вам путь, – стараясь держаться важно, сказала Владычица. – Благодарствуем, матушка! – ответил Афанасьич и отошел. Толпа задвигалась, мужики, уходящие в море, перестроились в цепочку, все подходили к Владычице, рядом с которой, кроме Матрены, оказался еще и горбун, все целовали ей руку, и каждого она благословляла прикосновением к темени. В очереди впереди Мокеича двигался Гринька. Он делал вид, что не хочет идти вперед, и Мокеичу каждый раз приходилось его незаметно подталкивать. Подошла Гринькина очередь. Горбун, бдительно следивший за Гринькой, шепнул: – Будешь орать – прибью. Гринька только усмехнулся и промолчал. Приблизился к Владычице и посмотрел ей в глаза. Она не выдержала и перевела взгляд на свою руку. Гринька взял ее руку в свою левую, а правую положил сверху и приложился к ней губами. Этого никто не заметил, кроме Владычицы, которая после секундного замешательства резко выдернула руку и протянула приближавшемуся Мокеичу. Отец Владычицы смущенно топтался возле жены, никак не решаясь подойти к дочери, но, когда очередь прошла, Авдотья подтолкнула его. Он подошел и, как все, приложился к ее руке. Владычица, благословлявшая других молча, тихо сказала: – Счастливый путь, тятя. – Благодарствую, до… матушка, – вовремя исправил свою ошибку отец. Авдотья смотрела на дочь взглядом, исполненным счастья и гордости. После благословения мужики отходили к лодкам, садились на весла. Когда все уселись, Афанасьич со своей лодки дал знак, и все одновременно отошли от берега. …На берегу остались старики, женщины, дети. Они застыли как изваяния и молча смотрели в море, пока лодки не скрылись за горизонтом. Матрена тронула Владычицу за рукав, и они вместе направились к терему. Баба с ребенком, стоявшая с краю, заметив, что Владычица удаляется, кинулась вслед за ней. – Матушка, – быстро заговорила она, поравнявшись с Владычицей и пытаясь всучить ей кусок сала, завернутый в тряпку, – дите у меня хворает, животом мается, день и ночь криком кричит, пособи чем-нибудь. Владычица остановилась, растерянно посмотрела на бабу, перевела взгляд на Матрену. Матрена вышла вперед, встала перед Владычицей и пошла на бабу, оттесняя ее от Владычицы. – Ладно ужо, придешь опосля. Тут налетели и другие бабы. Одни забегали вперед, другие лезли с боков. – Матушка, коза в яму упала, ногу сломала! – кричала одна. – Матушка, мне вчерась покойник наснился, – перебивала другая. – Матушка… – вылезла третья. – Да что вы, окаянные, сразу налезли, – замахала на них руками Матрена. – Кыш отсюда, дайте матушке хоть в себя-то прийтить. Кыш! Кыш! Наткнувшись на мать Владычицы, она смутилась, но достаточно строго спросила: – Тебе чего, Авдотья? Авдотья растерялась. Ей еще не приходилось говорить с дочерью через посредников. – Там полушалок теплый остался, – оробев, сказала она. – Может, занесть? – Занесите, маманя, – сказала Владычица почтительно. – Слушаю, матушка, – благоговейно склонилась Авдотья. Смущенная таким обращением матери, Владычица повернулась и быстро пошла к терему. За ней, едва поспевая, семенила Матрена. – Красавица наша, – умильно глядя Владычице вслед, проговорила стоявшая рядом с Авдотьей баба. – Вся в мать, вся в мать, – громко подхватила другая, заглядывая Авдотье в глаза. Но Авдотья строго посмотрела на ту и другую и, не приняв лести, пошла к деревне. Она подходила к своей избе, когда ее догнала баба с ребенком. – Лукинишна, – сказала она, сунув ей кусок сала, завернутый в тряпку, – замолви словечко перед Владычицей, дите мается, криком кричит… – Ладно-ладно, скажу, – неохотно ответила Авдотья, но сало взяла. Войдя в избу, она положила сало на стол и открыла сундук. Долго перебирала вещи, пока не нашла обещанный дочери полушалок. Растянула его на руках, села на лавку и, приложив полушалок к лицу, расплакалась. Прошел месяц, а может, и больше. Анчутка медленно плыла на лодке, нагруженной караваями хлеба и бочонком с пресной водой. На море стоял полный штиль, настроение у Анчутки было хорошее, и она дурным голосом, усугублявшим полное отсутствие слуха, пела: А и теща, ты теща моя, А ты чертова перечница! Ты погости у мине! А и ей выехать не на чем. Пешком она к зятю пришла, А в полог отдыхать легла… Лодка неожиданно на что-то наткнулась. Раздался треск. Анчутка, оборвав песню на полуслове, обернулась, увидела, что ее лодка столкнулась с лодкой Гриньки, который проверял расставленные сети. Невдалеке виден был остров, на котором ждали ее рыбаки. – Чего орешь? – грубо сказал Гринька. – Рыбу всю распугаешь. – Гринька! – обрадовалась Анчутка. И засмущалась. – А я вот хлеб вам везу. – А еще чего? – спросил Гринька. – А еще воду колодезную. Холоднющая, аж зубы ломит. – Дай испить. Она налила ковш воды, подала Гриньке. Гринька припал к ковшу. – А загорел! – с восхищением сказала Анчутка. – Весь нос облупился. Она протянула руку, чтобы содрать с его носа кожу. Гринька, не отрываясь от ковша, ткнул ее пальцем в живот. Анчутка кокетливо захохотала. Рыбаки, которые ждали Анчутку на острове, высыпали на берег. Мокеич нетерпеливо крикнул: – Гринька, охламон, не задерживай девку! Афанасьич, стоявший рядом, его охладил: – Да что ты на его кричишь? Пущай побалуются, их дело молодое. Гринька отпихнул Анчуткину лодку веслом, она погребла к берегу. Немного не доплыв, спрыгнула в воду босая и с силой вытащила лодку на песок. – Здорово, мужички! – весело сказала она. – Здорово, – ответил Афанасьич. – Чего там в деревне нового? – А чего там нового? Бабы скучают, силу набирают, – бойко сказала Анчутка и повернулась к тщедушному рыжему мужичонке: – У тебя, Степан, баба сына принесла вот такого роста, а ревет басовито, что бык племенной. Степан обрадовался, но виду не подал, мужское достоинство не позволило. Он только наклонил голову и скромно ответил: – В меня, знать, пошел. Рыбаки засмеялись. Афанасьич отвел Анчутку в сторону и тихо спросил: – А Владычица чего говорила? – Наказывала через три дня вам домой повертаться. Афанасьич поднял голову, посмотрел на спокойное, чистое небо и ответил: – Ну-ну. Чем-то не нравилось ему это небо. Утром того дня, когда должны были вернуться рыбаки, проснулась она на рассвете. Выглянула в окно. Огненный шар солнца медленно поднимался над горизонтом. Начинался ветер. Он скрипел входной дверью, раскачивая кроны деревьев, и низко гнал дым над избами. Владычица встала и в одной рубашке прошла в комнату Матрены. Комната была пуста, постель убрана. Матрена в хлеву доила корову. – Ты что это рано так поднялась? – удивилась Матрена, увидев свою хозяйку в дверях. – Да так, что-то не спится, – сказала Владычица, не решаясь доверить Матрене свои сомнения. Но не удержалась: – Ветер на дворе. – Авось пройдет, – успокоила Матрена. – Пройти-то пройдет, но все же… – Владычица повернулась и пошла назад в свою комнату. Матрена прислушалась к свисту ветра, нахмурилась. Ей погода тоже не нравилась. Корова, которой надоело доиться, ударила ногой по подойнику, но старуха вовремя его подхватила. – Ну-ну, не балуй, – строго сказала она корове и ткнула ее кулаком в бок. Потом внесла подойник к себе в комнату, налила кружку молока и донесла Владычице, но уже не застала ее. Владычица стояла на берегу, ветер рвал с нее платок, задирал юбку. Она напряженно смотрела вдаль, но там ничего не было видно, кроме белых барашков, вскипавших на гребнях волн. – Ветер, матушка, – сказал кто-то сзади. Она вздрогнула и обернулась. Позади нее и по бокам стояли бабы, все бабы, сколько их было в деревне. Многие с грудными детьми и с детьми постарше, державшимися за материнские юбки. Десятки пар глаз смотрели на нее с отчаянием и надеждой. – Разве ж это ветер? – беспечно сказала она. – Ветерок. Идите, бабы, по домам, нечего тут собираться, все будет как надо. Но никто не сдвинулся с места. Тогда она повернулась и пошла в терем мимо поджидавшей ее на крыльце Матрены, молча поднялась к себе. Села на край лавки, как тогда, когда первый раз вошла в эту комнату, сложила на груди руки. Потом подняла глаза к потолку и сказала, обращаясь к Духу совсем по-домашнему: – Батюшка, свет родимый, не выдай. Ну на что это ты так рассердился? Ведь люди плывут по морю. А лодчонки у них сам знаешь какие, долго ли перевернуть? А ведь скажут-то все на меня. Обещала, мол, что будет путь, а где он? Уж ты, батюшка, если и осерчал, как ни то по-иному меня накажи, а море, сам посуди, стоит ли зазря баламутить. – У-ууу, – прогудел в ответ ветер в трубе. – Вот тебе и «у-у», – передразнила Владычица. – Спробуй только, опрокинь хоть одну лодку, я тебе тогда поуукаю. Она опять вышла из терема, но теперь, чтобы не попадаться на глаза Матрене, в другую дверь – через хлев. И по другой тропинке, вдалеке от собравшихся на берегу баб, спустилась к самой воде. Притаилась за выступом обрывистого берега и ждала. Волны шумели, налетали на берег и некоторые касались ее босых ног. Где-то на гребне далекой волны мелькнула первая точка. За ней вторая. Лодки приближались к берегу, и люди, сидевшие в них, отчаянно боролись с волнами. Первая лодка ткнулась наконец в песок. Женщины и дети с радостными криками скатились вниз. Подходили другие лодки. Одной из них правил Гринька. В ней рядом с Мокеичем сидела Анчутка. Привязав наспех лодки, рыбаки направились к терему Владычицы. Возглявлял шествие Афанасьич. На растопыренных руках он тащил огромную рыбину. Владычица не сразу сообразила, что рыбина предназначалась ей. А когда сообразила, повернулась и низом кинулась к терему. Едва успела добежать, натянуть на ноги сапоги. Смахнула со лба пот рукавом, поправила волосы и, переводя дух, вышла на крыльцо как ни в чем не бывало, строгая и величественная. – Здравствуйте, мужички, – весело поздоровалась она с подходившими рыбаками. – Каково вам плавалось, каково ловилось? – Благодарствуем, матушка, – приблизился Афанасьич, изнемогая под тяжестью рыбы. – Хорошо нам плавалось, хорошо ловилось. Прими от нас гостинчик с благодарностью за удачу. – Возьми, нянюшка, – сказала она вышедшей из толпы Матрене. – А вы, мужички, идите и отдыхайте. Владычица быстро шла по деревне. Рядом с ней бежал горбун Тимоха. – Матушка, – спрашивал, – а как думаешь, она горбатенького не может принести? – Сплюнь трижды через левое плечо и таких глупостей больше не болтай, – строго сказала Владычица. – Ой, и правда, что ж это я такое болтаю! – Горбун трижды сплюнул, как велела Владычица, забежал вперед, проявляя необычную для него суетливость. Распахнул перед Владычицей дверь в избу. В избе за рваной занавеской стонала роженица. Тут же суетилась и Матрена. Она зачерпнула из квашни ложкой тесто и наговаривала на него: – Отпирайте, отпирайте. Отперли, отперли. Поезжайте, поезжайте. – Сунула роженице в рот ложку с тестом. – Поехали. Поехали. Едут, – посмотрела, нахмурилась. – Нет, не едут. А вот и матушка Владычица пришли. Сейчас тебе будет святое благословение, и тогда уже родишь. Со смешанным чувством боязни и любопытства Владычица заглянула за занавеску и спросила участливо: – Больно, милая? – Уж так больно, матушка, моченьки моей нет больше, – со стоном пожаловалась роженица. – Ну ладно уж, рожай, – разрешила Владычица и, подержав ладонь у ее вспотевшего лба, поспешно направилась к выходу, провожаемая бормотанием Матрены: – Отпирайте, отпирайте. Отперли, отперли… Возле Гринькиного дома сидели на завалинке Мокей с Афанасьичем и о чем-то разговаривали. Когда Владычица проходила мимо, оба встали, сняли шапки и поклонились. Владычица им в ответ кивнула и улыбнулась. В это время со двора, ведя на ремешке петуха, выбежал Гринька, догнал Владычицу, снял шапку и поклонился учтиво. – Матушка Владычица, у меня к тебе просьбица небольшая будет, – сказал Гринька, на ходу пристраиваясь к Владычице. – Чего еще удумал? – сердито спросила Владычица, косясь на петуха, который рвался, натягивая ремешок и хлопая крыльями. – Сотвори, будь добра, чудо: научи петуха по-собачьему лаять, а то и бегать на ремешке его научил, а вот лаять никак не хочет. – Сгинь, – сказала Владычица и ускорила шаг. Гринька снова догнал ее: – Матушка Владычица, сон мне наснился. Чудной такой сон, а к чему он, не знаю. – Ну, говори свой сон, да быстро, – тихо приказала она. – Быстро-быстро, – согласился Гринька. – Значит, так. Наснилось мне, будто мы с тобой лежим вместе на сене, и будто я к тебе шасть под юбку. А тут спущается с неба Святой Дух и говорит: «Ты чего это к моей женке под юбку лазишь?» А я ему говорю: так я ж это, мол, просто так, по-суседски. Она остановилась и посмотрела ему в глаза и неожиданно для самой себя сказала: – Гринюшка, родненький, и так тошно, что ж ты меня терзаешь? – Значит, ты меня еще не забыла, – сказал он, торжествуя. – И не забудешь, как я тебя забыть не могу. Она отшатнулась от него в испуге, повернулась и быстро пошла прочь, почти побежала. Гринька вернулся к избе. Отец с Афанасьичем по-прежнему сидели на завалинке и пытливо смотрели на него. – Об чем это ты, милок, с матушкой калякал? – ласково спросил Афанасьич. – Да так просто, – беспечно ответил Гринька. – Пытал у ней, как лучше рыбу чистить: с головы али с хвоста? – Ой, милок, ты у мине и докалякаешься, – все так же ласково, но с явной угрозой сказал Афанасьич. В это время петух взмахнул крыльями и налетел на Афанасьича. Старик пригнулся, закрывая руками голову. – Не бойсь, не укусит, – сказал Гринька, оттаскивая петуха. – Он тухлятиной брезгует. Во дворе Гринька развязал ремешок, и петух, почувствовав свободу, радостно закричал и погнался за курицей, разгребавшей навоз. Гринька поднялся в избу. – Ты, Афанасьич, на его не обижайся, – виновато сказал Мокеич, – он же у мине глупой. Без матери рос. – Глупой-глупой, – рассердился Афанасьич, – а знает, за кем ухлестывать. Это ж надо нахальство такое иметь, на кого глаза-то таращит. Смотри, Мокеич, побереги сына. Ведь если что – зашибем. – А что же мне с им делать? – робко спросил Мокеич. – Жанить, – сказал Афанасьич решительно. – Жанить, да и все. Хоча бы на той же Анчутке, и как можно скорей. – Да он на ней жаниться-то не захочет, – попытался возразить Мокеич. Афанасьич посмотрел на него и твердо сказал: – Захочет. Во дворе Владычицы собралась вся деревня. Сама хозяйка сидела на высоком крыльце в нарядном полушубке, в расписных сапожках, принимала народ. Первой вышла баба с перевязанной щекой. Положила перед Владычицей лепешку черную да кусок семги. Держась за щеку, застонала. – Что у тебя? – спрашивает Владычица. – Ой! – стонет баба. – Зуб, что ли? Который? – О-о! – баба засунула палец в рот. – Змею живую добудь и вынь из нее желчь из живой, и чтоб она живая с того места сползла, а желчью мажь зуб, где болит, а если змея с того места без желчи не сползет, в той желчи пособия нет. – У-уу, – благодарно простонала баба, пятясь задом в толпу. Вышел из толпы мужичок, упал перед Владычицей на колени, приложился губами к ее ноге. – Что у тебя, Степан? – спросила она ласково. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-voynovich/skazka-o-glupom-galilee/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 189.00 руб.