Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Перстень Тамерлана

Перстень Тамерлана
Перстень Тамерлана Андрей Посняков Русич #1 Директор провинциального музея Иван Раничев, спасая экспонат – перстень, приписываемый самому Тамерлану, оказывается в прошлом. Чтобы вернуться да и просто выжить, надо найти похитителя и перстень – на пути к этой цели Иван встретит верных друзей, предательство и… любовь. Андрей Посняков Перстень Тамерлана Глава 1 Город Угрюмов И.О Похожи все города, И все-таки не похожи. Ведь сердцу почти всегда Какой-то один дороже.     Владимир Автономов Иван поставил на стол третью кружку пива. Поставил недопитой, чувствовал – лишней она уже будет, да и хватит, на ночь глядя, пиво хлестать, завтра, чай, с утра на работу. – Ну что, Ваня, домой? – Мишка, приятель, здоровенная орясина метра под два, оторвался от вяленого окуня, посмотрел на Ивана не вполне трезвым взглядом, мол, может, допьем все-таки по третьей-то? – Не, Миша. – Иван, точнее Иван Петрович Раничев, покачал головой. – Ты как знаешь, а я – пас. Приятель не стал настаивать, знал – бесполезно, если уж сказал Раничев – нет, значит – нет. Доев окуня, принялся пить пиво быстрыми глотками, не хотелось Ваньку задерживать, тот ведь сидел, ждал, вдвоем они тут и остались-то из всей группы, остальные – соло-гитара Вадик и Венька-клавишник – давно уж ушли, свалили на Венькиной «ауди», а вот остальная половина группы – Иван Петрович с Михал-Иванычем – басист с ударником – чего-то подвисли, заболтались с Максом, хозяином кафе, в котором играли уже третий сезон подряд. Ну да, с осени. Сам Макс – учившийся когда-то со всеми в одной школе, но на пару лет младше – и предложил собраться, тряхнуть стариной – «Помните, как тогда, на выпускном?». Вот и тряхнули, с тех пор и выступали у Макса по выходным, когда было желание. Не то чтоб из-за денег играли – хотя, конечно, и этот мотив тоже присутствовал – а скорее для самих себя, ну и для других тоже – многие к Максу именно ради них заглядывали, молодость вспоминали. Впрочем, не только такого рода контингент протирал скамейки на концертах-сейшенах – приходили и молодые, немного, правда, но были, видно тоже интересовались жестким таким хардом, что играли «Черные паруса» – так они назывались взамен того, школьного еще имечка, ВИА «Алые Паруса». Вот время было… – Извини, Петрович, задержался. – Запыхавшись, вбежал Макс – толстый, коротко стриженный, веселый, этакий Гаргантюа – бухнул на стол упаковку «Тинькофф», фисташек пару пачек, бутербродики… – Да не хотим мы уже, Макся! – Вы-то не хотите, а я вот что-то проголодался. – Макс с рычанием впился в бутерброд с семгой. – Вечно ты у нас голодный, – издевательски посочувствовал орясина Мишка, а Иван промолчал – что было для него, вообще-то, нехарактерно. Сидел этаким скромником, ждал терпеливо, пока насытится хозяин кафе; собственно, Макс-то и задержал его на выходе, как в старом фильме, ткнул пальцем в грудь – «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!». Дал понять, что имеется у него какое-то срочное дело, да умчался в подсобку, попросив немножечко подождать. Иван согласно кивнул – чего б и не подождать-то, если – «немножечко»? Вот и ждал, а Мишка уж с ним за компанию присоседился – пивка попить да за жизнь побазарить. – Ну так вот. – Запив бутерброд изрядным глотком «Тинькоффа», Макс пристально воззрился на басиста. Настолько пристально, ну прямо таким по-иезуитски пронзительным взглядом, что даже Мишка не выдержал, восхитился, толкнул под руку приятеля: – Во, блин, гад, уставился-то! Иван усмехнулся, бросил, что на ум пришло: – Чего смотришь? На мне узоров нет и цветы не растут. Вы на мне дыру протрете! Обожал Иван Петрович старые фильмы, полную коллекцию их собрал, и, даже с друзьями-знакомыми общаясь, всегда нет-нет да и вставлял в разговор какую-нибудь известную фразочку. Не выпендривался – просто само собой получалось. – Он еще спрашивает? – Допив пиво, Макс вдруг заговорщически подмигнул Мишке. Потом снова повернулся к Ивану: – Послушай-ка, Петрович, – осторожно начал он. – Говорят, к вам в понедельник экскурсия едет, аж из Москвы? Иван неопределенно пожал плечами. Да, экскурсия в понедельник и в самом деле планировалась, однако интересно, откуда о ней узнал Макс? Хотя, конечно, городок-то маленький… – Откуда узнал? Сорока на хвосте принесла! – расхохотался хозяин кафе и тут же посерьезнел: – Ты б, Ваня, их на обед ко мне направил… Не в «Феникс», а ко мне, а? – Ха… – Иван потянулся. – Так это ты к Регине, в турбюро… – Видел я Регину, – отмахнулся Макс. – Сказала, ей все равно. Как там у них – то есть у вас – экскурсию спланируют, так и пусть… В общем, вам, господин директор, решать! – Кто-кто? – оторвался от пива Мишка и, поглядев на Ивана, покачал головой, с этакой грустью покачал, с укоризной даже, дескать, вот он, гад, зажал повод… – Ах, директор?! – Пока только И.О., – скромно признался Раничев. – В понедельник должны утвердить в комитете по культуре. Завтра дела допринимаю – Анна Васильевна на пенсию… – Ага, сплавил бабулю! То-то я смотрю, Макс, он пиво не пьет. Не наш человек стал, зазнался! Скоро и играть перестанет, скажет, нам, директорам, невместно. – А еще пошью костюм с отливом – и в Ялту, – в тон ему продолжил Иван. – Утвердят – проставлюсь. А не говорил, чтоб не сглазили. Мишка обрадованно потер руки: – Чуешь, Макс, в понедельник гуляем! – В понедельник – с Комитетом. – О как! – А в субботу, пожалуй, и… – Чего до субботы-то ждать, не, ты скажи ему, Макс! – Ладно, уговорили. – Раничев улыбнулся. – Во вторник. Здесь же, в «Явосьме». «Явосьма» – так называлось заведение Макса и речка где-то далеко, в северных комариных краях, откуда был родом Максов дедушка. – Так как насчет обеда? – напомнил Макс. Раничев обернулся: – Сделаем. – Вот спасибо! И знаешь, все остальные экскурсии тоже бы хорошо… – Порешаем, – заверил Иван, картинно приложив руку к сердцу. В третьем часу ночи они с Мишкой-орясиной вышли из «Явосьмы» и задумчиво остановились в виду автобусной остановки, ныне используемой исключительно частным маршрутным транспортом – муниципальное автопредприятие было давно разорено на корню ушлыми представителями местной чиновной рати. Многие из этих представителей теперь успешно трудились на благодатной ниве частных пассажирских перевозок – владели пазиками и «газельками». Ни тех, ни других пока видно не было. Друзья закурили. Ночь, теплая майская ночь, пахнущая акациями и сиренью, плыла вокруг них, заманчиво подмигивая желтыми звездами. Ярко-золотой месяц повис над типовым зданием муниципальной администрации, зацепившись рогом за спутниковую антенну. В начинавшемся почти сразу от кафе парке томно звучали сладкие соловьиные трели, черное бархатистое небо озаряли неоновые сполохи реклам игральных автоматов, где-то недалеко, в кустах, чуть слышно тренькала гитара. – Третья струна не строит, – машинально заметил Иван. – Может, пешочком? – Ага, пешочком. – Мишка усмехнулся. – Тебе-то близко, а мне – чапать и чапать. Вообще-то Ивану тоже было не очень-то и близко – порядка трех кварталов – «микрорайонов», как их здесь называли, а уж Мишке-то – тем более. Его – бывшее заводское, а теперь неизвестно какое – общежитие располагалось на южной окраине городка, у холма под поэтическим названием – «Черный», где располагались развалины средневековых крепостных ворот, по преданию, сожженных в 1395 году ордами знаменитого завоевателя Тамерлана. Подумав, Раничев – И.О. или просто – «пан-директор», как его уже дважды обозвал приятель – вытащил из кармана летней куртки мобильник. – Наши люди – в булочную на такси не ездят! – поддразнил его Мишка. – Да не звони, вон тачка… Эй, эй, стой! – Выбежав на край тротуара, он замахал руками. У подъезда тусовались подростки. Немного, человек пять. Пиво пили, плевались, покуривали – судя по сладковатому дымку – травку. Обычное дело… – Дяденька, мобилы позвонить не будет? Раничев задумался – что бы такое ответить? То ли – «А может, тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?», то ли – «Телефон на углу, через два квартала!». Пока думал… – Здрасьте, Иван Петрович! В школе уже не работаете? Ага, это кто-то из этих оглоедов бывшим ученичком оказался. В музей-то Раничев свалил года три назад. Свалил из школы, где имел сомнительное материальное удовольствие трудиться в должности учителя истории и обществознания. – Здрасьте, – в тон гопнику отозвался Иван, силясь того припомнить. Светленький, кучерявый, левая губа разбита – Лешка, что ли, из девятого «вэ»? Не, не Лешка… Судя по виду, этот тогда классе в шестом был… А ну его, все равно не вспомнить. – Ты кто? – Я – Ленька Тихомиров, из «бэ» класса, неужели, не помните? – Смутно, смутно, юноша. – Мы еще с Васькой вам парты изрисовали… потом стерли, хотя там еще и Светка рисовала, собака, да не призналась, и стирать, лошара, не стала, она потом от Вовки аборт делала, а мы с Васькой – в путяге… тьфу, в лицее, на автомехаников учимся, на втором курсе уже. – На автомеханика? – заинтересованно переспросил Иван Петрович, вполне к месту вспомнил о своей старой заслуженной «шестерке», кроме приятного небесно-голубого цвета имевшей еще и массу проблем в виде почти постоянно троящего двигателя, скрипучей коробки, гудящего моста, а также – бензонасоса, карбюратора и прочего, и прочего, и прочего. Несмотря на все это, «шестера» еще ездила, и, к удивлению друзей, даже иногда довольно быстро. А ведь сколько на ней потаксовано было в плохие-то времена! – Молодец! – Раничев пожал гоблину руку. – Ну пока, не кашляй. Поднявшись домой, он осторожно повернул в замке ключ – похоже, никого не было. Да и откуда быть-то, коли жена уже как месяц жила у мамы? У ее, естественно, мамы. Не сошлись вот как-то характерами Иван Петрович с супругой, хоть и прожили вместе лет шесть… нет, пять с половиной… или – больше? Да, кажется, так много… А как все хорошо начиналось! Ну да ладно, что уж теперь, не сложилось – и черт с ним, может, и к лучшему. Вот – нет жены – и как здорово! Никто не нудит – где был да с кем? – что хочешь, то и делай – красота. Вот только в сердце щемит что-то… Вообще-то надо бы, конечно, развестись, да… Вздохнув, Иван открыл тумбочку с коллекцией виниловых дисков. Вытащил первый попавшийся – первый «Рэйнбоу», фиолетово-синий, с радугой, башней в виде гитары и портретами музыкантов на развороте – поставил на диск проигрывателя, нажал кнопку. Диск завертелся, по краям его, отражаясь от зеркала, забегал оранжевый зайчик стробоскопа. Раничев осторожно протер вертящуюся пластинку специальной щеткой, опустил тонарм и, чуть приглушив звук – соседи! – откинулся в кресле… Он проснулся утром. Вокруг было тихо, лишь светился красный глазок усилителя, да из неплотно зашторенного окна бил прямо в глаза яркий солнечный лучик. Потянувшись, Иван вышел на балкон: вокруг, сколько хватало глаз, раскинулось зеленое майское море. Тополя, акации, сирени, свежая трава, березовая рощица в парке, да и на газоне, возле подъезда, мелкими веселыми солнышками тянулись вверх желтые одуванчики. Небо было синим, чистым, каким бывает только ранним утром, когда кажется, что весь предстоящий день будет таким же хорошим и радостным. На ветках деревьев пели птицы, у самого уха Раничева жужжал шмель – большой, толстый, озабоченный какими-то своими делами. Иван махнул рукой, отгоняя. Внизу, с улицы, послышался шум мотора – из гаража райкомхоза потянулись в город поливальные машины. Господи, а сколько ж времени-то? Иван глянул на часы – полшестого. Однако… Спать, однако, не хотелось. Раничев быстро переоделся – стеснялся теперь ходить в музей в джинсах, И. О. все-таки. Хоть и выходной сегодня, да вдруг кто заглянет? Натянув светлые брюки и рубашку в тон, наскоро побрился; посмотрев на чайник, махнул рукой – и в музее попить можно – задумчиво глянул на галстук… Нет, уж это слишком. Захлопнув дверь, загрохотал башмаками по лестнице… С полпути вернулся, хоть, говорят, и плохая примета, прихватил с собой пару компакт-дисков. Ну вот, теперь вроде все… Стоп, а чай? Ладно, чай и по дороге можно купить, кофе Раничев не любил и пил редко, только если уж сильно настаивали. Вышел из подъезда, погружаясь в синеву близящегося лета. Раннее солнце, еще не знойное, но уже вполне ослепительное, приветливо улыбнулось Ивану, и тот, оглянувшись, тоже помахал ему рукой, не обращая внимания на идущих к автобусной остановке редких прохожих – и куда, спрашивается, тащатся в этакую-то рань, да еще в воскресенье? Остановившись у павильона-остановки, по совместительству – торговой точки, Раничев купил пачку «Кэнди», подумав, прихватил «Честерфилд» – вчера деньжат подзаработали, чего бы не пофорсить? – и, закурив, остановился у тополя, раздумывая – ждать маршрутку или все-таки пойти пешком? Как истинная интеллигенция – И. О! – сбросил пепел в урну, почитал налепленные на павильон объявления, украдкой осматривая прохожих. Бабуля с пустой авоськой, пара старичков-пенсионеров в куцых пиджачках и одинаковых белых кепках – на дачу собрались, видно, – совсем еще юные девчонки, брюнетка с блондинкой, блондинка в шортиках, а брюнетка – в короткой юбочке, обе в коротких маечках, открывающих украшенные пирсингом пупки. Эх, так бы и ущипнул! Раничев усмехнулся. Подъехала «газелька», ярко-желтая, как одуванчик; девчонки, старички и бабуля полезли туда, Иван – тоже. А чего уж пешком-то переться? Пронеслись за окнами цветущие кусты сирени, из-за поворота показался забор райкомхоза, длинный, светло-серый – это ж надо так было выкрасить! – унылый. Впрочем, нет! Унылым он был… ну вот еще, пожалуй, вчера, а сегодня – уже нет. По всему забору тянулись рисунки-граффити – ярко-голубые, ядовито-розовые, вызывающе-желтые – непонятно, что было нарисовано – или написано? – но все равно – весело. – Вот паскудники! – взглянув на забор, негромко прокомментировал один из старичков. Второй, кивнув, согласился: – Руки бы оторвать. И куда милиция смотрит? Раничев мысленно расхохотался. Ну да, конечно, есть дело милиции до всяких там заборов. А насчет того, чтобы кому-то оторвать руки, – согласился. Да, пожалуй, райкомхозовским работничкам, изуродовавшим полмикрорайона своим поганым сооружением, стоило бы оторвать. И не только руки… Иван рассмеялся. Сидевшие впереди девчонки оглянулись на него и тоже хихикнули. Старички неодобрительно покосились на них, но ничего не сказали – боялись задирать молодежь. За всем этим Раничев едва не проехал свою остановку. Вспомнил, когда уже подъезжали к музею, закричал шоферу, тот притормозил. – Спасибо! – выпрыгивая на асфальт, выкрикнул Иван и, махнув рукой – неизвестно кому – легко поднялся по широким ступенькам крыльца. Постоял немного, любовно полюбовался на салатного цвета вывеску – «Угрюмовский краеведческий музей»; вытащив ключ, отпер замок, взбежал на второй этаж и… Глава 2 Город Угрюмов Музей Пятиминутный кадр картины Еще незримый и немой, Но в нем сомкнулся воедино Наш день с историей самой.     Петр Нефедов     «Связь времен» …и вошел в просторный кабинет, который теперь с полным основанием мог считать собственным. Воткнул в розетку чайник, кинул в мини-центр сидишку, закурив, развалился в вертящемся кресле под веселенькую песенку «Смоки»… Хорошо! Подпевая Крису Норману – I’ll meet you at midnight! – распахнул форточку, впуская в тишину кабинета утренние птичьи трели. Выпустив ароматный дым, с наслаждением вдохнул воздух, снова потянулся – хорошо! В кабинете диван, пара кресел, столы – можно и зависнуть с друзьями под музыку, а что, здание отдельное – бывший детский садик – никаких соседей нету, один Егорыч, сторож, да и того можно… А кстати, где он? Дрыхнет, наверное, в своей каморке… Позвать, что ли, чай пить? Иван спустился на первый этаж, покричал: – Эй, Егорыч, вставай! Никакого ответа. Интере-есно. И в каморке нет. Да где ж его черти носят? И.О. директора задумчиво присел на топчан. Покосился на пустые пивные бутылки под столом, глянул в окно сквозь металлическую решетку, недавно выкрашенную в приятный глазу голубоватый цвет. Решеточка, честно говоря, была хлипенькая, дерни посильнее, и… На других-то окнах нормальные, прочные, а вот эта… Ну ошиблись спонсоры, не рассчитали, вот и не хватило на одно оконце, сварили потом из остатков, переварить бы… Обещали вроде сварщики-то, ну а пока… Сторожа-то не украдут, чай! Однако где же он? Домой, что ль, уже свалил? Непорядок! Раничев потянулся к телефону, красному, как пожарная машина. На крыльце загремели шаги. Ну наконец-то… Иван упер руки в бока. – Новому начальству – наш пламенный привет! – с порога провозгласил явившийся неизвестно откуда Егорыч – сухонький, вечно небритый мужичок лет шестидесяти, не алкоголик, но более чем склонный к легкому пьянству, бывший плотник да и мастер на все руки – за что и держали. – Как спалось? Сторож поставил на топчан плотный полиэтиленовый пакет, предательски звякнувший. – Я тебя, Петрович, сразу углядел, как ты поднялся. Услышал, как ключ-то… Ну, думаю, кто-то из своих, раз ключом… Чего не позвонил-то, будить не хотел, хе-хе? Иван неопределенно буркнул что-то, он и сам не понял – отчего возился с замком, ведь гораздо проще было б нажать кнопку звонка? Да, проще… Но не так приятно, как… Ну, словом, будто бы свое что-то открыл, собственным, можно сказать, ключом, ведь звонок – как-то по-казенному, что ли… – Вот я и подумал, раз уж ты пришел, слетаю-ка в магазин за портвешком, чтоб потом не бегать. Смена-то все равно кончается, скоро бабка Маня придет. Пенсионерка Марья Евгеньевна – бабка Маня, как ее за глаза называли – была вторым сторожем и, в отличие от Егорыча, ничего такого себе на службе не позволяла, правда, старушенцией была достаточно вздорной, опять же, в отличие от того же Егорыча, уж он-то – душа-человек. – Выпьешь? – Сторож заговорщически кивнул на пакет. Раничев гордо отказался. Давно уж от портвейна отказался, да и дела еще были – не зря ведь в воскресенье на работу приперся, к тому же – И. О. все-таки… Предложил сторожу чаю – тот охотно согласился – вместе поднялись в директорский кабинет, пройдя отделанным деревянными панелями коридором. Все это – и решетки, и панели, и мини-центр, и многое-многое другое было приобретено либо на соросовские гранты, либо на пожертвования спонсоров – у местного муниципалитета, на балансе которого находился музей – денег хватало только на заграничные поездки чиновного люда – совсем недавно вот ездили в южную Францию, изучать методы борьбы со снежными заносами – да на всякие архитектурные излишества, типа пресловутого райкомхозовского забора. – Давай-ко, Петрович, с бутербродом. – Сторож протянул Раничеву толстый кусок хлеба, щедро намазанный маслом. – Спасибо, Андрей Егорыч, – от души поблагодарил тот, прихватить чего-нибудь к чаю из дому он забыл, а купить по пути не догадался. – На здоровьице. – Сторож улыбнулся. – Решетку на той неделе справим, я уж с ребятами договорился, со сварщиками, – похвастал он. – В среду явятся, ироды. – Отлично, – потер руки Иван. Честно говоря, решетка его все-таки беспокоила, мало ли. – И то верно, – согласился Егорыч. – Всякое бывает. – Он вдруг оживился, что-то вспомнив. – Вот сегодня как раз, где-то уж в полвторого, обошел я залы, спустился к себе, слышу – кто-то в окно стучит. Думал – мальчишки или Колька, племянник, за заначкой пришел, он у меня от своей бабы деньги иногда прячет, ну, ты, Петрович, в курсе… – Колька – сварщик неплохой, – подумал вслух Раничев. В городке почти все друг друга знали. – Вот и я говорю! – обрадованно поддакнул сторож. – Он, Колька-то, решетку и обещал, в среду. – И дорого возьмет? – Окстись, Петрович! Будто сам не знаешь? – Значит, снова пить придется. – Иван вздохнул. Так и спиться недолго на новой должности: завтра – с Комитетом, послезавтра, во вторник, в «Явосьме», с ребятами, в среду вот – с Колькой-сварщиком. А куда деться? Решетка-то нужна, а денег… Денег в кассе – кот наплакал. И жбан Кольке на свои выставлять придется, решетка-то нужна! Хорошо хоть Колька, как подавляющее большинство русских людей, труд свой не ценит, а ведь сварщик классный, на заводе – пока еще тот не развалился – личное клеймо имел. – Да, – вспомнил вдруг Раничев. – У меня там еще левый порог… переварить бы? – Так подгоняй в среду машину-то. – Егорыч махнул рукой. – Переварим. Иван вздохнул. До среды выкроить бы время в движке покопаться. Чтоб завелась… – Так вот, я и говорю, – отвлекшись наконец от решетки и племянника-Кольки, продолжал сторож. – Время-то полвторого было, я как раз чайку решил, ну и слышу – стучит кто-то, в окно глянул – мать честная! Голова чья-то, вся черная, страховидная, а вот тут… – Егорыч провел пальцем поперек левой щеки. – Шрам! – И что? – Раничев усмехнулся, уж от кого-кого, а от Егорыча-то слыхал он подобные россказни неоднократно. – Я – за телефон – милицию, стало быть, вызвать, рожа уж больно страшная. – Ну милиция, конечно, не приехала. – Иван с наслаждением пил уже вторую чашку чая. – Да уж, конечно, приедут они, дожидайся, – согласно кивнул сторож, весьма скептически относившийся к любым властным структурам. – Хорошо – молодежь мимо шла, с танцев, видно. Спугнули. Выглянул в окно, как прошли – нет никакой рожи. – Черная, говоришь? – Раничев с шумом подул в блюдце. – Негр, что ли? – Да не негр, а этот… кавказец, что ли… Егорыч шумно вздохнул. Иван посмотрел на него и хмыкнул. И придумает же? Нет, оно, конечно, рожа могла и быть – алкаш какой-нибудь заглядывал, на стошку спирта стрельнуть… Стоп. А не сам ли Егорыч тут втихаря спиртиком приторговывал? Нет, не должен. Дома – еще может быть, а здесь, на работе, – нет. Если б торговал – давно бы вся округа знала. Да и не стал бы он ни о чем таком рассказывать, если б сам торговал. Напившись чайку, Егорыч загрохотал сапогами вниз, Иван помыл чашки, аккуратно поставил их в шкаф и, сняв с охранной сигнализации залы, направился осматривать экспонаты. Собственно, не осматривать – он и так почти наизусть помнил, – а сверять с каталогом. Заодно прикидывал, куда стоит вести группу москвичей, а куда – нет. Зал номер один – «Наш край в послевоенные годы». Туда – точно не стоит: одни передовики производства, переходящие Красные знамена да образцы продукции, выпускавшейся подсобной артелью «Светлый путь» во времена позднего сталинизма, – валенки, веники да брезентовые рукавицы. Второй зал был поинтересней – Великая Отечественная война и предвоенные годы, за ним, в бывшей детсадовской кухне – девятнадцатый век, а уж дальше целых три зала полностью посвящались Средневековью. Историю город имел богатую, впервые упоминаясь в одном из арабских летописаний аж под 936 годом, после чего уже и не сходил с исторической сцены, после распада Киевской Руси принадлежа попеременно то Чернигову, то Рязани, а то и Золотой Орде. Большей частью, конечно, Рязани, а не Золотой Орде, как, к примеру, соседний Елец, однако вместе с последним попал-таки под горячую руку непобедимого хромца Тимура, вернее его воеводы Османа, аредом пронесшегося по Орде и сжегшего вместе с ордынским Ельцом еще и рязанский Угрюмов, правда Угрюмов – не до конца. Эти-то три зала и являлись главной достопримечательностью музея, и сам И.О. директора любил их больше всего. Сразу же от входных дверей первого зала начиналась галерея доспехов русских и ордынских воинов. Чего здесь только не было! Доспехи ламинарные, простые, составные – пластинчатые, с кольчужными вставками, с плоскими кольцами, с круглыми кольцами, из плоских пластинок, лежащих друг на друге звонкой металлической чешуей, металлические поножи и поручи русских латников, брони, высокие, вытянутые кверху шлемы с флажком-яловцем и забралом – «ликом», миндалевидные, вытянутые книзу, щиты с широким умбоном, длинные и короткие копья, шестоперы, палицы, мечи: от ранних, девятого века, – коротких, широких, тяжелых, приспособленных для рубки, а не для укола, и до поздних полутора-двуручных, рыцарских, и это не говоря уже о саблях. В самом углу зала, в застекленной витрине, располагался почти полностью сохранившийся доспех ордынского мурзы – сферический шишак с позолоченной полумаской, кольчуга с широкими металлическими пластинами, узорчатый панцирь и небольшой круглый щит, нечто вроде позднейшего рыцарского тарча, очень красивый, с чеканным узором по краю. Доспех дополняли сабля и кинжал с загибавшейся книзу ручкой в виде конской головы, украшенной двумя изумрудами. Пожалуй, это были самые ценные экспонаты музея… не считая, конечно, перстня. Вот о нем-то следует сказать особо. Откуда он появился в музее – точно известно не было. Вернее, было – но не точно. На перстень этот имелись сразу две дарственные, и обе – по заключению экспертизы – подлинные. Первая – на имя председателя городского общества любителей древностей князя Кулагина – датировалась концом одна тысяча девятьсот четырнадцатого года и принадлежала графине Изольде Кучум-Карагеевой, ушедшей монахиней в местный монастырь (позднее успешно разоренный большевиками) сразу после получения известия о гибели единственного сына, геройски сражавшегося в Восточной Пруссии в рядах второй армии генерала Самсонова. Второй дарственной – описывающей тот же самый перстень – уже в двадцать втором году осчастливил «Музей старого быта Угрюмовского уисполкома» некто «красный кавалерист Семен Котов», сгинувший бог весть куда в середине тридцатых. Ну это принято было так говорить – «бог весть куда», на самом-то деле все хорошо знали – куда. В лучшем случае – в лагеря, как скрытый эсер, в худшем – ясно что. То же самое, кстати, относилось и к монахине, и ко всей монастырской братии. После прихода к власти большевиков здание монастыря поначалу приспособили под больницу, а затем, в начале двадцатых, передали музею, где данное учреждение и просуществовало себе семьдесят с лишним годков, покуда здание обители не было торжественно возвращено местной епархии демократическими отцами города. Экспозиции музея разместились в бывшем детском садике, избыток коих образовался в Угрюмове в связи с резким ухудшением демографической обстановки. В связи с этим же отцы города принялись лихорадочно торговать всеми оставшимися детскими учреждениями, да так увлеклись, что теперь молодые родители записывались в детсадовскую очередь еще чуть ли не до зачатия ребенка. Перстень был древним, быть может, эпохи эллинизма, или изготовленный чуть позднее по старинным образцам. Золотой, с изящным орнаментом и крупным изумрудом, круглым, с огранкой по краю. Вот это тоже было удивительным – ведь в те времена, когда предположительно был изготовлен перстень, обрабатывать драгоценные камни огранкой еще далеко не все ювелиры умели – большинство их шлифовали, а не гранили. А тут? Скрипя зубами, договорились считать камень позднейшей вставкой, взамен, скажем, утерянного или, что тоже вероятно, украденного. Хотя, конечно, какая тут вставка? Стоило взять перстень в руки или хотя бы просто взглянуть на него здесь, под стеклом, на витрине, и сразу становилось ясно – камень и оправа неотделимы. Они словно бы продолжали друг друга – рисунки, начинавшиеся в золоте, заканчивались гранями изумруда, да само золото было под стать ему – чуть зеленоватым, мерцающе-холодным, манящим, словно бы срывающим какую-то страшную тайну. Тайна была. Вот хотя бы дарственные. На один и тот же перстень, хотя принято было считать, что на похожие, или – на один и тот же, но – на сначала пропавший, а затем найденный. Сам Раничев, как историк, взялся исследовать эту задачу всесторонне. Поднял все документы, порылся в архиве, даже списался с оставшимися в живых родственниками графини, проживающими где-то на севере Нормандии, – и со всей определенностью выяснил: это одно и то же кольцо. Рассудил логически, по порядку. В декабре четырнадцатого года перстень появился в коллекции Общества любителей древностей, в марте семнадцатого председатель общества князь Анатолий Кулагин – «красный князь, как он себя называл» – составил подробнейшую опись всех экспонатов, в том числе – и перстня, занесенного в опись под номером двадцать один. В конце двадцать первого года директор музея старого быта товарищ Кулагин вновь составляет опись – и опять в ней присутствует перстень (№ 21)… который в январе двадцать второго года – опять же судя по описи – музею дарит «красный кавалерист» Котов! И перстень вносят в инвентарную книгу… за номером двадцать один! О чем имеется соответствующая запись, заверенная новым директором; старого – гражданина Кулагина – в новогоднюю ночь расстреляли в подвале местной ЧК по подозрению в связи с эсеровским подпольем. Что же, может, это Кулагин и присвоил перстень, а «красный кавалерист» Котов вовсе никакой и не кавалерист, а чекист, выбивший у несчастного князя перстень вместе с кровью и печенью? Может быть… Нового директора музея отправили на Соловки через два года, следующего – расстреляли, еще один – сдался в плен немцам, ну а после войны текучесть директорских кадров в музее – Раничев этим невольно заинтересовался – приняла уж и вовсе какой-то лавинообразный характер: ни один не просидел в кресле дольше пяти лет подряд, и большинство кончали плохо – кто спивался, кто вешался, ну а кого и снимало начальство – за низкопоклонство перед Западом, за растрату и даже за педофилию. Вот и прежний директор – Анна Васильевна – не сама на пенсию ушла. Ее ушли. Не очень-то ладила с городскими начальниками. Кто теперь на очереди? Было над чем задуматься. Все мысли эти пронеслись в голове Ивана в то самое мгновение, когда он, отвлекшись от остальных экспонатов, уставился вдруг на перстень – камень-изумруд играл гранями, сиял, завораживал, словно и вправду была в нем какая-то чертовщина, недаром же поговаривали, что принадлежал он самому железному хромцу – Тамерлану. Правда, сам Раничев никогда в это не верил, подумаешь, накарябал что-то в летописи «Авраамка Гуреев сын, послушник», больше-то никакими источниками версия не подтверждается, а что до Авраамки, то… достаточно хотя бы вспомнить несколько новгородских монахов, с непонятным, достойным лучшего применения упорством всерьез утверждавших о крокодилах, якобы водившихся в Волхове, хотя ежу понятно, сдохли б они там в силу своих природных особенностей, а именно – холоднокровия. Бегущий по льду замерзшей реки крокодил на коротких когтистых лапках – картина еще более сюрреалистическая, чем цены на бензин на местной заправке. А вот ведь блеют – «ле-е-етописи, ле?е-етописцы», как будто летописец врать как сивый мерин не может! Ну написали – «лютыи звери коркодилии», и что? Вон у мальчика Онфима в грамотках берестяных тоже много чего понаписано и понарисовано – и люди с граблями вместо рук, и еще черт-те что, так никто почему-то не говорит, что подобные монстры и в самом деле были. Так вот и в случае с Авраамкой вполне может быть, странно, что он вообще знает про перстень, якобы лично подаренный Тамерланом какому-то угрюмому скомороху непонятно за какие заслуги. Ну ладно, допустим, был у скомороха подобный перстень – описанный, кстати, довольно поверхностно, как «клцо злато с зелен камнем» – и что с того? Никаких таких подробностей о дарении камня хромоногим Тимуром не было ни в писании Авраамки, ни в каких других летописях. Так что вся эта история с дарением шита белыми нитками. Иван усмехнулся. Отойдя от витрины, подошел к окну – в зияюще-голубом небе знойно плавилось солнце. Батюшки! Это ж сколько он тут простоял? Четверть пятого – ничего себе, вечер уже. А вроде только зашел. Этак и вправду поверишь во всякие антинаучные россказни. Выходя из зала, Раничев зачем-то обернулся, остановившись в дверях. От перстня явственно исходило яркое изумрудно-зеленое свечение. Словно бы даже нимб какой-то! – Солнце. – Зябко передернув плечами, новоиспеченный директор музея Иван Петрович Раничев махнул рукой и затворил двери. На улице и вправду вовсю сияло солнце, но… Глава 3 Угрюмов Человек со шрамом В крови темнел его оскал, Усы и выбритые брови…     Сергей Марков     «Слово о Евпатии Коловрате» …но далеко за горизонтом, на востоке, со стороны казахских степей уже ползли к городу угрюмые темно-зеленые тучи. А пока в голубом майском небе ярко светило солнце. Наступивший вечер был тих и спокоен: неспешно прогуливались под тополями пары, с городского пляжа – хоть вроде бы и холодновато еще – доносились детские крики, сладко пахло яблонями и сиренью. Выйдя из музея, Раничев направился в парикмахерскую, уселся вальяжно в кресло – «Только не коротко, девушка!» – подстригся, подправил бородку, надушился популярным одеколоном «Последний шик». Расплатившись, незаметно – как ему казалось – оглядел себя в большом зеркале: вполне импозантный молодой мужчина, с чеховской бородкой и перекатывшимися под светлой рубашкой мускулами – Иван Петрович мужиком был не слабым, даже когда-то пробовал заниматься бодибилдингом, правда быстро остыл – лень. Теперь вот, оно конечно, хорошо бы потренироваться – да некогда. Музей, группа, «Явосьма»… Да и вообще труд руководителя утомителен, знаете ли. Медленно опускавшийся на город вечер был так хорош и приятен, так очарователен и сладостен, что идти домой совсем не хотелось, а хотелось скинуть с себя годков двадцать… нет, двадцать – это уж слишком много, хотя бы пятнадцать-семнадцать, чтоб вот так, как те, проходящие мимо пацаны, обнять девчонку, чувствуя, как прижимается та всем телом, и идти так, обнявшись, через весь город, заглядывая девчонке в глаза и говоря что-то такое, красивое, нежное, вечное, что редко говорят взрослые мужики, а женщинам ведь так хочется… Вздохнув – грустно, но не очень, так, сладостно-грустно или скорей ностальгически-грустно, – Раничев купил в ларьке бутылочку «Карлсберга» – почему-то не любил банок, не наши они какие-то, не российские, металлические, – откупорил, уселся на лавочку… Зззз!!! Зажужжал в кармане рубашки мобильник. – Да… Черт… Звонила жена. Вот уж словно чувствовала – надо испортить вечер. Хотя нет. Сказала только, что не приедет до следующих выходных. Ну и чудненько! Иван сделал вид, что вроде обиделся, она же этого хотела – обидеть, вот и пусть порадуется. Едва сбросил звонок, как тут же поступил другой – положительно директор музея пользовался в городке завидной популярностью! Иван лениво глянул на дисплей – «Влада». Что еще за Влада такая? Ах, Влада… – Да, зайчик? Ко мне? Конечно, можно! Замечательная идея. Нет, лучше я сам приготовлю. Поете вы действительно здорово, а вот готовить не умеете. Из какого фильма, узнала? Нет?! Ну блин, Новый год никогда не отмечала? При чем тут Новый год? Как тебе сказать… Какая гадость эта ваша заливная рыба. Ах, вот теперь узнала? Ну жду. Влада… Иван томно вздохнул, огляделся – интересно, продают ли еще цветы бабушки у вокзала? Или, может, лучше с клумбы сорвать… одуванчиков? Он явился домой загодя, с цветами – веточками сирени – и мясом, которое тут же принялся готовить: порезал на мелкие куски, поставил вариться, чтоб затем, когда сварится, обжарить на сковородке с томатной пастой и луком, потом бросить все обратно в бульон, добавил крупно нарезанной картошки, специй… Все это под старую песню «Криденс», под что другое никак не получалось требуемое варево – то не соленое, то чересчур уж перченное. Замотался, не услышал и звонка, хорошо мобильник – вот он, рядом… Побежал открывать… Влада, не женщина – мечта, персик. Жаль, что замужем… хотя, может, оно и к лучшему? – Готовишь, Раничев? – Всех своих мужчин – а Иван подозревал, что он у этой красивой женщины не единственный, как, впрочем, и она у него, – Влада называла исключительно по фамилии, видимо, чтобы не перепутать. Как шутил Иван: «Мужа своего она любила и очень боялась, называя по фамилии – товарищ Бендер». Влада подобных шуток не понимала, но и не обижалась – женщиной была неглупой. – Ну хватит. – Влада подошла к плите – в летнем платье, ослепительно белом, словно только что выпавший снег; ее тонкие смуглые руки – успела уже загореть? нет, конечно же, солярий – обвили шею Ивана, под пение «Криденс» встретились губы… и… – Run through the jungle! – Наверное, я тебя люблю, Раничев! – отцепившись от него, утомленно заявила Влада. – Еще – а? Иван ничего не ответил: повернувшись на бок, он любовался женщиной – стройной, длинноногой, с упругой грудью с большими коричневыми сосками. Возраст свой Влада скрывала, Иван только догадывался, что где-то под тридцать, – но выглядела чудесно: свежо, молодо, потрясающе! Тонкие черты лица, глаза светло-карие, чуть вытянутые, нос не совсем обычный, скорее в нем было что-то восточное, быть может, хищно раздутые ноздри? Или – легкая, едва заметная горбинка? – Так что, поужинаем? – Поднявшись, Влада нарочно потянулась, выгнулась, словно кошка, тряхнула светлыми волосами. Вообще-то в прошлое свое появление она была брюнеткой, а до этого – вообще рыжей, а до того… Иван набросил на себя простыню, налил гостье водки – та работала врачом и ничего другого не пила, берегла печень и дерьмовое «сладенькое вино» на дух не переносила. Не забыл и себя. Подняли рюмки… – Ну за наше случайное знакомство! – традиционно произнес Раничев. Влада так же традиционно засмеялась, потянулась за вилкой, попробовать Иваново блюдо. Прожевав, заценила: – Вкусно. Еще по одной? – Выпив, уселась к Ивану на колени, прижалась щекой: – Роничев, какой ты мускулистый, красивый… У тебя, наверное, много баб? – Ты – моя единственная и неповторимая. – У-у-у, врун. – Влада впилась губами в губы Ивана. За окном вдруг резко заголосила сигнализация. Раничев не обратил внимания – не тот случай, да и своя-то тачка до сих пор в гараже на приколе. А вот Влада вдруг встрепенулась: – Не моя ли? Раничев, где у тебя халат? – С перламутровыми пуговицами? – Да хоть с крыльями! Давай быстрее! Не дождавшись халата – а пес его знает, куда запропастился? – Влада выскочила на балкон голой. И сразу же заорала во весь голос: – А ну отойди от машины, урод! Сейчас милицию вызову. Раничев, тащи мобильник… Ответом ей была тишина. Иван уже успел влезть в спортивный костюм и теперь несся по лестнице вниз, перепрыгивая ступеньки. Четвертый этаж пятиэтажного дома. Без лифта, конечно же. Он спешил, знал – в такой час ори не ори – а вора (а скорее, воров) не испугаешь. Тем более – милицией: пока те приедут – три рака на горе по пять раз свистнут. Выскочив на улицу, Иван сразу же углядел ухоженный темно-красный «гольф» – автомобиль Влады. Около машины и впрямь крутилась пара подозрительных личностей. – Ах вы ж, гады! – Иван подобрал с земли палку, краем глаза отметив какое-то движение рядом, словно бы кто-то только что сидел на скамье, а при его появлении резко бросился вправо, к сирени. Впрочем, некогда было разглядывать… Те двое, у машины, с монтировкою и домкратом, не очень-то настроены были ретироваться. Один даже просипел сквозь зубы: – Шел бы ты, мужик, домой. – Я те счас пойду, козел! – Раничев ринулся на ворюг, угрожающе размахивая палкой. Мужиком он был сильным, но и эти, похоже, тоже не из слабых, – ну да уж не время было что-то придумывать, не тот случай. – Помочь, Иван Петрович? – кто-то спросил рядом. Иван машинально оглянулся – ага, вчерашние пацаны, похоже, они каждый вечер тут собираются, вот только сегодня что-то припозднились… ну да, сегодня ж дискотека в ДК. – Обойдусь, – сухо бросил незваным помощникам Раничев, повернулся к ворам… Тех уж простыл и след, видно испугались связываться с компанией подростков. – Ух, гады… – Иван подошел к подросткам. – Закурить дайте. Уселся рядом, на лавочку. Кто-то – светленький, кудрявый… Лешка? Нет, Ленька. Ленька Тихомиров из «бэ» класса – протянул сигарету. Иван с наслаждением затянулся. Спросив спички – фонарь, как всегда, не горел, – осмотрел «гольф» – вроде ничего подозрительного, обернулся… – Раничев, ты так и будешь тут сидеть? – На улице показалась Влада, завернутая – боже ж ты мой! – в простыню! Тусующиеся у подъезда подростки выпали в глубокий осадок. – Вроде все цело, – не обращая на них никакого внимания, задумчиво произнесла Влада. – Не успели, с-суки. Ну что, пойдем? – Погоди-ка… Иван снова заметил чью-то тень в кустах сирени. Отправив Владу к себе – о, как смотрели на нее ребята! – сам быстро обежал вокруг дома – осторожно зашел к кустам с другой стороны. Ну так и есть! Спиной к нему стоял высокий сутулый мужик в длинном черном балахоне, ничего больше разобрать было нельзя – единственным источником света было чье-то окно. Мужик под ним и стоял и вроде бы что-то высматривал… да не что-то, а пялился прямо на Иванов балкон! Что ж, мужика понять можно. Все бы пялились, кабы знали, кто такая Влада и в каком виде она там совсем недавно маячила. Раничев ухмыльнулся, легонько стукнул мужика по плечу: – Что тут делаем, гражданин? Мужик резко обернулся – смуглый, морщинистый, мрачный – сверкнул белками глаз и неожиданно бросился бежать. Добежав до угла дома, обернулся – и Иван вздрогнул, разглядев в тусклом свете дальнего фонаря рваный шрам, пересекающий левую щеку незнакомца. Раничев не стал преследовать его – к чему? Пожав плечами, направился было к подъезду, уже взялся за ручку двери, как… Сверкая синими мигалками и завывая сиреной, к дому подъехал желтый милицейский уазик. – Во, явились, не запылились, – прокомментировал кудрявый Ленька Тихомиров, Иван был с ним совершенно согласен. – Нарушаем? – Выскочивший из машины бравый старшина, лениво поигрывая резиновой палкой, направился прямиком к подросткам. – Да мы ничего такого, командир. – И в самом деле, – вступился за ребят Раничев. – А вы кто такой? – Старшина перевел на него подозрительный взгляд, принюхался: – Та-а-ак, и, похоже, пьяный! Протокольчик составим? – Да вы для начала ко мне поднимитесь! Это ж мы вас и вызвали. – Разберемся, гражданин. – Из уазика вылезла подмога в чине старшего лейтенанта. – О, какие люди! Здравия желаю, Иван Петрович. Не помните меня? Раничев давно перестал этому удивляться. Город маленький – шесть школ всего-навсего, потому на бывших учеников можно было наткнуться где угодно – от прокуратуры до бомжовского подвала. Вот и этот… Рожа знакомая. Наверняка один из первых выпусков. – Иван Петрович, заявление писать будете? Иван Петрович махнул рукой. Черт с ним, с заявлением, не украли ведь ничего, да и вообще… – Чего так поздно-то? – Раничев так и не вспомнил имя этого парня, старшего лейтенанта. Нет, рожа-то знакомая… – Вы пятые за ночь, – устало признался милиционер. – Пока с одними разберешься, пока с другим – а машина всего одна. Бомжа еще полдня сегодня ловили, на рынке, гад, несколько грабежей совершил – продукты, одежда. Вроде его в вашем районе видели. Длинный такой, сутулый. Особая примета – на левой щеке шрам. Иван снова вздрогнул, уже который раз за ночь. Этак и скоро и заикой стать можно! – Видал я вашего бомжа, – тихо поведал он. – Только что. Куда-то туда побежал. – Он мотнул головой в сторону парка. – Точно его видали? – обрадованно переспросил старший лейтенант. – Со шрамом? В парк побежал, говорите? Ну там мы его быстро возьмем – патрулей созовем на помощь. – Козырнув, он побежал к машине… Запищал зуммер рации: – «Лемболово», «Лемболово», пятьдесят девятому ответь… – Может, за ними в парк сбегаем? – предложил кто-то из пацанов. – Чего там делать-то? – с усмешкой возразил кудрявый Ленька. – Смотреть, как бомжа ловят? Медленно, в задумчивости, поднимался в свою квартиру Иван Петрович Раничев, и.о. директора краеведческого музея. Как живое, стояло перед ним лицо человека со шрамом. Смуглое, волевое, жестокое… Нет, не очень-то был похож на бомжа этот странный человек со шрамом на левой щеке. Скорее совсем, совсем не похож. Подложив под щеку подушку, спала на диване Раничева красивая женщина Влада, так и не дождавшаяся появления любимого мужчины. Иван хотел было ее разбудить, да пожалел – уж слишком сладко спала. Ладно, все хорошее – утром. Вышел на балкон, закурил, опершись на перила. Далеко-далеко, за синими холмами и лесом, уже подпаливали небо оранжевые лучики солнца. Май, черт побери, июнь скоро! Лето. Улыбнувшись, Иван тихо подошел к дивану и осторожненько лег рядом с Владой. Уснул почти сразу, чувствуя правым боком тепло прекрасного женского тела, и спал крепко, без сновидений, а когда проснулся… Глава 4 Угрюмов. Гроза Потемнели горные вершины, Ливень грозовой, гремя, идет…     Георгий Кайтуков     «Чудесный дождь» …над городом вовсю сияло солнце. Заглядывало через балконную дверь в комнату, сверкало маленькой сваркой в хромированных частях усилителя, семицветной радугой преломлялось в плексигласовой крышке проигрывателя. Теплый веселый лучик упал на спящих, пробежал по голой груди Влады, уперся прямо в глаза Раничеву. Тот еще больше зажмурился, заворчал что-то, перевернулся на другой бок и, приоткрыв левый глаз, уставился на цифры электронных часов. Десять ноль пять… Раничев закрыл глаз… и тут же в ужасе распахнул оба! Десять ноль пять? Проспали! – Влада, просыпайся! Соскочив с дивана, Иван метнулся на кухню – включил чайник – затем быстро бриться. Про музыку, уж конечно, не забыл – непростительно то для старого меломана – с винилом возиться не стал, некогда, взял с полки первый попавшийся сидишник – сборник рок-н-роллов – то, что надо! – Вставай. – О боже, что ты включил? – Влада потянулась. Случайно глянула на часы – мама родная! Уложились – как спринтеры – минут в десять. Дожевывая на ходу, прыгнули в «гольф», поехали… Влада высадила его у музея, чмокнула в щечку, отъезжая, помахала рукой. Раничев тоже махнул на прощание, рванулся в музей, чувствуя, как бешено колотится сердце. – Егорыч, экскурсанты здесь уже? Заспанный сторож недоуменно пожал плечами – какие еще, блин, экскурсанты? – потом вспомнил, улыбнулся: – В одиннадцать будут – звонили. – Ну, слава богу! Успел. Наши пришли уже? – Все тут – и Ядвига Петровна, и Галя. Поднявшись к себе в кабинет, Иван опустился в кресло, расслабленно распустил галстук. Задумался. В принципе, что показать гостям, он решил еще вчера. Уж конечно, не продукцию славного колхоза «Светлый путь». Гордость музея, три средневековых зала – понимающие люди умрут от зависти, если, правда, найдутся там понимающие. Москвичи, блин… Гордятся до умопомрачения своим городком, наивно полагая, что все жители России спят и видят, как бы туда переселиться. Иван так, например, не хотел бы. Ну что такое Москва? В мире есть и гораздо лучшие города, более приятные душе и глазу. Санкт-Петербург, например… Именно в этом городе Иван Петрович Раничев провел славные годы студенчества и даже армейскую службу – на дворцовой площади в Генеральном штабе округа. Щурясь от всепроникающего солнца, Иван подошел к окну, отдернул штору, открыл окно. Ворвался с улицы ветер, легкий, приятный, пахнущий сиренью и сладкими листьями росших под окном кленов, поиграл тюлью, взъерошил волосы на макушке и.о., перевернул страницы перекидного календарика на столе. Раничев высунулся в окно – рядом, под кленами, играли в пятнашки дети – разноцветные, яркие, в шортиках и коротких смешных платьицах, Иван даже позавидовал им: вот и ему так бы – скинуть пиджак, выкинуть к черту галстук и – как в далеком детстве – взапуски, а ну, догоняй, кто кого? За кленами и детьми начиналась пыльная улица – райкомхозники не полили или уже успела высохнуть? – за ней тянулись двухэтажные «сталинские» дома, словно пряники, покрытые цветной штукатуркой – голубой, светло-зеленой, бежевой. За домами, на холме, шумела березовая роща, а за ней, над не видной отсюда рекою, висело хмурое марево, пока еще небольшое, далекое, так ведь дай время, придет, доберется до города, разразится грозой да дождиком – оно и к лучшему, хоть жара спадет. Эх, тучи, тучки… Или – разнесет вас, к черту, ветер? Запрыгал на столе мобильник. Иван с сожалением отошел от окна. Звонил Макс из «Явосьмы», напомнил про обед и возможный ужин. – Скажу, скажу, – пообещал Раничев. – Жду вот, не приехали еще. Он снова посмотрел в окно – с улицы заворачивал во двор красный туристский автобус. – А вот, кажется, и они… Подтянув галстук, Иван мигом спустился вниз, по пути прихватив с собою экскурсоводов: высокую востроносую женщину средних лет с химией на голове и в белой блузке – Ядвигу Петровну и маленькую, похожую на подростка, девушку, темненькую, в круглых очках – Галю. Подмигнул обеим: – Ну, идемте, други… Верней – подруги. На крыльцо уже поднималась долговязая Регина из турбюро. Выглядела она какой-то хмурой. – А вот и директор музея, Иван Петрович Раничев. – Кивнув музейным работникам, она обернулась к выходящим из автобуса туристам, умудрившись за доли секунды приделать на узкое лицо самую радушную улыбку, которую можно было бы назвать белозубой, если б зубы Регины и на самом деле были бы белыми. Раничев тоже улыбнулся и сделал гостеприимный жест рукой: – Прошу вас, господа! – Тихо ты… – Регина, словно бы невзначай, зажала его в коридоре. – Какие, на фиг, господа? Там одни пенсионеры, еще обидятся. – А товарищи у нас, Регина Анатольевна, уж пятнадцать лет как на фонарях, – не удержался, пошутил Раничев, когда-то учившийся с Региной в параллельных классах. Регина тогда шла по комсомольской линии, вернее не шла, а перла, как немецкие танки летом сорок первого, сначала – комсорг класса, потом – председатель комитета комсомола школы, затем – города, ну а потом р-раз – и своя туристская фирмочка! Карьера, между прочим, типичнейшая для всех «комсомольцев», а уж Регина-то была не хуже других, цепкая, и правильные слова произносила умело, пафосно, с этаким надрывом, Раничев вот так не мог, как ни старался когда-то. Все на шутки тянуло. – Чего такая хмурая-то? – поднимаясь по лестнице, тихо спросил он. – Ущипнуть, что ли, тебя за бок? – Ой, опять ты со своими штучками… – Снова нацепив улыбку, Регина обернулась к туристам: – Проходите, пожалуйста, го… уважаемые гости… Новое дело начинаю, – шепнула она. – Вот и волнуюсь. Первый раз с Москвой работаю, пойдет – бабок можно срубить не хило. – Это на пенсионерах, что ли? – изумился Раничев. – Ну да, как же! – Да тут не одни пенсионеры, я уж утрирую. Вон те две женщины справа… Не из бедных родственников. Скоро иностранцев буду возить… Можешь, кстати, тогда и цены реальные выставить, и – ежели не совсем глупый – сувенирную лавку при музее откроешь. На паях со мной, конечно. – Регина очаровательно улыбнулась. – Понял, не дурак. – Раничев приложил руку к сердцу. – Ну а не дурак, так пошли, поговорим подробней. Хорошо, Ваня, что теперь тут ты директором! Раньше-то с этой грымзой старой… В общем, я тут посчитала кое-что… Экскурсоводы твои справятся без тебя? – Справятся. Собаку съели. Не дожидаясь, когда вся группа пройдет в зал, Иван с Региной потихоньку скрылись в кабинете, оставив туристов на полное попечение Ядвиги Петровны и Гали. И конечно же, никто не заметил, как позади всех вошел в музей высокий сутулый человек в темных одеждах со шрамом на левой щеке. Выйдя из-за автобуса, поднялся по лестнице, оглянулся и, быстро пройдя по коридору, смешался с группой туристов. – А вот здесь, товарищи, полный комплект вооружения русских и татарских воинов четырнадцатого века! – блистала красноречием вооруженная лазерной указкой Ядвига Петровна. – Прошу, прошу, проходите… Об этих интереснейших находках вам расскажет моя коллега Галина Афанасьевна. – Проходите, пожалуйста! – Галя улыбнулась, поправив сползшие на самый кончик носа очки. Вообще-то она трудилась библиотекарем, а здесь так, на полставки… Тем не менее именно от музея, от этих залов, от экспонатов – кольчуг, сабель, мечей – получала она особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, словно была хранительницей чего-то такого непознанного, тайного, неизвестного обычным людям. Она так и вела экскурсии, даже словно бы становилась выше ростом, преображаясь из обычной девчонки в наделенную особым статусом даму. – А вот здесь… прошу, товарищи… вот в этой витрине, перед вами находится уникальный перстень с изумрудом, работы самаркандских мастеров второй половины четырнадцатого века. Перстень предание приписывает самому Потрясателю Вселенной – Тимуру. Как известно, именно в это время он сделал Самарканд столицей своей обширной империи, протянувшейся от Сирии и Египта до Индии… Не надо трогать витрину руками… Обратите внимание, как играют солнечные лучи в огранке изумруда – эта техника обработки драгоценных камней была тогда еще малоизвестна в Европе, но, по-видимому, уже находила применение в ювелирных мастерских Самарканда. А теперь – попрошу вас пройти в следующий зал… И вас, гражданин, не задерживайтесь, пожалуйста. – Галя строго посмотрела на странного человека в длинном черном балахоне – монах, что ли? – не отрывавшего взгляда от перстня. Он обернулся к ней, неожиданно резко, так что девушка даже вздрогнула, пробормотал что-то злобное и, сверкнув черными, глубоко сидящими глазами, последовал за остальными… Галина передернула плечами. Неприятный гражданин. Лицо такое… жестокое. И этот страшный шрам на левой щеке… интересно, от чего могут остаться подобные шрамы? Странный монах ушел вместе со всеми, и Галя вскоре забыла про него, словно и не видела никогда. А вечером… А вечером была гроза! Маленькие сизые тучки, ходившие по горизонту весь день, наконец-то собрались вместе, заматерели, разбухли дождем и, полыхнув молнией, ринулись в атаку на город. Налетели внезапно, без предупреждения, как конница врага врывается в мирное беззащитное селение. Только еще в небе светило солнце, и, щурясь от горячих лучей его, не торопясь, лизали мороженое медленно идущие по тротуару девчонки. Хохотали, стреляли глазками на парней, взахлеб обсуждали кого-то – то ли героев сериалов, то ли любовников, да нет, пожалуй, до любовников им еще и рановато было, в общем, шли себе, никого не трогали, как вдруг… Шквалом налетел ветер! Зашумел могучими кронами тополей, пригнул вершины деревьев и, вырвав из рук девчонок мороженое, лихо задрал им юбки… Не одна машина притормозила в этот момент! Девчонки завизжали – тут полыхнула молния, громыхнуло так, что заложило уши, и тяжелой артиллерией хлынул дождь. Прохожие разбежались, бросились кто куда – кто под деревья, кто в магазин, кто в ближайший подъезд. – Да, видно, надолго зарядил. – Выглянув из дверей «Явосьмы», Раничев озабоченно полез в карман пиджака за телефоном. Надо было срочно что-то решать с комитетскими – те ведь рассчитывали сегодня на дармовое угощение со стороны новоиспеченного директора, и тот, конечно, не собирался обманывать их ожидания – но вот погода… – А что погода? – удивленно переспросил мобильник голосом председателя городского комитета по культуре. – Погода как погода. Дождик. Хорошо – жара спала. Мы что, Иван Петрович, с тобой на природе отмечать собирались? Нет? Ты где сам-то? В «Явосьме»? Бывал, как же, отличное место. Там отдельный зальчик найдется? Вот и отлично… Там и хотел? Так мы сейчас и подъедем, жди. Женщины? Так не сахарные, не растают. А растают – ха-ха – так нам выпивки больше достанется. Убрав телефон, Иван полез в другой карман за бумажникам. Пересчитал наличность – хватало вполне. В крайнем случае, можно и в долг погулять, с Максом договориться завсегда можно. Они просидели в «Явосьме» почти до полуночи. Много чего съели, еще больше выпили, в общем все уходили довольными. Проводив комитетских, Раничев еще немного поболтал с Максом – тот благодарил за туристов, – потом вдруг вспомнил, что и самому пора бы честь знать, не ночевать же в кафе? – А что? – хохотнул Макс. – Дам тебе надувную подушку, и спи себе на бильярде – красота. – Ну его, твой бильярд, к ляду, – буркнул Иван. – Шариком еще в лоб попадут. Домой отвезешь? – Отвезу, – кивнул хозяин кафешки. – Но позже, хорошо? – Ладно. – Проводив убегающего в зал Макса глазами, Раничев махнул рукой и решил не ждать, а вызвать такси. Ехать не так и далеко, а спать хотелось – спасу нет. Такси – длинный приземистый «шевроле» образца одна тысяча девятьсот семьдесят какого-то года – подъехало к самому крыльцу, так что и мокнуть под тяжелыми дождевыми каплями особенно не пришлось, да он уже и сходил на нет, дождь-то, лишь молнии по-прежнему сверкали, да где-то ближе к южной окраине тупо гремел гром. Из машинных динамиков доносилось что-то нехорошее, какой-то очередной попсово-блатной сборник, почему-то называемый «шоферским». Раничев поморщился, подобная музыка действовала для него, словно ноющий зуб, – и хочется спать, да не заснуть почему-то. Был бы хороший блюз – уснул бы давно уже, а так… наоборот, проснулся, и сон ушел куда-то. Недовольно покосившись на водителя – и как не надоест слушать подобную дурь? – Иван глянул в боковое стекло – как раз проезжали мимо музея. – Эй, шеф, стой! – вдруг встрепенулся он, крикнул шоферу, сам еще не осознавая – почему. Водитель – усатый мужик в кожаной кепке – послушно притормозил, вопросительно глянул на озабоченного пассажира – приехали? Так вроде рано. – Я сейчас. – Раничев распахнул дверцу, вышел в дождь, впрочем, не такой уж и сильный. – Только недолго, – вдруг заволновался таксист. – Я это… долго ждать не могу, заказ. Попозже заеду. – Ладно. – Иван нагнулся в кабину. – Да ты не спеши, если что, звякну. Полтинника хватит? – Вполне. Получив деньги, обрадованный водитель газанул и, словно катер, разбрызгивая по пути лужи, скрылся в сгустившейся ночной тьме, едва разгоняемой тусклыми уличными фонарями. Не оглядываясь, Раничев поднялся на крыльцо. Приедет ли таксист, нет ли – волновало его меньше всего, слава богу, не старые времена, таксомоторов в городе хватало, такое впечатление – на ниве частного извоза подвизалась добрая половина жителей. Волновало другое – чего он вообще-то тут вылез? Ведь вроде домой собирался… И что-то заметил, углядел из окна такси. А что? Что-нибудь на крыше иль в окнах? Зайти к Егорычу, что ли? Нет. В таком виде – не стоит, хоть и понимающий мужик сторож, а все ж он, Иван Петрович Раничев, начиная с завтрашнего дня уже не И. О. даже, а самый что ни на есть утвержденный директор. Спустившись с крыльца, Иван постоял немножко под дождиком, что было вполне приятно после шампанского с водкой и коньяком, подумал и решительно направился на середину дороги. Нет, он вовсе не хотел покончить жизнь самоубийством, бросившись под колеса первой попавшейся автомашины – тем более, что никаких автомашин поблизости вовсе не наблюдалось, – просто захотелось проверить, а что же он такое увидел? Или – померещилось? Остановившись прямо на прерывистой линии осевой разметки, Раничев пристально воззрился на музей – двухэтажное типовое здание бывшего детского садика. Вроде бы все было в порядке. Крыша – на месте, решетки на окнах – тоже… А это еще что? Иван помотал головой, словно норовистый конь, отказывающийся надеть на шею хомут. В одном из окон второго этажа явственно мигнул свет. Такая еле заметная желтоватая вспышка или, скорее, некое шатающееся мигание, какое бывает, когда несут в руках зажженную свечку. Что за черт? Электричество, что ли, отключили за неуплату? Могли… Нет, но ведь совсем недавно мэрия все ж таки перечислила деньги. Тогда что? Если б авария на подстанции – тогда б и фонари вокруг не горели, и в окрестных домах тоже бы не светилось несколько окон. Пробки? Со щитком что? Надо бы проверить, а если что – так и помочь Егорычу. Решив наплевав на свой внешний вид, Раничев сошел с дороги и, не замечая попадающиеся на пути лужи, вновь зашагал к крыльцу. Поднялся, позвонил… Ни ответа, ни привета! Егорыч что, спит, гад? Ах да, он же в зале, а там не очень-то и слышно, особенно если занят каким-нибудь делом. Чертыхнувшись, Иван нашарил в карманах ключи, поковырялся в замке – хорошо хоть входная дверь не запиралась на щеколду после памятного случая с одним из пьяных сторожей еще при старом директоре. Открыл… И первое, что почувствовал, – сырость, которой тянуло из полуоткрытой двери комнаты сторожей. Сделав несколько шагов, Раничев заглянул туда… и попятился. Стекло в створке выходившего в кусты сирени окна было разбито – оттуда и дуло – решетка скособочена, от окна к топчану сторожа вели чьи-то мокрые следы, а из-под топчана… Из-под топчана торчали чьи-то ноги, обутые в сине-красные кеды производства ленинградской фабрики «Красный треугольник» – рабочая обувка Егорыча! Бросившись на пол, Иван вытащил наружу тело сторожа. Неподвижное, но еще не приобретшее противную застывшесть трупа. Да и сердце, похоже, билось. Голова была в чем-то маслянистом – кровь! Осторожно положив голову сторожа на пол, Иван бросился к телефону вызывать «скорую», почти ничего толком не объясняя – по опыту знал, чем дольше объясняешь, тем медленнее едут, – аппарат не работал. Да и света вообще-то не было – даже аварийки не горели, лишь рядом, на улице, тускло светился фонарь. На улице – светился. Но почему – здесь? Не вдаваясь пока особо в размышления, Раничев достал мобильник – не работал и тот! Но ведь фонари на улице… Похвалив себя за сообразительность, Иван опрометью выскочил на крыльцо… вызвал «скорую» и милицию, после чего осторожно поднялся наверх, в залы… Он увидел его сразу, перед витриной с перстнем – человека со свечой в руках, в черном балахоне, высокого, сутулого, страшного! Что-то почуяв, тот быстро обернулся – рваный, пересекающий всю левую щеку шрам его словно вспыхнул в дрожащем пламени свечки. Черные глаза незнакомца горели яростью и злобой, Ивану почему-то вдруг стало ясно – такой не остановится ни перед чем. На указательном пальце незнакомца переливался крупный зеленый камень. Изумруд! Перстень! Но, черт побери, как? Ведь должна была сработать сигнализация… Ничего не скажешь, хорошо начинается директорство… Ах ты ж, сволочь! Иван едва успел пригнуться, как прямо над его головой просвистел брошенный незнакомцем кинжал. Раничев не стал дожидаться повторения чего-то подобного, – разогнувшись изо всех сил заехал незваному гостю кулаком в челюсть. Удар вышел не слабым, и тот, вскрикнув, тяжело осел на пол. Выпавшая из руки его свеча, прокатившись, погасла, и теперь лишь синие сполохи молний освещали сумрачное нутро музея. Иван бросил мимолетный взгляд на разбитую витрину, еще раз убеждаясь в верности своей догадки – на пальце неожиданного посетителя был именно тот, их перстень. Незнакомец между тем очнулся и, быстро вскочив на ноги, выхватил из руки манекена широкую саблю и, бешено вращая ею над головой, пошел прямиком на директора. – Эй, ты не очень-то! – Раничев резво отпрыгнул в сторону. За окном – а показалось, что прямо здесь, в зале – вспыхнула молния, и изумруд в перстне Тамерлана вдруг засиял ровным зеленым светом. Сияние постепенно усиливалось, становясь все ярче с каждой вспышкой молний. Схватив с попавшегося под руку манекена круглый шлем-мисюрку, Иван швырнул его в похитителя. – Операция «Ы», – громко прокомментировал он, хватая короткое копье-сулицу. – И другие приключения Шурика. – Тупое концо копья едва не треснуло нападавшего по башке. Применять острие Раничев все-таки опасался, не ровен час, дойдет и до смертоубийства, потом доказывай, что это было – необходимая оборона или крайняя необходимость? Да где же наконец та милиция? Небось, опять каких-нибудь бомжей ловит. Бомжей… Так и этот вон, со шрамом. Это ведь именно его – больше некого – приняли вчера за бомжа. И это именно он недавно напугал сторожа, внезапно заглянув в окно. Так что же, выходит, он следил за музеем и его сотрудниками? Выходит, так… И ведь выбрал момент, сволочь… И ведь может уйти – не колоть же его копьем, в самом-то деле! И снова за окном вспыхнула молния! Там, на улице, вовсю бушевала гроза – странно, а Раничев думал, что все природные катаклизмы уже на сегодня закончились. Ан нет. Ух, какой раскат грома прогремел прямо над крышей – не гром, канонада! И снова молния – боже, она ударила прямо в росший у самого здания тополь – тот вспыхнул, словно сухая солома, загорелся ровным желтым пламенем, отражаясь в злобных глазах незнакомца и зеленых гранях изумруда. Нет, такое впечатление – камень словно бы светился сам по себе! Еще одна вспышка – и загорелся еще один тополь – соседний. Все это постепенно становилось забавным. Орудуя тупым концом копья, Раничев не подпускал к себе похитителя на расстояние сабельного удара, получалось на редкость удачно – тот только злобно шипел, но достать директора саблей не имел никакой возможности… Зато, наверное, имел полную возможность уйти. Да, пока, кажется, еще не приехали ни «скорая», ни милиция, ни пожарная… похоже, все службы должны были бы собраться сегодня здесь, в музее. Должны были… Но что-то не очень торопились. Человек со шрамом неожиданно сделал особо длинный выпад и, увернувшись от копья, достал-таки острием плечо Раничева, и тот, отбросив все предрассудки цивилизованного человека, со всех сил треснул вражину копьем по башке. Тот упал, обливаясь кровью. Держась левой рукой за плечо, Иван чувствовал, как течет между пальцев кровь, как сам он с каждой секундой становится все слабее, как теряет ориентацию в постоянном сполохе молний. А те били уже с частотой телеграфа, дискотечными вспышками стробоскопа, пулеметной очередью, сваркой – так что даже гром не поспевал за ними. Лежащий на полу похититель, застонав, шевельнулся. Раничев переместился к нему и попытался снять с пальца перстень. Не тут-то было! Кольцо, казалось, навечно засело на смуглом корявом пальце. В прыгающем призрачном свете молний изумруд светился спокойной зеленью, словно был каким-то волшебным, колдовским камнем… а может, именно таким и был? Внезапно очнувшись, человек со шрамом с неожиданной силой схватил Ивана за руки, сжал, завыл что-то дикое на каком-то непонятном языке, подняв к потолку глаза. Сверкали за окном частые вспышки молний. Гремел гром. Дико выл похититель. А кровь между тем все текла… Раничев почувствовал вдруг, что сейчас потеряет сознание, он уже и так-то почти потерял грань реальности от всех этих вспышек, от грома и воя. К сполохам молний внезапно прибавилось еще несколько вспышек – красно-синих. Иван не замечал их – ночной гость еще сильнее сжал его руки и, резво перестав выть, вдруг внятно произнес три слова. Опять же на том тарабарском языке. Отразившись в глазах его, снова вспыхнула молния, на это раз так ярко, что в зале на короткое время стало светло, словно днем. Громыхнул гром с такой силой, что заложило уши, а где-то рядом посыпались стекла. Нехорошо улыбаясь, человек со шрамом снова произнес слова… Камень, вделанный в перстень, изумруд, сделался вдруг таким горячим, что невозможно стало находиться рядом, Раничев попытался отдернуть руку, но похититель крепко держал ее, а силы Ивана ослабли от потери крови. Изумруд становился все горячее, уже прямо так жег и вот наконец взорвался, разлетевшись яркими зелеными молниями. Снова – на этот раз радостно – завыл незваный гость и… словно бы исчез куда-то. Впрочем, Иван этого уже не видел. Сознание покинуло его, спина уперлась в стену, и голова бессильно упала на грудь. И – странное дело – гроза прекратилась вдруг, и молнии перестали сверкать над головами, а собравшиеся над городом тучи быстро уходили прочь. И вот уже за далекими холмами, за лесом, за березовой рощицей показался золотой кусочек сияющего рассветного солнца, ласково запели птицы, а за рекой, над лугом… Глава 5 Угрюмов Страшный тать Что же сегодня тревожит меня В краткое это мгновенье? Топот коня, или вспышка огня, Или негромкое пенье?     Константин Ваншенкин     «Тревожная песня» …изгибалась разноцветной дугою яркая майская радуга. Вдалеке, за лугом блестела река, широкая, с крутой излучиной и низкими, густо поросшими камышом берегами. От реки начинался смешанный лес, кое-где перебиваемый узкими пашнями и зарослями сирени, лес тянулся до невысокого холма, на вершине которого высилась корявая перекрученная сосна с двойной кроной. Очнувшись, Раничев оглядел открывшуюся перспективу и удивленно почесал голову. Что-то он никак не мог определиться – где находится? Вроде бы в музее должен… Ну да – в музее. А где тот, со шрамом? Где милиция, «скорая», пожарные? Где перстень? Где музей? И где вообще славный город Угрюмов?! Пошатываясь – хорошо хоть, все-таки кровотечение на плече угомонилось – Иван посмотрел под ноги – он, оказывается, очнулся в придорожной канаве, средь мать-и-мачехи, чертополоха и лопухов. Открывшаяся перед ним дорога производила странное впечатление – узкая, ухабистая, она, казалось, состояла из одной лишь пыли, покрывавшей зыбкую колею толстым серовато-желтым слоем. Ах, да – телефон же имеется! Вот он, в кармане… Что за черт – «Поиск сети»? Неужели так далеко завезли? Сигареты… Вот они, полпачки есть еще. Черт, а зажигалка-то? Выпала, видно. Нагнувшись, Раничев зачерпнул пыль в горсть, зачем-то понюхал… Странно – сухая! А ведь только что, ночью, прошел ливень, и, коли уж на то пошло, эта сомнительная дорожка должна быть грязной, а никак не пыльной. Впрочем, никакой другой дороги в пределах видимости не было. Что за чертовщина? Куда ж его завезли? И главное, бросили тут валяться в канаве! Нет, это наверняка не милиция и не «скорая». Скорее всего – похититель перстня! Взломщик со шрамом на левой щеке. По всему видать, его работа, больше некому. Очнулся и, желая замести следы – может, подумал, что директор музея мертв? – вытащил на улицу, будто пьяного, а там схватил такси да свалил куда-нибудь в ближние пригороды. Да хоть и не в ближние – солнце-то эвон где! явно полдень – за это время можно черт-те куда доехать, в тот же колхоз «Светлый путь», вернее, в бывший колхоз, ныне – агрофирму. Скорее всего, так оно и было – никакого другого разумного объяснения Раничеву на ум не приходило. Еще одно вдруг встревожило – а что с Егорычем? Ведь сторож был ранен, и, по идее, заметавший следы ночной гость должен был бы и его с собой прихватить. А может, и прихватил? Может, валяется бедный сторож где-нибудь неподалеку? Стонет, бедолага, не в силах подняться. Иван еще раз огляделся, покричал: – Егорыч! Егорыч! Никто не отзывался. Лишь пели в зарослях жаворонки, да тихо-тихо проплывали по синему небу белые сахарные облака. Ну дела… Впрочем, что стонать, надо действовать. Проверить ближайшие кусты – вдруг там обнаружится лежащий без сознания сторож? – затем поискать возможность выбраться отсюда. Автобусную остановку, деревню или, на худой конец, автодорогу, пусть даже грунтовую. Где-то здесь, кстати, должно проходить шоссе на Рязань. Иван пошевелил рукой – плечо саднило, но, похоже, особо опасной рана не являлась, вот только крови вытекло из нее изрядно, потому, наверное, и звенело в ушах да голова чуть кружилась. Конечно, хорошо бы повязку… Рубаху разорвать – ага, а потом добираться до города полуголым? Хорош директор. Нет уж, лучше потерпеть. Потом уж в поликлинику… а может, где-нибудь и здесь, в деревнях, медпункт имеется? Скрипя зубами – чем выше поднималось солнце, тем почему-то сильнее болело плечо – Раничев в поисках возможного местонахождения сторожа внимательно оглядел канаву, кусты, рощицу, затем поднялся на холм… и остановился у желтоватых зарослей дрока. Судя по примятой траве, туда явно что-то тащили. И не так давно. Иван нагнулся, отвел рукой ветку… И вздрогнул, упершись взглядом в широко открытые глаза трупа. Машинально отпрянув, уселся на траву, обхватив руками колени. Вот только трупа еще и не хватало для полного счастья! Несчастный Егорыч… Впрочем… Иван снова поднялся и заглянул в заросли – нет, это был вовсе не сторож. Мертвец – молодой парень, светлый, раскосоглазый, с небольшой кудрявистой бородкой – никоим образом не походил на музейного сторожа. Одетый в узкие полотняные штаны – бомж, что ли? – и окровавленную на груди русскую рубаху с вышивкой, парень лежал на спине, головой к дороге. Босые ноги его уже посинели. Раничев покачал головой и присвистнул. Однако чем дальше – тем веселее. С минуту подумав, он решил все-таки пойти по дороге в какую-нибудь сторону, все равно в какую, дорожка-то явно должна была вывести если не к деревне, то уж к более оживленному шоссе – точно. Чего еще делать-то? Никого вокруг нет, не сидеть же сиднем да еще рядом с трупом. Выйдя на середину дороги – туфли тут же утонули в пыли, – Иван постоял немного и решительно зашагал вправо. Расстилавшийся в той стороне ландшафт – заливные луга, речка, липовая рощица – был уж всяко веселей, нежели угрюмый еловый лес слева. Солнце припекало спину, можно даже сказать – жарило, и Раничев почувствовал большое облегчение, дойдя наконец до рощицы. А там и вовсе обрадовался – нагоняя его, понукая усталую лошадь, ехал на телеге мужик в старинном армяке и лаптях! Впрочем, Иван поначалу не очень-то вглядывался в его одежку – рад был хоть кого-то встретить. – День добрый, – поздоровался он. – Не подскажете, далеко ль до деревни? Мужик – маленький, темноглазый, с рыжеватой, косо подстриженной бородкой, – увидев его, вдруг спрыгнул с телеги и, упав на колени, низко поклонился: – Здрав будь, мурза. Якши! Не трогай меня, бачка, я боярина Колбяты Собакина обельный холоп Никитка Хват. Боярина моего хан твой, Тайгай, знает, и ты меня не бей. – Мужик пал ниц и, вытянув руки, такое впечатление, старался чмокнуть губами туфли Ивана. Тот попятился, с опаской оглядывая мужичка. Вероятно, местный сумасшедший. – До деревни, спрашиваю, далеко ль? – Там… – Мужик кивнул куда-то в сторону. – Обедятево, Хлябкое, Яськино – все боярина Колбяты деревни, князем пресветлым Олегом Иванычем пожалованные за службишку ратную. – Хорошо, не маркиза Карабаса деревеньки, – мрачно пошутил Раничев. Однако сумасшедший отвечал довольно складно. – Каким, говоришь, князем? – Нашим, Олегом Иванычем Рязанским, хана твоего, Тайгая, приятелем. – Олегом Иванычем Рязанским? – ошеломленно повторил Раничев. – Вы, часом, историю не преподаете в местной школе? – Холоп я, – снова пал ниц мужик. – Вот заладил. Совсем как в фильме. – Ивану уже начала надоедать эта довольно-таки странная беседа. – Так, говоришь, там деревня-то? – Там, там… – закивал мужичок. – А город в какой стороне? – Какой город? Пронск, Елец аль Угрюмов? – Угрюмов. – Раничев облегченно кивнул; оказывается, еще не все потеряно. – От вашей деревни туда автобус ходит? Мужик ничего не ответил, только смотрел снизу вверх, преданно, словно пес. – Так где город-то? – Там. Все прямо, бачка, потом по пронской дорожке. – А, пронское шоссе. Знаю. Ямочный ремонт там недавно делали. – Раничев улыбнулся. – Ну спасибо. – И тебя спаси Бог, бачка! – Мужичок стегнул лошадь и быстро свернул на развилку. – Сам ты «бачка»! – углубившись в рощу в указанном мужичком направлении, передразнил Иван и вдруг вспомнил, что так и не догадался попросить у него спичек – курить захотелось со страшной силой.. Выйдя из рощицы, дорога круто поворачивала к лугу, ярко-зеленому, светлому, с желтыми шариками одуванчиков. Позвякивая колокольчиками, на лугу паслось стадо коров. Рядом горел небольшой костер. Сидевший у костра пастушок – белоголовый мальчуган лет десяти-двенадцати, – увидев Раничева, вскочил на ноги и низко поклонился. – Да они тут что – все психи? Эй, парень, огонька не найдется? – Сейчас, батюшка. – Хм… «батюшка». Пастушонок метнулся к костру и, вытащив оттуда тлеющую головню, протянул ее Раничеву. Благодарно кивнув, тот, достав сигарету, прикурил и довольно затянулся, выпустив дым кольцами. Хвастливо скосил глаза на мальчишку – как, мол? – и чуть было не проглотил сигарету! Пастушонок смотрел на него широко раскрытыми округлившимися от неописуемого ужаса глазами – словно бы Раничев только что проглотил живую змею. – Ну, и чего выпялился? – досадливо поинтересовался Иван. Вместо ответа пацан вдруг замахал руками, перекрестился и опрометью бросился к лесу. – Окстись, окстись! – стуча зубами от страха, громко приговаривал он на бегу. – Сатана! – Ну и местечко – одни придурки, – покачал головою Раничев и, бросив окурок в пыль, продолжил путь. Впереди, за деревьями, замаячили крыши домов. Вернее – изб, это название больше соответствовало открывшимся глазам Раничева строениям. Поискав глазами магазин или почту и таковых не обнаружив, он направился к первой попавшейся избе – маленькой, вросшей в землю, без трубы – из тех, что назывались курными. На крытой старой соломой и дерном крыше избенки росло несколько маленьких березок, во дворе, огороженном покосившимся плетнем, лениво валялась в пыли тощая хрюшка. Рядом с ней, спиной к Раничеву, нагнувшись, стояла старуха, одетая в какие-то невообразимые лохмотья, и деловито орудовала широким ножом в деревянном корыте. Видно, крошила крошево. – Бабушка, не подскажете, где сельсовет? Оглянувшись, старуха тут же пала ниц. Покачав головой, Иван медленно присел на траву и, упершись спиной в плетень, устало закрыл глаза. Надоело ему все это – до чертиков! Долго ли, коротко ли он так просидел – не помнил; часов на руке не было, видно сорвались во время драки в музее. Потянувшись взглядом к запястью левой руки, Иван усмехнулся и достал из кармана мобильник. Уж там-то часы есть! Бросил взгляд на дисплей и удивился: показывающие время цифры, постоянно меняясь, мельтешили перед глазами. Ну вот, еще и это… А вокруг него уже бегала ребятня, одетая с такой же вызывающей бедностью, как и прочие селяне, собравшиеся чуть подальше и с опасением разглядывавшие Раничева. Подняв голову, тот махнул им рукой: – Да что вы там прячетесь? Не съем. Они всё не подходили. Стояли, смотрели, негромко переговаривались друг с другом, словно бы что-то решая. Старые седобородые деды и совсем молодые парни. И те, и другие время от времени недовольно сплевывали и посматривали на солнце, словно бы проверяя время – видно, появление Раничева отвлекло их от какого-то важного дела. Иван решил больше не подходить к ним – ну их к черту, придурков, слыхал всякие россказни про деревенских, но чтоб такое… Наконец совещавшиеся вроде бы пришли к какому-то решению. Отделившись от остальных, опираясь на посохи, к сидевшему у плетня Ивану отправились два старика в накинутых на плечи шерстяных покрывалах. Раничев взирал на них с олимпийским спокойствием – знал уже, что тут все с придурью. Лечебница, что ли, какая? Так нет в районе таких… О! Тут его вдруг осенило – секта! Сейчас начнут зубы заговаривать. Подойдя ближе, старики поклонились. Иван, поднявшись с земли, – тоже. – Как здоровьице драгоценнейшего Тайгая? – поинтересовался один из дедов, с косматой окладистой бородою. – Вашими молитвами, – в тон ему отвечал Раничев. Кажется, про этого Тайгая он от кого-то уже слышал сегодня. – А как вы? – Да покуда живы, батюшка. – Старики снова поклонились. – Что ж ты пешком-то, аль коня украли? – Украли, украли, дедушки. – С притворной грустью Иван покачал головой. – И в землю закопали, и надпись написали – савсем гарачий, белий-белий. – А, так белый конь-то был? Ужо, Минетий-тиун сыщет. – Оба старика просительно заглянули Раничеву в глаза: – Ты уж, батюшка, не сразу взыщи за коника-то, может, и сыщется еще, ну а как не сыщется, уж всяко заплатим виру. Старики еще о чем-то переговорили друг с другом, а Раничев, не слушая больше их – надоела ему до чертиков вся эта дурацкая беседа, – попросил отвести его в дом с телефоном. – В дом? – переспросили деды. – А – пожалуй. Старик с косматой бородой, поклонившись, гостеприимно показал руками на соседнюю избу – такую же маленькую и неприглядную, как и остальные. Потянувшись, Раничев направился вслед за ним, не обращая больше никакого внимания на остальных. Он не слышал, как другой дед – с бородой длинной, осанистой, – подойдя к ждущим его односельчанам, сказал тихонько: – Нет, не Тайгая это человек. Я Тайгаевых всех знаю. Да и – без коня! Разве ж можно Тайгаеву человеку – да без коня? Шпынь это. – Старик покосился в сторону избы, в которой только что скрылся Раничев. – Эй, Ропша. – Он подозвал одного из пробегавших мимо пацанов. – Беги до тиуна. Скажешь – страшный тать у нас объявился, надо б его схватить да попытать хорошенько. Сами бы схватили, да по закону хотим, с его, тиунова, ведома. Беги, да смотри не перепутай. – Не спутаю, дедко Кудеяр. – Пацан усвистал – только пятки в пыли засверкали. В избе Строжана – так звали косматого деда – оказалось темно и прохладно. Маленькие оконца едва рассеивали тьму, зато хорошо пропускали ветер. Свежестью тянуло и от земляного пола. – Молочка, господине? – Дед Строжан вытащил из-за потухшего очага крынку. – Звиняй, что сам прислуживаю – все мои в поле. Да и не только мои – все. Ты пей, господине, – топленое. Он плеснул из крынки в большую деревянную кружку, такое впечатление – обгрызенную по краям. Налитая жидкость густо-желтоватого цвета не вызвала у Раничева приступа аппетита, однако, чтобы не обижать хозяина, он отпил глоток… и едва не изрыгнул обратно. Редкостная гадость! Иван передернул плечами и, вежливо поблагодарив деда за угощение, принялся обозревать внутреннее убранство избы, надо сказать, довольно скудное. Не было ни телевизора, ни холодильника, ни даже электрической лампы, даже керосинки – и той не было. Свет проникал сквозь узкие маленькие оконца, а в углу, под иконой, Раничев разглядел что-то вроде лучины, воткнутой в железный поставец. Мебель тоже оставляла желать лучшего – дубовый стол, вдоль стен – длинные лавки из толстых досок, очаг – топившаяся по-черному (!) печь, рядом с печью – небрежно прислоненная к стене прялка с куделью. Черно-белых фотографий в деревянных больших рамках – неизбежной принадлежности любой крестьянской избы – и тех не было! Просто каменный век какой-то. Староверы? Нет, скорее все-таки сектанты… Этакие и прирезать могут. Свалить бы от них поскорее, только узнать про автобус или хотя бы в какой стороне шоссе и сколько до него. Однако узнать это, как уже успел убедиться Раничев, оказалось не так-то просто. Дед молчал, как партизан, а больше в избе спросить было не у кого. – Спасибо за угощение, дедушка, – еще раз поблагодарил Иван. – Курить тут у тебя можно? Не дожидаясь ответа, он достал пачку «Честерфилда», предложил деду, похлопал себя по карманам… черт, зажигалки-то нету. – Дед, огонька бы… Старик между тем недоуменно вертел в руках сигарету. Осмотрел ее со всех сторон, понюхал… пожевал даже. Раничев только вздохнул. Похоже, огонька у деда не допросишься. Но телефон-то тут должен быть или нет? Иван поднялся с лавки, услышав через оконце какой-то шум на улице, рядом. Дед Строжан тоже услышал, распахнул дверь, выглянул… И подозрительно быстро убрался обратно. – Там тиун пришел со людищи, – сообщил он. – Зовет. – Тиун так тиун, – согласно кивнул Раничев, решивший ничему не удивляться. – Зовет – сходим. Он вышел на улицу… и обалдел. Прямо перед ним стояли трое. Посередине – толстый важный мужчина с козлиной бородкой, и по бокам еще двое, помоложе, с копьями. Вся троица была обряжена в неполные доспехи русских ратников образца тринадцатого—пятнадцатого веков – короткие, до колен, кольчуги и шлемы с бармицами. Толстяк держал в руках обнаженный меч, длинный, с широким долом и заточенным острием. – Четырнадцатый век, не раньше, – профессионально определил принадлежность меча Раничев. – Похоже, из музея не только перстень украли. – Вот он – страшный тать! – выбежал из-за угла другой старик, указывая посохом на Ивана. – Хватайте, его, хватайте. – Страшный тать, говоришь? – усмехнулся толстый. – А вот мы сейчас посмотрим, какой он страшный! Раничев не успел ничего сообразить, тем более – пригнуться, как толстяк взмахнул мечом и… Глава 6 Южная окраина Рязанского княжества. Путь чист! Околица родная, что случилось? Окраина, куда нас занесло?     Анатолий Передреев     «Окраина» …и остановил его сверкающее лезвие буквально в нескольких сантиметрах от лица Раничева. Двое других тут же налетели сзади, вмиг скрутив Ивану руки. Задели раненое плечо – и директор угрюмовского музея, застонав, провалился в небытие. Очнулся он черт-те где! Поначалу даже и не понял, только головой крутил очумело, дожидаясь, когда привыкнут к темноте глаза. Здесь – то ли в сарае, то ли в обшитом толстыми досками подвале размерами где-то метра три на четыре – было довольно темно, не полностью – узкая полоска света брезжила откуда-то сверху, – но все же особо пристально разглядеть узилище не представлялось возможным. От стены смердело – судя по всему, там стоял чан для отправления естественных надобностей. – Вот уроды! – вспомнив толстяка с мечом и его подручных, выругался Иван и тут же застонал, неловко шевельнув плечом. Здоровой рукой поискал в кармане сигареты – пачка «Честерфилда» там точно была… да, похоже, сплыла. Как и ключи, как бумажник с мобильником. Совсем рядом, в углу, тяжело вздохнули. Раничев насторожился – оказывается, он был здесь не один! Подтянув под себя ноги, он уселся, прислонившись спиной к стене, и затих, напряженно осматриваясь. Ага – вон, в углу кто-то лежит… и еще один – у противоположной стены, на какой-то – Иван принюхался – на какой-то гнилой соломе. Вот черт, и угораздило же! А ведь, наверное, это хорошо, что он здесь не один. По крайней мере, хоть кто-то прояснит ситуацию, сказать по правде – непонятную пока совершенно. С сокамерниками, как мысленно обозвал их Раничев, хорошо бы попытаться наладить контакт, чем он и занялся, кашлянув нарочито громко: – Мужики, закурить не найдется? В ответ – тишина. То ли эти двое некурящие, то ли… то ли не хотят разговаривать. Тогда – почему? – Мы, вообще, где? Тот, что в углу, зашевелился, кашлянул… и, так ничего и не ответив, преспокойно отвернулся к стене и, кажется, задремал. Ну надо же! Похоже, эта парочка – такие же придурки, как и те, что снаружи. Что ж, не хотят разговаривать – не надо. Иван задумчиво уставился в потолок, выделяющийся в полумраке светлым прямоугольным пятном. Что же, черт возьми, происходит? А если… Ну да, сколько раз он слышал о таких случаях! Людокрады! Ну да, тот, со шрамом, – вылитый боевик! Как же он раньше-то не догадался… Похитят, увезут в Чечню, а потом будут требовать выкуп. Раничев усмехнулся – и кто же, интересно, за него заплатит? Комитет по культуре? Нет, уж скорей Влада… да и та таких бабок не наскребет. Зачем тогда его похитили? Наверное, спутали с кем-то… Или нет – просто запутывали следы, ведь боевик со шрамом выкрал из музея старинный перстень! Да-а… если так – дело плохо… Раничев грустно присвистнул. – Эй, ордынец, не свисти, а! – заворочались, подав голос, в углу. – Минетий-тиун не особливо-то свист любит, говорит – примета плохая. Не дал бы плетей, как вон Феофилу… Ордынец? Иван не сразу понял, что так обращались именно к нему. Ордынец… Интересно, почему ордынец? – А про тебя Митька с Егорием переговаривались, допреж как сюда кинуть, – охотно пояснил товарищ Раничева по несчастью. – Ордынец, мол, Тайгая человечишко. – Да не знаю я никакого Тайгая! – не выдержав, со злостью вскричал Иван. – И вообще мне на работу пора. – Феофил вон тоже, доработался, – не совсем понятно произнес собеседник. По виду – не разобрать кто, все ж таки темно, но голос приятный, звучный такой баритон, почти как у самого Раничева. – А Феофил – это кто? – Феофил-то? – Сокамерник усмехнулся. – Был свободный людин, потом – закуп, а ныне, похоже, холоп обельный… Должок-то боярину не вернул. – О, боже! – неловко шевельнул плечом, застонал Иван, застонал не столько от боли, сколько от полной непонятности происходящего. Сленг – ну чисто средневековый: тиун, холоп, закуп. Боярин вот опять же, которому должок не вернули. Может, и он, Раничев Иван Петрович, у этого непонятного боярина в должниках? – Что за боярин-то? – А то ты не знаешь! – Баритон хохотнул, невесело так, грустно, словно бы давили на него какие-то нехорошие тяжелые мысли, оттого и молчал, да вот теперь вдруг решил поговорить, развеять немножко хандру. – Да в самом деле не знаю! – повысил голос Иван. – Что за боярин? – Раничев ожидал услышать какое-нибудь знакомое имя, быть может, даже воровскую кличку иль погоняло какого-нибудь крупного преступного авторитета, крупного, конечно, в масштабе района или там области. – Колбята Собакин – боярин, чтоб ему, змею, ни дна, ни покрышки! – В углу смачно сплюнули и вполголоса выругались. – А где мы? – Раничев торопливо форсировал беседу, опасаясь, что еле видимый в полутьме собеседник вдруг замолкнет, замкнувшись в себе, так же, как вот только что. В углу снова засмеялись: – Слушай, ордынец, тебя, видно, хорошо по кумполу треснули – коль не помнишь, где ты да у кого. – Не ордынец я. Раничев, Иван Петрович, директор Угрюмовского музея истории и культуры, – запоздало представился Иван. – А вас как величать? – Ефим, – снова вздохнув, отозвались из угла. – Ефим Гудок кличут. А ты, стало быть, не тайгаев? – О, господи… Да не Тайгаев, Раничев я. Из Угрюмова, директор му… – Плохо, что не тайгаев. – Ефим почесал затылок. – Эдак, и ты холопом Колбятиным станешься, как Феофил да азм, грешный… Для чего, думаешь, нас тут держат? – Вот мне тоже это очень интересно узнать! – Да чего тут знать-то? В холопей поверстают – и все дела. Будем тут, на Колбяту, робить, до днев скончания. А убежать захотим – на чепь! Или плетьми, как Феофила… Феофил! Феофиле… Как ты? На соломе завозились, заскрипели: – Ой, тошнехонько, Ефиме, ой, болит спинушка… – Минетий, тиун, бил? – Он, собака, самолично… Ох… А боярский сынок Аксенка присматривал да тож пару разов приложился. Феофил надсадно закашлялся и затих, пару раз сплюнув. Видно, говорить ему было больно. Замолк и Ефим, и в подвале – или погребе? – вновь повисла гнетущая тишина. Раничев сглотнул слюну. Тут, оказывается, и бьют кого-то! Полный беспредел. И ведь не так далеко от города. А может, пристатится случай бежать? Можно было б, конечно, попробовать сговориться с остальными узниками, наброситсья всем вместе на вошедших – ведь придут же за ними когда-то, а руки-то – вот они – свободны, не связаны. Иван снова неловко шевельнулся – и вновь плечо ожгла боль. Да-а… Этак много не набегаешься. Он попытался привести в некоторый порядок мысли. Итак, что же получается? Похитили его какие-то преступные элементы, может чеченцы, а скорее всего – блатные, это – судя по кличкам. Значит, похитили… Цель? Замести следы, запутать следствие… И скорее всего, похитители попытаются срубить деньги… только – с кого? Или он, Раничев Иван Петрович, нужен им для каких-то других целей? Например, для предвыборной политической борьбы за кресло угрюмовского мэра. Запугают, затем используют в качестве доверенного лица… Впрочем, что гадать? Быть может, вскоре все разъяснится? Иван как накаркал! Снаружи вдруг послышались гулкие голоса, скрипнув, наверху открылся лаз – значит, и в самом деле погреб. – Эй, ордынец, вылазь, покуда плети не отведал! – с шумом спустив лестницу, повелительно бросили сверху. Раничев вздрогнул: «ордынец» – это ведь ему! – торопливо – получать плетей не особенно-то хотелось – полез, перебирая руками по занозистым перекладинам, снова стрельнуло в плече… А в глаза ударило солнце! Оно стояло уже низко, выглядывая верхним лучистым краем из-за крыши какого-то деревянного здания, да все строения вокруг были деревянными, сложенные из крепких бревен, в лапу, что называется – на века. По обширному, вымощенному деревянными плашками (!) двору, лениво бродили гуси и прочая домашняя птица, пробегали какие-то люди – босые, в расшитых рубахах – кто-то нес на плечах мешки, кто-то деревянные кадки, верхом на пегом коньке проехал чернобородый мужик в бордовом плаще и низких зеленых сапогах с узорочьем, бежавший перед ним мальчик почтительно распахнул ворота – да, здесь были и ворота, и высокий частокол ограды, и даже небольшая надвратная башенка с вооруженным копьем (!) стражем! Все это – люди, всадник, солнце и гусиный гогот, и чья-то ругань, и крики – навалилось на едва вылезшего из погреба Ивана с такой резвой силой, что тот пошатнулся и, наверное, свалился бы обратно в узилище, если б пришедшие за ним люди не подтолкнули его в спину. Надо сказать, сделали они это довольно грубо – споткнувшись, Раничев едва не полетел носом в навозную кучу. Сопровождающие быстро стянули ему за спиной руки и обидно засмеялись: – Неча башкой вертеть! Иди, давай. Прошли мимо какого-то приземистого здания – мужики и молодые парни в одних портках, с прибаутками метали туда старое сено с огромного, запряженного парой мосластых лошадок воза. Заходившее солнце играло на мускулах мужиков, сияло в позолоченном кресте соседнего небольшого строения, по всей видимости – церкви. Раничев быстро оглянулся на нее. Значит – не бандиты? Значит, все-таки секта?! Вообще-то это многое объясняло. И простецкий, нарочито крестьянский, этакий «а ля рюс», вид окружающих – средь коих ни одного курящего, Иван это сразу заметил! – и частокол, и церковь… так и похищенный перстень, видимо, представляет какой-то интерес для сектантов! Ну да… А кроме перстня, быть может, – и кое-что еще из экспозиций музея, потому-то и похищен директор… Значит, сектанты. Право, неизвестно еще, что хуже? С бандитами хотя бы договориться можно, а с фанатиками – поди попробуй! А тот убитый парень, в кустах? Наверное, он пытался бежать? Да, дела серьезнее некуда. – Сюды вертай… – Шедший впереди охранник обернулся, кивком указывая дорогу. Завернув за угол церкви, Иван и его сопровождающие оказались перед большим трехэтажным зданием, тоже, естественно, деревянным, с высокой шатровой крышей и крытыми галереями по всему периметру. Галереи были связаны меж собой узкими лесенками, точнее – бревнами с вырубленными в них углублениями-ступеньками. Не совсем точно по центру строения, чуть ближе к левому краю, размещалось крыльцо с широкой парадной лестницей, украшенной массивными резными перилами. На крыльце, небрежно облокотившись на перила, стоял молодой парень, одетый по местной сектантской традиции – в малиновую рубаху и синий полукафтан, подпоясанный широким поясом с желтыми шелковыми кистями. На ногах парня красовались светло-коричневые сафьяновые сапожки без каблуков, похожие на те, которые используют иногда цирковые наездники. Парень был очень красив, скорее даже как-то не по-мужски смазлив: светлые, тщательно расчесанные кудри, небольшая бородка, белое, с тонкими чертами, лицо, словно бы высеченное из мрамора, глаза – холодные, ясно-голубые, а густоте ресниц позавидовала бы любая женщина. Тем не менее парень производил какое-то неприятное впечатление, в выражении его красивого лица было что-то хищное, нелюдское, волчье. Дойдя до ступенек крыльца, шедший впереди охранник замедлил шаг и в пояс поклонился: – Ордынца привели, батюшка Аксен Колбятович. – Вижу, что привел, – скривился парень. – Ужо посейчас скажу батюшке. Ждите. – Так, боярин-батюшка сказывал… – Цыть! – Аксен обернулся, сверкнул глазами, ощерился злобно, словно пойманный волк, по всему видно было, не привык, когда ему перечили. – Сказано тебе – ждать, вот и жди! – с угрозой в голосе прошипел он и удалился, хлопнув за собой дверью. – Что ж. Пождем, – пожал плечами стражник и неожиданно замахнулся копьем на Ивана. – У, гажья рожа! Из-за тебе все. Раничев хотел было, конечно, поинтересоваться, что это «из-за него»? Да по здравом размышлении счел за лучшее пока от расспросов воздержаться. Уж слишком вид у охраны был озлобленный. Ну их… – Заходите, что встали? – вышел на крыльцо маленького роста темноглазый мужик с рыжеватой, косо подстриженной бороденкой, по виду – прощелыга, каких мало. Иван вздрогнул, вспомнив – именно этого мужичонку он видел тогда, на телеге… Почти сразу после того, как обнаружил убитого парня… – Шагай! – Один из стражников больно ткнул зазевавшегося Ивана в бок. Тот охнул и быстро поднялся по крутым широким ступенькам. Скрипнув, отворилась дверь, Иван пригнулся – притолочина оказалась низкой. Войдя в полутемные сени, длинные и узкие, они вышли с другой стороны дома и, поднявшись по лесенке на галерею, остановились около узенькой дверцы. Шедший впереди стражник осторожненько постучал, почти поскребся: – Можно ль, боярин-батюшка? Раничев фыркнул. И чего комедию ломают, спрашивается? Изнутри послышалось какое-то глуховатое бурчание, словно бы ворочался в берлоге недовольный медведь. Счев бурчание за приглашение войти, стражник, не оборачиваясь, призывно махнул рукой. – Поклониться боярину не забудь, рожа ордынская, – шепнули откуда-то сбоку прямо в ухо Ивану. Сами вы рожи! Он не сумел ничего сообразить, как получил по шее ха-а-ароший удар, после которого чуть было не растянулся по полу, еле изловчившись приземлиться на колени. – Так вот ты какой, тайгаев человек! – оглядывая Раничева с головы до ног, с усмешкой произнес сидевший в резном креслице мужик: тощий, крючконосый, с узкими пронзительными глазами. По-видимому, это и был «батюшка-боярин», или – главный сектант. Как он у них называется, гуру, что ли? Нет, гуру – это на Востоке, у этих – «боярин». Узкие глазки боярина глядели на Ивана так пристально, словно он уже успел натворить что-то жутко непотребное. Точно так же он посмотрел и на стражников. Те враз поклонились. – Пшли вон, – шикнул на них боярин, и стражники удалились со всей возможной поспешностью, а последний едва не запнулся о низкий порог. Раничев с интересом осмотрелся. Внутреннее убранство кабинета главного сектанта сильно напоминало обычную русскую избу: широкий, сколоченный из толстых досок стол с бронзовым подсвечником и горящей в нем свечкой, небольшой, серой, коптящей, впрочем, наверное, не особо она тут и нужна была – сквозь узкое распахнутой оконце в кабинет (или, лучше сказать, в горницу?) проникал яркий дневной свет. – Велю, батюшка, закрыть? – неслышно вошел давешний красавчик, глянул на оконце – недовольно – и – вопросительно – на боярина. А ведь они чем-то похожи – главный сектант и этот… Отец и сын? – Вели, Аксене, – кивнул боярин и снова вперился глазами в Ивана. Вот уж, поистине, дыру протрет! Красавчик распахнул дверь: – Никитка! – Тута, батюшка! – За порогом мелькнул кособородый. – Захлопни-ко ставенки да посматривай, мало ли… – Сполню, батюшка… «Батюшка»! Раничев хмыкнул и перевел взгляд на главного, вернее, на стол, где рядом с подсвечником небрежно лежали пачка сигарет и мобильник. Ха, а не так уж они и далеки от цивилизации, сектанты хреновы! Стоп… Мобильник-то, похоже, его, Раничева! И сигареты… Иван не выдержал: – Закурить дайте. Его просьбу оба сектанта проигнорировали, словно бы и не слышали. По здравом размышлении Раничев не стал настаивать, ну их… И так уже почти забыл про курево, если б не пачка на столе… – Скажи-ка, мил человек, ктой-то тебе плечо расцарапал эдак? – пожевав губами, тихим голосом поинтересовался боярин. Одет он был по местной, сектантской, моде – в длинный балахонистый кафтан с пуговицами, желтовато-коричневый, с узорами, из какой-то плотной блестящей ткани. – Нашлись друзья… – усмехнулся Иван. Боярин неожиданно засмеялся: – Хошь, я тебе скажу? Раничев пожал плечами. Да за-ради бога, интересно будет послушать, все не в погребе сидеть! – А вот так было, мил человек. – Главный сектант почмокал губами. – Оба вы – и ты, и напарник твой убитый – людишки Тайгая… Иван дернулся было противоречить, да боярин махнул на него рукой, взглянул злобно-строго, ровно плетью ожег: – Сиди, тварь! Не то… – Потом успокоился, продолжил по-прежнему благостно: – Тайгаевы вы оба. Промышляли тут в наших местах, высматривали, сколь у кого чего есть, да не скрыл ли кто выход-дань от ока грозного Тохтамыша-царя, то вы особливо записывали в грамотку… кого записывали, а кого – и нет, кто-то серебришком от вас откупался, опосля вы ж, воры, то серебро меж собою не поделили, сподобились передраться, аки псы препоганые, вот тебя-то напарник твой, Каюмка, и полоснул по плечу ножичком, ну а тебе больше повезло, убил ты Каюмку, а серебро припрятал, как наших людей увидал. – Бред какой-то! – А заодно – и записи все припрятал, грамотцы, что Тохтамышу-царю чрез Тайгая готовил. Вот грамотцы-то эти мне и отдашь! – повысив голос, резко закончил боярин, пристукнув по столу длинной костлявой ладонью. – Бред… – Раничев закрутил головой: похоже, тут не секта, похоже, тут натуральный сумасшедший дом – Тайгай, Тохтамыш, убийство. – Ну а не отдашь, велю тебя пытать посейчас же! И пытать крепко. – Поднявшись с кресла, старик боярин пинком распахнул дверь, рявкнул: – Минетия ко мне. Да с прикладом пытошным. Стоявший у окна Аксен на секунду… на малую долю секунды… изменился в лице. Бросился к отцу: – Батюшка! Не вели Минетия звать. – Что такое? – Рановато еще. Шпынь этот… – Аксен ожег взглядом Раничева. – Крови потерял немало, а ну как от пыток окочурится? Лучше б сначала ему плечо залечить да попоить отваром, а уж опосля… – Опосля, говоришь? – Старец задумался, подозрительно взглянул на сына. – Умен ты стал Аксене, умен… Боярский сын поклонился. – Умен… Да не слишком ли, родному отцу перечить?! – Боярин повысил голос. – Не гневайся, батюшка Колбята Собинич! – Аксен бросился на колени, зацеловал старику руки, загнусавил: – Я ж как лучше хочу. Вели шпыня этого обратно в поруб бросить, да плечо пущай замотают… А потом… Может, он к завтрему и сам все выложит. А ежели не выложит, я с него, гада, шкуру спущу самолично, да так, что… А сегодня, батюшка, некогда и пытать то – Хавронья пирогов напекла с вязигой да с потрохами куриными, твои любимые… с пылу, с жару… – Ладно, уговорил ты меня, Аксене. – Махнув рукой, старец поудобней уселся в кресло. – С пылу, говоришь, с жару? Ну так и быть, велю обедать. А этого шпыня – в поруб! До завтрева… Старик противно рассмеялся. Подхихикнул и Аксен, взглянул мельком на Раничева, нехорошо взглянул, подленько так, словно была у него насчет его и своя тайная выгода, не только та, про которую он только что твердил отцу. Иван снова очутился в погребе. Никаких изменений там за время его отсутствия не произо-шло – соседи были те же. Только что Феофил уже отошел от плетей и теперь громко жаловался на жажду: – Ох, испить бы водицы… Водицы бы… Да и Ефим Гудок – если Раничев правильно запомнил его имя – отнесся к нему гораздо с большим радушием, поинтересовался даже – пытали ли? Иван отрицательно покачал головой: – Не успели. А что – могут? – А вон у Феофила спроси, – невежливо хохотнул Ефим. – Как спина, Феофиле? – Водицы… А в это время наверху, оглядываясь, подошел к погребу боярский сын Аксен, красивый, белолицый, кудрявый. С недовольством покосился на стража: – Ты чего тут? – Боярин приказал, Колбята Собинич, батюшка наш. – Ах, вот как… Ладно… – Аксен отошел в сторону и с задумчивым видом направился к церкви. – Ай, хитер, батюшка, – шепотом приговаривал он. – Ай, хитер… Да и я не лыком шит… – Не дойдя до церкви, он свернул налево, к колодцу. Позвал: – Никитка! Никитка! – Здесь я, Аксен Колбятыч. – Слушай сюда… дело тайное. – Отойдя за колодец, Аксен принялся нашептывать что-то верному своему холопу, то и дело кидая опасливые взгляды на терем. Раничев снова замолк. Вернее, замолчали его товарищи по несчастью – не очень-то подробно они о себе рассказывали, а если и рассказывали, то несли всякую чушь о холопах да закупах, такой, видно, был в секте бзик – с историческим уклоном. Закуп Феофил – закуп, ну надо же! – почти ничего не говорил, все больше стонал да просил пить, зато Ефим Гудок оказался весьма словоохотлив, только разговоры его касались в основном «собаки-боярина» да сына его, Аксена. О них обоих Ефим упоминал с крайним небрежением, по-видимому ожидая того же и от Раничева, но, не дождавшись, умолк. Призадумался и Иван – ничего конкретного он пока так и не вызнал. Да, очень похоже, это была секта, может быть, даже какой-то староверский скит – никто не курил, а староверы как раз и не курят – но вот где он был расположен и что нужно было сектантам от него, Раничева? Главный старец – «батюшка-боярин», как его называли – нес какую-то чушь об убийстве, о серебре, о грамотах каких-то. Бред сивой кобылы. Хотя… Если отбросить уж явные выдумки типа Тохтамыша – впрочем, вполне возможно, это просто-напросто кличка, ну да, похоже, так оно и есть – получается что? А то, что бежавший из скита парень ушел не пустым – прихватил драгоценности – «серебришко», как их называл старец – и «грамоты» – записи, дискету? В общем – информацию, вероятно, весьма конфиденциального, опасного для дальнейшего существования секты, толка. Затем бежавший был убит неизвестно кем, скорее всего, кем-то из сектантов, который и владеет теперь и драгоценностями и информацией. Самое плохое во всей этой истории то, что глава секты всерьез считает этим человеком Ивана. А для того чтобы не допустить утечки информации, сектанты пойдут на все. Нда-а, неприятная история. Интересно – как отсюда выбраться? Иван даже примерно не представлял – где они. На машине-то много куда могли завезти, гиблых мест вокруг хватало – за лесами, за болотами – и у себя, в Угрюмовском районе, и в соседней Мордовии. – Водицы… – снова застонал Феофил. Иван покосился на него с неприязнью – ему самому, к примеру, пить почему-то не очень хотелось, а вот курить… Вздохнув, Раничев сглотнул слюну. Ведь собирался же раньше бросить – если б бросил, не так бы сейчас мучился. Ну хари староверские, неужто в скиту ни один не курит? Да смолят наверняка где-нибудь, пока старец не видит. Вот незадача… Без курева-то совсем плохо! Да и эти, соседи, что-то притихли. Расскажут они хоть когда-нибудь – где находится этот чертов скит? Иван в который раз уже задал этот вопрос в темноту. – Да я ж тебе говорил – не знаю, как и ответить, – откликнулся Ефим, видно, и ему обрыдло уже в молчанку играть. – Хитер Колбята. С одной стороны, вроде бы под рязанским князем ходит, а с другой – под Ордою. Когда так, когда эдак выходит – земли-то приграничные. И – хвастал – грамоты у него на то имеются – и от Олега Иваныча Рязанского, и от Тохтамыша-царя. – Какого еще Тохтамыша-царя? – со стоном буркнул Иван. – Он кто – в законе вор или просто авторитет приблатненный? – Тохтамыш? – Ефим усмехнулся. – Конечно, вор! Чистый разбойник. Правда, ему не до нас сейчас – хромоногий Тимур не дает покою. Раничев про себя охнул – ну вот, еще и Тимур объявился. Тоже бандюган какой-нибудь. Ага, получается, сектантов крышует некий вор в законе по кличке Тохтамыш, а бандит Тимур, похоже, хочет у него скит этот отнять, интересно, зачем только? Ясно, хоть с этим разобрались. Теперь бы с месторасположением определиться. – Слышь, Ефим, а до Угрюмова далеко отсюда? – Да верст сорок, наверное, будет. Хотя – кто их мерил, эти версты? Один лес да болота кругом. – Сорок?! – обрадованно переспросил Иван. – Так это ж совсем рядом. Бежать не пробовали? – Пробовал кое-кто. – Ефим тяжело вздохнул. – Только все дороги здесь через Колбятины деревни проходят, через Хлебное, Яськино да Обедятево, других дорог нет – одни болота. Смерды сразу выдадут – у них на то ряд с Колбятой. – А может, попытаться все-таки? В крайнем случае – к шоссе выйти, а там автостопом – ищи-свищи. Ефим засмеялся: – Ишь, какой прыткий – ищи-свищи. Ты сначала отсюда выберись, попробуй! Раничев умолк – в общем-то, Ефим был полностью прав. Держали их в обшитом досками погребе, наверх без лестницы не попадешь, если только на голову друг другу встать, да и то наверняка крышка заперта… а может, и часовой выставлен, для особого пригляда – людей в скиту хватает. Часовой… Интересно – он тоже не курит? – Эй, есть кто наверху? – приложив руки рупором ко рту, прокричал Иван. Ха! А плечо-то подживает, неплохо перевязали, правда, без всяких антисептиков, травами, но боли уже почти нет. – Эй! Наверху что-то скрипнуло – крышка погреба чуть приподнялась. Судя по тускло-синему небу, снаружи был уже вечер. – Чего разорались, псы? – недовольно пробурчал стражник. – Водицы, – снова застонал Феофил. – И покушать бы неплохо было, – подал голос Ефим. – И покурить бы… Страж презрительно хохотнул, однако крышку не закрывал, видно, стоять просто так скучно было, а дисциплинка в скиту хромала. – Скоморох кто тут? – немного помолчав, спросил стражник. – Ну я скоморох, – лениво ответил Ефим. Раничев удивился – вот вам, пожалуйста, еще одно погоняло. – А скоморох, так спой чего-нить, – предложили сверху. – Понравится песня, глядишь – и спущу вам баклажку. – И сигаретку не забудь. – Песню, говоришь? Ну слушай… Святый Егори-и-ий… — затянул Ефим неожиданно звучным приятным голосом. Взял ключи златы, Пошел в поле, Росу выпустил. Росу теплую, Росу мокрую… Последний куплет – или припев – повторялся, и Раничев тоже подпел, с подвыванием, на манер Дэвида Кавердейла: Росу теплу-у-ю, Росу мокру-ую. Так дальше и пели – на два голоса. Когда песня закончилась, стражник наверху одобрительно кашлянул: – Ловите! Вот и баклажка… Небольшая, плетеная. Ефим Гудок беззвучно поймал ее, сунул горлышком в рот Феофилу… Тот заплевался: – Водицы бы! – Ну что было, – захохотал сверху страж. – Выпьете, свистнете – я веревку спущу – баклажку привяжете. – Он громыхнул крышкой. – На, пей, Иване! Раничев нащупал протянутую флягу – берестяная! – в музее-то полно такой посуды было, плетеной из березы да липы, отпил… и закашлялся. Понял теперь, почему Феофил снова водицы просил – в баклажке-то не вода, бражка оказалась! Ух и ядреная же! – А ничего, – заценил Иван. – Сейчас напьемся, забуяним. – Не с чего тут напиваться, – засмеялся Ефим. Помолчал, забрав флягу, потом спросил: – А ты, Иван, где так петь выучился? Не скоморох ли часом? – Не, не скоморох. – Раничев хохотнул. – Мы в «Явосьме» играли с ребятами, может, слышал? – Играли? А говоришь – не скоморох! – радостно воскликнул Ефим. – Ну удивил, друже. – Подобравшись ближе, он от души хлопнул Раничева по плечу. Хорошо – по здоровому. Затем вдруг наклонился к уху, зашептал с опаской: – Плохи твои дела, друже, вот что скажу. – Да я уж и сам гляжу… – Глядишь, да не все видишь… Смекай – вот приволокли тебя от Колбяты – и сразу стража поставили, а ране-то, до тебя, никаких стражников не было, буде случайный кто снаружи мимо пройдет. Значит – нужон ты им, Иване! Рассказывай, чего учудил, может, помогу чем? – Ничего я такого не чудил. – Раничев пожал плечами. – Только, похоже, хотят на меня убийство повесить. Серебро какое-то спрашивают да эти, как их, грамоты. – Грамоты? Во-он что-о… Наверное, переписные грамоты… А говоришь, ты не ордынец? Нехорошие дела, ой, нехорошие… – Да что ты все заладил, Ефим, нехорошие да нехорошие. Что делать-то будем? Думаю, и тебе с Феофилом здесь задерживаться резону нет. Была б возможность – ушли бы? – Да не уйдешь отсюда, сколь тебе говорить? – Ну тогда сидите, дожидайтесь черт знает чего. Чем зря сидеть, давно бы подкоп, что ли, выкопали… Хотя, конечно, тут доски… А этот, стражник, он ведь, кажется, веревку спустить обещал? – Тебя вместо баклаги привяжем? Ужо не заметит! – Ефим невесело засмеялся. – Но надо ведь что-то делать! Не сидеть же сложа руки. – Ай, молодец! – Ефим снова хлопнул Раничева по плечу. – Вижу своего брата, скомороха. Думаешь, я про то не думал? – Он нагнулся совсем близко к уху. – Его опасаюсь, – шепнул, кивая на Феофила. – Как бы не выдал, сам-то не побежит, чай, семья тут, в Яськине. А мы с тобой можем попробовать… только – сгинем, скорее всего, в болотах. Ох, пропадем, чувствую! – А здесь – не пропадем? – Здесь? – Ефим задумался. – Тебе-то, видно, – точно пропасть, а мне… – Он вздохнул. – Да и мне тоже. В холопях на цепи жить – то жизнь разве? Думаешь, чего меня тут третий день держат? Ждут, когда исхудаю, опосля – на цепь, а уж потом – работай. А работы у Колбяты в хозяйстве хватает! Я?то чего выжидал – думал потом убежать исхитриться, Феофил-то мне в этом деле не помощник… А вот ты… Тебе на плечи встану – наверное, дотянусь до крышки. – Нет. – Вспомнив про больное плечо, Раничев замотал головой. – Давай лучше я – тебе на плечи. Изготовлюсь, а ты покричишь. Как часовой нагнется, я его и… Ну а дальше, как говорится, дело техники. Честно говоря, не очень-то хороший был план, Иван и сам понимал это, да вот только лучше пока придумать не мог, а нужно бы поторапливаться, ох как нужно. Кто знает, что там завтра будет? Ладно хоть Ефим согласился, вот только Феофила было жалко – перепадет ему явно, когда придут, скажут – чего заполох не поднял, когда бежали? Подумав, Феофила решили скрутить его же рубахой – дескать, оглоушили, связали, а уж потом и убегли, главный-то того виновец – стражник неопасливый да глупый. Вот его-то и надобно было приманить… Крышка отворилась быстро – Иван, конечно же, не успел взобраться на плечи своему сотоварищу по несчастью. Голосок сверху раздался дребезжащий, тонкий, совсем непохожий на голос стражника. Раничев даже вздрогнул – сменили часового? Вокруг стояла темень, хоть глаз коли, сквозь приоткрывшуюся наверху щель были видны звезды, на фоне которых выделялся черный силуэт неведомого гостя. – Боярин батюшка напоить вас велел, водицею. – Об землю ударилась баклага. – После спущу веревочку – привяжете, как изопьете. Веревочку он спустит… Есть тут уже одна веревочка. Интересно, где неусыпный страж бродит? Раничев прислушался. Наверху послышались вдруг чьи-то торопливые шаги, угрожающий шепот… Ругань. Дребезжащий оправдывающийся голосок. Затем звук удара – кто-то кого-то треснул, видимо – по шее, после чего щель расширилась и в желтом свете звезд замаячили уже две тени. – Водицы не испили еще? – Не, не успели, – ответил Ефим, нащупывая в темноте флягу. – Не отыскали еще баклажку-то, видно, в угол закатилась, сейчас, пошаримся… – И не ищите! Вниз неожиданно упала лестница. – Подымайтеся! – громким шепотом приказали сверху. Раничев с Ефимом не заставили себя долго упрашивать – вмиг выбрались наружу… перед ними стоял небольшого роста мужик с косой бородкой… тот самый, что встретился Ивану на телеге, а потом, уже в скиту, прислуживал сыну главного старца. Интересное кино получается… И очень подозрительное. Впрочем, сейчас рассуждать было некогда. – Идите за мной, да побыстрее, – шепнул мужичок. – За амбаром пригнитесь. Так и сделали. Ночь стояла ясная, теплая. Пахло свежей травой, навозом, парным молоком и еще чем-то деревенским, легкий ветерок покачивал листья деревьев, черные в призрачном свете звезд. Где-то совсем рядом скворчал сверчок, мычали во хлеву коровы, а над самой церковью висел узкий золотистый месяц. Меж церковью и частоколом тянулся обширный двор, словно бы вымерший, у закрытых ворот, в башенке с луковичной крышей, маячила темная фигурка стража. Интересно, а куда тот стражник делся, любитель песен? Ладно, об этом подумать и потом можно, будет еще время… если, правда, будет. Пригнувшись, Иван с Ефимом быстро пробежали вдоль самого частокола за своим провожатым и очутились в небольшом закутке, меж двумя амбарами, где возвышался небольшой сруб с круглым колодезным колесом. – Полезайте. – Кособородый кивнул на сруб. – Окстись! То ж колодец. – Полезайте, говорю! Там, до воды не долезая – лаз, увидите… Выйдете к реке, дальше мимо болота, да в лес, к Хлябкому… там пройдете. У остальных деревень – засады. Ну, поспешайте же! – Спасибо, – сиганув в колодец вслед за Ефимом, поблагодарил Раничев. Выяснить что-либо о неожиданном спасителе, похоже, не представлялось возможным. Ну и черт с ним… – В Хлябком передадите поклон Онфиму, – уже в колодец громко прошептал кособородый. – От кого поклон-то? – От… Он знает, от кого. – А зачем… – После узнаете. Идите. Путь чист! – Путь чист, – пожав плечами, повторил Иван. Стены колодца поросли мокрым мхом, внизу, под ногами, тихо плескалась вода. А вот и лаз – не обманул кособородый – узкий, едва пролезть… Раничев не сдержался, ойкнул, зацепившись плечом, и, встав на колени, быстро пополз за Ефимом. Ползли долго, казалось – целую вечность. Ход то сужался, так что еле-еле можно было пролезть, то снова расширялся, уходя куда-то книзу. Вокруг окружала сырая промозглая тьма, настолько плотная, что можно было бы, пожалуй, ползти и с закрытыми глазами, и впереди ничего не светлело, никакого выхода, словно бы подземный ход этот вел прямо в преисподнюю! Иван испытал даже острый приступ клаустрофобии, потом успокоил себя – а выход ведь и не должен светлеть, ночь! Они выбрались из лаза внезапно. Раничев услышал вдруг, как впереди что-то зашуршало, да и сам вдруг уперся в густые колючие заросли, похожие на терновник. Собственно, наверное, это и был терновник… Последнее усилие – и Иван блаженно повалился на черный берег реки. Рядом, ближе к реке, лежал, отдыхая, Ефим Гудок. Вот он поднял голову, осмотрелся. Прополз ближе к реке, напился: – Вставай, Иване. Путь долгий. – Путь чист, – откликнулся Раничев. – Так ведь говорил этот, с косой бородой. – Никитка это, Хват, холоп Собакинский, – поднимаясь на ноги, пояснил Ефим. – Не доверяю я ему. Не доверяю… А что делать? – Давай другой дорогой пойдем, – напившись – ой, до чего же вкусна водица! – предложил Иван. – Так он же говорил – там везде засады! – Так ты ж ему не доверяешь, – в тон Ефиму продолжил Раничев. Оба приглушенно рассмеялись и быстро пошли вдоль берега. Впереди, на излучине, что-то темнело. – Дерево. – Ефим обернулся. – Видно, волной прибило. Иван в задумчивости остановился. Посмотрел на дерево – широкое, крепкое, с корявыми густыми ветвями. – А река-то куда течет? – В Орду, в степи… – Но от деревенек всех – в сторону? – Так. Деревни-то – выше. – Ефим кивнул вверх по течению. – И Хлябкое там, и Яськино, и Обедятево. Слушай, Иване, так ты хочешь… Ефим Гудок соображал быстро. Посмотрел на Раничева, улыбнулся одобрительно, поплевал на руки: – Поможешь столкнуть, с плечом-то? – Ничего, – усмехнулся Иван. – Уже и не болит совсем. С трудом, но деревину все ж таки столкнули с мели – хорошо, вода теплая – забрались на ствол, уцепившись за ветки, кое-как уселись – ноги в воде, зато зад в сухости – поплыли. – Надеюсь, порогов впереди нет, – вслух подумал Раничев. – Одни перекаты… Вспомнил вдруг юность, напел тихонько: Все перекаты да перекаты. Послать бы их по адресу. На это место уж нету карты, Идем-бредем по абрису… – Иване! – обернулся Ефим. – Ну я ж говорил, что ты скоморох, а не признаешься! Ишь, распелся… С кем в ватагах хаживал? – Да с ребятами с факультета… – отмахнулся Иван. – Сядешь, бывало, на камень – вся байдарка в воде… Ты лучше вот что скажи, Фима, как высветлеет – что делать будем? Так и плыть, как две обезьяны? Я предлагаю – к шоссе выходить. До Угрюмова доберемся – считай, все, уцелели… Ну или до поста ГАИ хотя бы. Не знаешь, где тут пост? – Пост? Дак пост перед Пасхой был, а сейчас уж Троица скоро. – Шутник ты, однако, Ефим Батькович. Ладно, посветлеет, там увидим. Так они и плыли до самого утра, и только потом, когда яркое майское солнце, вспыхнув, заиграло на вершинах тянувшихся по берегам деревьев, решительно покинули свое плавсредство, да и пора было – деревина с ходу уткнулась в камни. – Вот тебе и путь чист, – выбравшись на берег, усмехнулся Раничев. – Какое там чист – одни камни! Байдарка – и та б не прошла. Взошедшее солнце золотило верхушки елей да крытые старой соломой крыши села Хлябкое, блестело в болотных лужицах у дороги, что вела мимо села к боярской усадьбе, лучистыми зайчиками засверкало в реке, узкой, густо заросшей по берегам ракитой и вербой. Там же, у реки, в виду деревни, сидели в кустах волчьей ягоды четверо: трое молодых парней и один постарше – с рыжеватой косой бороденкой. Ждали. Видно – долгонько уже, парни то и дело вопросительно поглядывали на старшего. Тот хмуро отмалчивался, напряженно вглядываясь в болотную хмарь. – Может, в болотине сгинули? – сам себя тихонько спросил он. – Могли, ежели чужие, – услыхав, утвердительно кивнул один из парней, поправив на плече колчан со стрелами. – Могли… Может, зазря ждем, а, дядько Никита? – Я те дам, зазря! – рассердился кособородый. – Сиди уж. – Так я и сижу. Чего еще делать-то? Так они и просидели, почти до обеда. А к обеду, когда жаркое солнце уже вовсю пекло плечи, на болотной дорожке показались нахлестывающие коней всадники, вооруженные копьями и мечами. Время от времени они останавливались, обшаривали кусты и, ругаясь, ехали дальше, взбивая копытами коней клубы серой дорожной пыли. – А ну – все из кустов, – обернувшись, цыкнул на парней кособородый Никита. – Ежель что – только что с деревни выехавши, да смотрите у меня… – Не подведем, дядько Никита, ты ведь нас знаешь. – Вот потому-то и предупреждаю. Парни и кособородый выбрались из кустов на дорогу как раз вовремя – отряд всадников как раз закончил проверять ближайшую рощицу и сейчас направлялся в их сторону. Было видно, как скакавший впереди придержал лошадь и указал рукой на парней. Остальные вмиг повытаскивали луки. – Ждите, – крикнул парням Никита и, забросив подальше в кусты короткое копье-сулицу, быстро пошел навстречу всадникам. – Не стреляйте! – Он замахал руками. – То я, Никитка Хват, верный холоп собакинский. Один из всадников придержал коня: – И впрямь, Никита… Ты чего тут? – Да все делами хозяйскими, – подойдя ближе, уклончиво ответил Никита, внимательно осматривая воинов. Копья, луки со стрелами, татарские сабли. Ни кольчуг, ни шлемов, ни щитов – не на брань ехали, на ловитву. Быстро, однако. Значит, остальные-то деревни еще поутру обшарили, не думали, что беглецы в болотину сунутся – на то и расчет был… – А мы с утра по всем деревням носимся, – подтвердил передний воин. – С поруба-то два татя сбежали, третий – отравлен. Ктой-то баклагу отравленную в погреб подкинул, он, вишь, и выпил. – А те двое? – А те, видно, не пили. Да мы и не ведаем толком – молодший хозяин сразу погоню выслал. Сказано – все деревни проверить, окромя Хлябкого, чего зря в болотину лезть? Услыхав последние слова, Хват прищурился: – Ну так чего вы полезли? – Да боязно с пустыми руками возвращаться, – честно признался воин. – Колбята Собинич осерчал сильно, гневается. Вот мы и подумали, а вдруг тати тут? – В болотине утопли тати. – Никита Хват скривил губы. – Некуда им больше деться. – Вот и я говорю, что некуда, – обрадованно закивал воин. – Ты уж, Никитушка, замолви словцо, ежели что, перед молодшим хозяином. – Пред Аксеном – замолвлю, – хмуро сдвинув брови, пообещал Хват. – Так ведь еще и старый есть. Гневается, говорите? – Орет! Аж охрип весь, как бы удар не сделался. Аксен-то Колбятыч, сказывал, беглецов в полон не брать, стрелять, собак, сразу, а старый-то, Колбята, вишь, по-своему приказал – ловите, грит, обязательно да потом огнем пытать. Ты-то в Хлябком не встречал ли кого? – Не, не встречал. Заворачивайте обратно, да и азм, грешный, с вами поеду. Посовещавшись, воины развернулись и неспешно поскакали обратно. В спины им ярко светило солнце, и… Глава 7 Угрюмов. Май 1395 г. Боже! То ли вечер, то ли утро, — Не пойму. Мне сегодня очень трудно Одному.     Гарольд Регистан …трепетные лучи его падали сквозь раскидистые ветви лип теплым зелено-золотым ливнем. Иван и Ефим Гудок спали в малиннике, прямо под кустами, нарочно выбрали погуще – так просто, мало ли – медведя да грибников-ягодников в травне-то месяце страшиться рановато. Устали за ночь, умаялись, шутка ли – сначала бегом на карачках, опосля – вообще черт-те как, верхом на деревине, потом берегом, лесом, все на север, в той стороне, где мох у деревьев, так по мху и ориентировались, а уж на севере, как заявил Ефим, – Угрюмов. – Чем по лесу чесать, лучше на шоссе бы вышли, – заметил было Раничев, да скоморох его не слушал – усвистал уже в лесную чащобу, да так, что Иван еле догнал его, а догнав, не в силах был и слова молвить – до того устал, аки пес, да плечо еще, зараза, саднило. Если б не перевязали его в скиту, навряд ли и убег бы. Места кругом тянулись дикие – то болота, то какие-то заросшие кустами ручьи, то урочища – такие, что и неба-то не видать и идти приходилось согнувшись, так хоть что-то видно было меж стволами угрюмых густорастущих елей, до черта их тут было, потому и город назван был – Угрюмов. Нехорошее дерево ель – темное, скрытное, не то что прямые, рвущиеся к небу сосны – радостные, светлые, праздничные. Правда, бывают они и кривыми, но только те, что по отдельности от других растут единоличниками на полянах. Сосна – приятное дерево, сосновые боры всегда Раничеву нравились – и чистота, и свежесть, и дышится привольно. Ну береза – еще ничего, осина там или вот – липа. Тоже неплохое дерево – и красивое, и для поделок разных пригодное – древесина прочная, мягкая, бери да вырезай чего-нибудь либо из лыка корзинки плети с баклагами. Под липами и решили остановиться, привал сделать, как выразился Иван – дневку. Напились из журчащего рядом, в овражке, ручья студеной водицы – заломило зубы – да повалились прямо в траву у малинника, сразу же и уснули оба – умаялись. Первым проснулся Раничев, сдул со щеки деловито ползущего муравья, глянул вокруг – красота-то какая! Красотища. Трава-мурава зеленая, цветы-одуванчики – желтые, лучи солнечные сквозь липы – и те тоже зеленовато-желтые, мягкие, как шерсть у кошки. Ветерок ласково веял, в кустах пели птицы, наверное жаворонки, а скорее – малиновки, ведь малинник кругом. Малиновки заслыша голосок… — подложив под голову руки, вполголоса напел Раничев, эх, гитару б сейчас да разложить на два голоса «Июльское утро» старинной, никому из молодежи не ведомой группы «Юрай Хип», песня прекрасная, как раз для такого денька, хотя и не утро вовсе, и не июль – май не закончился… А интересно, какое число сегодня? – Спроси чего полегче, – посоветовал проснувшийся Ефим. Уселся на корточки, потянулся. Иван тут только и разглядел его как следует, раньше-то все не до того было – то темень в погребе, то туман, то ветки, да и – честно сказать – некогда. Оказался Ефим Гудок обычным мужиком, каких много, ростом пониже Ивана, среднего, волосы и борода светлые, не чистый блондин правда, так, светло-русый. Глаза тоже не оригинальные – серые, черты лица приятные, но, в общем-то, не запоминающиеся, обычные, ну борода, конечно, какой-то шарм придавала – это Раничев по себе точно знал – да и волосы длинные, узким ремешочком связанные, этакий сорокалетний олдовый хиппи, такому непременно должны «Шокинг Блю» нравиться, ну или какие-нибудь там «Мамаз Энд Папаз». А вот и спросить, для беседы: – Ефим, тебе «Шизгара» нравится? Чего хмыкаешь? По глазам вижу, что – да. А «Юрай Хип»? И мне тоже не очень… Так, некоторые вещи только. Хороший ты мужик, Фима, знающий. Вижу, с тобой и о музыке потолковать можно, не то что с некоторыми. Нет, не про своих ребят говорю, из группы, – обязательно тебя с ними в Угрюмове познакомлю, – а вот хоть, к примеру, Макс – хозяин «Явосьмы», ну «Явосьму» ты знаешь…Так вот, Макс, он… – Тсс!!! – Ефим вдруг резко приложил палец к губам, прислушался. – Блазнится – ходит здесь кто-то. Давай-ко заползем поглубь в кусточки. Так и сделали. Исцарапались все, измазались в землице, ну да ничего – затаились. Тут и Иван услыхал, как кто-то танком пер прямо через кусты. Всадник! Вот и копыта стучат… Беглецы настороженно смотрели на заросли орешника, именно там кто-то хрястел сухостоем. Все ближе, ближе… Ближе… – Уфф! – Ефим Гудок вытер со лба крупные капли пота и блаженно улыбнулся. – Вот прорва! Это и впрямь была «прорва» – огромных размеров секач – клыкастый, покрытый жесткой черной щетиной, чуть светлеющей по бокам к брюху, желтые клыки загибались кверху, так что казалось, будто зверь ухмылялся, однако маленькие красноватые глазки шарились по сторонам строго, настороженно. Понюхав воздух, кабан повернул морду назад, в орешник, и призывно хрюкнул, сам же спустился к ручью, напился, затем встал поодаль, наблюдая, как пьет стадо – несколько самок и полосатые, подросшие за зиму однолетки. Напившись, кабаны, хрюкая, скрылись в лесу. – Хорошо – спрятаться успели, – усмехнулся Ефим. – Не то бы… – Он, не договорив, выполз из кустов и осмотрелся. Похоже, кроме кабаньего стада, тревожить их покой больше никто не намеревался. – Пойдем. – Ефим кивнул Раничеву, посетовал: – Можно было б в село – едой бы разжились, а то ведь ни ножа, ни рогатины… Оно, конечно, корешков поесть можно или рыбу – но это ж опять возиться. – Да, покушать бы неплохо, – согласился Иван. – Сколько, говоришь, до города-то, сорок верст? – Теперь уж меньше. Завтра к вечеру будем. – Это – если на шоссе тачку не поймаем. Не маши, не маши руками, знаю я, что здесь дорог нет, так ведь завтра уже ближе к городу выйдем. Эх, покурить бы… – Раничев мечтательно почмокал губами и сплюнул в траву набежавшую внезапно слюну. – Хорошо тебе, ты не куришь. Бросил или вообще не курил? Да что ты все молчишь-то? – Непонятно ты говоришь, Иване, – обернувшись, честно признался Ефим. – Одни слова – понятны, другие – не очень. Видно, в Орде долго прожил аль у иных каких басурман? – Да ну тебя со своей Ордой, – обиделся Раничев. – Все из тебя как клещами вытягиваешь. Ты вообще сам-то как, местный? – Да не совсем. – Ефим усмехнулся. – Однако в здешних местах с ватагой хаживал. Я ведь почти из самого Переяславля родом, селение там, рядом. Так что с князем Олегом Иванычем земляки мы… Насчет князя Раничев пропустил – скушал – черт с ним, пусть уж говорит дальше, может, чего и проклюнется важное. Хотя, конечно, понять человека можно – столько времени в секте провести, у любого крыша съедет. А Ефим Гудок между тем пустился в воспоминания. Рассказывал о себе, о том, как рос в деревне, с коровами управлялся да хлеб-жито сеял. Как умерли отец с матерью – в один год от лихоманки спалились, как в неурожай запродались всей деревней в закупы – заняли у ближнего боярина на посев, а отдать вовремя не смогли, вот и поверстались в холопы все, кроме Ефима – тот плюнул на все слюной да подался в проходившую мимо скоморошью ватагу. А что? Голос имел хороший, когда песни пел – вся деревня млела, да и слухом Бог не обидел. Освоил и инструмент – гудок – да исходил с ватагой почти всю земельку рязанскую, да и соседние – муромскую, владимирскую, московскую. Даже в Ельце были – а это уж совсем в ордынских пределах. Раничев слушал внимательно, не перебивал, только про себя диву давался, насколько точно сектанты прочистили мозги Ефиму. Точно – в историческом плане. И в самом деле, соседи княжества рязанского были перечислены вполне правильно, и Елец в четырнадцатом веке – на территории Золотой Орды находился, его потом Тимур сжег, когда воевал с Тохтамышем, и князь такой был, Олег Иваныч, Олег Иваныч Рязанский, самый сильный из всех рязанских князей, Муром с Пронском ему покорились, и с Москвой воевал успешно, и с Ордой. Правда, и с теми и с другими то воевал, то мирился – так в то время все делали, «заклятые враги» – это уж придумки позднейшие. Когда ж он правил-то, этот самый Олег? Во второй половине четырнадцатого века, а вот точнее? Кажется, с тысяча триста пятьдесят какого-то года и до самого начала века пятнадцатого. А спросить у Ефима? Так, смеха ради. – Фима, ты хоть помнишь, какой сейчас год? Скоморох засмеялся: – Чего ж не помнить? Лето шесть тысяч девять сотен третье от сотворения мира. Вот так-то! Такие вот дела… Да-а, совсем плох Ефим-то. Крепко его в секте прозомбировали. Упыри – не люди. Ничего, «милиция разберется, кто из нас холоп»! Шесть тысяч девятьсот третий год… Так. От сотворения мира. Минусуем пять тысяч пятьсот восемь, что получаем? Получаем… ммм… ммм… Тыща триста девяносто пятый год получаем! Ну молодцы сектанты, хоть и подонки, а в датах не путаются… Ладно, это пока оставим, в остальном-то Ефим мужик неглупый. Иван тут же начал расспрашивать про скит и его обитателей, особенно про старца и того, кто их выпустил, неизвестно – почему и зачем. – Это-то как раз известно, – обернувшись, хохотнул скоморох. – Выпустил нас Никитка Хват, Аксена, Колбятина сына, холоп обельный. И зачем – ясно. Что-то мы знали такое, что самому Колбяте знать бы не нужно – так, думаю, Аксен мыслил. Убить нас в погребе: потом сразу дознание – кто убил да почему. А тут – взяли да убежали. Стража заманили, из погреба выбрались, а уж дальше чрез частокол перемахнули да и в лес. Как ты говоришь – ищи-свищи. Хотя искать-то особо не надо – нам же Хват сказал, куда идти. Вот там бы нас и встретили – до утра б не дожили. И Аксен не при делах как бы… А если что, убил бы холопа своего – и совсем никто ничего. Что ж он такое от батюшки своего скрывает? Не знаю. – Ефим Гудок замолчал и вдруг, хитро прищурившись, посмотрел на Раничева. – А вот ты, Иване, наверное, про то ведаешь? – Ни сном, ни духом! – глядя ему в глаза, твердо заявил Иван. – Хоть чем поклянусь, хоть и не суеверен. – Ну тогда не знаю… – развел руками Ефим. – Может, спутали тебя с кем-то? – А вот это вполне может быть, – согласно кивнул Раничев. – По крайней мере, другого объяснения я что-то не нахожу. На ночь остановились в урочище, забрались поглубже, потревожив чью-то стаю. Волки или еще кто, поди разбери, унеслись – только их и видели. За целый день так толком и не поели – коры погрызли с дерева да пожевали каких-то кореньев, тщательно отмыв их от земли в попавшемся на пути ручье. Май – он май и есть – ни грибов еще, ни ягод. Щавель – и тот мелкий. – Завтра к реке повернем, – дожевывая кору, скривился скоморох. – Там рыбу спроворим. Правда, сырой есть придется… Хотя на бережку-то и камешки подходящие могут попасться, ужо сообразим огниво, сварим рыбку-то. Эх, еще бы соли… – И курева. – Что ты все курево какое-то поминаешь? – лениво переспросил Ефим. – Аль вкусней ничего не едал? Раничев лишь хмыкнул. Он вовсе не собирался ловить завтра рыбу. Тем более – неизвестно чем. По всем прикидкам, завтра должны были наконец начаться густонаселенные места, где уж всяко можно было отыскать попутку либо – что самое простое – просто позвонить в милицию. Пусть разворошат хорошенько тот проклятый скит! Иван мысленно представил лицо старца в момент задержания его оперативной группой и улыбнулся. – Чего лыбишься, паря? – Ефим уселся рядом с ним, размотал обмотки – обувь у него тоже была странная; впрочем, Иван ничему уже не удивлялся. – Так, вспомнил кое-что, – уклончиво ответил он и устало повалился на мох. Вообще уставали они сильно. Спешили, да и сам по себе лес забирал силы – прямой-то дороги не было: подъемы, спуски, косогоры, попадались, конечно, и неплохие участки, вроде той липовой рощицы и малинника, но все больше тянулись урочища с мрачными темными елями, или вообще застилали путь буреломы. Вечером – а вернее, уже ночью – от усталости не чувствовалось ног. Хотелось лежать вот так, на мягком мху, устремив глаза в звездное небо, и чтоб никто-никто в целом мире тебя не беспокоил. Лень было даже поднять руку – отогнать комаров, которых тут водилось множество. Так и гундосили над ухом, сволочи, кусались. Хорошо хоть дождей пока не было, да и не будет уже, ведь завтра – уже завтра – это дурацкое путешествие закончится – и он, Иван Петрович Раничев, дав правдивые показания в милиции, вернется наконец к своим должностным обязанностям, к любимой квартире, к Владе… Вообще-то их отношения вряд ли можно было бы назвать любовью, скорее привычкой, из тех, что так милы и дороги обоим. Иван так и представил, как вернется домой. Вот музей – как тут без него? Как здоровье Егорыча? Вот родной дом с обшарпанным подъездом, лифт с такими привычными, милыми сердцу, надписями – «Леха сволочь» и «Катька дура», надписями, казалось, существовавшими там всегда, по крайней мере сам Иван – квартира ему досталась по наследству от матери – помнил их с самого раннего детства. Вот и знакомая дверь… Не потерял ли он ключи? Черт! Так они же остались у того упыря-сектанта, вместе с телефоном и пачкой «Честерфилда»… Надо будет купить целый блок. Нет – два блока. Ящик! Чтоб, ежели что, не бегать в киоск среди ночи. Сесть в любимое кресло, наслаждаясь покоем и одиночеством, поставить виниловый диск «Рэйнбоу» или «Уайтснейк», закурить сигаретку, откупорить бутылочку холодного – только что из холодильника – пива, и сидеть так, блаженно вытянув ноги, следя, как дымные кольца медленно уползают в приоткрытую балконную дверь. Потом позвонить Владе… Или – нет. Уж эту-то ночь лучше выспаться. Одному, чтоб никто не стаскивал на себя одеяло. А потом… – Ну ты просыпаешься али что? Иван сначала не понял. Какой-то лес, заросли, мокрый от росы мох, растрепанный мужик в разорванной на груди рубахе… А вот мужик-то знакомый! – Сейчас встану, Фима. Только вот полежу еще немного. – Вставай, вставай, Иване… Вон там, в стороне, ручей, не забыл? – Да помню… Подойдя к ручью, Раничев умылся, напился вдосталь, разминаясь, помахал руками. Пора было идти… И вновь потянулись мимо урочища и овраги, звонко журчали ручьи, а высоко в небе, распластав широкие крылья, парил беркут. Иван несколько раз оступался, чуть было не свалясь в овраг, вставал, пошатываясь, словно бы пьяный, шел дальше, ожидая вот-вот увидеть серый краешек асфальтового шоссе, да хотя б и грунтовку, только хорошую такую, накатанную, чтоб сразу стало ясно – транспорт здесь ходит часто, вот-вот – и вывернет из-за поворота какой-нибудь грузовик или автобус. Странно, но никакого шоссе видно пока не было, хотя должно было быть, ведь прошагали уже изрядно, а вот – не было, даже и не слыхать вокруг шума двигателей, ничего – одни жаворонки распелись на жаре в желтых кустах дрока, да где-то в сосняке, рядом, выстукивал азбуку Морзе неутомимый труженик дятел. В полдень вышли к деревне. Серые, крытые соломой избенки сиротливо жались друг к другу, обхватывая подковой излучину небольшой речки, даже не речки – ручья, кое-где из отверстий в крыше шел дым. Раничев передернул плечами. Да, конечно, «демократы» деревеньки поразорили изрядно, но ведь не до такой же степени, чтобы топить по-черному избы. Ладно бы – бани… В баньку бы неплохо сейчас – попариться от души, выскочить вон хоть в тот же ручей, опосля опять на полок, да поддать жару, плеснув для духовитости в корец несколько капель пива. – Зайдем? – Иван тронул спутника за плечо. Тот оглянулся с усмешкой, покачал головой, посоветовал: – Ты на себя-то внимательней посмотри. Да и язм… Как есть – бродяги. Смерды на нас либо собак спустят, либо сотворят что похуже… Так что, ежели кого встретим, может, и разживемся лепешкой – вряд ли больше, деревня-то, по всему видать, бедная. Интересно – чья она? – Как это – чья? – переспросил Раничев, мучительно пытаясь оттереть от рубашки изрядный слой грязи. И в самом деле – бродяги. Таким самое место где-нибудь в ментовском «аквариуме», так, может, туда и сдадут их местные? Если позвонить не удастся, так сообщат участковому о подозрительных рожах, ошивающихся возле самой деревни… Да, скорее всего, так и поступят. Но – Ефим прав – могут и собак спустить, бывали случаи… Город, судя по всему, близок, так что, пожалуй, рисковать не стоит. Ничего не ответив на вопрос Раничева, Ефим Гудок вдруг застыл, настороженно всмотревшись куда-то за деревню, туда, где за соломенными крышами изб виднелась узенькая дорожка, выходящая из лесу и ведущая в поле, покрытое веселенькими ярко-зелеными ростками. Выехав из лесу, по дорожке скакали всадники в ярких разноцветных плащах и кольчугах, отливавших серебром в лучах солнца. – Не по нашу ли душу? – опасливо кивнул на них Скоморох. Раничев не знал, что и думать. Откуда здесь какие-то всадники, да еще стилизованные под Средневековье? Клуб исторических реконструкций? Или – дело хуже – отправившиеся в погоню сектанты? Нет, надо определенно идти в деревню, ну ведь должен же там быть телефон. Хотя, конечно, не факт. Телефонизация деревень в свете расползающихся, словно пауки, сетей сотовой связи звучала актуально, пожалуй, лишь для чиновников минсвязи, напрочь не представляющих, что технический прогресс – в лице тех же мобильников – докатился до самых отдаленных сторон и весей, вовсе не нуждающихся теперь в обычном телефонном аппарате, дурацком и примитивном, к тому же – требующем проводов, которые, рано или поздно, все равно украдут, вот и останутся деревухи без связи, то ли дело – мобильник! Поставил вышку где-нибудь в людном поселочке, посадил сторожа с острозубой собачкой повышенной злобности – поди укради что. И охватил устойчивой связью километров с полсотни. Виват «Мегафону», «МТС» и прочим, а всем сотрудникам Министерства связи РФ срочно переквалифицироваться в управдомы! – Может, все-таки – в деревню? – Раничев посмотрел на Ефима. Тот лишь отрицательно качнул головой. Потом пояснил, глядя, как всадники поворачивают прямо к ним: – Если то боярина Колбяты вои – похватают нас и обратно к боярину на расправу. Если ж – местного боярина либо волостеля – тоже запросто могут схватить да в холопы, ну а ежели княжьи – обязательно пытать будут, чьи мы – ордынцы аль хромого эмира? – А мы чьи, Фима? – Вот уж не ведаю. – Хитро взглянув на Ивана, тот развел руками. Потом заторопил: – Давай-ко в кустах притаимся – вои-то скоро здесь будут. В деревню-то – через нас дорожка. Оба быстро свернули в густые заросли вербы, устроились поудобнее, захрустев валежником. Как раз вовремя – поднимая копытами пыль, стремительной лавой пронеслись мимо них всадники. В шлемах, кольчугах, с мечами. По мнению кое-что успевшего рассмотреть Раничева, кольчужки были так себе, совсем не соответствующие исторической правде – какие-то уж чересчур удобные, приталенные, сидевшие на воинах, словно вторая кожа – даже ни одно колечко не звякнуло, наверняка не из железа даже, какая-нибудь пластмасса. В общем – хорошо заметная халтура. – Не Колбяты люди, – проводив всадников взглядом, захрустел кустами Ефим. – Княжьи или местного какого боярина. Колбятиных-то я знаю. – Халтурщики, – выбрался на дорогу Раничев. – Кольчуги – и те черт-те как сделаны. Могли б уж и постараться. – Ну вот. – Скоморох обиженно поджал губы. – Опять ты непонятные словеса говоришь. – Ты – так всегда понятные, – язвительно откликнулся Иван. – Ну что? В деревню, конечно, не пойдем? – Конечно, не пойдем. Там уж нас сразу захомутают. Раничев пожал плечами и, не говоря больше ни слова, быстро направился к лесу. Позади него тяжело затопал Ефим Гудок. – Слушай, – неожиданно обернулся к нему Иван. – Забыл спросить, Гудок – это фамилия такая? – Фамилия? – удивился Ефим. – Опять не наше слово. А Гудок – прозвище. – От завода иль паровоза? – Да ну тебя со словами твоими. На гудке играют, будто не слышал? – Ну как же, как же… – Раничев усмехнулся. И вправду, был такой средневековый музыкальный инструмент, трехструнный, а иногда – и с одной струной, играли на нем смычком. Вот только Ефим откуда про него знает? Исторические кроссворды разгадывал? Хотя у них вся секта с уклоном в историю, вернее – в псевдоисторию. Ну не было тогда таких ярких рубах, что красовались на некоторых в скиту, и кольчуг таких не было… – Одначе скоро в Угрюмове будем, – шагая рядом, с улыбкой сказал Ефим. – Солнышко-то на полудень пошло. И в самом деле, солнце давно уже перевалило полуденную отметку и теперь лениво скатывалось к лесу. Впрочем, прохладнее от этого не стало, и Раничев нарочно жался ближе к краю дороги, куда доставала тень от тянувшихся по краям деревьев. Однако лес вскоре кончился. Дорога заметно расширилась, с обеих сторон ее потянулись поля, перемежаемые березовыми рощами и дубравами, темные вершины елей, затянутые дрожащей голубой дымкой, маячили лишь у самого горизонта. Впереди, поднимая слежавшуюся желтую пыль, заскрипели колесами возы, груженные старой соломой и каким-то пузатыми, странно пахнущими бочками. – Смерды али людины, – задумчиво произнес скоморох. – Деготь везут да солому. Давай-ко нагоним. Оба прибавили шагу. Иван молчал, недоверчиво размышляя над словами своего спутника относительно близости города. Что-то на это было не очень похоже: ни шоссе, ни узкоколейки, ни вышек сотовой связи. Да еще телеги эти – ну точно, какая-то захудалая деревня типа бывшего колхоза «Светлый путь», а уж никак не Угрюмов. – Бог в помощь, добрые люди, – догнав обозников, вежливо поздоровался Ефим. – Счастливой торговлишки. – Не торговать мы, – откликнулся сидевший на первой телеге чернобородый мужик в лаптях и грязной посконной рубахе. – Боярину оброк везем. – Ах вон что… До града можно ль с вами? – Сидайте. – Мужик подвинулся к краю. – Лошаденка справная, да и места, чай, хватит. Раничев и Ефим уселись рядом с возчиком. Иван блаженно потянулся – чувствовалась накопившаяся усталость, а на телеге ехать, это вам не на своих двоих. – Лучше плохо ехать, чем хорошо идти! – тут же высказался он. – Теперь уж до шоссе доберемся, а, Ефим? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-posnyakov/persten-tamerlana/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.