Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Страсти по Марии

Страсти по Марии
Страсти по Марии Жюльетта Бенцони Интриги Марии #2 Мария де Шеврез – фрейлина французской королевы Анны, жены Людовика XIII, – осталась в воспоминаниях современников женщиной безудержной в страстях и неуемной в интригах, перед которой не мог устоять ни один мужчина… Жюльетта Бенцони Страсти по Марии Часть первая Мария и кардинал Глава I Вот и свиделись, Дампьер! Что же с ней произошло? Всякий раз, вспоминая тот ужасный день пути на Вержер, когда она думала, что пробил ее последний час, Мария задавалась этим вопросом и не находила ответа. Была ли это неожиданно снизошедшая покорность высшей воле, с которой она не переставала бороться все двадцать шесть лет своего существования? Усталость ли от изнурительной борьбы, когда неделями, а то и месяцами ей приходилось держать в своих руках нити обширного заговора, число участников которого, как и падающие теперь с неба снежинки, не поддавалось счету? Угрызения ли совести по поводу невольного участия в судьбе бедняги Шале, чья ужасная смерть будила тяжелые мысли? Разочарование ли в необычном поведении супруга, которым поначалу она, казалось, могла манипулировать как марионеткой? Или же то была последняя, с блеском разыгранная, комедия: прекрасная грешница препоручает себя Божьей воле и, взамен трагической, обретает праведную судьбу? Но такой выбор требует мужества: нужно обуздать страх смерти и покончить с исступленным желанием жить как прежде, еще не успев вдоволь насладиться славой и успехом. Странное дело, но от всех этих мыслей не осталось и следа, стоило ей в двух всадниках, догнавших ее на взмыленных лошадях, признать Габриэля де Мальвиля, бывшего ее пажа, года три как служившего в мушкетерах, и его друга Анри д’Арамиса, предложивших ей защиту от возможных обидчиков. Проблемы решались сами собой: шестеро и даже семеро бродяг мало что значили против двух шпаг, считавшихся одними из лучших в королевстве. Правда, и неприметный с виду кучер Перан одним ударом кулака мог бы наповал уложить быка. Наспех собранная верной Анной в дорогу, обессиленная от волнений и спешки, Мария была благодарна своим спасителям. – Но откуда же вам стало известно о грозящей мне опасности? – поинтересовалась она. – Об этом было нетрудно догадаться, – ответил Мальвиль. – Смерть молодого Шале настроила против вас всех его родственников, а молва в растревоженном городе бежит весьма прытко. Мсье д’Арамис и я, испросив у мсье де Тревиля увольнение, тут же были отпущены. Если не вдаваться в подробности, можно сказать лишь одно: у вас, мадам, есть некий воздыхатель в рядах мушкетеров. – Чему ж тут удивляться? – вздохнул Арамис, белозубо улыбаясь. – Это же естественно, если речь идет о мадам де Шеврез. Молодой мушкетер был соблазнителен, элегантен, отличался благородной осанкой. Его лестное замечание, пусть и высказанное на пыльной сельской дороге, вернуло герцогине утраченное было кокетливое настроение. – Вы в том уверены, мсье? – Безусловно, мадам, и весьма пылкий… – Нам теперь не до мадригалов! – остановил друга Мальвиль, не оценив сказанного. – Но, Габриэль, вы же сами затеяли этот разговор! – заметила Мария, смеясь. – Так что же мы теперь будем делать? – Мы не оставим вас до замка Вержер. Там вы будете в безопасности, поскольку окажетесь под защитой вашего брата, герцога де Геменэ, ему вы вверены решением короля. А чтобы вы прибыли туда целой и невредимой, мы вас и сопровождаем. Так что возложенная на нас миссия будет исполнена без нарушения воли Его Величества. При этих словах Мария улыбнулась: – Мне было бы надежнее с вами, Мальвиль! Да, я обожаю брата и очень люблю свою невестку, но ничего не слышала об их пребывании в Вержере и потому спрашиваю себя, какие же это родственные чувства могли привести их сюда в столь неподходящее время. Я никогда не смогу простить мужа, упрятавшего меня сюда не моргнув и глазом! А ведь он знал, что я окажусь в западне, откуда живой мне вряд ли суждено выбраться. – Не вините его! – горячо запротестовал Габриэль. – Его светлость не способен на подобную низость! Он ничего не знал о подвохе и лишь исполнял данное им обещание… – Обещание?! Кому? Королю? – Разумеется. Милостиво согласившись на ваше возвращение из Нанта, после того как ваш супруг выступил с защитой в ваш адрес, король поставил перед ним одно непременное условие: сопровождать вас ему будет дозволено лишь до земель Роан-Геменэ, которые определены для вас местом ссылки. Тем самым король дал понять, что указ о принудительном поселении никоим образом не распространяется на вашего супруга. – Неужели? Но скажите же мне тогда, как обо всем этом стало известно вам? Ведь мушкетеры не охраняют двери почивален… – …а если уж и несут там службу, то никогда и ничего не подслушивают, герцогиня! – продолжил Габриэль. – Просто так случилось, что наш Арамис кокетничает с одной из фрейлин двора, которая питает к нему интерес и выказывает истинную изворотливость, если хочет удовлетворить свое женское любопытство! – Если хочет оказать дружескую услугу, – с невозмутимым видом уточнил тот, о ком шла речь. – Нет ничего такого, чего бы она не сделала ради помощи ближнему, а то и из естественного желания заслужить похвалу. – В таком случае я благодарна ей так же, как и вам, мсье! – от души воскликнула Мария. Ей до смерти хотелось узнать имя этой фрейлины, но она воздержалась от расспросов, понимая, что никто ничего ей не скажет. Она решила, что все как следует обдумает, но лишь после того, как все вокруг немного поуляжется. Должно быть, эта фрейлина из окружения королевы-матери; в достаточной степени приближена, потому и знает о происходящем при дворе короля; вероятно, достаточно хороша собой, чтобы соблазнить такого мужчину, как Арамис. А таких красавцев не так уж и много! Но сейчас ей не до него, теперь решить бы, куда ей направиться, если она откажется ехать к брату. – Надо подумать, куда же я могу поехать… Дампьер под запретом, значит, и Лезиньи тоже, раз у меня нет права приближаться к Парижу ближе чем на десять лье. Отпадают и замки отца: Монбазон, Кузьер, Рошфор-ан-Ивелин. Впрочем, отец все равно отказался бы принять меня. Так что за границу. И если я рассуждаю правильно, только не Англия, а потому придется выбрать Лорен! Пусть нет для меня места на земле отца, но есть место, где мне довелось впервые увидеть белый свет, – это земля моей матери, Мадлен де Ленонкур. Там я буду чувствовать себя по-настоящему дома, замужество же сделало меня герцогиней Лоренской. Да, думаю, это лучшее из возможных решений… Вы согласитесь сопровождать меня, мсье? Арамис бросил взгляд на своего товарища и вздохнул так, что у нее защемило сердце. – Для меня это стало бы безмерным счастьем, мадам… – …но пришлось бы пренебречь долгом, да и Мальвиль не позволил бы. Успокойтесь, мне просто хотелось испытать вас. Просить вашего эскорта стало бы слишком малой толикой признательности за то, что вы сделали для меня. Я теперь обязана вам жизнью и никогда этого не забуду. Прощайте же, спасители мои, и еще раз спасибо! – «До свидания» услышать было бы много приятнее, – укорил ее Арамис, целуя протянутую ему руку. – Если бы это зависело только от меня, я сделала бы все, лишь бы разделить с вами это удовольствие, уверяю вас. Но на все воля Господа! К удивлению Марии, мушкетер осенил себя крестным знамением и произнес: – Да будет свято имя его! Видя ее недоумение, Мальвиль пояснил со смехом: – Не удивляйтесь, мадам, мой друг Арамис стал мушкетером не по призванию. Как и я, он прельстился на престиж, плащ и перья на шляпе. Если бы не это, он наверняка уже был бы священником. – Вас влечет церковь, мой друг? – осведомилась герцогиня. – Это так, и я, несомненно, вернусь в лоно ее, теперь же душой и телом я мушкетер, и пребывание в рядах мушкетеров – блаженство для меня. – И форма весьма вам к лицу! Что ж, тогда до свидания! – То станет истинным и огромным счастьем! Не обратив внимания на сквозившую во взгляде Мальвиля усмешку, он проводил герцогиню до кареты, помог подняться по ступенькам и задержал протянутую для поцелуя руку: – Возвращайтесь как можно быстрее, время уже тяготит меня! Был он столь мил, что Мария на мгновение оказалась во власти нахлынувшей грусти: после недавно пережитых ужасов это возможное увлечение могло бы оказаться как нельзя кстати. Тем временем подошел прощаться и Габриэль. – Будьте благоразумны и осмотрительны, – мрачно произнес он. – Те, кто готовил вам ловушку, на этом не остановятся. Мы, конечно же, поставим в известность о случившемся герцога, однако нужно ехать как можно дальше и на месте подыскать среди окружения надежную защиту. – Не беспокойтесь, об этом я позабочусь. И еще. Знаете ли вы, куда направился мой супруг? Он что же, возвратился после исполнения своего обещания в Нант, или же он… – Он возвращается в Дампьер, где ему предстоит дожидаться воли Его Величества. Король покинет Нант завтра при любых обстоятельствах. Его путь будет лежать через Шатобриан, Витре, Лаваль, ле Манс, Шартр и Рамбуйе, а нам предписано догнать его и присоединиться к свите. Путешествие займет по меньшей мере три недели. – В таком случае я заеду в Париж. Мне нужно взять украшения, они мне могут очень понадобиться, но заскочу туда лишь на минутку и тут же отправлюсь дальше, на восток. И она пустилась в путь в опаленные жарким солнцем последние дни августа 1626 года, под стрекотанье стрекоз, блеснувших крылышками в поднятой пыли, и гудение пчел. Гордая и надменная… Возвращалась она обратно по заснеженной дороге под низким хмурым небом. Минувшие два года она едва заметила – пронеслись они словно один день: в Лорене ей был оказан теплый, радушный прием. Пребывая в пределах суверенного герцогства, она вновь испытала чувство приятного удивления: то был совсем другой мир – такой спокойной показалась ей здешняя жизнь. Суровое, столь любимое Марией очарование Бретани было прямой противоположностью этому приветливому краю. Тучность виноградников и хлебных полей являли собой поразительное благополучие Лорена. Воздух был напоен запахом спелой мирабели, в окнах сельских домов сверкали стекла, и нигде не были заметны следы нищеты. Еще лучше обстояли дела в Нанси, большом и богатом торговом городе, где для нее широко распахнул свои двери великолепный дворец, в котором герцог Карл IV и герцогиня Николь приняли ее как ближайшую родственницу, кем, собственно, она и была. Замужество за герцогом Лоренским Шеврезом из дома Гизов наделяло ее статусом их кузины. По правде говоря, к любезности, пускай и напускной, выказанной при встрече герцогиней Николь, весьма скоро примешался налет недовольства, как только та заметила, что муж ее не устоял перед чарами явившейся к ним сирены, а их безмятежное до той поры супружество почти пошло прахом. Поскольку Мария долгое время была лишена чувственной близости, ей не составило особого труда сделать Карла своим любовником. И нельзя сказать, что без удовольствия! В свои двадцать один год – на пять лет моложе ее, на четыре моложе своей супруги – это был красивый молодой человек: светловолосый, высокий и мускулистый, со скуластым широким лицом, живыми голубыми глазами и крупным носом. Любезный, словоохотливый и недалекий, охотно ухватившийся за предложение дяди – герцога Генриха – взять в жены его дочь Николь вместе с титулом принца-консорта. О чем Николь, став полноправной герцогиней и не питая ни малейших иллюзий, сказала со вздохом: «Увидите, у этого повесы все пойдет прахом!» У страстно влюбленного Карла для соблазнения красавицы-кузины было все, а та не только не воспротивилась его вниманию, но, напротив, лишь полнее распахнула перед ним арсенал своих прелестей и вскоре обладала даже большей властью над ним, нежели его супруга-герцогиня. И потекли нескончаемые празднества, балы, поединки, концерты, балеты, комедии и выезды на охоту. «Ей не составило никакого труда взбудоражить весь двор, по причине чего герцог Карл и его жена запустили дела, потерявший голову герцог принес ей в подарок хорошо знакомый герцогине бриллиант, а потому она назавтра же отнесла его назад принцессе».[1 - Тальман дэ Рэо. (Здесь и далее примеч. авт.)] На самом деле все дело было в ее гордости, не позволившей ей принять отнятое у той, у которой она уже забрала мужа. Как бы то ни было, если раньше бедная Николь хранила тень надежды, то теперь иллюзии разлетелись в прах. Марии же, чтобы не быть обвиненной в бессердечии и корысти, проще было отказаться от бриллианта. Едва ли не официально возведенная на престол герцогиня де Шеврез сладострастно вкушала атмосферу этого бесконечного праздника, королевой которого и являлась. Клубы фимиама, пусть и не всегда искренние, одурманивали, ими хотелось дышать вновь и вновь, но они были не в состоянии заставить ее забыть главный двор Франции и то место, которое она еще недавно занимала при королеве. Она вполне искренне желала смерти королю Людовику и кардиналу Ришелье, так что однажды, уверившись в своем влиянии на герцога Лоренского, она поспешила вновь окунуться в захватывающую политическую игру. От королевы Анны Австрийской, безутешной после отъезда верной подруги, получала она длинные грустные письма. Королева-мать избегала ее и не скрывала этого. Помимо всего прочего, молодая герцогиня Орлеанская – супруга герцога Гастона Орлеанского, брата Людовика XIII, была беременна, тогда как Анна не имела ни малейшего желания иметь ребенка. Это вызывало постоянную нервозность, со временем лишь нарастающую: королю нужен был наследник, и на горизонте вырисовывалось отречение! Анне так не хватало мужества Марии, ее стойкости к жизненным напастям, и она неоднократно обращалась к королю с просьбой о помиловании герцогини де Шеврез, но, разумеется, всякий раз без малейшего успеха. Клод де Шеврез со своей стороны предпринял несколько робких попыток, испросил даже позволения для своей жены поселиться в Оверне или в Бурбоннэ, где он смог бы за нею проследить. Смертельная опасность, которой она едва избежала, да и опасение, что жена могла заподозрить в причастности к этому его, не давали ему покоя. Король отчасти согласился с его предложением, герцог даже посетил Нанси, чтобы донести новость до супруги и заключить с ней нечто вроде перемирия. Согласитесь, что для молодой женщины случай вновь обрести утерянное влияние на мужа был более чем подходящим. При встрече со страстно любящим ее супругом, долгое время не вкушавшим ее чарующих прелестей, Мария раскрыла для него свои объятия и свою постель, и тот вновь, как и прежде, оказался у нее в подчинении. Но стоило ему лишь попытаться увезти Марию к себе, как тут же зазвучала иная песня: грубыми удовольствиями французской провинции ее уже было не прельстить. Герцогине де Шеврез хотелось по меньшей мере вернуться в дорогой ее сердцу Дампьер. И ничего другого, а если Шеврез желает радостей тесного с ней общения, то все в его руках. Пусть найдет общий язык с королевой, пускай они объединят усилия. Она же покинет свой Лорен не раньше, чем все для этого будет готово… И герцог де Шеврез, поджав уши, словно побитая собака, отправился в дорогу с единственным утешением в душе. То была надежда, что Мария, решившись покинуть Нанси, в конце концов вернется к нему. Положение в городе начало тяготить ее, выстроенный ею треугольник восстановил против герцогини даже наиболее ярых и последовательных ее приверженцев, чего она никак не ожидала. Сама ли она приняла решение поселиться в Бар-ле-Дюк, поместье герцогини Николь, находившемся в двадцати лье от столицы и жалованное лично королем Франции, или нет, остается под вопросом. Весной 1627 года Карл де Лорен явился в Париж, чтобы обсудить кое с кем возможность возвращения своей любовницы, а при случае и попытаться выступить в ее защиту. Ничего не добившись, впрочем, как и многие другие, он возвратился назад и бросился искать утешения в объятиях Марии, для чего ей был подобран один из красивейших домов в верхней, утопающей в садах, части города, с видом на плавные изгибы петляющей внизу реки Онзен. Гнездышко оказалось прелестным, неприметным для постороннего глаза и несравненно более приятным, нежели покои герцогского дворца, в закоулках коридоров которого легко было натолкнуться на негодование герцогини Николь. Крах усилий обоих ее посредников привел Марию в ярость. Она решила, что настало время защиты своих интересов собственными силами, для чего требовалась новая коалиция против Франции кардинала Ришелье. Для интриги как нельзя кстати сложились и благоприятные обстоятельства. Сначала стало легче дышать королеве, поскольку в Париже спустя всего десять месяцев после вступления в брак скончалась герцогиня Орлеанская, родив при этом крепенькую и здоровую девочку – то была Анна-Мария-Луиза Орлеанская, которой в будущем предстояло стать великой. Но в ту пору на нее никто не обратил внимания, она была всего лишь новорожденной девочкой, и Анна Австрийская уверовала, что надолго сохранит за собой трон, не прилагая к тому особых усилий, поскольку наследный герцог Орлеанский не имел ни малейшего желания обременять себя новой женитьбой. Знать была поражена плевелами неповиновения: в сентябре стало известно о загадочной смерти в донжоне Венсена маршала д’Орнано. По официальной версии, причиной послужил приступ уремии, но в своем «голубом салоне» маркиза Рамбуйе, повелительница острословов и жеманниц, не побоявшись темницы, заявила, будто бы маршалу дали «достойную его веса дозу мышьяка». Еще одна трагедия приключилась на следующий день после смерти герцогини Орлеанской: неисправимый дуэлянт Монморанси-Бутвиль сложил свою упрямую голову на плахе – он дрался с маркизом де Бевроном прямо на Королевской площади, в два часа пополудни, зная об эдикте, запрещавшем дуэли. Кардинал явил редкую непреклонность, и молодой повеса, к глубокой скорби возмущенных Монморанси и большей части высшего света, был казнен. Мадам де Шеврез удалось-таки сплести сети нового аристократического заговора, пошатнувшегося было после смерти Шале. Письменные послания, в написании которых ей помогал и герцог де Лорен, по большим и малым дорогам разносимые посыльными, поддерживали огонь в тлеющем со всех сторон королевстве. Был составлен и план: Карл де Лорен выступит со своим войском на Париж, граф де Суассон и герцог Савойский вторгнутся в Прованс и в земли наследника престола. Что касается наставников-протестантов, те, в нарушение договоренности, овладевают Лангедоком и развязывают в регионе религиозную вражду. Но для этой последней части программы была необходима помощь Англии, и Мария возобновила переписку с герцогом Бекингэмом, все еще негодовавшим по причине отлучения от Франции и от королевы Анны, отношения с которой были столь неуклюже скомпрометированы в садах Амьена. Красавец Георг принялся снаряжать военные корабли, готовясь бросить их к берегам Франции – с разных ее концов доносилось бряцанье оружия. Короче, герцогиня де Шеврез была готова бросить на королевство Людовика XIII половину Европы, лишь бы вернуться в Лувр победительницей, пусть и во вражеском обозе. Королева, будучи осведомленной обо всех этих действиях благодаря их переписке, аплодировала ей. И случилось наихудшее. Чтобы поддержать усилия герцога Лоренского, подвигнутого на то его любовницей, и упростить отношения, Бекингэм направил в Нанси одного из ближайших своих приближенных, лорда Монтэгю, с которым Мария познакомилась, будучи в Англии по случаю бракосочетания Карла I и Генриетты-Марии Французской. Тогда они лишь подружились, не более того. Лорд был не лишен привлекательности, но Марии, страстно увлеченной в ту пору Генрихом Холландом и в высшей степени занятой установлением дружеских отношений с Бекингэмом, недоставало времени на других мужчин. Теперь все было иначе, и, чтобы в подробностях изложить план Бекингэма по уничтожению Франции, он встретился с герцогиней в ее доме, в Баре. Мария пришла в полный восторг, узнав о подготовке трех английских эскадр с десятью тысячами солдат на борту для высадки на остров Ре с тем, чтобы оказать поддержку протестантам Ла-Рошели. Рассказ прибывшего она слушала внимательно, пристально вглядываясь в него, словно видела его впервые. Перед ней стоял элегантный и несколько отстраненный белокурый англичанин, свободно изъяснявшийся на двух или трех языках, неуловимо похожий на столь любимого и до сих пор не забытого ею покойного Холланда. И когда он объяснял герцогине, как один из флотов англичан направится к Ла-Рошели, а два других будут блокировать устья Луары и Сены, она лучезарно улыбнулась, и Уолтер Монтэгю, растеряв всю свою британскую чопорность, вспыхнул словно поднесенный к пламени факел. Их взаимное влечение было тем более страстным, что в силу сложившихся обстоятельств к нему примешивались и необходимость конспирации, и мимолетность самой связи. Благосклонно принятому герцогом Лоренским Карлом, заявившим, что его войска тронутся с места лишь после того, как отчалят англичане, Монтэгю предстояло посетить еще Савойю, Швейцарию, Голландию, Венецию, а в Бретани встретиться с Роанами, родителями Марии. Он уехал вслед за ней, устремившейся к своим адресатам, чтобы поддержать рвение властей предержащих особ, на помощь которых приходилось рассчитывать. Нужно было везде успеть и всюду просить или обещать военную силу, которая принесет их хозяевам кусок столь лакомого пирога, каковым являлась Франция. Казалось, все шло хорошо. Пришли известия, будто бы Бекингэм высадил войска и готов к вторжению. Следует заметить, что, присоединившись к этой авантюре, Анна Австрийская сказала «фи» своим королевским обязанностям. Мария и ее сподвижники не учли лишь одного существенного обстоятельства, а именно – грозную пару: короля Людовика XIII и его министра, кардинала Ришелье. Началось все, казалось бы, удачно: двадцать второго июля 1628 года Бекингэм ступил на землю острова Ре. С ним было около пяти тысяч войска и сотня всадников, прибывших на ста кораблях. Впечатляюще, но недостаточно для победы над героическим Туара, нашедшим укрытие в форте Сен-Мартен, где он с успехом держал оборону. Король и кардинал тут же выступили в поход с тем, чтобы доставить провиант и взять в осаду Ла-Рошель. В ночь на тридцатое октября на остров Ре были высажены элитные войска. Туара отбил натиск англичан. Спустя несколько дней маршалом Шомбергом остров был отбит. Преследуемые по пятам Бекингэм и Субиз сели на корабль и убрались восвояси, оставив брошенными более полутора тысяч убитых. Оставшиеся в живых, лишенные провианта и медикаментов, умирали от голода и болезней рядом с требующими ремонта кораблями. Оставив англичанам их проблемы, Ришелье соорудил знаменитую плотину, осадил Ла-Рошель и обрек тем самым горожан на голод. К концу августа 1628 года, вызвав недовольство своих подданных, Карл, король Англии, и Бекингэм подготовили к переброске войска и новый флот. А второго сентября в Портсмуте некий Джон Фелтон, офицер, доведенный до отчаяния нищетой и притеснениями, нанес герцогу Бекингэму прямо в сердце смертельный удар кинжалом. Около трех месяцев прошло с той поры, когда из уст Карла Лоренского услышала Мария ужасную новость, а время и теперь еще не притупило испытанное тогда потрясение. Оно было столь сильно, как если бы ей пришлось потерять горячо любимого брата. Любовь к Холланду, казалось, оберегала ее от излишнего увлечения герцогом Бекингэмом, но, испытав по получении известия тяжкое страдание, Мария поняла, что любила его гораздо сильнее, чем ей казалось. Едва Карл прочитал письмо, как у нее подкосились ноги и она рухнула без сознания, что изрядно герцога удивило, однако ничуть не взволновало – женщины столь впечатлительны! Однако с того самого времени карты легли совсем иначе: Бекингэм был главным козырем в опасной игре, развязанной Марией против Людовика XIII и кардинала Ришелье. Несложно догадаться, что же за этим последовало: Бекингэм убит, англичанам не удалось вновь захватить остров Ре, а принцы крови, все, как один, продолжали дожидаться несостоявшегося успеха Англии, не двигая при этом на Францию свои войска. В особенности после того, как обреченная на голод Ла-Рошель сдалась на милость победителя. К первому ноября все было кончено. Ришелье, став освободителем, укрепил свои позиции на всех направлениях. Мария ненавидела его как никогда прежде. Он отнял у нее все: будущее, надежду на реванш и последнего любовника: когда клинок Фелтона входил в сердце Бекингэма, Уолтер Монтэгю был уже в Бастилии. Излишне уверенный в себе английский дипломат недооценил сплетенную кардиналом агентурную сеть, наброшенную на королевство. Двое басков следовали за ним по пятам через всю Европу и как-то вечером, когда он собрался было с визитом к Марии в Бар-ле-Дюк, был замечен де Бурбоном, охранявшим последний рубеж перед границей с Лореном. С горсткой людей тот пересек упомянутую границу – герцогство Бар на самом деле было вассалом короля Франции – и без труда захватил и Монтэгю, и его слугу, и его чемодан, доверху набитый бумагами, о содержании которых никто и ничего толком знать не знал и ведать не ведал, но которых было вполне достаточно, чтобы скомпрометировать многих людей: коалиционных принцев – вне всякого сомнения, мадам де Шеврез – с уверенностью, а может, и саму королеву. В течение многих и многих дней сновали по дорогам курьеры. Герцог Лоренский протестовал против незаконного вторжения Бурбона в свои земли. Вместе с королем Англии он требовал освобождения Монтэгю, бумаги которого невероятным образом не содержали ничего, что могло бы скомпрометировать королеву. Как один, так и другой настойчиво просили о возвращении мадам де Шеврез, их «горячо любимого друга». Вздыхала по ней и королева, наконец за нее просил и герцог де Шеврез, желая, чтобы вернули ему супругу, что и было сделано. В течение продолжительного отсутствия жены он не прекращал верноподданнически служить королю, за что тот жаловал ему звание Первого дворянина Его Величества и титул пэра Франции. После тщательных размышлений Ришелье не то чтобы согласился, а скорее высказал мысли вслух: – Уж лучше пусть герцогиня будет во Франции, здесь легче за ней присмотреть, что невозможно сделать, пока она у герцога Лоренского, с ним она делает все, что ей вздумается. Людовик XIII вопросительно приподнял бровь: – Не думаете ли вы включить это в условия мирного договора, как того желает король Англии? – Слишком много было бы ей оказано чести! Поскольку договор будет подписан весной, вернем ее ближе к концу года. Но, разумеется, не может быть и речи о ее возвращении ко двору. До Дампьера ей надлежит добраться незаметно, без огласки и проживать там тихо и безвыездно. Таково наше предложение! – Она согласится на все, что бы от нее ни потребовали, лишь бы вернуться во Францию, – дернул плечом король. – Обещание-то она даст, но чтобы смириться… Интриги у этой женщины в крови! – Сир, и вы, и я, мы оба знаем об этом, как и то, что здесь будет проще за ней следить. Помимо этого, семейство покойного Шале не отказалось от отмщения. Так что и Шеврез будет вынужден оберегать ее и действовать согласно нашим ожиданиям, если хочет сохранить ее. Следовало бы ему напомнить об этом. – Что ж, пусть будет так, как вы того желаете, – вздохнул Людовик XIII, заканчивая беседу. Устроив все надлежащим образом, мадам де Шеврез вернулась в Дампьер, увозя с собой одно из тех напоминаний о своих странствиях, о котором никому, кроме нее, еще не было известно, – несколькими месяцами ранее она произвела на свет еще одну малышку, Шарлотту-Марию, которой вскоре надлежало получить фамилию Шеврез, а в лице герцога Карла – крестного отца, и при этом ни герцог де Шеврез, ни герцог Карл не могли с уверенностью сказать, чей же это был ребенок. В списке значились три кандидата: герцог Лоренский, ее дражайший супруг Клод, посетивший ее в Нанси, и, наконец, лорд Монтэгю. Мария не могла отдать свой голос кому-то одному из них, малышка была похожа лишь на саму себя, что давало ей шанс и оставляло загадку без ответа. Хотя к Дампьеру они подъезжали двадцатого декабря, погода была не по сезону – тихая и сухая, сменившая шквалистые порывы промозглого ветра оставленного ими Бар-ле-Дюка. Тяжело груженный, запряженный шестеркой лошадей, экипаж заканчивал свой немалый, в семьдесят пять лье, путь при сносных условиях по сухому тракту. Больше не нужно было искать бревна, чтобы вытащить из грязи провалившиеся по ступицы колеса, или солому, чтобы путешественникам ступить на землю ногами, облегчая тем самым упряжь. Герцогиня де Шеврез переносила все тяготы пути безропотно и мужественно. Внутри экипаж, крыша и задник которого были увешаны различным багажом, отличался богемной изысканностью и уютом. Ранее, направляясь в Лорен, Мария царствовала в нем одна, не считая Анны, верной своей камеристки родом из Бретони, теперь же с ней ехала еще и Симплисия, кормилица Шарлотты-Марии, всю дорогу продержавшая на руках по-британски невозмутимую, дававшую о себе знать лишь по случаю крайней необходимости малышку. Шарлотта если не спала, то блаженно улыбалась, выказывая тем самым столь покладистый характер, что даже не отличавшаяся материнскими чувствами Мария временами с удовольствием брала девочку на руки, наслаждаясь ее смехом и лепетом. С ними же находилась и бедняжка Эрмина де Ленонкур, кузина Марии по линии матери, успевшая уже к шестнадцати своим годам отличиться тем, что была изгнана из трех монастырей из-за непревзойденного легкомыслия. То подольет в кропильницу чернил, то утащит из запасника варенье, а то во время службы запоет что-нибудь этакое или подложит в кровати сестрам-насельницам лягушат. И никакие наказания, будь то заточение в погреб или в темный платяной шкаф, не смогли охладить ее пыл. Не зная, как поступать дальше, овдовевшая и потому в одиночестве влачившая семейные тяготы матушка ее Мадлен де Ленонкур слезно молила Марию попытаться сделать из дочери пристойную камеристку, для себя лично или для своих дочерей. Дескать, в атмосфере более непринужденной, нежели царящая в религиозных общинах, которую Эрмина просто ненавидит, из девочки может получиться хоть какой-нибудь толк. И Мария согласилась. Не в последнюю очередь из чувства симпатии к Мадлен, самого нежного и беззащитного в мире создания. А еще нравился ей и порой забавлял озорной, насмешливый взгляд сверкающих карих глаз, вольность выражений и пугающее прямодушие этой еще не вполне окрепшей девушки. К тому же Эрмина ничем не напоминала собой Элен дю Латц, бывшую некогда фрейлиной Марии и страстно влюбившуюся в Холланда, а после его смерти сделавшую правильный выбор и спрятавшуюся в одном из монастырей. Элен была красива и стала соперницей Марии, что не могло произойти с Эрминой, с ее большим ртом, крупными веснушками и вздернутым носом. Тем не менее округлая ее фигура, причиной чему являлось пристрастие к сладостям, груботканые платья старших сестер несла столь непринужденно, что это граничило с элегантностью. Новой хозяйке это внушало надежду, что молоденькая девушка, одетая надлежащим образом, в своей новой роли выглядеть будет вполне прилично. К счастью, та была чистюлей и следила за собой. Помимо того, она умела молчать, тогда как одна из ее сестер никогда не закрывала рта, а сдержанность и неболтливость слуг Мария ценила больше всего. Во время путешествия Эрмина чаще всего увлеченно смотрела в окно, чутко реагируя на увиденное. Внимание ее отвлекалось лишь на Шарлотту, которую она брала на руки всякий раз, как только кормилицу одолевал сон. Тут же она становилась разговорчивой, вполголоса болтая с девочкой на том непонятном языке, каким пользуются совсем маленькие дети и которым Эрмина, похоже, владела в совершенстве. – Как это у тебя получается? – поинтересовалась удивленная Мария. – Со стороны кажется, что Шарлотта понимает тебя. – Ну, как вам известно, дорогая моя кузина, у меня три младших брата и сестра. И потом, я люблю малюток. А когда любишь, понимаешь без труда. – В таком случае ты не будешь чувствовать себя неловко на новом месте, в Дампьере, где нас ждут мои дети. Не могу и не стану расписывать тебе, на кого они похожи, – мне едва удалось взглянуть на них перед спешным отъездом в Лорен, а с тех пор минуло уже два года. – Какого же они возраста? – Старшей должно быть десять, дорогому моему герцогу де Люину – восемь, Анне-Марии – шесть, Марии-Анне – два. Она теперь старшая сестра Шарлотты, ведь обе они из рода де Шеврез. – Хорошенькая семейка, однако! А вы по ним не скучаете? – Вообще-то не скучаю! Нет, если им потребуется моя помощь, я готова бежать к ним хоть на край света, но если я знаю, что они в надежных руках и ни в чем не нуждаются… – Значит, вы их не любите! – твердо заявила Эрмина и вернулась к созерцанию окрестностей, показывая тем самым герцогине, что высказанное ею мнение обсуждению не подлежит. Изрядно удивленная, Мария открыла было рот, чтобы поставить дерзкую девицу на место, но воздержалась – ей же достался кот в мешке, о манерах спутницы она могла лишь догадываться. Придется их поправить, но только не сейчас: утомленная поездкой, она не имела ни малейшего желания вдаваться в полемику. Силы нужно было сберечь для первой после длительной разлуки встречи с супругом. Впрочем, до встречи оставалось совсем немного, подтверждением чему явился возглас Эрмины: «О, какая красота!» Вскоре действительно показался Дампьер, и при виде красивого и дорогого ей замка, со стенами розового кирпича, белокаменными башнями, светло-синими крышами, с оголенными по зиме деревьями, с шепотом бегущей воды, у Марии радостно сжалось сердце. Лениво колышущийся над главными въездными воротами замка стяг с гербом де Шеврезов свидетельствовал о присутствии в замке хозяина и о приезде хозяйки. Жители Дампьера с радостными возгласами поспешили ей навстречу. Они, как, впрочем, и все живущие в герцогстве, искренне любили Марию, должно быть, за ее умение быть великодушной и приветливой. Когда карета въехала на переброшенный через ров мост, кучеру Перану потребовалась вся его сноровка, чтобы никого не покалечить: толпа была готова триумфально внести их на руках вместе с лошадьми. Мария приветствовала всех, улыбаясь и помахивая рукой, что немало озадачило Эрмину: доселе той не приходилось встречаться со столь впечатляющей популярностью господ среди своих подданных, и оттого ее мнение о новой ее хозяйке заметно возросло. У парадного подъезда их ожидал управляющий Боспиле, окруженный челядью, и, когда лакей открыл дверцу кареты, мужчины, все, как один, почтенно склонили головы, женщины же присели в реверансе. Наконец на ступенях появился Клод де Шеврез и направился навстречу супруге. – Все присутствующие здесь счастливы встрече с вами, мадам! – провозгласил он своим красивым голосом человека, привыкшего к повиновению окружающих. – Приятным ли было ваше путешествие? – Превосходным, хотя в карете было тесновато! Как вы себя чувствуете? Герцог принял протянутую ему руку и помог жене спуститься, затем по-деревенски расцеловал ее в обе щеки. – Лучше всех, поскольку вижу вас! – искренне ответил он. – И кого же вы привезли с собой? – добавил он с удивлением, увидав на руках Симплисии младенца. Мария разыграла неподдельное изумление: – Это же наша с вами дочь, Шарлотта-Мария, я вам сообщала о ней в марте месяце. Вы что же, не получили моего письма? – поинтересовалась она, зная, что у него не было на то ни малейшего шанса, поскольку она ничего не писала. – Нет, не получал, но на дорогах все это время было столько неразберихи, что удивляться вовсе нечему. Так вы, значит, привезли мне дочь? – склонившись над мордашкой, прятавшейся в чепчике тонкого белого полотна с оборками, задумчиво произнес герцог. – Ну да! Еще одну, но в том, что я все еще не одарила вас сыном, не только моя вина… – Знаю, знаю… От этого она не менее желанна в нашем доме, а мы будем лучше стараться в следующий раз! Была в свою очередь представлена и Эрмина, статус кузины давал ей право на поцелуй в лоб, после чего все направились к дому. Здесь, в большом вестибюле, ожидали своей очереди дети и те, кто за ними присматривал. Старшая, не по годам серьезная, – Луиза, высокая черноволосая девочка с голубыми глазами, в сопровождении гувернантки мадам де Ла Тур, занимавшейся одновременно и младшей Марией-Анной, уменьшенной копией старшей сестры, только в противоположность ей совершенно неугомонной. Они держались неподалеку от брата, маленького герцога Людовика-Карла де Люина, стоявшего подле своего гувернера мсье де Февра. Симпатичный мальчик, жгучий брюнет с красивыми темными глазами; когда он нетвердым шагом приблизился к Марии для поцелуя руки со словами «матушка моя», сердце матери затрепетало. Она не удержалась и склонилась, чтобы поцеловать его: – Господи, как вы выросли, сын мой! Недалек тот день, когда вам вручат шпагу! – Я прошу Бога, чтобы этот день поскорее наступил! Мне так хочется служить королю! – И вы туда же! – вздохнула молодая женщина. – Вы же не из рода де Шеврез, чтобы с такого раннего возраста заразиться этим недугом. – Мой отец разве им не болел? – Увы, да! – А почему «увы»? – Это я вам объясню позже. Теперь же позвольте мне обнять ваших сестер. К тому же я им привезла еще одну, совсем крошечную. Ее зовут Шарлотта-Мария! – Опять девочка! О, матушка, когда же наконец рядом со мной будет кто-нибудь не в юбке? – Когда это будет угодно Господу, Людовик! Когда это будет угодно Господу! Мария расцеловала дочерей, на некоторое время задержав на руках Марию-Анну, родившуюся в Хэмптон-Курте, воскрешая в памяти лицо того, сходства с кем этого светловолосого создания она так боялась, но природа милостиво хранила свои секреты от окружающих, и если Мария-Анна на кого-то и походила, то скорее на свою бабушку по материнской линии, Мадлен де Ленонкур, умершую вскоре после появления на свет Марии. Если малышка и родилась от Генриха Холланда, то сходство пока что не было заметно. С легким сердцем Мария вернула девочку няне, поблагодарив ту за отменный вид и самочувствие ребенка. Впрочем, с виду чувствовали себя хорошо все, отсутствия матери рядом не замечалось ни в чем. Этим она осталась весьма довольной – что может быть неприятнее детей, не перестающих хныкать и требовать свою мамашу? Если бы у нее были такие дети, она никогда не смогла бы осуществить те головокружительные прожекты, что были ею начаты, главным смыслом которых было возвращение себе утраченного места подле королевы! Отдав Шарлотту и Симплисию на попечение мадам де Ла Тур – вдове лет сорока, обходительной и во всем сведущей, немного набожной и достаточно твердой, но не настолько, чтобы прослыть суровой, с тем, чтобы та занялась их обустройством, Мария в сопровождении Анны удалилась в свои покои, прихватив с собою и Эрмину, уверявшую, что ее лучше было бы поселить вместе с детьми. – Настало время обучения, – объявила Мария. – Заниматься ты будешь со мной, а не с моими девочками. Однако первый урок переносился, теперь Марии было явно не до него. Ее переполняло счастье возвращения в свой дом, где все отвечало ее вкусу. Она радовалась прелести собственной комнаты, обитой узорчатой тканью нежных коралловых тонов, с большой кроватью под белыми страусовыми перьями, с мягкими восточными коврами и дорогой мебелью. В камине ярко полыхал огонь, она поспешила к нему, чтобы согреть озябшие руки и ноги, приподняв тяжелые юбки, надевавшиеся с наступлением зимы. Ей, конечно же, неудобства были неведомы и в герцогском дворце Нанси, и в том же особняке в Баре, где она все устроила по своему усмотрению, только лоренская мебель, более дорогая и более массивная, была не столь изящна, как та итальянская туалетная, что она присмотрела, когда была одной из фрейлин при дворе королевы-матери Марии Медичи. И теперь она испытывала истинное наслаждение, восстанавливая в памяти обстановку тех лет – королевские покои, находиться в которых, не сомневалась Мария, ей было уготовано судьбой. В то время как Анна, помогавшая своей хозяйке сменить дорожный наряд на что-либо более подходящее для выхода к мужу на обед, преподала Эрмине первый урок, продемонстрировав все великолепие содержимого гардероба и шкатулок госпожи – в изгнании приходилось мириться с вынужденным отсутствием хранящихся в резиденции Шеврезов сокровищ! – Мария размышляла о ближайшем будущем. Зеркало отражало блистательную женщину, но не строгой и отстраненной красоты, а смягченной следами недавно перенесенных испытаний – ужасной смертью Шале, не отступавшей ни на шаг опасностью, ссылкой, наконец. Все эти злоключения наложили на ее черты едва уловимый ореол загадочности, отличающей великих авантюристов. Не сознавая причин превосходного своего настроения, облаченная в черное бархатное платье с глубоким декольте, открывающим обнаженные плечи и шею со сверкающими на ней бриллиантами, она разделила с мужем их первый после многомесячной разлуки совместный уединенный ужин. Клоду хотелось, чтобы все было по ее приезде именно так. Герцог ждал жену у нижней ступени лестницы, прошагав не один десяток шагов, и замер, глядя, как она спускается к нему по ступеням. Он тоже переоблачился и теперь был в темно-зеленом бархатном с золотым узором костюме, придававшем ему стати. Мария, вглядевшись в него пристальнее, нежели часом раньше, отметила для себя, что для своих пятидесяти лет выглядел он весьма живо, слегка похудел, а светло-голубые глаза вернули себе полузабытый огонек. И это вызвало у нее улыбку. Клод поднялся на несколько ступеней, предложил жене руку и проводил к столу. – Этим вечером вы чудо как хороши, мадам! – заметил он хрипловатым голосом. – Кажется, время делает вас лишь прекраснее, годы не касаются вас… – До сегодняшнего дня я насчитывала их всего двадцать восемь. Вряд ли это почтенный возраст, не так ли? – Мне известно, кому они подают знак о близости осени, тогда как вы вызываете в памяти незабвенную весну… – Вы что же, расположены поухаживать за мной? – спросила Мария, смеясь. – Вы не можете себе этого предположить? Скоро новый год, благословенное время для мужчин, ожидающих мира и любви. Время переворачивать самые темные страницы. Вы теперь с нами, вокруг все ваше! Этот замок, так же как и я, мечтает лишь о том, чтобы вновь заполучить вас. Клод усадил жену за великолепный стол – хрусталь и серебро, – накрытый для них возле горящего светлым пламенем камина, и задержал ее руку, прильнув к ней губами: – Не сомневайтесь в том, Мария! Вы знаете, что рядом с вами я всегда теряю терпение. Этой ночью вы будете моей… – Разве я не была вашей, когда вы приезжали в Нанси? – Не настолько, как того хотелось мне. В то время было между нами что-то недосказанное. Сегодня же мне хотелось бы начать все сначала. – Так тому и быть! Но сейчас я умираю от голода и жажды… Поданные к ужину паштет из дичи, угорь с зеленью, нашпигованная трюфелями куропатка, всевозможные сладости, окропленные вином из Беона и Шампани, были великолепны, и супруги отдали должное ужину. Клод сметал буквально все, да и Мария после кухни постоялых дворов, не всегда сносной, получала настоящее удовольствие от превосходно приготовленных любимых домашних блюд. За ужином они обменивались чем-то мало значимым вплоть до тех пор, пока слугой не был подан десерт, и Мария, устроившись в кресле с бокалом в руке, наконец спросила: – Не сообщите ли вы мне каких-нибудь новостей? Мне ничего не известно ни о дворе, ни о городе, словно я прибыла с края света. – Пожалуйста! Правда, до Нанси не столь уж и далеко, к тому же я не думаю, что наш кузен Карл не в курсе политических событий. Вам, должно быть, известно, что теперь обсуждаются условия мирного договора с Англией… – Это меня не интересует, а вот что делает и что говорит этот демон Ришелье… – Что вам сказать? Доверие к нему короля растет день ото дня. Правда и то, что деяния и обширные планы этого человека выходят за рамки обыденности. Продолжив войну с протестантами и англичанами, он основал в минувшем году Общество в защиту Новой Франции с тем, чтобы торговать с отдаленными областями, и я узнал от герцога де Лонгвиля, что тот построил в Гавре порт нового типа, со шлюзами. Напротив… – Вы что же, Клод, нарочно мне об этом говорите? Мне совсем не интересно знать, что строит или не строит этот мерзкий кардинал! – А вот это вас заинтересует: отношения кардинала с королевой-матерью лучше не стали. Известно ли вам, что она допустила его в Совет в надежде на то, что сможет править с его помощью? Но столкнулась с тем, что указания ее исполняются во все меньшей степени, и это настроило… – Ага, вот это уже лучше! И у меня созрело огромное желание как можно быстрее встретиться с моей крестной. – Беда в том, что вам позволено отлучаться из нашего герцогства лишь в направлениях, прямо противоположных Парижу и прочим местам королевского пребывания. – Знаю, знаю! Это совершенно невыносимо! – Ну-ну, Мария, наберитесь же терпения! Вам только что позволили вернуться сюда, это уже огромный успех. Королю нужно дать время свыкнуться с таким соседством, а вашим друзьям – возможность действия. – Король, король! Тысяча чертей, Клод, когда же вы перестанете размахивать этой тряпкой будто флагом во время всякого разговора? Известно ли вам, что я его не выношу? – Во всяком случае, он – опора того мира, в котором мы живем, от него зависят наши жизни. Сестра моя Конти скажет вам то же самое, как только прибудет навестить вас в ближайшее время. Она очень рада вашему возвращению и поручила мне заверить вас в полной своей симпатии к вам. При упоминании о золовке, Луизе-Маргарите Лоренской, графине де Конти, бывшей к тому же лучшей ее подругой, Мария немного успокоилась. – У нее все хорошо? Она все еще счастлива с Бассомпьером? – Как никогда! После тайного венчания им не довелось пожить вместе. Бассомпьер был вначале отправлен послом в Англию, затем долго не покидал армейскую службу. Однако мне редко приходилось видеть пары со столь же нежной супружеской привязанностью. Их любовь друг к другу с годами становится только крепче. – Это потому, что они уже не молоды. В зрелом возрасте любовь, должно быть, ценится гораздо выше, – задумчиво произнесла Мария. – Может быть. А вы, кстати, осведомлены о недавней женитьбе вашего отца? – Женитьба? Моего отца? В его-то возрасте? Ему же почти шестьдесят! – Верно! А в жены он взял совсем молоденькую девушку восемнадцати лет! – Вы смеетесь надо мной? У меня что же, теперь есть мачеха, которая на десять лет моложе меня? И которая… – она какое-то время занималась подсчетом на пальцах, – …на сорок два года моложе супруга? В это невозможно поверить! И где же он ее отыскал? – В одном из монастырей Динана. Имя ее Мария д’Авогур де Динан, и она прехорошенькая. – В каком же это смысле? – Ну, как вам сказать? Высокая брюнетка с нежным, словно цветок, лицом и прекрасными голубыми глазами, со статью богини и бросающимися в глаза прелестями. Новоявленная герцогиня де Монбазон, может быть, и вышла из монастыря, но ничуть не скрывает своего желания нравиться. И у нее огромный успех! Прекрасные ресницы Марии высоко взлетели. – Уж не хотите ли вы сказать, что мой отец к тому же и рогоносец? – Если и нет, то скоро будет. Ходят слухи, что он взял ее не непорочной. – И она жила среди монашек? Ну и чертовка, ну и девица! – Не совсем так. Говорят, в пятнадцать лет она потеряла невинность со своим братом, графом де Вертю. Мария вдруг рассмеялась и протянула Клоду бокал, чтобы тот снова наполнил его: – Это и вправду забавно! Потерять добродетель в объятиях графа де Вертю, такое может случиться только у нас. Надеюсь, этот юноша хотя бы был красив и бедняжка в достатке почерпнула от той любви мужества, раз не побоялась перебраться в постель Геркулеса. – Ваша привязанность к отцу так трогательна, Мария! – Уж не прикажете ли вы мне любить его? Этого тупицу, мужлана, который не смог сделать счастливой мою мать! Если эта Мария д’Авогур сможет за нее отомстить, я от всего сердца поблагодарю ее! А еще мне хотелось бы с ней познакомиться! – Долго ждать не придется. Новоиспеченная герцогиня поддерживает тесную дружбу с графиней де Геменэ, женой вашего брата, а им в ближайшие дни предстоит нанести нам визит, поскольку я пригласил их к нам на Рождество. Я могу отправить курьера в замок де Рошфор-ан-Ивелин, там живет чета Монбазон, и пригласить их присоединиться к нам. – Семейная встреча? Как мило, что об этом кто-то думает. Я, пожалуй, не прочь встретиться со старым брюзгой. Он, конечно, по своей привычке станет донимать меня упреками, изольет на меня всю свою желчь, а заодно и поток скверных предсказаний, пожалуй, это будет забавно. Вам бы следовало пригласить и свою сестру. – Разве я вам не сказал, что она скоро приедет? Остается надеяться, что Бассомпьера не задержат в Лувре. А теперь, Мария, – добавил он, поднимаясь и осушая одним глотком свой бокал, – думаю, настал час нам уединиться… – Вы так думаете? – игриво спросила она. – Я в этом более чем уверен. Клод обнял ее за талию, как если бы собирался пригласить на танец, слегка склонился, и губы его прикоснулись к шраму на ее плече, потом обожгли жаром ее шею. Рука его переместилась с талии на грудь. Мария видела, что муж не в силах противиться желанию, и почувствовала, как и ее тело отозвалось на этот зов. По спине, прелюдией к страстному желанию, пробежала дрожь. Клод был хорошим любовником, и в ожидавшем ее удовольствии Мария не сомневалась. Она выскользнула из его объятий, взяла за руку и увлекла за собой. – Значит, и в самом деле пришла пора нам уединиться, раз у нас даже не возникает желания устроить представление! И они устремились в спальню, будто молодые влюбленные, которым предстояло спешно подыскать себе убежище в стоге сена. Глава II Полночная всадница Тот новогодний праздник в Дампьере стал для Марии своего рода омовением в живой воде. На несколько дней позабыла она о политических кознях, о планах отмщения и жажде реванша, ощущая себя вновь обретшей семью молодой женщиной и хозяйкой дома, главной заботой которой были гости и неизбежные по этому поводу хлопоты. Наутро первой после разлуки с мужем ночи она вдруг открыла для себя, что в действительности продолжает любить своего мужа. Нет, ни страстью, испытанной ею по-настоящему лишь однажды с Холландом – при воспоминании о нем она и теперь вся трепетала, – нет! Она принимала глубину чувства Клода, на все готового, лишь бы не потерять ее, сносившего любые ее выходки, для счастья которому достаточно было просто держать ее в своих объятиях. Она вспоминала собственное обещание, данное ею на следующий день после бракосочетания с ним, сделавшим ее герцогиней Лоренской и тем укрывшим от опалы: доставить мужу как можно больше счастья и, насколько это возможно, оградить от последствий своих поступков в будущем. Хотя и тогда уже она понимала, что не сможет оставаться верной ему, так же как и не сможет отказаться от интриг, которыми безнадежно была больна. Счастлива была она и встречей с детьми, в особенности с сыном, которым бесконечно гордилась. В отличие от дочерей, в чьих судьбах главным было удачное замужество, а потому к ним она относилась снисходительно, преждевременно ставший графом Людовик подавал вполне определенные надежды. Прибывавших в Дампьер гостей принимала она с искренней радостью, ибо с собой принесли они незабываемый дух двора, приблизиться к которому ей не было дозволено. В первую очередь Лорены: самая верная ее подруга Луиза де Конти, сестра герцога де Гиза, с давним и тайным своим супругом Франсуа де Бассомпьером. Красота Луизы была неподвластна времени, да и слывший некогда грозным обольстителем Франсуа сохранял шарм, стройную фигуру и вкус к жизни, которым многие могли бы позавидовать. К тому же они друг друга любили, и не заметить это было невозможно. Меньше привязанности питала она ко второй чете: Людовику де Роан-Монбазон, графу де Геменэ, и его жене Анне Роанской, дочери вечно бунтующего предводителя протестантов. Несмотря ни на что, то была прекрасная пара: Анна была ровесницей Марии, он – на два года старше, она – красавица, он не то чтобы неказист, но с первого взгляда облик его не запоминался, она – неугомонная, живая, словоохотливая, склонная к интригам, он – само спокойствие, можно сказать, воплощение невозмутимости. Понимали друг друга они не всегда, что, однако, восполнялось в них светским лоском. Ну и, наконец, «молодожены» из соседнего с ними замка де Рошфор, те представляли собой трудно вообразимое несоответствие. Он – седеющий старикашка, брюзга, посредственность которого порой трудно было отличить от идиотизма. Она – в сиянии своих восемнадцати лет была сама прелесть: кокетливая, откровенно чувственная, но не терявшая при том очарования, державшая своего супруга в руках словно собачонку на поводке. Она тут же обворожила Марию, в свою очередь сама не устояв перед чарами хозяйки, и семейный праздник обернулся соперничеством в красоте четырех женщин. Верный старой немецкой традиции, издавна чтимой в Лорене, Бассомпьер[2 - Речь идет о бароне Бекштайне, которому фамилию на Бассомпьер сменил король Генрих IV.] увлек всех во двор замка к установленной там большой елке, и все украшали ее свечами, лентами, серебряными звездами и золочеными орехами. В камин парадного зала заложили «рождественское полено» – толстый сук старого вяза, – которое хозяин дома окропил святой водой и торжественно поджег, перед тем как все отправились на полуночную мессу в храм, где господа вместе со слугами и крестьянами пели старинные, дошедшие до них из глубины веков песнопения. Затем вместе с престарелым кюре все вернулись к накрытым в замке столам, ломящимся от снеди, которой хватило бы на всю округу, и начался пир, принять участие в нем по заведенному обычаю мог любой пожелавший. Заканчивали празднество взаимными подарками. Получился по-настоящему прекрасный праздник под холодным, но ясным звездным небом, веселились все по-детски беспечно, радуясь тому, что собрались вместе. Для молоденькой Эрмины этот праздник стал откровением. Конечно, и у них дома праздновали Рождество, только не довелось ей ранее видеть ничего подобного. Впервые в жизни ее облачили в бархат, атлас и кружево, на ней была даже шляпка из прекрасного зеленого фетра, отороченная рыжеватым, в тон ее волосам, мехом. Помимо того, в подарок от герцогини досталась ей украшенная жемчугом и небольшими изумрудами брошь на шляпку, а от герцога – золотая, тоже с жемчугом, цепочка – настоящее сокровище, и Эрмина горделиво демонстрировала подарки. Жизнь, которую вели в Дампьере, нравилась ей во всем. Толковая и аккуратная, она быстро усвоила от Марии и Анны обязанности камеристки, а вернее, горничной, прислуживающей знатной даме. Эрмине нравилось перебирать роскошные наряды и драгоценности и сопровождать герцогиню повсюду, куда бы та ни направлялась. Когда же выяснилось, что Эрмина недурно читает и у нее хороший почерк, на нее возложили и обязанности секретаря, и очень скоро ей пришлось справляться со многими делами. Она искренне привязалась к детям: к маленькому Людовику, потешавшему ее своей не по возрасту солидной степенностью, и к младшим девочкам, Марии-Анне и Шарлотте. Обе старшие девочки от умершего первого мужа Марии Люинесса были отданы на воспитание в аббатство де Жуар, настоятельницей которого была Жанна де Лорен, одна из сестер герцога де Шевреза. Так что юная Эрмина Ленонкур нисколько не сожалела о своих выходках, стоивших ей изгнания из нескольких монастырей. Она предчувствовала, что жизнь в Дампьере молодой девушки, наделенной любознательностью и живым умом, может быть весьма и весьма интересной. Гости, приглашенные на Рождество, покинули замок с тем, чтобы явиться ко двору и засвидетельствовать королю свои наилучшие пожелания по поводу наступающего новогоднего праздника. К ним присоединился и Клод де Шеврез, намеревавшийся поблагодарить Людовика XIII за возвращение супруги, а при случае и попытаться ходатайствовать за полное возвращение ей утраченной милости. Лишь Луиза де Конти осталась рядом с невесткой. Об этом умолила ее Мария, чтобы узнать с ее помощью о своем нынешнем положении и понять, что же говорится и происходит в свите королевы, что никак нельзя было обсуждать в шумное время святых празднеств. – Конечно, Бар-ле-Дюк – не край света, – говорила она, – однако мне кажется, будто я вернулась из Великого ханства. Говорят ли обо мне или я уже всеми позабыта? – Позабыты?! Вы шутите! Когда я уезжала из Парижа, вы были в центре всех пересудов. Только что пари не заключали о времени вашего возвращения в свиту королевы! Она очень того хочет, поверьте, и поручила мне горячо расцеловать вас. – Однако ни король, ни его дорогой Ришелье не желают меня видеть? – Пожалуй! – Что же говорит король? – Оставаясь верным себе, он принял сторону ваших соперников. И даже сказал мсье де Маршевилю, поспешившему всем обо всем растрезвонить, что вам будет позволено вернуться не раньше, чем королева родит наследника… – Ничтожество! И это после того, что я сделала для его восхождения на трон! Вот уж и вправду бедный Шале умер напрасно! – Надеюсь, это не стало для вас неожиданностью? Или обаяние герцога Гастона Орлеанского настолько ослепило вас, что вы приняли его за того, кем он на самом деле никогда не был: храбрый, искренний, преданный? Полагаться на него даже в малости – значит заранее проиграть. Он всегда готов на любой союз, сулящий выгоду, а в случае неудачи тут же прячет шпагу в ножны и бросает своих сообщников, отправляясь выторговывать себе отпущение грехов! Мария удивленно посмотрела на подругу. – Какая суровая оценка! Но не вы ли были влюблены в него, когда мы склоняли герцога встать на нашу сторону? – Я не так уж в этом уверена. Не беспокойтесь на сей счет. Теперь он полностью поглощен очередной своей женитьбой. – И король находит допустимым его усердие в желании заполучить наследника в то время, как наша королева до сих пор не подарила королю сына? Огромное состояние, доставшееся Гастону от умершей супруги, бедняжки Монпансье, вроде было бы должно располагать его к сдержанности. – О, совсем наоборот! Представьте себе, он снова влюблен! Мария не удержалась от смеха: – Влюблен? Этот истовый эгоист? Кто же это вас в том уверил? – Это неважно, теперь он, кажется, готов сломать копье о всякого, кто осмелится показаться перед глазами его возлюбленной! – Кто же она? – Очаровательная Мария-Луиза де Гонзага, дочь графа де Невера и наследница Мантуи. На этот раз ему удалось восстановить всех против себя: короля, королеву, королеву-мать, кардинала Ришелье и весь высший свет. Все против! – Королева-мать тоже против? Но почему? – Потому что она хотела женить его на флорентийской принцессе, одной из своих кузин из рода Медичи, к тому же граф де Невер – один из самых ярых ее недругов времен регентства после смерти ее супруга – короля Генриха. Он и особенно Кончини, а королева-мать, как вы знаете, никогда и ничего не прощает. И наконец, об этом вам должны были сообщить в вашей лоренской ссылке, мы накануне войны против дорогой ее сердцу Испании, это нужно для подтверждения прав графа де Невера на наследование Мантуи. Сложно было ничего не знать о событиях, будораживших значительную часть Европы после смерти герцога Мантуанского Винсента II Гонзага, случившуюся годом ранее, двадцать шестого декабря 1627 года. В завещании главным своим наследником усопший назвал ближайшего своего родственника по французской линии Карла Гонзага де Клева, старшего из побочной ветви Гонзага, и тот явился, чтобы принять полученное во владение наследство, состоящее из герцогства Мантуи и княжества Монферра, заняв при этом их столицу Касаль – мощную крепость на реке По. Шестнадцатью годами ранее Франция помешала герцогу Савойи завладеть Касалем и тем же Монферра от имени Маргариты, дочери предшественника покойного Винсента II. Савойец возобновил свои притязания и вновь потребовал Монферра для своей внучки Маргариты. Вмешалась всегда готовая воспользоваться сложной ситуацией Испания, к тому же спорная территория граничила с землями, находящимися во владении Милана. Кроме того, Мантуан зависел от дожа, кузена Габсбургов, и после смерти герцога Винсента поспешил отказать претенденту из Неверов. Теперь, пользуясь задержкой французской армии у Ла-Рошели, Испания и Савойя вторглись в Монферра. Лишь громкая победа Ришелье над Англией под Ла-Рошелью дала армиям французов свободу действий, и для короля с кардиналом стало делом чести протянуть руку графу де Неверу. Эти события происходили в то время, когда мадам де Шеврез вернулась в Дампьер. Мадам де Конти в деталях обрисовала своей подруге события последних недель. Герцогиня слушала ее с неподдельным вниманием, поскольку речь шла о делах, неизменно ей интересных и, как ей казалось, сулящих для нее немалую выгоду. В случае если Людовик XIII и Ришелье развяжут войну против Испании, родины ее королевы, Мария была готова полностью отдать себя делу, столь значимому для королевы Анны. А если разразится конфликт, трудно будет предугадать, кто же из него выберется живым. Исчезни Людовик – снова откроется возможность заняться соединением судеб Анны Австрийской и Гастона Орлеанского, раз судьбе угодно было сделать его вдовцом. А то, что эти смелые замыслы были сродни предательству, не могло нарушить безмятежного сна мадам де Шеврез. С присущей ей живостью Мария тут же поделилась с подругой только что зародившимися мыслями и чудесными перспективами, уже мерещившимися ей вдали, однако, к ее удивлению, мадам де Конти – будучи обвенчана тайно, она продолжала носить эту фамилию – не только не поддержала, но попыталась охладить ее пыл. – Послушайте, Мария, нельзя же так: вы намереваетесь делить шкуру неубитого медведя! – Вы и поговорки, это что-то новое! Уж не изменило ли вам остроумие? – Упаси боже! Просто хочу сказать, Франция пока еще не объявляла войну Испании. И потом, даже отправившись на войну, наш король может вернуться с нее живым и невредимым, хотя, это нельзя не признать, храбрится он лишь на людях. Наконец, упоминание о вас все еще вызывает у короля гримасу, и возвращение вам королевской милости пока не состоялось, так что я бы посоветовала вам держаться незаметно, хотя бы какое-то время. – О! Это вопрос нескольких недель, а может, и дней! – беззаботно заметила герцогиня. – Перед отъездом из Лорена меня заверили в том, что король Англии и герцог Карл сделают все, чтобы меня не мешкая вернули к королеве. Королева сама написала мне, что требует того же! – Хороши адвокаты, ничего не скажешь! Английский король только что потерпел поражение, он выпрашивает мир, и ему теперь не до каких бы то ни было требований. Наш лоренский кузен несомненно в более выгодном положении, ведь ему удалось добиться освобождения лорда Монтэгю, но к нему нет доверия. Что касается королевы, она после случившегося с Шале наверняка под подозрением! Король убежден, что она, а вместе с нею и вы, причастна к его смерти, и не намерен прощать ее, особенно после недавних преждевременных родов. – Бывает ли король у нее? – Изредка, он все еще лелеет надежду, до сих пор так и не сбывшуюся, обрести наследника! – Это болезнь? Вряд ли у него что-нибудь получится! Как жаль, что нет больше бедняги Бекингэма! Он бы мог помочь в этой ситуации. – Он что же, взял бы Ла-Рошель, сместил бы или казнил Ришелье и короля? Очнитесь, Мария! Даже вы с вашими сетями не в состоянии выловить красавца, достойного королевы. Я знаю, что королева продолжает оплакивать Бекингэма… – Я тоже! Он был мне замечательным другом! Знаете, Луиза, у меня создается впечатление, что вы и я по разные стороны барьера. – С чего вы взяли? – Я вижу, что вы не столь яростно противитесь нашему королю и его мерзкому министру, воздаете почести доблести одного и ни разу не задели колкостью второго. Что это, влияние вашего тайного супруга Бассомпьера? Мадам де Конти ненадолго погрузилась в молчание. Подперев лицо рукою, на которой временами вспыхивал пурпурным светом огромный рубин, она устремила взгляд своих золотистых глаз в туманную глубину сада за окнами. – Не знаю! Вам известна его лояльность королю, хотя он и никогда не любил кардинала, да кто его любит? Ни за что в мире я не соглашусь делать что-либо против его воли. Мы уже не молоды, и наша проверенная годами любовь друг к другу бесконечно нам дорога. Это не значит, что я отказываю в дружбе несчастной королеве. Напротив, ради нее я готова жертвовать собой, но в случае войны я не на стороне Испании, и вы должны поступать так же, хотя бы потому, поверьте мне, что Бассомпьер отправится сражаться… И ваш супруг тоже. На какое-то время Мария растерялась, не зная, что ответить. Привыкшей оценивать происходящее только с позиций своих собственных интересов, ей никогда в голову бы не пришло подобное проявление верности. Луиза же, жена одного и сестра второго, напротив, была искренна и определенна в своих высказываниях. Выход был найден в привычной для Марии изворотливой манере, которой она владела просто блестяще. – Ни слова об этом больше! – воскликнула она. – В любом случае пока еще ничего не произошло, этой войны может вовсе и не быть! Вы же знаете, сколь пристрастно Мария Медичи относится к испанцам, она считает их солдатами от Бога, и на Совете ее голос что-то да значит! – В меньшей степени, чем вам кажется. С некоторых пор разногласия между нею и Ришелье возросли. Король все реже прислушивается к своей матери… – Что не добавляет ей настроения, но повторяю вам, посмотрим… И не забывайте, что зимой войну не начинают. Все определилось много раньше, нежели ожидала того Мария: двумя днями позже Клод возвратился в Дампьер с письмом Бассомпьера для Луизы, в котором тот просил ее вернуться как можно скорее, а в ворохе новостей наиболее важным было то, что король на следующей неделе выступает в Монферра с тем, чтобы снять осаду с Касаля. – Как? – воскликнула Мария. – В январе и в горы? – Да, да! Раз город в осаде, тут уж все равно – что зима, что лето. Неверу нужна наша помощь, и мы идем к нему. – И вы? – Разумеется! Кроме того, это лучший способ вернуть вам милость короля. Бассомпьер тоже едет, это решено! Ему и была передана эта новость от короля. – Неужели у нас мало маршалов, способных вернуть эту кротовую нору? Самочувствие короля… Шеврез удивленно посмотрел на жену: – Вы заботитесь о его здоровье? Вот так новость! Однако Касаль – далеко не нора. – Кто же в ней засел? – Дон Гонсалес де Кордова, комендант миланских территорий. – А это означает войну с Испанией, – заключила Луиза, заехавшая перед возвращением в Париж поблагодарить их за гостеприимство. – Лувр скоро узнает ярость королевы-матери, а когда она в гневе, то свой гнев она не прячет. – Я ничего об этом не слышал. Правда, я не имел чести встретиться с королевой-матерью, однако у нее есть чем утешиться. Во-первых, король оставил ее регентшей… – Какая несправедливость! – воскликнула Мария. – Регентство по праву принадлежит Анне! – В случае войны с Испанией, конечно же, это далеко не блестящая идея. Мария Медичи никогда не была инфантой, даже когда ее симпатии находились по эту сторону Пиренеев. Она довольна еще и тем, что рядом остается Гастон Орлеанский. – Что же такого он натворил? – поинтересовалась Луиза. – Я забыл, что вы не располагаете известиями о последних успехах его высочества. В то время как мы праздновали Рождество, его высочество заявил, что согласен отступиться от Марии-Луизы де Гонзага в том случае, если ему поручат командование армией или дадут пятьдесят тысяч экю на лошадей. Обе женщины рассмеялись. – Вот уж кто не упустит случая для обогащения, – заметила Луиза. – Лучше ему заплатить, чем допустить к командованию, на которое он не способен. – Это одна из причин, заставившая короля разделить командование с маршалом де Креки и Бассомпьером. Тактично отказал брату и выступил сам, его высочеству и возразить-то было нечего! – Разве что не отрекаться от Марии де Гонзага, – предположила герцогиня. – В любви он весьма покладист! Итак, теперь о главном! Вы нам еще не рассказали о дорогом нашем кардинале! Он, как я полагаю, не едет? – Да нет же! Его Величество выступил, лишь убедившись, что его высокопреосвященство направился в свои владения в Шайо, которые он по причине здоровья предпочитает Пти-Люксембургу… – …где он чувствовал бы себя не столь уютно, пока между ним и королевой-матерью тлеет факел раздора! – усмехнулась Луиза. – Видимо, ему в пути, даже в непогоду, легче дышится… – Какая жалость! Вместе они представляют собой такую великолепную пару! – зло заметила Мария. – И кардинал что же, согласился на ее регентство? – Только над провинциями по ту сторону Луары. У нее никаких прав над югом, где собраны потерпевшие поражение под Ла-Рошелью протестанты. Дабы она не устроила над ними экзекуцию… Луиза де Конти скоро уехала, Клод сообщил, что завтра наступает и его очередь отправляться в путь. А потому для жены у него оставалась последняя ночь. – Не будете ли вы, сердце мое, чувствовать себя одиноко? Не желаете ли, чтобы я оставил возле вас одного из моих оруженосцев? Таковых было двое: Ла Феррьер и Луанкур, и к обоим Мария относилась сдержанно. Первый был довольно красив, но ей претила его самодовольная улыбка, с которой он всегда смотрел на нее. При этом всякий раз у нее непременно возникало желание поставить его на место. Другой был более симпатичен, но, увы, без малейшей надежды вызвать интерес у женщин. У него не было шансов даже прослыть некрасивым! Безобразие порой притягивает сильнее красоты, примером тому был Габриэль де Мальвиль, так вот внешность славного Луанкура невозможно было исправить никакой изюминкой. И Мария решила отклонить предложение мужа. – Поскольку вы отправляетесь воевать, хотелось бы знать, что у вас надежное окружение. И тот и другой отдадут за вас свои жизни. Здесь же им придется скучать, а мне думать, чем их занять. – Однако вы остаетесь одна… Я не могу забыть о том злоключении, которое вам пришлось пережить на Вержерском тракте. – Не нужно также забывать, что мне пришлось провести почти два года в Лорене и со мной при этом ничего не случилось! А в Дампьере мне уж и вовсе нечего опасаться. Есть Боспийе, многочисленная прислуга, да и Перана природа силой не обделила, истинный сторожевой пес! Произнося все это, не пыталась ли она успокоить себя? Нет, в памяти не притупились воспоминания о чуть было не погубивших ее попытках покушения, и если с ней так ничего и не произошло за время, что провела она у графа Карла, нельзя было исключать вероятности их повторения. Нескольких месяцев затишья явно недостаточно, чтобы притупить ненависть близких несчастного Шале… Она молчала, и Клод, глядя на нее, казалось, прочел ее мысли, что вовсе было ему несвойственно, и заметил: – Сдается мне, что вы не станете возражать против присутствия рядом с вами Мальвиля. Иногда я жалею, что помог ему попасть в воинство господина де Тревиля. – Напрасно. Габриэль принял мушкетерство как религию. Полагаю, и мушкетеры тоже отправятся сражаться? – Разумеется, король без них как без рук. Позвольте все же кого-нибудь оставить при вас? – Спасибо, Клод, но не нужно. Герцог не стал настаивать, перепалка могла сказаться на предстоящей ночи, вкусить которую хотелось так, чтобы вспоминать потом всю по минутам. Со своей стороны Мария, смягчая прозвучавший из ее уст отказ, старалась осчастливить его, потому что эта ночь могла быть для них последней. Никому не известно, кто с войны вернется, а кто нет… Утром они попрощались друг с другом, со слугами и с горожанами. Как только всадники исчезли в холоде январского дня, маленький Людовик, тоже провожавший отчима, ухватил мать за руку и увлек за собой. – Я счастлив, матушка, что вы одарили меня вторым таким отцом, – вздохнул он. – Он столь же храбр, сколь и хорош. – Верно, Людовик, и я счастлива слышать это от вас. – Давайте вместе помолимся за него в городском соборе? Прихожан это порадовало бы… – Идемте! Вы правы! По правде говоря, у Марии на то была иная причина. Снисходительное согласие ее помолиться ничего общего не имело с верой, скорее оно было безучастным: Мария уже обдумывала письма, которые ей предстояло написать по возвращении в замок королю Англии и герцогу Лоренскому с просьбой не прекращать попыток вернуть ее ко двору. Находиться так близко от Парижа и не иметь права явиться туда, когда там нет этих ненавистных короля и кардинала, было просто невыносимо! Составив их, она терпеливо дожидалась ответа и, коротая время, черкнула королеве милое послание, отвезти которое мог и Перан, но для передачи письма нужен был другой человек. То, что легко было сделать через курьеров принца в Лорене, в Дампьере стало недоступным. Будь Луиза де Конти в Париже, все было бы просто: перед ней у двора были свои долги, а значит, входы и выходы ей были открыты. Однако недавние известия заставляли Марию сомневаться, что Луиза из страха не свидеться больше с дорогим своим Бассомпьером во всем будет следовать правилам королевского дома. «В нашем возрасте, – писала в своем послании Мария, – счастливые дни могут оказаться скудными наперечет, и я не смею терять из них ни одного…» Мария ее, конечно же, понимала, хотя и была обижена на подругу за то, что та ее бросила. Бросила вскоре после того, как они вновь обрели друг друга, но Луиза говорила на языке любви, способном растрогать Марию де Шеврез. Она не находила себе места в прекрасном своем Дампьере, вынашивая множество планов, один безумнее другого. Как-то вечером к замку приблизился всадник и потребовал принять его. – Именем королевы! – сообщил он, не раскрывая своего. Марии потребовалось все ее самообладание, чтобы сдержать радостное восклицание, когда она признала в нем Пьера де Ла Порта, камергера, этого молодого «чего изволите» Анны Австрийской, изгнанного из дворца после событий в Амьенском саду. Мария отвела его в угловой кабинет, где за письмами и в грезах проводила большую часть своего времени. Солнечно теплая обивка из желтого велюра и полыхающий камин придавали комнате вид уютного кокона. Она была столь счастлива видеть его, что, как только за ними закрылась дверь, забыв о разделявшей их дистанции, подошла вплотную и протянула ему руки. – Вы? От королевы? Что за чудеса! Вы что же, снова в милости? – О! Не совсем так! Если герцогиня думает, что мне вернули мои былые обязанности возле Ее Величества, она ошибается. Я всего лишь остаюсь у нее на службе, по… деликатным делам! – Вы что, тоже на нелегальном положении? – засмеялась Мария. – В таком случае добро пожаловать в страну заговорщиков, темных плащей и надвинутых на скрытые под масками глаза шляп. Но каким же образом вы там оказались? – О! Это просто, герцогиня! Меня лишили службы, но не расположения Ее Величества. Сначала она ссудила меня деньгами, затем ввела в число своих жандармов. Мы даже входили в состав эскорта, препровождавшего лорда Монтэгю в Бастилию. Королева узнала об этом и спешно направила ко мне одного из своих преданных слуг, мсье де Лаво, чтобы устроить встречу с ней. Как-то вечером, ближе к полуночи, мсье де Лаво проводил меня к королеве, обеспокоенной тем, как бы люди кардинала не отыскали среди бумаг англичанина что-либо компрометирующее ее. – Я достаточно хорошо знаю лорда Монтэгю и потому не представляю, чтобы он оставил среди этих записок малейшее о ней упоминание. – Несомненно, только она ничего об этом не знала. Кроме того, и вы не должны в том сомневаться, курьер из Лорена после ареста допрошен был с особым пристрастием. Тогда-то меня и позвали… – У вас же не было доступа к этим документам, и уж тем более вы не могли проникнуть в Бастилию. – И тем не менее я это сделал благодаря мсье де Лаво. В крепости у него есть некий родственник, и тот полностью на его стороне, только из осторожности я умолчу его имя. Переодевшись тюремным служащим, мне удалось добраться до невольника и получить из его собственных уст заверения в отсутствии грозящей королеве опасности, после чего она смогла вздохнуть с облегчением. Правда, остается у нее еще одна забота… – Что же это за забота? – Вы, герцогиня! Дело в том, что, вернувшись сюда, почти в Париж, вы оказались неприступнее, чем во время пребывания в Бар-ле-Дюк или Нанси. Кардинал отбыл вместе с королем, но, смею вас заверить, шпионов вокруг понапихивал еще больше. Поэтому-то я и здесь! – Вы привезли весточку? – Устную. Для отправителя письмо представляло бы большую опасность. Одним словом, ей хотелось бы пусть и ненадолго, но встретиться с вами. Ей очень вас недостает, и она думает, что даже краткий диалог лучше пространного послания. – Вполне очевидно, только она что же, думает, что я могу превратиться в птичку или бабочку? Тысяча чертей, Ла Порт! Говорите, слежка усилена и у меня никаких шансов попасть за ворота Парижа? – Вам через них не пройти. Но не забыли ли вы про Валь-де-Грас, мадам? Королева дважды в неделю приобщается к монашеской жизни, в среду и в пятницу, и остается там ночевать. Будучи достаточно близка к королеве, Мария не могла не знать, что пятью годами ранее та на землях вблизи Фобур Сен-Жак, приобретенных в 1621 году, распорядилась возвести монастырь, отданный затем бенедиктинкам во главе с аббатисой из Валь-де-Грас-Нотр-Дам-де-ла-Крэш, что под Бьевр-ле-Шатель. Она хорошо понимала желание королевы иметь хоть какое-то пристанище вдали от дворца. Тогда Мария не придала этому большого значения и сопровождала королеву туда, время от времени следившую за ходом строительства, всего раз или два. Прохладная в вопросах религии мадам де Шеврез находила упражнения в благоговейности невероятно скучными, и знавшая об этом королева никогда не настаивала на подобных визитах. Теперь же, слушая Ла Порта, Мария проявила к этим визитам неожиданный интерес, в голове у нее уже вырисовывался некий план. Валь находился вне городских стен, неподалеку от дороги, что вела на юг, в Испанию, – паломники следовали ею до Сен-Жак-де-Компостель. Монастырь возведен был именно здесь, а управление им доверено незаурядной женщине с репутацией, близкой к святости, – матери Маргарите де Вени д’Арбуаз. Иначе говоря, то был приют, который даже столь мнительный человек, как Ришелье, не мог заподозрить в чем-то ином, кроме службы Господу, восхваления его и исполнения милосердия. Ла Порт, видя на лице герцогини неподдельное внимание, неспешно продолжал: – Домик королевы стоит в монастырском саду возле высокой стены, в ней есть неприметная низкая дверь, тщательно укрытая плющом. Добавлю также, что настоятельница полгода тому назад отдала Богу душу. У сменившей ее и не менее достойной матери де Сен-Этьен, урожденной Луизы де Мили из графства Франш, испанские корни, и она заверила Ее Величество в истинной дружбе. – Говоря иначе, королева там как у себя дома! Вы только что, мой дорогой Ла Порт, обрисовали передо мной радужные горизонты. Собирается ли королева туда в эту пятницу? – Вне всякого сомнения, герцогиня, и вернется в Лувр лишь в субботу. Мария принялась рассуждать вслух: – Мы от Парижа приблизительно в десяти лье, туда и обратно на хорошей лошади, а они у меня преотличные, – на самом деле пустяк. Если бы ее можно было где-то спрятать на время, пока я буду у… – Не беспокойтесь, этим займусь я. – В таком случае я буду там к полуночи! Если, конечно же, не подморозит… – Итак, до пятницы. Что касается меня, герцогиня, я буду ждать вас под деревьями у входа в монастырь и провожу до сада. Не следовало бы вам, герцогиня, из предосторожности и для удобства воспользоваться мужским костюмом? – Я и сама подумывала об этом, только не нашла, где взять нужный наряд. У моего мужа они слишком велики… – Королева все предусмотрела и кое-что вам прислала, – сказал Ла Порт. Он вышел и вернулся с большим полотняным свертком. – Королеве хорошо известны ваши размеры, герцогиня, у вас схожие фигуры… Не переставая говорить, он извлек из свертка штаны, куртку, сорочку с высоким воротом, сапоги с высокими и мягкими ботфортами, серую фетровую шляпу с красным пером… и мушкетерскую накидку, которая вызвала у Марии недоумение: – Не слишком ли это неосторожно? Все знают, что рота господина де Тревиля отправилась вслед за королем на поля сражений! – Не вся. Один заболел, другой ранен, кому-то поручена охрана дворца, к тому же королеве может неотложно потребоваться помощь. Кроме того, это еще и гарантия от ненужных встреч. Ведь известно: насколько мушкетеры утонченны, настолько же и грозны. А расположение к ним со стороны короля заставляет задуматься о последствиях даже самых отъявленных негодяев. Если, правда, не считать охраны кардинала, но как раз они все с его высокопреосвященством. – Вот что значит сидеть в провинции, – заметила Мария. – Многого уже не знаешь… Что ж, спасибо, мсье де Ла Порт, и до встречи в пятницу. Оставшись одна, она вновь пересмотрела вещи, присланные королевой, поискала, куда бы их убрать, и, не найдя подходящего места, позвала Перана. Среди домашней прислуги он был единственным, не считая Анны, кому она доверяла абсолютно. Прочая челядь была столь многочисленна, что Ришелье вряд ли отказался бы от соблазна внедрить хотя бы одного осведомителя. Как только неизменно молчаливый увалень оказался перед ней, ему было дано указание отнести узел в домик на острове, где герцогиня решила «провести ночь с пятницы на субботу», положить его в небольшой, резного дерева сундук, стоявший у входа, запереть, а ключ незаметно передать ей на следующий день. – В пятницу вечером оседлаешь лошадь, Ланселота или Приама, приведешь к северным воротам парка и там дождешься меня… Первое не вызвало у бретонца никакой реакции. При последних же словах в его стальных глазах засветились огоньки. – Я буду вас сопровождать? – Нет! Ты перед рассветом явишься на то же место за лошадью. Да, чуть было не забыла: никаких дамских седел и заряженные пистолеты. На этот раз Перан нахмурил брови: – Сдается мне, вы сделали бы правильнее, взяв меня с собой. – Ошибаешься! Ты гораздо нужнее здесь, и никто не должен знать, что ночью меня не будет. Слышишь меня – никто. Знать будет лишь Анна… Ты понял? Тот утвердительно кивнул головой, однако по лицу нетрудно было догадаться: он остался недоволен. И его неодобрение выплеснулось наружу. – Вы уверены, что не наделаете глупостей? Вопрос был дерзкий, но Мария не рассердилась. Напротив, примирительно потрепала его по могучему плечу и улыбнулась: – Ни в чем я не уверена, но мне нужно увидеть королеву. Пойми, она зовет меня, она нуждается во мне. Все будет хорошо, не беспокойся. – Ну, раз вы говорите… Не мешало бы, правда… – Все будет хорошо, увидишь… В наступившую пятницу мадам де Шеврез, вставшая по непонятной причине не с той ноги после ночи, «во всем отвратительной», заявила о своем намерении провести следующую ночь в домике на острове, чтобы побыть в полном спокойствии. Для этого там нужно разжечь огонь и приготовить постель. Эрмина поинтересовалась, нужно ли ей сопровождать герцогиню. – Так было бы лучше, – пролепетала она. – Мадам герцогиня одна, а вокруг только вода! – Это то, что как раз мне и нужно, разве ты меня не слушала? – Да-а-а… Вы рассчитываете провести там всю зиму? От негодования у Марии дыхание перехватило. – Я рассчитываю оставаться там ровно столько, сколько будет нужно, чтобы разогнали с чердака крыс, устроивших минувшей ночью над моею головой грызню. Или тебе другое объяснение подыскать? – О нет! Я только хотела сказать… Взгляд Марии стал жестким. Уж не решила ли эта девица присматривать за ней, а может даже, и следить? В таком случае следует к ней приглядеться. Дожидаясь наступления вечера, Мария была весьма осторожна: в преддверии бессонной ночи, которую предстояло провести верхом на лошади, после обеда прилегла отдохнуть в музыкальной комнате, затем отменно, но не чрезмерно поужинала и наконец с двумя лакеями при факелах, проводившими ее до деревянного, соединявшего остров с парком мостика, покинула замок. В этом месте она их отпустила, взяв с собой один из факелов, и направилась в свое убежище, где поплотнее задернула шторы на трех окнах, выходящих на воду, в которой битыми осколками на мелкой ряби, поднятой легким ветром, отражалась луна. Все здание окружали деревья, еще больше укрывавшие его со стороны берега. Смена наряда времени заняла немного. Больше ушло на то, чтобы упрятать в плотную сетку волосы и закрепить их на затылке под серой фетровой шляпой, которую она надела как заправский шевалье перед тем, как набросить на плечи мушкетерский плащ. Она пристегнула к перевязи тайком переправленные накануне шпагу и кинжал и, бросив последний взгляд в зеркало с отражением в нем симпатичного, невысокого роста, судя по якобы пробивавшимся, а на самом деле нарисованным ею усам, совсем молодого мушкетера, приветливо улыбнулась ему и покинула домик, тщательно перед тем заперев его, а ключ положила на перекладину над дверью. Ночь была тихой, прохладной, но сухой. Мария полной грудью вдохнула бодрящий воздух и направилась к садовой калитке, где ее поджидал Перан, держа под уздцы крепкого скакуна под темной попоной, фыркнувшего при ее приближении. Она узнала в нем Ланселота. – Ты ничего не забыл? – спросила она Перана, который при виде ее в новом наряде потерял дар речи. – Ничего. Пистолеты заряжены, и есть еще сумка с зарядами. Когда вы думаете возвратиться? – К четырем утра, если все будет удачно. Ты дождешься меня? – Не вас, Ланселота. Он наверняка будет в мыле, нужно уберечь его от утреннего холода. – Знаю, любишь ты своих лошадей, – засмеялась Мария. – Мог бы и обо мне подумать. – Я и подумал: в сумке для вас есть бутылка вина. – Все никак не запомню, что врасплох тебя не поймать, – смягчилась Мария. – Ладно, сочтемся! Впрыгнув в седло с неженской ловкостью, она развернула Ланселота на месте и пустила его вскачь через долину вдоль Иветт, Сакле, Жуи-ан-Хосас, Ванв и Монруж к предместью Сен-Жак по проселочным дорогам, вдоль которых стояли домики сельской бедноты и редкие монастыри, главным из которых был Валь-де-Грас. Когда тремя часами позже Мария прискакала к его главным воротам с высаженными рядами вязов, то из-за одного из стволов вышел Ла Порт и принял поводья ее лошади. – Вы не устали? – Нет, герцог Лоренский одержим лошадями, и я часто выезжаю с ним кататься. И эффектно, безо всяких видимых усилий, Мария спрыгнула на землю. Не выпуская повод Ланселота из рук, верный слуга королевы провел Марию вдоль высокой монастырской стены, словно мехом, густо увитой плющом, к невысокой, едва приметной двери, высота которой позволяла пройти через нее лошади под седлом, взялся за бронзовый молоток и стукнул им в дверь сначала с тремя короткими, а затем с двумя длинными интервалами. Отворившаяся тут же дверь явила им женскую, облаченную в широкую черную мантию фигуру, принадлежавшую явно не монахине, поскольку в темных волосах ее сверкала бриллиантами великолепная брошь. При виде юного мушкетера женщина с радостью воскликнула: – Слава богу, герцогиня, вы здесь! Мария признала в ней маркизу дю Фаржи, большую модницу, с которой ее с тех событий, что теперь называли заговором Шале, связывала тесная дружба. Будучи женой нынешнего посла Франции при испанском дворе, эта молодая, хорошенькая, весьма обходительная, не упускающая при этом и малейшей возможности поинтриговать особа поддерживала короткие отношения, в общем-то, со всеми при дворе, являя тем самым единственный в своем роде источник разнообразных сведений. Когда-то Мария ей не доверяла и сомневалась, что та займет место возле королевы, но ее сомнения довольно скоро развеялись. Теперь ее ценили гораздо выше, нежели до отъезда мадам де Шеврез в Нанси, ей единственной удалось выдержать стычки со сварливой статс-дамой, мадам де Ланной. Они расцеловались. Ла Порт отправился пристраивать в конюшню Ланселота, а мадам дю Фаржи повела Марию через сад, в глубине которого вырисовывались очертания каменных зданий без единого освещенного окна. Напротив, в небольшом прятавшемся в саду домике всего из двух комнат – салона в первом этаже и комнаты с террасой во втором, через неплотно задернутые шторы виднелся канделябр с зажженными в нем свечами. Именно это жилище было выстроено по распоряжению королевы. В него и вошли через открывшуюся, застекленную на всю высоту дверь. Анна Австрийская ждала их. Она сидела возле камина, прислонившись головой к спинке массивного кресла, выпустив из рук книгу, которая должна была помочь ей справиться с нетерпением, и отсутствующим взглядом смотрела на огонь, но тотчас же, как только ворвавшийся через открывшуюся дверь свежий воздух достиг ее, выпрямилась. – По приказу Ее Величества! – объявила Мария с подобающим мужчине приветственным жестом, едва ли не подметая перьями шляпы ковер. Королева рассмеялась и протянула навстречу ей руки: – Мария! Одному небу ведомо, насколько мне вас недоставало! А в последнее время стали редкими и ваши письма! – После ареста лорда Монтэгю то была предосторожность, мадам, а время тяготило и меня! Женщины поцеловались, после чего Анна отстранила подругу и какое-то время разглядывала ее: – Какой очаровательный из вас получился мушкетер! Вы не только не изменились, я нахожу, что вы стали еще краше! Мария ответила ей взаимной любезностью, хотя причин для того, признаться, не было. Да, королева сохранила прежний блеск своих прекрасных зеленых глаз и величавую грацию, но теперь во всем ее облике угадывался налет печали. Мария сразу поняла, что восстановление прежнего порядка вещей не терпит отлагательств. Оставив церемонии, Мария принялась за легкую закуску, приготовленную для нее: несколько ломтиков пирога с птицей, варенье да немного вина. Анна устроилась напротив с бокалом в руке, дожидаясь, пока ее подруга подкрепится, что не заняло много времени, которого у Марии и так было в обрез… – Хорошо, – начала она, – и что же мы имеем? – А вот что: его высочество герцог Орлеанский вернулся в Париж. – Он оставил армию? – Как только ему было отказано в командовании войсками, он решил, что там ему делать больше нечего. По дороге на Лион, которую король постарался обойти из-за эпидемии холеры, он отделился и остался в своем княжестве де ла Домб. Стоило королю, достигнув Гренобля, отправить ему депешу с вызовом, как принц тут же двинулся в обратном направлении, заявив при этом, что никогда ранее не был столь решительно настроен на женитьбу на малышке Гонзага! – Этого следовало ожидать! Без позволения на то короля отец Марии-Луизы своего согласия не даст. В настоящее время названный папаша заперт в Касале и дожидается, пока король не придет и не выручит его из осады. У него нет ни малейшего желания раздосадовать короля. – Допустим, у него есть одна возможность. Остается регентша! Если королева-мать даст свое согласие, тот сможет заявить, что ему выкрутили руки. Перспектива видеть собственную дочь второй дамой королевства, скорее всего, не оставит его равнодушным. У королевы дернулась губа, как это случалось с ней всякий раз, стоило ей услышать намек на ее неспособность одарить Францию наследником. – Королева-мать своего согласия не даст, она настроена против этой женитьбы… – Поскольку Гастон Орлеанский вернулся, долго ждать перемен не придется. Ласки и прочие приемы растопят сердце матери… – Значит, вы недостаточно хорошо ее знаете, – заметила Анна, передернув плечами. – Она только что приказала арестовать мадемуазель де Гонзага вместе с ее тетушкой, мадам де Лонгвиль, их препроводили в Венсен! – Как? Марию нелегко было чем-либо удивить, к тому же она знала – Мария Медичи способна на все, однако новость была такова, что в нее трудно было поверить. Она попыталась представить себе, что же произойдет, когда об этом доложат королю. Впрочем, и отголоски воплей его братца разнесутся повсюду. С некоторым запозданием она взяла себя в руки и вернула серьезность: – Это безумие! Без всяких на то причин не арестовывают! – О! Есть одна, и весьма веская, – вставила свое слово мадам дю Фаржи. – Боязнь тайного венчания, а поскольку эти дамы направлялись в замок Куломье, принадлежащий Лонгевилям, королева-мать предположила, что этот союз неминуем. До нее дошли слухи, что и его высочество, в свою очередь, собирался отправиться туда. – Что думаете об этом вы, Мария? На ответ требовалось время, герцогиня задумалась. – В каком-то смысле, – заговорила она через некоторое время, – это нам на руку, поскольку мы ни в коем случае не желаем допустить повторной женитьбы Гастона. Мы вновь в той же ситуации, что и два года тому назад, когда мы пытались помешать его высочеству взять в жены мадемуазель де Монпансье. Новоиспеченная герцогиня Орлеанская вряд ли думала о смерти через месяц после рождения дочери. Все, что нам нужно, это извлечь выгоду из того, что юная мадемуазель де Гонзага под стражей, и убедить ее возлюбленного бежать в Нидерланды… – Без нее он никогда не согласится! – Если я не ошибаюсь, она будет довольно скоро освобождена. Заверения, что мы сделаем все, чтобы его избранница присоединилась к нему, без особого труда уверят принца в том. До сих пор любовь всегда уравновешивалась у Гастона с интересами. Влюблена ли в него Мария-Луиза де Гонзага? – Похоже, что так. – Вот и прекрасно! Их встреча в Брюсселе или в любом другом месте обернется бракосочетанием по благословению инфанты Клер-Евгении, в качестве свадебного подарка которой могло бы стать достижение соглашений по освобождению Гонзага-отца из Касаля. Вследствие чего молодая чета подпадает под протекцию Испании и становится чем-то вроде добровольных заложников с достаточно убедительным противовесом безумной политики Ришелье. И тому придется признать, что борьба с единоверцами равнозначна преступлению, в то время как еще столько нерешенных дел с гугенотами. – В случае надобности, – подала голос увлеченная общим настроением Мадлен дю Фаржи, – мы могли бы вновь вернуться к нашей давнишней затее и окончательно освободить короля от этого опасного Ришелье. – Почему бы и нет? – поддержала ее Мария. – Об одном лишь вы забываете, – сухо прервала их королева. – Своими руками вы стряпаете как раз то, от чего мы же только что и отказались, от женитьбы его высочества, которая нам так невыгодна. Нескольких этих слов вполне хватило охладить пыл ее собеседниц, разгоряченных чудесной выдумкой. – Верно, – согласилась мадам де Шеврез. – Но во всем этом есть нечто такое, чему следовало бы уделить внимание. Если бы у нас с Брюсселем была возможность повлиять на инфанту, голубки, оказавшиеся под ее крылом, могли бы потянуть с браком, а то и избежать его до тех пор, пока мы не достигнем разрешения конфликта с Испанией проклятого кардинала, а может, и короля. Полагаю, что инфанта отнеслась бы к женитьбе его высочества, ставшего королем Гастоном I, на вас, Ваше Величество, весьма благожелательно! Остается найти средство… – Это средство у нас есть, – воскликнула мадам дю Фаржи. – Маркиз де Мирабель, посол Испании в Париже, ради нашей королевы и союза своей страны с нашей готов жертвовать собой! Вам нужно с ним встретиться, герцогиня! – Я не прошу о благах, но и ездить в Валь-де-Грас так часто я не могу. Вот если бы он сам явился в Дампьер под каким-либо предлогом – это другое дело! – Устроить это, пожалуй, можно… Монастырские часы пробили два раза. Мария, не скрывая сожаления, стала собираться в обратный путь. Время, проведенное с королевой и ее наперсницей, пусть даже и под сводами монастыря, все же дохнуло на нее благоуханием столь любимого ею двора. Мария не смогла удержаться от вздоха. – Мне нужно возвращаться в свою деревню, увы! Анна Австрийская не осталась безучастной к подобному проявлению грусти. Заключив молодую женщину в объятия, она на миг прижала ее к себе: – Помните, вашему возвращению из изгнания я отдам все свои силы! Сердце мое разрывается, когда я вижу, как вы уходите. Я попрошу Ла Порта проводить вас. – Нет, это ни к чему! Герцогиня поискала глазами зеркало, собираясь вновь задорно водрузить шляпу на манер лихого наездника, и улыбнулась: – Кто осмелится напасть на мушкетера короля? Чуть погодя ей подвели отдохнувшего Ланселота и проводили тем же путем, что и встретили. Оказавшись за стенами монастыря, Мария села в седло. Не столь легко, как при отъезде сюда, а потому вдруг забеспокоилась, правильно ли рассчитала свои силы. – Что-то не так? – поинтересовался Ла Порт, от которого никогда и ничто не ускользало. – Не лучше ли вам, герцогиня, немного отдохнуть и выехать позже? – Чтобы на месте хватились и подняли тревогу из-за моего отсутствия? Об этом не может быть и речи! Я должна вернуться в Дампьер, где времени для отдыха у меня будет предостаточно. Передайте Ее Величеству, что я буду навещать ее столь часто, как это необходимо или же как только ей захочется увидеть меня… И мгновение спустя исчезла в кромешном мраке. Ей не пришлось заставлять лошадь перейти на галоп. Умное животное само знало, что его ждет конюшня, и Марии можно было не думать о предстоящем долгом пути. Ей и без того было о чем задуматься: поручение королевы было не из легких, и молодой женщине предстояло отыскать тот ключик, который подошел бы к нужной двери, ведущей к успеху в только что затеянной ими интриге. Лучшее из средств для поощрения ума, а взбудораженному уму безоглядно потворствует и тело. Усталость все же дала о себе знать, и, спрыгнув на землю возле калитки замка, Мария вынуждена была опереться на Перана, чтобы не упасть. – Вы едва живы! – пробурчал тот. – Эти верховые прогулки среди ночи иначе как полнейшей глупостью и не назовешь. – Ты так думаешь? Должна тебе сказать, я готова повторить их если и не завтра, то в ближайшее время. – Ну, тогда я поеду вместе с вами. – Ты мне нужен здесь, останешься готовить все к моему отъезду и ждать моего возвращения. – И изводить себя догадками, что там с вами может произойти? Милый Перан! Немало уж времени, пожалуй с самого детства, знала Мария о его привязанности, но при этом всегда он оставался едва ли не самым немногословным, так что услышанное растрогало ее до глубины души. В награду она оставила на его жесткой щеке легкий поцелуй: – Увидимся позже. Я до смерти хочу спать, и нет у меня никакого другого желания, кроме как забраться в постель. Да и Ланселоту нужен отдых! – Я знаю, что мне делать. В домике у вас холодно не будет. – Ты собираешься его протопить? – Уже сделано. Но вас кое-кто дожидается. – Кто же это? – Увидите сами. Рассвет едва брезжил, и потому разглядеть выражение лица Перана было невозможно. И все же в его тоне Мария угадывала скрытую улыбку. Подстегиваемая любопытством, она тут же забыла про свою усталость и устремилась к пруду. Каблучки ее застучали по доскам мостика, а дверь домика распахнулась ей навстречу. Мгновение спустя она оказалась в объятиях Генриха Холланда. Глава III Искуситель Сюрприз оказался столь ошеломляющим, что силы оставили Марию и она лишилась чувств. Когда же от вкуса ароматного вина во рту она пришла в себя, ей показалось, будто она попала в чудесную сказку. Да в какую сказку! В ту, что месяц за месяцем, ночь за ночью сочиняла сама, не надеясь на счастливый конец, просыпаясь наутро с чувством горечи и одиночества, которые не смог изгладить из ее сердца ни один из ее любовников – ни герцог Карл, ни лорд Монтэгю. На сей раз призрачное счастье стало явью: она полностью обнажена, она – в объятиях Генриха, который овладел ею, не дав даже открыть глаз, с тем же неистовством, что и в тот первый их вечер. Он буквально терзал ее, а Мария и не оборонялась, обессиленная, она не могла противостоять этому урагану страсти, зажегшему в ней нечеловечески сладостную муку. Одновременное восхождение на вершину блаженства вырвало из ее уст крик, из его – глухой хрип, прежде чем они, обессиленные, разметались по постели. Ни один из них не мог произнести ни слова. Их укрывала тишина, время от времени нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. То был божественный миг, когда утомленные чувства блаженно перетекают в сон, но спать Марии вовсе не хотелось. Тесно прильнув к возлюбленному всем телом и положив голову ему на плечо, она водила рукой по мускулистому точеному торсу, находя его прекраснее, чем грезилось ей в воспоминаниях. В свои почти сорок, будучи старше ее на десять лет, лорд Холланд оставался образцом неподражаемого жизнелюбия, а заострившиеся черты лица лишь подчеркивали бурлившую в нем энергию. – Как могла я все это время жить без тебя? – проворковала Мария, касаясь его губ и оставляя на них нежный поцелуй. Холланд отстранился, его сильные пальцы приподняли подбородок Марии, он взглянул в глаза молодой женщины и спросил: – Этот вопрос адресован мне? Без малого через три года? Если тебе так не хватало меня, почему же ты не приехала ко мне? – Потому что было невозможно. Я была вынуждена спасать собственную жизнь и скрываться на востоке, больше мне ничего не оставалось! Он коротко и сухо хохотнул, пальцы сильнее сжали ее подбородок, голубые глаза стали холодны словно лед: – Лгунья! В Нанте тебе было во сто крат проще подыскать отходящее судно в Англию, нежели ехать сюда через всю Францию! Она вздрогнула, попыталась высвободиться, но Холланд удерживал ее крепко. – Ты не веришь мне? – еле слышно спросила Мария. – Нет, потому что слишком хорошо тебя знаю! Тебе было известно, что Карл Лоренский влюблен в тебя. И захотелось узнать, сможет ли он приласкать тебя так, как нравится тебе. Ну так скажи же мне, прекрасная моя распутница, хорошо ли тебе было с ним? Лучше, чем со мной? Он вскрикнул от боли и отпустил подбородок Марии, чтобы ухватить ее за руки и оседлать ее сверху, но она приподняла голову и впилась ему в губы, да так, что он вынужден был ослабить объятия. Скользнув из постели словно змея, она метнулась к его перевязи и выхватила кинжал. – Как ты осмелился меня обозвать? Шлюхой? Я не ослышалась? Если я одна из них, то кто же в таком случае ты? Я по крайней мере никогда не стала бы спать с женщиной, а ты, мне об этом рассказывали, в прежние времена ради чинов, званий и денег миловался со старым королем. Я не пряталась от любви мужчин и не скрывала свою жажду любви, но никогда не требовала платы! – Нет? А твое замужество? Де Шеврез, едва не разделивший с тобой немилость, это ты как назовешь? – Он был моим любовником. В том, что он женился на мне, нет ничего предосудительного. – Неужели? Ты забываешь, что Элен дю Латц, бывшая твоя наперсница или служанка, могла мне кое о чем и рассказать. Ты с этим олухом вела себя как продажная девка! – Ты повторяешься! Охваченная яростью и забыв про всякую осторожность, она бросилась на него, не выпустив клинка из рук. Он увернулся от удара, и какое-то время они боролись, переплетаясь обнаженными телами. Исступление, охватившее молодую женщину, удвоило ее силы, но ей явно недоставало роста. Генрих опрокинул ее подножкой, всей тяжестью тела припечатал к ковру и без особого труда обезоружил, несмотря на все ее попытки освободиться. Словно рассвирепевшая кошка, она продолжала шипеть ему в лицо проклятия, он лишь хохотал в ответ. Он все смеялся и смеялся, вопли Марии становились реже и реже, затем и вовсе сменились на ритмичные вздохи в такт его движениям, которым не противилась и она, все еще продолжая плакать от ярости и гнева. И, сделав паузу, Холланд нежно расцеловал ее мокрое от слез лицо! – Мария, – прошептал он, – прости меня. Мы оба сошли с ума, особенно я, но это потому, что я люблю тебя. Не могу я больше лишь надеяться и желать, не могу я без тебя. Любовь моя! Я так исстрадался по тебе! Она улыбнулась и привстала, чтобы обвить руками шею Генриха: – Что ж, нужно утолить твой ужасный голод и доделать то, что ты начал… Когда наконец они насытились друг другом, через зеленые бархатные занавески было видно бледное солнце. Свет его отрезвил Марию. – Боже мой, на дворе уж ясный день! Тебе нужно уезжать, тебя здесь никто не должен видеть. Вчера я распорядилась, чтобы меня не беспокоили и дали как следует выспаться, но та же Анна непременно полюбопытствует, отчего же это я не нуждаюсь в ее помощи. Так что к делу! Каким образом ты оказался здесь? – Когда мне стало известно о твоем возвращении во Францию, я вспомнил об одном из друзей, живущем в усадьбе неподалеку от этих мест. Твой супруг в свите короля, случай для встречи с тобой более чем удачный. Я не смог устоять и приехал покрутиться вокруг твоего дома. Мне повезло, я встретил славного Перана. Он доложил, что тебя нет, сгоряча я наговорил ему кучу всяких нелестных слов, и он, капитулируя, предложил подождать тебя. Вот я и прождал тебя почти всю ночь. Где же была ты, да еще в таком наряде? – добавил он, указывая на брошенную в кресло накидку. – В одном из монастырей в предместье Сен-Жак, встречалась с королевой. Она и прислала мне эту одежду. А кто это твой посланный самим провидением друг? – Луи де Монмор. Мы с ним знакомы с того самого времени, когда я был здесь с поручением относительно брака моего короля и вашей принцессы. Настороженный взгляд Марии просветлел. – Хозяин замка Мэнкур? Это же в двух шагах отсюда! Где твоя лошадь? – Тут же всего лишь пол-лье, я пришел пешком, так же и уйду… – Только не спеши, у нас было так мало времени! А почему бы тебе не остаться? Я вернусь в замок, никто ничего не заподозрит, Перан принесет тебе обед, а я приду, как только стемнеет. Можешь запереться. Тебя ни в коем случае не должны заметить. А Перан или я, мы постучим в окошко, вот так… И она стукнула по стеклу пять раз, трижды с короткими и дважды с длинными интервалами. Предложение Холланду показалось приемлемым. К тому же сидевшая в постели с распущенными волосами, наполовину скрывавшими ее наготу, и смотревшая на него глазами серны, полными любви, Мария была так хороша, что ему захотелось подольше насладиться этим счастьем. – Не слишком ли это неосторожно? А если сюда решит заглянуть кто-нибудь из детей или любопытных слуг? – Сын мой с гувернером уехал в Люинесс, его подданные должны видеть Людовика хотя бы несколько раз в году. Старшие мои дочери в аббатстве де Жуар, а младшие на такую прогулку не отважатся. Так что опасаться нечего, а ночью… Вообразив себе ожидавшую их усладу, Генрих прикрыл глаза, и по телу его пробежала дрожь. Он привлек Марию к себе. – До этого еще целая вечность, – прошептал он ей прямо в губы. – Прошу задаток. – Не слишком ли это неосторожно? – напомнила она ему со смехом. – Любить тебя и осторожничать, однако… Он не договорил и с новой силой ринулся в любовную страсть, насыщаясь и желая Марию все больше и больше, ведь в любовных сражениях и утехах ей не было равных. Марии пришлось вырваться из его объятий: неподалеку послышались голоса – Анна о чем-то беседовала с лесничим. Мария поспешно поднялась, оделась, еще раз поцеловала возлюбленного и посоветовала тщательно запереть за нею дверь. – Не забудь, три коротких и два длинных. Что собираешься делать? Он улыбнулся ей лукаво, словно подросток, кем, в общем-то, и оставался: – Восстановлю силы и высплюсь, чтобы следующей ночью вновь все растратить на тебя, прелесть моя. Знаю, ты можешь воскресить из мертвых, но и мне не простишь малейшую слабость! Вступая в цветущее сияние наступившего утра, Мария потянулась, будто едва проснувшись, и направилась навстречу Анне, которая действительно пришла узнать, что же произошло. – Я провела чудесную ночь, – искренне сказала Мария в ответ. – А теперь умираю с голоду. Идем быстрее! – Что за прихоть отправиться спать вон ведь куда, имея при этом такую прекрасную спальню, – ворчала старая бретонка. – Ну да, только здесь часто бывает шумно, чего не случается на острове. Ты не представляешь, как мне тут хорошо. Несмотря на то что тебе это не нравится, сегодня вечером я обязательно вернусь сюда! Сказано это было так, что Анна поняла тщетность своих советов, что было бы пустой тратой времени и могло закончиться разве что раздражением хозяйки. – Очередная блажь… Что ж, слушаюсь и повинуюсь! И была немало удивлена, когда герцогиня после застолья и наставлений кучеру вместо прогулки по светящемуся насквозь саду с приметами приближающейся весны отправилась спать. Для хорошо выспавшегося человека это было более чем странно, но она постаралась никому не показать свое недоумение. Эрмина де Ленонкур размышляла о том же самом. Имея и глаза помоложе, да и вообще будучи девицей наблюдательной, она про себя отметила и темные круги под глазами герцогини, и светящуюся в них радость, почти блаженство, прекрасное ее настроение. Должно быть, там, у себя в домике, она смогла реализовать свои самые блистательные фантазии! Подталкиваемая любопытством, Эрмина решила наведаться туда сразу же после обеда, когда все в замке отправятся отдыхать. Ссылаясь на молодость, она смогла избежать послеобеденной сиесты, незаметно выскользнула и прогулочным шагом направилась в сторону пруда, прошлась по его берегам. Все здесь было и вправду восхитительно безмятежно, домик возле водной глади в обрамлении ольшаника и берез представлялся чудесной сказкой. Эрмина приблизилась к нему, крадучись на цыпочках, чтобы не скрипнула ни одна из досок моста. В этом ей помог ее малый вес. Она попыталась проникнуть внутрь, но двери оказались закрытыми. Она обошла дом вокруг, пытаясь через окно разглядеть что-нибудь внутри. Неожиданный звук заставил ее застыть на месте. Вне всякого сомнения, она услышала мужской храп. Вот так новость! Довольная собой, она с улыбкой продолжила поиск какого-нибудь окна, но вынуждена была спрятаться за стволом дерева, увидав идущего по мостику с корзиной в руках Перана. Когда тот исчез из поля зрения и до нее донесся стук в дверь, она приблизилась, желая разузнать побольше и не в силах противиться собственному любопытству. Кучер постучал громко, по-особому, храп стих, и Эрмина услышала, как отворилась дверь, затем мужской незнакомый, чуть сипловатый голос, какой бывает спросонья, спросил, кто пришел. – Это я, Перан. Принес еду вашей светлости, милорд. Боюсь, разбудил вас. – Неважно, я умираю с голоду. Благодарю тебя, дружище! На том беседа и оборвалась. Бретонец пошел назад уже без корзины, а дверь затворилась, не дав Эрмине возможность рассмотреть лицо незнакомца. Тот, судя по всему, был англичанином. Кто это был, Эрмина, новенькая здесь, знать не могла, но догадывалась, что он из очень близких друзей герцогини. Не приходилось сомневаться и в том, что он ее любовник: объяснением тому служила ее усталость и круги под глазами. Молодая девушка не могла не знать о любвеобильности кузины, о чем в Лорене ходили упорные слухи, но они не смущали ее. Это было даже забавно: жизнь бок о бок с мадам де Шеврез не грозила Эрмине каждодневными молитвами, богоугодными делами, чопорными светскими раутами и домашними хлопотами. Все, что теперь требовалось, размышляла она, возвращаясь в замок, так это завоевать доверие госпожи, стать самой надежной ее наперсницей. Не ради выгоды, нет, но ради пикантности собственной жизни, недостававшей ей с тех самых пор, как пришлось согласиться гнить вместе с этими набожными куклами, занятыми ее обучением. И, приняв такое решение, Эрмина вознамерилась проследить за всем, что будет делать и говорить Мария, и следующей ночью вернуться сюда… Вторая половина дня казалась бесконечной, и с трудом проснувшаяся Мария никак не могла ни на чем сосредоточиться. Чтобы как-то убить время, она долго и с наслаждением принимала ароматическую ванну, после чего отдала себя в руки Анны, а та так же долго и тщательно расчесывала и приглаживала ей волосы, но укладывать не стала, оставив их свободно ниспадающими на плечи, так, чтобы волосы могли отдохнуть, подхваченные лентой того же голубого цвета, что и глаза Марии. Эрмина усердствовала над ногтями рук и ног, полируя их так, словно лишь от этого зависела благосклонность Марии. Проведя какое-то время с дочерьми, герцогиня слегка отужинала, в неглиже: на ней была лишь прозрачная ночная сорочка под халатом белого бархата с вышитыми серебром листьями по краю, после чего сослалась на усталость, укуталась в просторное манто черного меха и, пожелав домашней прислуге спокойной ночи, проследовала в сопровождении двух слуг с факелами до мостика. Впрочем, она могла обойтись и без их помощи: ночь была прохладна, но светла, на небе ни облачка, ни луны, лишь россыпь звезд, но нужно было соблюсти видимость приличий. Мария была счастлива этим вечером, счастлива как никогда прежде. Возможные сомнения в любви Генриха унесло ветром проявленных им мук ревности. На пути обладания друг другом у них не было ни преград, ни недомолвок, ни малейшей опасности, и тело ее в предвкушении дивного наслаждения пело от нетерпения… Переступив порог, она увидела, что ее нетерпение услышано. Генрих отворил ей дверь, он был обнажен по пояс. Без единого слова он привлек к себе Марию и завладел ее губами так, что она чуть было не лишилась чувств. Ноги ее подкашивались, когда он подвел ее к огню и стал медленно раздевать, покрывая поцелуями то, что обнажал, и от этого желание обоих достигло пароксизма. Только после этого он отнес ее на кровать. Им принадлежала вся ночь, а любили друг друга словно впервые, как если бы не могли насытиться друг другом. И когда они, умиротворенные, лежали молча рядом, Мария вдруг заплакала. – Отчего эти слезы? Я больше не в состоянии сделать тебя счастливой? – спросил обеспокоенно Генрих. – О нет! Напротив! Я и не надеялась на такое счастье, но ведь ты скоро уедешь, и как тогда мне жить без тебя? Вот я и плачу… Он рассмеялся, склонился над ней и слизнул одну слезинку: – Ты не сможешь жить без меня! Я – тем более, поэтому я здесь. Завтра мы уедем вместе. – Уедем вместе? – воскликнула взволнованная Мария. Но вспышка радости быстро угасла, Мария нежно прикрыла ладонью губы возлюбленного: – Уехать с тобой в Англию? Ты же знаешь, что это невозможно, – произнесла она дрожащим голосом. – У тебя там жена, дети, будет оглушительный скандал. – Несомненно, но неужели мы не сможем со всем этим справиться? – О чем ты говоришь? – Недавно я возглавил благотворительную кампанию и могу взять тебя с собой за моря. Мы уедем в Америку! – Значит, ты впал в немилость? – О нет! Я капитан Харвича и Ландгард Пойнта, констебль Виндзора, канцлер университета Кембриджа и управляющий дома Ее Величества королевы, которая, надеюсь, мне симпатизирует. Благодаря ей у меня есть земли в Новом Свете и боеспособный флот, только что перевооруженный моим братом Уорвиком, так что я могу надеяться на успех в дальних землях. Я хочу отправиться туда и заняться делами сам. Ошеломленная Мария пыталась что-нибудь понять. То, что ее возлюбленный собирался оставить лондонскую роскошь ради некой авантюры в другой части света, вызвало у нее изумление: – Расположение королевы понятно, но каковы ваши отношения с королем? Холланд резко поднялся, прошел к камину, присел на корточки, чтобы поправить огонь кочергой и добавить поленьев. Мария поняла, что невольно задела чувствительную струну. – Ответь мне, Генрих, твои отношения с королем испорчены? – Сам король так не считает, но можно сказать и так, поскольку я его теперь ненавижу! Сердце Марии тревожно забилось. – Он же твой друг! – Может быть, только я больше не являюсь его другом! Пойми же, Мария! Потеря острова Ре и Ла-Рошели, требование протестантов Франции вернуть им их земли, а может быть, и смерть Бекингэма – во всем есть его вина! – Как можешь ты говорить подобные вещи? – Это правда! Я требовал отправить на выручку наш флот, но у нас на то не хватило денег! Мы не переставали заявлять, Бекингэм и я, что нам необходимо одеть, накормить солдат, выплатить им жалованье. Нам твердили, что мы должны продолжать войну на те средства, которыми располагали на тот момент, давая понять, что в казне нет денег. – Так и могло быть, – рискнула вмешаться Мария, дабы как-то успокоить Генриха, но только еще больше раззадорила его. Повернувшись к ней с горящими глазами, Холланд рыкнул: – Ну конечно, только я тогда же и узнал, отчего это у Карла нет денег! Знаешь, почему? А потому, что он не удержался и купил фантастическую коллекцию картин, собранных герцогом Мантуи и прославившуюся на всю Европу. Ради своей прихоти, одолеваемый гордыней, он, видите ли, стал обладателем «Двенадцати цезарей» Тициана, «Святого семейства» Рафаэля и не знаю скольких еще полотен Караваджо, Корреджо, Андреа дель Сарто и прочих, а нас оставил подыхать от скуки в Плимуте и дожидаться неизвестно чего. Мы, конечно же, невзирая ни на что, выступили теми силами, какими располагали, а результаты тебе известны… Если бы Бекингэм и я не задержались так надолго в Портсмуте, он наверняка избежал бы кинжала Фелтона. Меня не убили, но высказали порицание за излишнюю задержку. А это уж слишком! – Тебя же и укорили? Это же несправедливо! – Хуже того, это преступно! Если бы не королева Генриетта-Мария, я мог бы лишиться головы… – Ну и как она? – поинтересовалась Мария. Холланд посмотрел на нее с таким негодованием, что ей на минуту показалось, что он вот-вот взорвется. – Я рассказываю тебе о только что пережитой драме, ты же любезно интересуешься новостями о королеве, словно на придворном рауте. Мария немедленно перешла в нападение. – Боже мой, Генрих! Ты же сказал мне, что она спасла тебя! Значит, нужно беспокоиться и о ней! Начало ее замужества вряд ли можно назвать счастливым! – Конечно, но теперь у нее все складывается хорошо. Карл внимателен и нежен с ней. Что действительно странно, так это слухи о том, будто бы с установившимся в королевском семействе благополучием каким-то образом связана и гибель Бекингэма. – Будь справедлив! Королева страдала потому, что в ухо королю дула дудочка нашего друга. – Быть может, но беда в том, что паписты день за днем укрепляются, а я против. Они – настоящая заноза для Англии. – И ты осмеливаешься любить одну из них? Гнев Холланда внезапно стих. Он рассмеялся, склонился над своей повелительницей и глянул в ее глаза. – Нет у тебя другой религии, кроме любви, милая моя язычница, и надеюсь, что никогда ты от нее не отречешься. Потому-то и готов я всех оставить, все бросить, лишь бы обладать тобой, и потому же хочу увезти тебя. Жизнь наша наполнится приключениями и страстью. Я создам королевство, а королевой в нем будешь ты. Я покрою тебя редкими мехами и золотом Америки. Тамошние дикие народы падут ниц перед тобою, мы будем свободны, а ты будешь только моей, навсегда. Только моей, Мария! Последние слова он прошептал, касаясь ее губ, и вновь овладел ею с тем граничащим с насилием неистовством, которое так ей нравилось. Она позволила унести себя этой бушующей страсти, однако разум ее не захлестнуло, как в прошлый раз. Он оставался трезвым, почти холодным. Даже в момент высшего наслаждения, заставившего ее вскрикнуть… Ее накрыло волной совершенного удовлетворения, но, когда та отступила, Мария почувствовала необъяснимую грусть. Генрих же старался запечатлеть в памяти каждое движение ее прекрасного тела, совершенно ему подвластного. Уверившись в себе, он отстранился и прошептал: – Мне лучше уйти сейчас же, сердце мое, нужно все подготовить к нашему отъезду. Следующей ночью я вернусь за тобой… Ответ прозвучал как из глубин ее естества: – Нет! Наступила оглушающая тишина, длившаяся, правда, недолго. Думая, что ослышался, Генрих переспросил: – Ты действительно сказала «нет»? Предвосхищая новый виток схватки, Мария выскользнула из постели, где пристрастие к любовным утехам и чувствительная кожа ставили ее в зависимое положение, подобрала и набросила на себя халат, не осмеливаясь посмотреть на возлюбленного. Тот не пошевелился, но переспросил глухим голосом: – Ну же, Мария, ответь мне! Ты отказываешься ехать со мной? Она ответила не сразу. Медленно подошла к камину и наклонилась поправить поленья, что позволило ей спрятать от него свое лицо. – Да, Генрих, я отказываюсь. Я не могу уехать с тобой. Не теперь. – Почему не теперь? Ты у себя дома, но при этом словно в тюрьме. Я не понимаю, что удерживает тебя здесь? Голос его звенел металлом. Мария встала и устроилась в кресле, не отводя от пламени своих прекрасных глаз и потирая озябшие руки. – Слова, только что произнесенные мною, тебя, безусловно, удивили, но для меня это вопрос чести. – Ты права, – заметил он с сарказмом. – Я действительно удивлен – тебе несвойственно вспоминать о чести… – Не нужно путать: ты о теле, а я о душе. О ней, ты это знаешь, я не очень-то пекусь. Только мой муж сейчас сопровождает короля на поля сражений и рассчитывает по возвращении увидеть меня здесь, он черпает в этом свои силы. Я осталась здесь хозяйкой, здесь мои дети. Наконец, есть еще и королева! У нас, как ты знаешь, очень тесные отношения, очень доверительные. Я ей нужна. – Ты, кажется, забываешь, что и мне ты нужна. Мне об этом иногда хочется кричать! – с горечью выкрикнул Холланд. – Без тебя я не уеду! Лишь ты одна можешь вдохнуть в меня смелость ввязаться в новую авантюру, увлекательную, но, безусловно, опасную. Ты вдохновительница, ты та, в ком я нуждаюсь. Он говорил и одновременно натягивал на себя одежду. Мария пожирала его глазами, едва сдерживая жгучее желание вновь ощутить его страсть. Она едва смогла справиться с собой. – Ты сказал, что хотел бы создать для меня новое королевство? – произнесла она бесстрастным тоном, удивившим даже ее саму. – Я действительно сказал это: королевство для тебя и меня. – Но не для Англии? Ты же англичанин, Генрих, и ты не заставишь поверить меня, что на твоем гербе не будет герба твоей родины, а значит, и твоего короля. Он, конечно же, назначит тебя местным князьком, вышлет тебе твою супругу вместе с твоими детьми. И кем же тогда стану я? Твоей сожительницей? – Не пытайся казаться более наивной, чем ты есть на самом деле. У нас возможен и развод, ты это хорошо знаешь, и я, не задумываясь, расстанусь с прошлым. – Развод есть в твоей стране, но не у нас. Меня с Клодом может разлучить лишь смерть… – Не думал я, что ты так привязана к нему! – зло ухмыльнулся Генрих. – Да, я привязана к нему, но не более… – Его страсть к военным забавам когда-нибудь сделает из тебя вдову. И тебе нужно лишь спокойно дождаться этого часа рядом со мной. Я одарю тебя такой любовью, что время пролетит совсем незаметно. В пылу страсти он преклонил перед нею колени, заключил в объятия, прильнул к губам: – Хватит бороться с нами обоими, любовь моя! Позволь мне увезти тебя на край света! Как было ему объяснить, что именно этот-то край света ее и страшит. Что, будучи просвещенной лучше многих других, она хорошо знала из записок людей, бывавших на бескрайних землях Северной Америки, насколько тяжела там жизнь, порой она бывает суровой, а то и скудной до нищеты. И представить себя в подобных условиях она не могла. Перед ней вставали картины: вот она в каком-то деревянном доме, в полном одиночестве и неведении ждет его возвращения после военных стычек, она лишена привычного комфорта и постепенно стареет подле своего единственного мужчины, которого рано или поздно годы все равно отберут у нее, хотя для нее он и был мужчиной ее жизни. Она понимала это сердцем. И мысль о разлуке с ним была невыносима. От одного его поцелуя у нее подкашивались ноги, а внутри все начинало гореть. Она попыталась отдалить расставание: – А подождать тебе нельзя? Не могу же я бросить все вот так сразу, тот же дом, детей. Мне нужно время, чтобы все обдумать… – У меня его нет, даже для тебя. Поскольку все подготовлено и любая задержка, а уж тем более длительная, может стать для меня опасной! Так что либо теперь, либо никогда! – Но это же невозможно! Нет у женщины права в несколько часов бросить то, что создавалось всю жизнь. Такой бесповоротный отъезд, к нему готовятся… – Не делала ли ты это дважды, когда в твою дверь внезапно стучалась обрушивавшаяся на тебя немилость? Ты что же, не отступалась? – Да, но с твердым намерением вернуться, к тому же у меня всегда было достаточно времени на сборы багажа и слуг, которые отправлялись со мной. Постарайся это понять, Генрих! Он вскинул голову: – Понять что? Что ты не хочешь растерять свое благополучие, что ты не способна отказаться от удобств, как это называется у нас? Даже тогда, когда к тебе пришла самая прекрасная любовь на свете, для тебя гораздо важнее туалеты, слуги, удобства и бог знает что еще! Нелегкая, пусть и увлекательная, жизнь в колонии пугает вас, герцогиня де Шеврез? Насмешливость и высокомерие, сквозящие в его голосе, хлестнули по самолюбию Марии, подняли в ней гнев: – Почему бы и нет? Ты требуешь от меня отказа от всего. От всего! Семьи, положения, привязанностей, состояния, чести – всего того, чего не лишаешься ты, потому что мужчине, отправившемуся на поиски приключений, будут прощены любые его шалости. Но только не его спутнице! Если ты любишь меня так, как о том заявляешь, отправляйся созидать королевство, которое ты обещал преподнести мне в дар, и потом уж зови меня! – А почему бы не дождаться и дворца, поскольку без него обойтись ты не можешь? – Не замечала я, чтобы ты ютился в лачуге или чтобы роскошь тяготила тебя. – Но для меня она не является необходимостью. Мы, представители новой религии, не похожи на вас, католиков, мы не страшимся жизни в стесненных условиях, поскольку это угодно Богу. Святое Писание учит нас… – О, только не это! – взмолилась Мария. – Не будешь же ты сейчас читать мне проповедь? Останься последовательным перед собой: только что ты предлагал мне золото и все сокровища земли, а теперь пытаешься сделать из меня пуританку? – Этого я не прошу. Хватило бы и обычной добродетели… – …которой мне недостает, но вряд ли это для тебя является новостью. Я такая, как есть, и только такой нужно меня принимать. Я люблю тебя, Генрих, как не любила никого. Жить с тобой – мое самое сокровенное желание, но, повторяю, мне нужно время. – Сколько? – Откуда мне знать? По меньшей мере до возвращения моего мужа, чтобы не выглядеть в глазах многих предательницей. Нужно урегулировать мои дела… – Сколько? – Три или четыре месяца… Генрих подошел к ней вплотную, оперся о подлокотники кресла, в котором она сидела, и твердо сказал: – Даю тебе десять дней! Ни дня больше! Пятнадцатого числа сего месяца «Пенмаррик», мой корабль, покинет Гринвич с вечерним отливом. Если ты будешь там, я стану счастливее и сильнее самого Бога. Если тебя там не будет, ты не увидишь меня больше никогда. Он склонился ниже, прильнул к губам молодой женщины долгим поцелуем, после чего набросил на плечи накидку и, перед тем как надеть головной убор, обмахнул ковер черными перьями своей шляпы: – До встречи, мадам! Или, в противном случае, прощайте! Порыв холодного воздуха – и он растворился в ночи… После его ухода Мария словно окаменела. Долго еще сидела она в кресле неподвижная, едва живая. Холланд исчез словно призрак, и напрасно молодая женщина пыталась уловить звук его шагов. Ее взгляд был прикован к перевернутой вверх дном постели, сохранившей следы их тел и запах любви. Марии казалось, что только что ее жизнь остановилась и сама она уже никогда не сможет двигаться и останется навсегда здесь, парализованная и раздавленная, потому что он – тот, ушедший, унес с собой все ее силы, все чувства и желания. Ей хотелось броситься за ним, но она не могла и пошевельнуться. И вдруг внезапно что-то внутри ее словно переломилось, из груди вырвался стон, к глазам подступили слезы, которые уже нельзя было сдержать. Она попыталась привстать, но силы оставили ее, и она всем телом рухнула на ковер. Уткнувшись в пол лицом, она разразилась такими рыданиями, которые, исторгаясь из горла, словно вырывали и ее сердце. То отчаяние, что испытывала теперь Мария, было подобно ужасу падения в пропасть, у которой не было дна. И она лишилась чувств, и никто об этом не знал, и в домик на острове вернулась тишина… Эрмина, уже давно прилипшая к окну с неплотно задернутыми шторами, а потому имевшая возможность наблюдать за происходящим с самого начала, проскользнула в дверь павильона и устремилась внутрь, уверенная, что на этот раз кузина нуждается в ее помощи: та была настолько бледна и неподвижна, что на какое-то время Эрмине показалось, будто Мария мертва. Она поискала вокруг, чем бы можно было привести ее в чувство. Флакона с нашатырем не нашлось, что и неудивительно. Происходившее, чему стала свидетелем молодая особа, ошеломляло и зачаровывало, вызывало у девушки почти обморочное состояние, только совсем иного свойства. Взгляд Эрмины упал на графины венецианского стекла, стоявшие у подножия кровати. Их было три, и она все их поочередно обнюхала. В одном – насколько она запомнила, им пользовались любовники, – похоже, еще оставалось испанское вино, во втором была вода, третий вызвал у нее гримасу удовлетворения, поскольку она признала в нем вкус сливовой водки, к которой Мария была неравнодушна в Лорене. После чего девушка отыскала салфетку, расставила все вокруг хозяйки и, усевшись, положила для большего удобства голову Марии себе на колени, смочила тряпицу в алкоголе, натерла ею виски, а потом заставила понюхать, похлопала по щекам и, как только пациентка подала признаки жизни, плеснула сливовицы в бокал и влила совсем немного ей в рот. Ожидаемый результат был достигнут: Мария поперхнулась, закашлялась и попыталась подняться. Взволнованная Эрмина поддержала ее под руки. Мария открыла глаза, обвела затуманенным взглядом комнату, наконец увидела свою молодую горничную. – Как мы здесь оказались? – еле слышно спросила она, пытаясь придать себе достойный вид. Сделать это ввиду беспорядка в ее наряде и прическе было непросто. Эрмина не торопилась с ответом, сначала она встала сама и помогла сесть в кресло Марии. На это потребовалось несколько секунд, но она смогла при этом подготовить ответ. – Этой ночью я никак не могла уснуть: у меня разболелись зубы, и я спустилась в парк. Я часто так поступаю. Мне стало лучше, ночь была прекрасна, я и не заметила, как зашла слишком далеко. Оказавшись рядом с домиком, я услышала стоны и тут же подумала, что мадам герцогине стало плохо… Я оказалась права, поскольку именно в это время… Свои небылицы, будучи уверена, что хозяйка не станет углубляться в подробности, излагала она весьма убедительно. Мария все это время смотрела на девушку внимательно, пытаясь понять, что же в этих россказнях правда, а что ложь и не пробыла ли Эрмина здесь много дольше. Она тоже сделала попытку объяснить случившееся: – Мне приснился кошмар… Потом меня разбудил какой-то шум, казалось, продолжается тот дурной сон и где-то рядом притаился злодей. Я вскочила, не совсем придя в себя. Не понимаю, почему я упала, но ушиблась больно и оттого, думаю, потеряла сознание. Тебе никто не попался на пути… бродяга какой-нибудь, к примеру? Впечатление было такое, словно все происходило наяву… Эрмина сделала вид, будто бы роется в памяти, и потом согласилась: – О да! Видела какое-то существо, испугалась до смерти и хотела даже от него спрятаться за кустом, да сделала это не совсем ловко, он споткнулся о мои ноги и упал в воду. Прямо у самого берега, только я не стала больше медлить и убежала. Мария была потрясена невозмутимостью девицы, с которой только что пыталась состязаться во лжи. Она представила себе выбирающегося из пруда Генриха, и этот образ растопил ее боль, добрался до той части разума, где еще хранился в неприкосновенности искрометный юмор, и Мария не смогла удержаться от смеха. – Этот бродяга большего и не заслуживает! – провозгласила она. – Ты – смелая девушка, благодарю тебя. А, кстати, который сейчас час? Пробив четырежды, на вопрос ответили стенные часы. Эрмина спросила: – Вы намереваетесь провести остаток ночи здесь? Мне кажется, что погода портится, так что, если вы согласитесь, я провожу вас в замок. Мне было бы спокойней, знай я, что вы у себя, в теплой комнате, на случай если этот дьявол пренебрежет полученным уроком и попытается вернуться. Эрмина, продолжая болтать, поправила постель и на скорую руку придала ей благопристойный вид. Мария все это время не спускала с нее взгляда, в котором читалась признательность. Через все эти небылицы просматривала она золоченые нити участия, которым предстояло подыскать истинное название. Дружба! Вот чего ей воистину недоставало! Малышка хорошей породы, которую не загубить. – Ты права, я возвращаюсь. Напрасно я ушла сюда спать… Она подождала, пока Эрмина ее обует, укутает в халат и завернет в меховое манто. Девушка проделала все это с несвойственным прежде усердием. Словно мадам де Шеврез была нездорова и нуждалась в особом уходе. Мария возвращалась, опираясь на руку девушки. Чувствовала она себя вполне сносно, и не в последнюю очередь благодаря этой неожиданной поддержке. Шок от разрыва с Генрихом еще не прошел, боль спряталась глубоко и оказывала действие наподобие анестезии, приглушая эмоции. Мария знала, что сердечные муки еще долго не оставят ее. Может быть, всю жизнь. И ей не суждено больше быть любимой так, как любил ее Холланд. Ну почему вот так нежданно он появился перед ней и потребовал того, чего она дать не могла? И почему он поставил перед ней эти невыполнимые условия, пожелав отгородить ее от того, что было смыслом ее жизни, отнюдь не благочестивой и пуританской?! Уехать в неизвестность, решиться на лишения – никогда не поверит она в эту красивую историю с покорением и королевством, – жить простой суровой жизнью, вдали от двора, от друзей… Должно быть, в нем что-то изменилось, может, у него помутился рассудок… или же ему грозит неминуемая опасность?! – Не думаю, – размышляла она вслух, – что этот дьявол, как ты выразилась, когда-нибудь вернется сюда. – Каким образом он сможет дать вам знать… – начала фразу Эрмина. Поняв, что чуть было не проболталась, она проглотила остаток фразы, а предрассветный сумрак скрыл выступившую на ее щеках краску, но мадам де Шеврез и без того догадывалась, что та знала много больше того, что рассказывала, и легонько сжала руку, за которую держалась. – Поживем – увидим, – только и сказала она. На самом деле зрелище, представшее глазам Эрмины, перевернуло все ее представления о физической близости. Монахини с их монастырскими забавами подобную усладу называли сладострастием – постыднейшим из проявлений природы человеческой, порождением сатаны. Но девушке увиденное очень понравилось. Вернувшись скоротать остаток ночи в свою постель, она никак не могла уснуть. Она поняла, что, если даже она слышала и не все, разыгравшиеся в конце концов страсти, возбужденный разговор любовников могли свидетельствовать лишь о разрыве. Выражение страдания на лице Марии подтверждало это предположение. Поскольку Эрмине был симпатичен герцог Клод, она поначалу возмущалась вторжением в жизнь его жены «этого английского дьявола», но, оказавшись под впечатлением явившихся перед ее глазами проявлений страстной любви, став свидетелем впечатляющей сцены объяснения возлюбленных, она вдруг почувствовала в своем сердце нежность и жалость к герцогине. И решила помочь ей вынести муки расставания и сожалений. И случай вскоре представился ей. В один из последующих за этими событиями дней Мария сослалась на недомогание и не встала с постели. Вид у нее был весьма удрученный, покрасневшие глаза были полны слез. Немолодой уже Анне невдомек была причина этой грусти, за случайный вопрос герцогиня резко ее одернула, и та предпочла ни о чем больше не расспрашивать. Мария была несчастна и в некоторые дни ничего не могла поделать с дурным расположением духа. Но, несмотря на это, она попросила молодую свою горничную почитать ей. Просьба в устах герцогини была весьма необычной: Мария из всех развлечений предпочитала театр, но в последнее время была лишена этого удовольствия. Но стоило Эрмине устроиться у ее изголовья с экземпляром «Звездоподобной» в руках, как Мария прикрыла глаза. Читала девушка хорошо, мелодичный голос наполнял комнату нежными звуками, под которые Мария, казалось, задремала. Видя это, Эрмина принялась читать тише и вдруг услышала: – Это просто глупо! Мария с широко открытыми глазами привстала в кровати. Молодая чтица изумленно спросила: – Вам не понравились стихи? Мне взять другую книгу? – Бог с ней, с книгой! Мне нужно, чтобы ты выполнила одно мое поручение, очень важное… – Именно для этого я и здесь. – Разумеется! Но поручение весьма деликатное, о нем, кроме тебя, никто не должен узнать. А теперь дай-ка мне что-нибудь для письма! Эрмина отыскала то, что просила герцогиня, и теперь смотрела на кузину, наспех пишущую короткое послание, которое та, прежде чем протянуть его девушке, просушила, сложила и тщательно запечатала своей печатью. – Возьмешь на конюшне лошадь, скажешь, что срочно требуется мазь от ожогов из аббатства де Ла Рош, и поначалу отправишься в том направлении, на самом же деле поедешь в замок де Мэнкур. Его хозяин – маркиз де Монмор. Попросишь его провести тебя к человеку, гостящему там, и передашь ему в руки это письмо. Непременно дождись ответа. Глаза Марии лихорадочно блестели, она с трудом сдерживала дрожь в голосе. Эрмина поняла, что сверх сказанного ей не удастся ничего узнать о порученной ей миссии, однако спросила: – Маркиз де Монмор не знает меня. Если я скажу ему «к вашему гостю», он, должно быть, насторожится. – Нет, ведь ты приедешь от моего имени! – Этим всяк, кому угодно, может воспользоваться. На моем лице не написано, кто я и что я, не лучше ли было бы назвать ему имя гостя. Эрмина и сама не понимала, почему она решилась проявить подобную любознательность, которая могла дорого ей обойтись. Хотела ли она непременно узнать имя таинственного незнакомца? Пожалуй… – Ты слишком любопытна, чтобы оставаться любимицей! Я ценю только тех слуг, которые повинуются мне беспрекословно, – резко выговорила ей Мария. – А я стараюсь как можно лучше исполнять то, что мне поручено. И ценю тех, кто доверяет мне, – добавила она дерзко, – и искренне надеюсь завоевать ваше… Мария тут же смягчилась. Перелом, что наступил в ее судьбе, требовал участия, и потом, что за беда, если девушке будет известно имя адресата?! Через несколько часов не будет в ее жизни ни Эрмины, ни этого замка, да и что они могут значить в сравнении со свободой, ожидавшей двух влюбленных, для которых жизнь друг без друга не имела смысла! Мария приняла решение – до конца испить эту губительную страсть… – Что ж! – согласилась она. – Ты права! Спросишь лорда Холланда и внимательно выслушаешь все наставления, которые он тебе передаст. Теперь ступай, да побыстрей! Мэнкур недалеко, однако и день уж близок… Ни слова не говоря, Эрмина взяла письмо и направилась к конюшне, где попросила оседлать Принцессу, любимую кобылу герцогини. Это была самая резвая из лошадей, поскольку доехать нужно было как можно скорее… Легко вскочив в седло, она галопом поскакала в сторону аббатства Ла Рош, монахи которого готовили чудодейственный бальзам от ожогов и ушибов. Небольшой, но удивительно красивый замок де Мэнкур был много ближе к Дампьеру, однако девушка все же начала с самой неприятной для нее части поручения. Доверенное письмо жгло Эрмине руки. Ее пугало собственное, почти животное любопытство, непреодолимое желание вскрыть письмо. Интуиция подсказывала ей, что в письме содержится признание мадам де Шеврез в капитуляции. Скорее всего, она не в силах противиться своей любви и потому приняла решение бросить ради этого дьявола все, ее, похоже, вовсе не беспокоит возможный грандиозный скандал и последующая за ним катастрофа. Для Эрмины же отъезд Марии за тридевять морей вместе с Холландом оборачивался потерей всего и возвращением в жалкую усадьбу своего детства… Покинув монастырь и получив никому не нужный бальзам, она направилась к конечному пункту своей миссии. Когда же замок предстал перед ее глазами, она остановила лошадь и едва удержалась, чтобы не повернуть назад. Неожиданно ей подумалось, что дьявол мог уже и покинуть замок. Ведь после разрыва у него не осталось повода задерживаться, разве что на краткий отдых после ночных подвигов? Пребывая в подобных размышлениях, она вдруг заметила некоторое оживление возле ворот замка, где какой-то мужчина поднял руку в знак прощания, тогда как двое других усаживались в седла. Ей хорошо было видно, что голову одного из них венчала фетровая шляпа, украшенная черными перьями. Убедиться в этом следовало наверняка, и Эрмина направила Принцессу в пышные кусты, обрамлявшие обочину дороги, и затаилась. Долго ждать не пришлось. Вскоре оба всадника предстали перед ее глазами. К счастью, проселочная дорога, узкая и вся в глубоких рытвинах, не позволяла им перейти на галоп, и она хорошо разглядела англичанина и второго мужчину, должно быть, его слугу. Ей пришлось выдержать нелегкое сражение с собственной совестью, поскольку Холланд проезжал на расстоянии окрика и ничто не помешало бы ей вручить ему послание. Увидев его при дневном свете, нетрудно было понять причину страсти мадам де Шеврез и ее страдания после разрыва с ним, но, как бы ни был он красив, от него веяло надменностью и властолюбием, и в первую же секунду Эрмина его возненавидела. Если бы гордая, если бы безрассудная ее госпожа уехала вслед за этим человеком, она наверняка оказалась бы во власти этого своевольного господина и посвятила бы себя без остатка одному, отдала бы ему все – себя, свою жизнь и честь, жизнь близких ей людей, собственных детей. Эрмина де Ленонкур не сдвинулась с места, хотя долго еще слышала отдаленный конский топот. Она отправилась в обратный путь, увозя с собою письмо, которому не суждено было попасть в руки адресата. Часом позже она возвратилась в Дампьер и вернула герцогине ее же послание с зеленой восковой печатью. – Он уехал рано утром, – только и сказала она своей госпоже. Видя, как Мария, взволнованно вскинув руки, закружила по комнате, Эрмина, страшась бурной реакции, почувствовала, как смятенно забилось сердце. Ей показалось, что вот-вот последует приказ собирать дорожные сумки, запрягать лошадей и мчаться вслед за беглецом. Она бесшумно подошла к одному из окон. – Ветер поднимается, – робко заметила она. – Крестьяне, я слышала, говорили, начинается ненастье. Мария стремительно приблизилась к ней. – Зачем ты это сказала? – Так просто. Да и день уж клонится к концу. Непросто будет сегодня путешествовать. – Этой ночью несомненно, а завтра? Эрмина не успела открыть рта, как в комнату после положенного стука вошел и склонился в поклоне лакей: – Не будет ли угодно герцогине принять только что прибывшего милорда Монтэгю? Никто из женщин, занятых собственными мыслями какое-то время назад, не придал значения доносившемуся извне шуму. – Какой сюрприз! Пусть поднимается! Немедленно пусть поднимается! – с горячностью воскликнула Мария и устремилась в свою комнату. – Я, должно быть, выгляжу встревоженной. Следуй за мной, ты мне поможешь, Эрмина! Девушка, подавляя вздох облегчения, поспешила вслед за ней. Похоже, англичане в этих местах бродят друг другу вслед, но этого им прислало само небо! Всему Лорену было ведомо, что речь шла об одном очень близком друге мадам де Шеврез. На беду себе, он не приглянулся королю Людовику, а потому последние дни вынужденно гостил в тюрьме под названием Бастилия. На туалет герцогини, стоявшей перед зеркалом, ушло несколько минут. – Нужно еще припудрить! – заметила мадам. – Я много плакала в последнее время, боюсь, остались следы… – Вы выглядите немного уставшей, – заверила Эрмина, – но это вам даже к лицу. – Ты так думаешь? По улыбке, посланной зеркалу, Эрмина поняла, что убедила госпожу. Скоро, причесанная и надушенная, герцогиня вышла навстречу еще одному своему английскому любовнику. Мысленно возблагодарив провидение, Эрмина напрягла слух, прибирая разбросанные на туалетном столике драгоценности. Можно было ручаться, что все позади, что все закончилось для нее удачно, что со временем ей будут благодарны. А пока достаточно было бы услышать, что Мария отказывается от намерения следовать за Холландом. Выходя из комнаты, герцогиня приказала: – Меня не беспокоить! Анна удалилась, пожав безвольно плечами и унося с собой керамический таз, над которым освежалась Мария. Воспользовавшись ее отсутствием, Эрмина прильнула ухом к неплотно прикрытой двери, но оттуда не доносилось ни звука, хотя немного погодя она все-таки услышала вздох и такие слова: – Богиня! Я так страдал вдали от вас! Этот поцелуй вернул меня к жизни! После чего снова наступила тишина. Эрмина плотнее прикрыла дверь и пошла на цыпочках прочь, задавая при этом себе тысячу вопросов. Глава IV В которой Базилио занимается предсказаниями Мария не последовала за Холландом. Объявившийся Уолтер Монтэгю, которому до возвращения в Лорен оставалось всего два дня, не мог рассчитывать на что-либо серьезное. Он был довольно интересным мужчиной, довольно сносным любовником, за что Мария его и ценила, но ничего похожего на ту опустошающую душу страсть, что внушал ей Генрих, она к нему не испытывала. И если она, все еще пылающая от недавних объятий Холланда, и отдалась Монтэгю в ночь перед его отъездом, то сделала это скорее ради его удовольствия, нежели по собственному желанию. По крайней мере она поступила благородно… Зато Монтэгю принес с собой чарующий аромат высшего света, столь же нужный Марии, как и радости любви. По выходу из тюрьмы мадам дю Фаржи удалось пристроить его в окружение королевы под видом духовного лица. Упоминание неугомонной маркизы вызвало гримасу на лице Марии, находившей, что ныне та занимает неподобающее ей место, да к тому же ее, герцогини де Шеврез, место, на завоевание которого она потратила немало средств и усилий. Герцогиня и лорд Монтэгю обсудили множество важных вопросов и все последние новости двора и пришли к договоренности об участии в подготовке брака его высочества с дочерью герцога Мантуи, в оказании поддержки правящей в Нидерландах инфанте Изабель-Клер-Евгении, в приеме под ее крыло Гастона и его невесты, в упрочении связей с Испанией при посредничестве маркиза де Мирабеля. Оставалась главная проблема, а именно устранение, или, точнее говоря, уничтожение, кардинала Ришелье. Монтэгю была поручена миссия довести до нужного уровня неприязнь к кардиналу Карла Лоренского. Также близилось подписание мирного соглашения с Англией, и Уолтер Монтэгю, обвиняемый в шпионаже, дал понять мадам де Шеврез, что ему признателен сам английский король, а потому с появлением нужной бумаги он сможет без опасений вернуться во Францию. Лорд Монтэгю слыл другом, и его появление в Дампьере в отсутствие герцога де Шеврез не было событием чрезвычайным. Чего нельзя было сказать о посланнике маркизы де Мирабель, ведь на момент описываемых событий французы под началом хозяина сих мест ходили в рукопашную под Касалем. Маркиз так и не появился, и Мария ночью вновь отправилась в путь в Валь-де-Грас, но на этот раз она оставалась в покоях королевы до утра. К ее удовлетворению, поскольку смогла неспешно поговорить с королевой, а затем и с испанским посланником и без труда нашла с ним общий язык. Дон Антонио де Толедо, маркиз де Мирабель, был испанским грандом по сердцу, но не по складу ума: тонкий и опытный дипломат, он был начисто лишен присущей его касте спеси в общении с дамами. Ему превосходно удалась затея убедить Анну Австрийскую отказать в поддержке своему деверю в женитьбе на юной Гонзага. Королева поначалу была к тому весьма расположена, хотя бы из желания противостоять королеве-матери, Марии Медичи, не желавшей этой женитьбы своего младшего сына, поскольку прочила на эту роль свою протеже, одну из кузин Медичи. Мирабель сумел объяснить королеве, что в случае «преждевременной» смерти ее супруга будет много сложнее в глазах французов доказать законность брака, заключенного за пределами королевства, да к тому же в стане врага. Назовут это предательством, и у потомства такой супружеской пары не будет ни малейшего шанса взойти на трон. У предательства нет будущего. – Принцу и его возлюбленной в Брюсселе прием готов уже теперь. Инфанта Изабель-Клер-Евгения придала бы этой свадьбе желательный блеск и сама в ней поучаствовала бы… – Ну конечно, – бросила Мария, в глубине душе отдававшая предпочтение Гастону-вдовцу, которому можно было бы жениться на ее золовке, если бы Людовик XIII покинул юдоль печали, – но для заключения брака нужны двое, а мадемуазель де Гонзага все еще томится в Венсене вместе со своей тетушкой, а наша нынешняя регентша отнюдь не намерена предоставить им свободу. – Ну, ее к тому можно и вынудить… Я сделал так, чтобы об этом самовольном заключении под стражу по секретным каналам был информирован кардинал Ришелье, тот обязательно об этом поставит в известность короля, и я не сомневаюсь, что ваши дамы в ближайшее же время будут отпущены. После чего нетрудно будет организовать отъезд будущей четы в Нидерланды… – Моя свекровь будет в ярости… – проговорила королева. – …на дорогого же нам Ришелье. Его поставят в известность одним из первых. – Вы собираетесь поссорить королеву-мать и ее протеже? – поинтересовалась Мария. – Именно. Ришелье для Испании неугоден больше, чем король, поскольку именно он направляет все его действия. Из надежных источников мне стало известно, что здравствующая регентша, намеревавшаяся все свою жизнь держать его на коротком поводке, все более сдержанно воспринимает начинания своего ставленника. Тут-то угодливый служитель и сменил хозяина! Он вершит собственную политику, и зачастую против воли его же благодетельницы, а она этого не выносит. Если его обяжут освободить мадемуазель де Гонзага и мадам де Лонгвиль, в этом унижении она несомненно обвинит Ришелье. Она тут же лишит его статуса министра и вернет в епископат в Люсоне, откуда он уже никогда не выберется. – Задумано блестяще! – похвалила Мария, хлопая в ладоши. – Но король?! Согласится ли он расстаться с человеком приближенным ради удовольствия матери, к которой теперь не прислушивается так, как бывало когда-то? – Это не помешало ему доверить ей королевство, тогда как эта честь, равно как и связанная с этим ответственность, принадлежит по праву Ее Величеству, присутствующей здесь! – И с которой следует считаться! Золотые слова, дон Антонио, – заметила герцогиня. – Для устранения этого неугомонного выскочки хороши любые средства, пусть даже и не самые достойные. – Если мой супруг будет потакать прихотям своей матери, та лишь усилит свое могущество, – заметила Анна Австрийская, – и направит его против меня. – Всему свое время, мадам, – успокоил ее посол. – Поначалу устраним Ришелье! Потом будет достаточно времени и на то, чтобы урезонить короля! Когда между Францией и Испанией воцарятся мир и согласие, Ваше Величество станет играть главенствующую роль… – Эта роль несомненна в том случае, если мне посчастливится одарить королевство наследником, только… – Вы хороши как никогда, мадам, – искренне отметила Мария. – Ваш супруг, вернувшись с войны, не преминет обратить на это внимание. Я заметила, что в подобные моменты он всегда оказывается усердным в исполнении своих супружеских обязанностей. Ему в этом можно и помочь в случае надобности. – В каком это смысле? – заинтересовалась мадам дю Фаржи. – О, все очень просто! Есть некоторые ликеры с особым приворотным зельем, они вызывают любовную страсть. Почему бы не испытать один из них на Его Величестве? – Не хватало еще ошибиться, – серьезно заметил Мирабель. – В аптеках Франции, да и Испании тоже, можно отыскать все, что захочешь, только нужно быть осмотрительным и знать, к кому обратиться. Речь же не идет о предании короля земле, придав ему перед тем бодрости… – Я охотно взялась бы за такое дело, – сказала Мария. – Вы абсолютно правы, дон Антонио, заметив, что нельзя ошибиться, но мне знаком один знающий и скромный человек, от которого можно ожидать наилучшего… – Он в Париже? – спросила мадам дю Фаржи. – Нет. В одном из моих владений. Всякий раз, когда мне нужен его опыт или совет, я посылаю за ним. Король при его вмешательстве не почувствует никакого недомогания. Напротив… Не желаете ли вы, чтобы я этим занялась? Она обращалась к королеве с опаской, как бы та по причине глубокой набожности не отказалась от подобных услуг, которые недалеки от колдовства, однако ответом ей стала трепетная улыбка. – Если вы, герцогиня, за это ручаетесь, я соглашусь на применение этого средства. Я ценю вашу преданность, она, и вы это знаете, мне бесконечно дорога и ничем не заменима… – О, моя королева! За этого человека я отвечаю, как за себя! То, что даст он, если согласится, в чем я уверена не до конца – он человек принципа, – подойдет нам. Удивляюсь, как я не подумала об этом раньше, – добавила она, понизив голос. Ей захотелось тут же переговорить с Базилио. Она ничуть не сомневалась в том, что получит от него нужное средство. Ее беспокоило лишь одно: кому доверить столь деликатное поручение – заставить короля непременно выпить снадобье. Этой роли могла быть удостоена лишь она сама, как главное заинтересованное лицо. Королева сделать этого не имела ни малейшей возможности, поскольку супруг уже держал ее под подозрением. – Что же теперь нужно делать? – спросила дю Фаржи. – Об этом говорить пока рано! – раздраженно прервала ее Мария. – Король сейчас в Пьемонте и вряд ли вернется в ближайшее время. Так что я могу пока лишь повздыхать вместе с вами. Вырвавшееся у подруги сожаление тронуло Анну Австрийскую. Она поднялась и заключила ту в объятия: – Крепитесь, Мария! Невозможно вернуть вас ко мне. Я очень рассчитываю на влияние короля Англии: дружеское расположение его к вам, о котором мне рассказывают, может помочь в вашем деле. – Вряд ли я смогу отблагодарить его за это надлежащим образом, – едва слышно заметила Мария. Соглашение о перемирии могло быть подписано не раньше, чем Людовик вернется во дворец, и сейчас представлялось чем-то очень далеким. Оставалось только ждать и надеяться, что помощь короля Карла I сослужит ей добрую службу. Тайные встречи за монастырскими стенами мало что давали, но оставляли после себя привкус неудовлетворенности, лишний раз подчеркивая ее нынешний статус изгнанницы. Вернувшись в замок, Мария мысленно снова и снова возвращалась к тому, о чем они говорили. С превеликой радостью отдала бы она и свой милый Дампьер, и Шеврез, и герцогство даже за самую маленькую комнатку в Лувре или в Фонтенбло! Однако она не относилась к тому роду женщин, что долго терзаются. Больше всего на свете Марии хотелось вернуть себе прежнее положение, свое утраченное место. Она настолько этого хотела, что отказалась от предложения мужчины, которого обожала. Неожиданная мысль призвать на помощь Базилио была навеяна тем же самым ее желанием. Если кто и мог предсказать ее будущее, то именно этот старый колдун из Флоренции, и Мария упрекала себя за то, что не вспомнила о нем раньше. Но тому были объяснения: герцогиня де Шеврез не могла менять места своего пребывания, а Лезиньи принадлежал теперь ее сыну, тем не менее она решительно настроилась посетить его, и как можно быстрее. Юный Людовик-Карл находился в Люинессе, о том, чтобы взять его с собой в Лезиньи, не могло быть и речи, хотя это и помогло бы ввести в заблуждение возможных шпионов. Мария решила, что поедет в сопровождении Эрмины. В конце концов, король и его кардинал находятся далеко, и вполне естественно то, что она занимается имением сына в его отсутствие. Разумнее было бы вызвать Базилио и поселить его в Дампьере, но старик всегда, и одному Богу известно почему, напрочь отказывался покидать свои леса под Лезиньи, свою башенку, настоящее логово колдуна. Он упрямо повторял, что чувствует себя хорошо лишь в этих местах и, дескать, духи по-настоящему с ним откровенны лишь здесь. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как ехать к нему, и срочно. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/zhuletta-benconi/strasti-po-marii/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Тальман дэ Рэо. (Здесь и далее примеч. авт.) 2 Речь идет о бароне Бекштайне, которому фамилию на Бассомпьер сменил король Генрих IV.