Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Автобиография духовно неправильного мистика

Автобиография духовно неправильного мистика
Автобиография духовно неправильного мистика Бхагаван Шри Раджниш (Ошо) Даже спустя почти двадцать лет после его ухода идеи и деятельность Ошо вызывают противоречивые реакции и мнения. Уже новые поколения задаются вопросами: «Кто такой этот „духовно неправильный мистик“? Почему он воспринимается так неоднозначно? Как переживается просветление и что оно несет человеку, достигшему его?» Эта книга составлена из цитат различных бесед Ошо, а также из отрывков его интервью журналистам и ответов на вопросы слушателей, в которых он рассказывает о своей жизни и своей работе. Составленные в хронологическом порядке эти цитаты создают целостное повествование, наполненное ароматом живого общения с мастером и дающее нам возможность прикоснуться – насколько это возможно через чтение книги – к необычным переживаниям необычного человека, увидеть неповторимый рисунок его жизни-вызова, жизни-пробуждения, жизни-любви. И найти ответы на вопросы – не столько об Ошо, сколько о самих себе… Ошо. Автобиография духовно неправильного мистика Под редакцией Сарито Кэрол Нейман Да, с меня начинается неизведанное. Но это не новая религия, а новая духовность, у которой нет границ, в которой нет зависимости. С меня начинается святость, которая знает лишь свободу духа, тишину внутреннего существа, развитие личного потенциала и, в конце концов, познание собственной божественности – не бога, живущего где-то далеко на небесах, а божественности, переполняющей каждого изнутри.     ОШО Osho The Autobiography of a Spiritually Incorrect Mystic Все права защищены. Публикуется на основе Соглашения с Osho International Foundation, Banhofstr/52, 8001 Zurich, Switzerland, www.osho.com Предисловие редактора английского издания Не раз Ошо спрашивали о том, почему бы ему не написать автобиографию или не рассказать о себе тому, кто мог бы переложить историю его жизни на бумагу. Но Ошо только отмахивался и говорил, что важны вечные истины, а не обрывки газетных статей, которые мы собираем и называем «историей». Иногда он говорил, что его биографию можно восстановить по его работам, по сотням томов опубликованных бесед и тысячам преобразившихся жизней тех людей, которые когда-либо с ним соприкасались. Тем не менее, человеческий ум привык рассматривать жизнь как цепь определенных событий, следующих одно за другим во времени. Мы стремимся установить некие рамки, убеждая себя, что понимаем «смысл» происходящего, особенно если оно выглядит противоречивым, странным и необычным. Появление этой книги означает, что настала пора рассказать о жизни Ошо, учитывая временной контекст, чтобы лучше понять его самого и его работу. Прошло уже десять лет с тех пор, как Ошо был готов покинуть тело, служившее ему пятьдесят девять лет. Как вспоминает его личный врач, он собирался в последний путь «так спокойно, словно паковал чемоданы перед поездкой за город на выходные». В определенном смысле эта автобиография не могла быть составлена раньше, поскольку тогда, сразу после его ухода, в мире еще не произошли некоторые глобальные перемены. С тех пор как Ошо «собрал чемоданы и отправился за город», у нас появились CNN и Интернет. Довольно часто Ошо делился своей утопической мечтой о том, что в мире не будет границ, а люди перестанут враждовать из-за расовых, национальных, половых или религиозных различий. Сейчас эта мечта гораздо ближе к реальности, по крайней мере, она уже не кажется столь невероятной, как раньше. Медитация, на которой неустанно настаивал Ошо и которая лежит в основе его послания людям, перестала быть туманным и загадочным предметом интереса лишь немногих чудаковатых эксцентриков. Теперь люди во всем мире признают ее огромный потенциал и пользу для всех: от замученного работой бизнесмена до человека, больного раком. Иными словами, хотя Ошо все еще, безусловно, опережает время, сейчас все больше и больше людей начинают понимать уникальность его взглядов и идей. Современные технологии позволили хранителям огромного количества работ Ошо перевести их в электронную форму и распространить по миру. Нынешним искателям доступны в общей сложности более пяти тысяч часов записей его бесед на английском, а также сотни дискурсов, переведенных с хинди. Это значит, что буквально за одну секунду компьютер подсчитает для вас, что в своих беседах Ошо двадцать пять тысяч раз употреблял слово «медитация» и сорок две тысячи раз – слово «любовь». Вариации слова «секс», которое казалось просто кощунственным в 1960-х годах в Индии, появляются девять тысяч триста раз – на две тысячи раз больше, чем какие-либо упоминания о политике и ссылки на разных политических деятелей. Конечно, отбор тех моментов, когда Ошо говорил непосредственно о своей жизни, требует участия человеческого интеллекта. Никакая компьютерная программа с этим не справится. Понадобилось более трех лет упорного труда, чтобы эта книга увидела свет. В конце концов, составление автобиографии по имеющимся материалам, да так, чтобы она соответствовала представлениям Ошо об истине, а не о фактах, чтобы в ней была отражена вечность, а не эфемерность, требовало от нас огромной смелости и желания сделать невозможное. Приведем лишь один пример. После окончания университета Ошо несколько лет преподавал философию. Ум, стремящийся всему давать названия, немедленно скажет: «В прошлом Ошо был преподавателем философии». На этом он остановится, удовлетворившись тем, что теперь знает нечто важное об индийском мистике. Но Ошо с тем же успехом мог быть сапожником или плотником. Если вы действительно хотите понять мастера, то важным становится не то, что он делал, а то, каким человеком он был. Ум, ориентированный на факты, определяет людей по профессии, по тому, чем они занимаются, а не по их личностным качествам. Он определяет их по тому, сколько богатств они накопили за свою жизнь, а не по тому, насколько мудрыми они стали и сколько открытий и прозрений они унесут с собой после смерти. Но именно «бытие» интересовало Ошо больше всего, а вовсе не «занятие» или «обладание». И тот, кто оценивает жизнь по внешним событиям и опирается лишь на дела или приобретения, никогда не сможет по-настоящему глубоко проникнуть в мир Ошо. И, тем не менее, если на время отложить вечные ценности в сторону, то факт остается фактом: Ошо не стал учиться на сапожника или плотника, он совершенствовался в красноречии, в словесном выражении своих мыслей и идей. Друзья и враги Ошо единодушно отмечали, что высказывался он неизменно виртуозно, с удивительной проницательностью и чувством юмора. Подобрать верные слова для описания его жизни было бы вполне возможно, даже довольно легко, если бы он был последовательным в своем учении. Но это не так. Если бы Ошо придерживался какой-то определенной традиции или объявил бы себя каким-нибудь сверхъестественным мессией или пророком, который пришел, чтобы создать новую школу, то наша задача была бы значительно проще. Но все это очень далеко от истины. Напротив, Ошо постоянно подчеркивал, что он не только не принадлежит ни к одной традиции, но и делает все возможное, чтобы после его смерти из его учения не создали культ. Поэтому все, что написано в этой книге, не является, да попросту и не может быть по самой природе этого удивительного человека ответом на вопрос: «Кто такой Ошо?» Это скорее лишь указание направления, в котором стоит искать ответ, своего рода помощь на пути к вечному стремлению найти хоть какое-нибудь объяснение в контексте «вечности» и «эфемерности», в контексте «бытия» и «действий». В конце концов, Ошо сам говорил, что мы сможем понять его, только познав самих себя. Бросая нам этот вызов, он призывает нас учиться на примере его жизни, но учиться лишь тому, что поможет нам постичь самих себя. Сарито Кэрол Нейман Предисловие Прежде всего, вы должны понять разницу между истиной и фактом. Обычно историков волнуют лишь факты – что произошло в материальном мире, каковы те или иные события. Они не заботятся об истине, потому что истина случается не в физическом мире, истина живет в сознании. Но люди еще не созрели для того, чтобы воспринимать события, творящиеся в их внутреннем мире. Они отмечают лишь то, что происходит во времени и пространстве, то есть факты. Они еще не достаточно мудры, чтобы обращать внимание на то, что существует за пределами времени и пространства, другими словами, на то, что выходит за рамки их ума, на то, чем наполнено их сознание. Однажды мы напишем целую историю в совершенно ином стиле, потому что факты тривиальны и не имеют никакого значения, несмотря на то, что отражают они материальное. Истина же не материальна, но лишь она одна и важна. Историки будущего станут больше интересоваться тем, что творилось в душе у Гаутамы Будды в тот момент, когда он просветлел, и что он испытывал в течение тех сорока двух лет, которые прожил после того. И потом его история не заканчивается лишь потому, что он оставил земное тело. Его жизнь не связана с телом, Будда – это сознание, а сознание не прерывается. Его путешествие бесконечно. И то, что происходило в сознании, внутри тела, происходит теперь уже вне тела. Это так легко понять. Эта история – о внутреннем путешествии. Часть первая Обычный человек, или Правда вместо легенды Вопрос: Кто вы такой? Ответ: Я – это просто я. Не пророк, не мессия, не Христос. Самый обычный человек… такой же, как вы. Вопрос: Но ведь не совсем такой же! Ответ: Это правда… не совсем! Вы все еще спите, но разница между нами не так уж велика. Когда-то я тоже спал. Однажды вы проснетесь. Вы можете проснуться прямо сейчас, вам никто не мешает. Сравнивать нас бесполезно.     Из беседы с Робертой Грин, «Санта Анна Реджистер», округ Оранж, Калифорния Воспоминания золотого детства Я никогда не был духовным человеком в обычном смысле этого слова[1 - Выделенный таким образом текст открывает цитату. В конце книги вы можете найти список ссылок на источники. – Примеч. ред.]. Я не посещал церковь, не ходил в храмы, не читал священных писаний и не соблюдал обрядов в поисках истины, никогда не поклонялся Богу и ни о чем его не просил. Это совершенно не мой путь. Вы с уверенностью можете сказать, что я не делал ничего духовного. Но для меня духовность имеет совершенно иное значением. Чтобы быть духовным, нужно быть честным и обладать истинной индивидуальностью. Духовность не допускает зависимости. Наоборот: она создает свободу ради самой свободы, чего бы ей это ни стоило. Духовность не для толпы. Толпа слишком далека от истины. Истину можно познать лишь в одиночестве. Поэтому моя духовность отличается от вашей. Истории моего детства, если вы сможете понять их, так или иначе указывают на то, что значит духовность в моем понимании. Вы никогда бы не сказали, что эти истории полны духовности, но для меня это так, потому что в те моменты я получал все, о чем человек может только мечтать. Слушая рассказы о моем детстве, постарайтесь увидеть и услышать, что стоит за словами. Обращайте внимание не на события, а на нечто едва уловимое, что тонкой нитью пронизывает их всех. Именно эту тонкую нить я и называю духовностью. Для меня духовность – это просто-напросто поиски себя. Я никому не позволял делать это за меня, ведь это невозможно. И вам тоже придется искать себя самим. 1931–1939. Кучвада, Мадья-Прадеш, Индия Я вспоминаю небольшую деревню, в которой родился. Почему существование выбрало именно это место, непонятно. Но значит, так оно и должно было быть. Там было чудесно. Я много путешествовал, но нигде не встречал такой красоты. Впрочем, в мире не бывает повторений. Все приходит и уходит, и одно не похоже на другое. Я закрываю глаза и вижу ту маленькую тихую деревушку: всего несколько хижин вокруг пруда и высокие деревья, среди которых я играл. У нас не было школы. И это очень важно, потому что меня никто не образовывал почти целых девять лет. А это как раз тот возраст, когда закладывается основа человека. После этого, как ни старайся, уже ничего не изменишь. Поэтому в каком-то смысле я так и остался неучем, хотя теперь у меня много ученых званий – и не просто званий, а высших степеней. Но любой дурак может получить высшую степень в чем угодно. Каждый год степени получают так много дураков, что все их регалии не имеют никакого значения. Важно лишь то, что в первые годы моей жизни мне никто ничего не навязывал. В деревне не было ни школы, ни почты, ни вокзала, ни даже обычной дороги. Какое блаженство! Наша крохотная деревушка была оторвана от остального мира. И даже потом вдали от дома я так и остался необразованным. Я встречал множество людей, но жители той деревни остались для меня самыми невинными из всех лишь потому, что были очень простыми. Они ничего не знали о цивилизации. Они в жизни не видели ни одной газеты. Теперь вы понимаете, почему там не было школы. Не было даже начальной школы. Как мне повезло! Современным детям редко выпадает такое счастье. * * * В прошлом детей женили прежде, чем им исполнялось десять лет. Иногда родители устраивали их судьбу еще до того, как они появлялись на свет. Просто двое друзей решали между собой: «Наши жены беременны, и если у меня родится мальчик, а у тебя девочка, то пусть они поженятся. По рукам!» Никому даже в голову не могло прийти спрашивать согласия у детей, они ведь еще даже не родились! Но если у одного рождался мальчик, а у другого девочка, то все уже было решено. И родители держали слово. Мою мать выдали замуж, когда ей было семь лет. Отцу было не больше десяти, и он вообще не понимал, что происходит. Я часто спрашивал его: «Что тебе больше всего понравилось в твоей свадьбе?» А он отвечал: «Ехать верхом на лошади». Естественно! Впервые он был одет как раджа. За поясом у него висел кинжал, и он возвышался над остальными. Все смотрели только на него. Конечно, ему это страшно понравилось. Но больше он о своей свадьбе не помнил ничего. О медовом месяце не было и речи. В какое свадебное путешествие могут отравиться десятилетний мальчик с семилетней девочкой? В Индии нет такого понятия как медовый месяц. Впрочем, в прошлом его не было нигде. Когда моему отцу было десять, а матери – семь, умерла мать моего отца. И уже через год-два после свадьбы вся ответственность за семью легла на плечи моей матери, которой было всего девять лет. У моего отца было еще две сестры и брат – в их семье было четыре ребенка. И заботиться о них пришлось девятилетней девочке и двенадцатилетнему мальчику. Мой дед по отцовской линии не любил жить в городе, где он держал небольшую лавку. Он предпочитал жить в деревне. Когда его жена умерла, он оказался абсолютно свободным. В то время государство раздавало бесплатные земельные участки, поскольку земли было много, а обрабатывать ее было некому. Мой дед получил пятьдесят акров, а лавку отдал детям, моим родителям. Отцу было двенадцать, а маме – девять. Деду нравилось возиться в саду. Он наслаждался свежим деревенским воздухом. Жизнь в городе его совершенно не привлекала. Моему отцу так и не пришлось познать свободу, коей обладает современная молодежь. Он никогда не был беззаботным юношей. Еще до того, как он мог бы стать подростком, он уже стал взрослым, потому что заботился о братьях и сестрах и содержал лавку. Когда ему исполнилось двадцать, пришла пора устраивать браки своих сестер и брата и платить за их обучение. Я никогда не называл маму «мамой», потому что еще до моего рождения она уже была матерью троих детей, которые называли ее «бхабхи». Это значит «жена брата». Я тоже стал называть ее «бхабхи», услышав это имя от других детей. Однако воспитали меня дедушка и бабушка по материнской линии. Одинокие старики, они очень хотели, чтобы рядом был ребенок, который скрасил бы остаток их дней. Вот мои родители и решили отправить меня, их старшего сына, первенца, к ним на воспитание. Я почти не помню, как жил с родителями. Детство я провел среди стариков: дедушка, бабушка и их давний слуга, замечательный человек. Их было трое… но разница в возрасте была огромна, и я жил в полном одиночестве. Старики не могли составить мне компанию, как бы им этого ни хотелось. А никого другого рядом не было, потому что в этой маленькой деревушке наша семья была самой богатой. Жителей в округе было всего-навсего человек двести, и все они были такими бедными, что мои родители запрещали мне играть с местной детворой. Дети там были ужасно грязными и совсем нищими. В общем, дружить мне было не с кем. Это оказало на меня огромное влияние. За всю жизнь у меня так и не было настоящих друзей. Были знакомые, приятели, но не друзья. В детстве я был так одинок, что в итоге научился любить одиночество – это действительно блаженство. Одиночество не было каким-то проклятием для меня, оно приносило мне истинную радость. Я стал самодостаточным и научился ни от кого не зависеть. Игры меня никогда не интересовали по той простой причине, что в детстве я никогда не играл – вокруг меня не было других детей. Я все еще вижу себя маленьким: я просто сидел. Наш дом находился в чудесном месте. Он стоял прямо на берегу озера, протянувшегося на много миль вперед. Оно было таким прекрасным и безмолвным. Лишь изредка, время от времени, над головой пролетали стаи белых журавлей или раздавались крики птиц. Тогда покой нарушался, но в целом это было идеальное место для медитации. И даже если воздух прорезал крик влюбленной птицы… после этого тишина становилась только глубже. Озеро было усыпано лотосами, и я мог часами сидеть на берегу, такой довольный, словно в мире не было ничего, кроме лотосов, белых журавлей и тишины… Вскоре мои бабушка и дедушка заметили, что больше всего на свете мне нравилось одиночество. Они видели, что у меня не было желания идти в деревню и с кем-то знакомиться или с кем-то беседовать. Даже если они сами хотели со мной поговорить, я отвечал им кратко «да» или «нет». Мне было не интересно говорить. И поняв, что я люблю одиночество, они посчитали своим долгом охранять мой покой. Итак, целых семь лет никто не посягал на мою невинную, безмятежную жизнь. Было просто некому. Эти три старика, что жили в нашем доме, бабушка с дедушкой, да их слуга, защищали меня от внешнего мира, как могли. На самом деле с возрастом мне даже стало как-то неловко, что из-за меня они не разговаривали и были не такими, как все. Детям часто говорят: «Не шуми, папа работает» или «Дедушка отдыхает. Не болтай, сиди тихо». Со мной же все было наоборот. Сейчас я не могу сказать, почему и как это произошло. Но так уж вышло. Моей заслуги тут нет. Три старика постоянно делали друг другу знаки: «Не отвлекай его, ему так хорошо». И они тоже полюбили тишину. Тишина обладает особыми вибрациями. Молчание заразительно. Особенно детское, если в нем нет принуждения, если оно случается не потому, что кто-то приказал молчать или строго сказал: «Будешь шуметь – накажу», – это вовсе не тишина. В таком молчании нет радостных вибраций, о которых я говорю, нет того аромата, который ощущается, когда ребенок молчит просто так, просто потому что ему захотелось. Он счастлив безо всякой причины. И тогда все вокруг тоже испытывают блаженство. Итак, по простому стечению обстоятельств целых семь лет меня никто не трогал: никто от меня ничего не требовал, не пытался подготовить меня к миру бизнеса, политики или дипломатии. Бабушке с дедушкой очень хотелось, чтобы я рос естественным, – особенно бабушке. Она и была главной причиной. Это мелочь – но из подобных мелочей складывается целая жизнь. Именно благодаря ей я искренне уважаю женщин и женское начало в целом. Она была простой женщиной, необразованной, но чрезвычайно чувствительной. Деду и слуге она так прямо и сказала: «Мы прожили никчемную жизнь. Как были пустыми, такими и остались. А на пороге смерть. Давайте не будем мешать мальчику» Бабушка настаивала: «Что мы можем ему дать? Сделать такими же, как мы? Но мы – ничто. Так дайте хоть ему возможность быть самим собой». Я слышал, как ночами они спорили, думая, что я уже сплю. «Ты говоришь, что так лучше. Я, конечно, с тобой согласен – не унимался дед, – но он ведь не наш сын, и рано или поздно его заберут родители. Что они скажут? – „Вы его ничему не научили. Он абсолютно не воспитан, настоящий дикарь!“» Но бабушка была спокойна: «Ну что ты волнуешься? В этом мире все цивилизованны, у каждого есть манеры, и все знают этикет. Так и что с того? Вот ты – хорошо воспитан, но посмотри, чего ты достиг? В худшем случае родители просто разозлятся. Ну и что? Пусть себе злятся. Ничего страшного, а к тому времени мальчик станет уже сильным, и они не смогут сбить его с толку». Я чрезвычайно благодарен бабушке. Время от времени мой дед вновь заводил подобные разговоры, беспокоясь о том, что рано или поздно родители во всем обвинят именно его. «Вот приедут и скажут: „Мы доверили тебе ребенка, а ты его ничему не научил“». Но бабушка не хотела даже нанять мне учителя. В деревне был один человек, который мог бы научить меня основам чтения, математики и географии. Сам он закончил четыре класса – в Индии это называется начальной школой. В деревне этот человек считался самым умным. «Он мог бы приходить к нам и учить нашего мальчика. Пусть хоть алфавит выучит и считать научится. Чтобы потом родители не говорили, что мы впустую потратили семь лет», – убеждал дед бабушку. Но бабушка отвечала: «Вот заберут его и пусть делают, что хотят. А эти семь лет он будет таким, какой есть, и мы не станем ему мешать». Она всегда говорила одно и то же: «Ты ведь умеешь читать – и что? Умеешь считать – и..? Денег у тебя все равно нет, ты хочешь, чтобы у него тоже не было денег и чтобы он жил, как ты?» На этом их спор прекращался. А что было делать? Деду было трудно, потому что с этим не поспоришь. Он знал, что отвечать придется именно ему. Зять приедет и скажет: «Что ты наделал?» Так бы оно и было, но, к счастью для себя, дед умер еще до того, как меня забрали. Позже мой отец часто повторял: «Во всем виноват этот старик. Это он испортил мне ребенка». Но к тому времени я был уже достаточно независимым и сразу расставлял все точки над «i». «Не смей говорить при мне ни единого плохого слова о дедушке. Он спас меня от твоих нравоучений. И тебя это злит. У тебя есть другие дети, вот их и воспитывай. Потом посмотрим, кто из нас окажется испорченным». У него действительно были другие дети: они все рождались и рождались. Я даже иногда подшучивал над отцом: «Ну, пожалуйста, роди нам еще одного ребеночка. Пусть будет целая дюжина. Одиннадцать детей? Люди спрашивают: „Сколько у вас детей?“ Стыдно как-то говорить, что всего одиннадцать. Вот целая дюжина – это да. Впечатляет!» А позже я ему говорил: «Ты по-прежнему калечишь детей. А я – дикарь. Дикарем и останусь». И действительно, мне удалось избежать оков цивилизации. * * * Мой дедушка был очень щедрым человеком. Он был беден, но никогда не скупился. Он был готов отдать последнее. Именно он научил меня делиться с людьми всем, что у меня есть. Я никогда не видел, чтобы он отказал нищему, да и вообще кому бы то ни было. Я звал его «нана». В Индии так обращаются к отцу матери. А мать матери называют «нани». Я как-то спросил у деда: «Нана, где ты нашел такую красивую жену?» Лицо у нее было совсем не индийским, она была больше похожа на гречанку. Бабушка была сильной женщиной, очень сильной. Нана умер рано, ему не было и пятидесяти. А бабушка прожила до восьмидесяти. У нее было отменное здоровье. Никто и не думал, что она может умереть. Я обещал ей, что обязательно приеду на ее похороны. И я сдержал обещание. Она умерла в 1970 году. Тогда в последний раз я видел свою родню. Когда я был совсем маленьким, я считал нани своей мамой. Это были те самые годы, в которые происходит становление человека. Родная мать появилась позже. К тому времени я уже вырос, и у меня сложилось собственное отношение к жизни. Спасибо моей любимой бабушке. Дедушка тоже очень меня любил, но помочь мне не мог ничем. Он был любящим, но чтобы помогать, нужно обладать чем-то большим – нужно быть сильным. Он всегда боялся бабушки. В каком-то смысле он был подкаблучником. И все же он любил меня и помогал… что поделаешь, если он действительно был подкаблучником? Почти все мужья такие – девяносто девять и девять десятых процента. Так что это нормально. * * * Конечно, моего деда можно понять. Своим поведением я доставлял ему много неприятностей. Целыми днями он сидел на своем гадди – в Индии так называются кресла для богатых людей – и выслушивал жалобы на мой счет намного чаще, чем принимал заказы! Но он всегда отвечал: «Я готов возместить вам ущерб, однако наказывать его не стану». Я был очень непослушным ребенком, но он терпел все мои выходки… Даже я на такое не способен. Если бы мне пришлось воспитывать ребенка несколько лет… Упаси господи! Несколько минут – и я вышвырнул бы его за дверь навсегда. Возможно, те годы были для моего деда похожи на чудо. И он был вознагражден за свое невероятное терпение. Я видел, как с каждым днем он становился все более и более спокойным. Иногда я даже говорил ему: – Нана, почему ты меня не накажешь? Как ты можешь все это терпеть? И вы не поверите, но он плакал! Слезы сами катились у него из глаз. Он говорил: – Наказать тебя? Я просто не могу. Себя могу, а тебя – нет. Никогда, ни на одно мгновение я не видел в его глазах и тени обращенного в мою сторону гнева, хотя поверьте, я вытворял такое, что ни под силу даже тысяче детей. С самого утра, еще до завтрака, я уже начинал озорничать – и так до глубокой ночи. Домой я возвращался поздно, иногда в три-четыре часа утра… Каким замечательным человеком был мой дед! Он никогда меня не упрекал и ни разу не сказал: «Ты вернулся слишком поздно. Дети не должны гулять так долго». Ни разу! Наоборот, он даже старался не смотреть на часы. Он ни разу не повел меня с собой в храм, который посещал регулярно. Я вообще-то сам туда заглядывал, но только тогда, когда служба уже заканчивалась. Я воровал там пирамидки-призмы. В храме было много подсвечников с очень красивыми пирамидками. Думаю, что потихоньку я стащил их все. Когда дедушке об этом сказали, он ответил: – Ну и что! Я сам подарил храму эти подсвечники. Могу подарить еще. Он их не крал. Как он мог украсть то, что принадлежит его нане. Этот храм построен на мои деньги. Тогда священник перестал жаловаться. Какой смысл? Ведь он был всего лишь слугой моего наны. Нана ходил в храм каждое утро и ни разу не позвал меня с собой. Он не хотел навязывать мне какую-либо религию. И это здорово… не навязывать свои взгляды. Люди так часто внушают беспомощным детям те или иные религиозные истины. Но мой дед не поддавался этому искушению. Да, я называю это величайшим из искушений. Когда вы понимаете, что обладаете властью над кем-то, вы так или иначе начинаете этим пользоваться. Дед же ни разу не сказал мне: «Я – джайн, и ты должен быть джайном». Я очень хорошо помню один случай. В то время шла перепись населения, и к нам в дом пришел какой-то чиновник. Он задавал много вопросов и среди прочих спросил деда о том, какую религию тот исповедует. – Джайнизм, – ответил дед. Затем чиновник спросил о религии моей бабушки, а нана сказал: – Спросите у нее. Религия – это частное дело каждого. Лично я никогда ее об этом не спрашивал. Какой был человек! Бабушка же ответила так: – Я не придерживаюсь вообще никакой религии. Все это для меня детский лепет. Чиновник был в шоке. Даже я был потрясен. Она не исповедует никакой религии! В Индии найти нерелигиозную женщину попросту невозможно. Но она родилась в Каджурахо, скорее всего, в семье тантристов, а они не признают никаких религий. Они медитируют, но не относят себя ни к какой конфессии. Для западного человека это звучит абсурдно: медитация, не связанная с религией. Да, да, так и есть… на самом деле, если вы религиозны, вы не можете медитировать. Религия мешает медитации. Медитации не нужен бог, ей не нужен ни ад, ни рай, ни страх наказания, ни обещания вечного блаженства. Медитация не имеет ничего общего с мыслями, она случается тогда, когда их нет, а поскольку религия идет от ума, то она и существует исключительно в уме. Нани никогда не ходила в храм, но она научила меня одной мантре. Я еще никому об этом не рассказывал. Это джайнская мантра, но к джайнизму она имеет мало отношения. Ее связь с этой религией – чистая случайность… Намо арихантанам намо намо Намо сиддханам намо намо Намо увадджхайянам намо намо Намо лойе савва сахунам намо намо Аэсо панч наммукаро Савва паваппанасано Мангалам ча саввесам падхамам хавай мангалам Апиханте саранам павадджхами Сиддхе саранам павадджхами Саху саранам павадджхами Намо арихантанам намо намо Намо сиддханам намо намо Намо увадджхайянам намо намо Ом шанти, шанти, шанти… Теперь я попытаюсь ее перевести: «Я склоняюсь к стопам… припадаю к ногам ариханты…» Ариханта – так в джайнизме называют того, кого в буддизме зовут архатом: человека, достигшего наивысшей цели и которому больше ничего не нужно. Он обрел дом и отвернулся от остального мира. Он не создает религий или хотя бы учений. Он вообще ни о чем не рассказывает. Конечно, таких запоминают. Лучше всего запоминают тех, кто знает, но хранит безмолвие. Уважают не за слова, а за тишину, не за служение людям, а за познание самого себя. Не важно, отдавал он себя другим или нет, это уже второй вопрос. Главное, что он обрел себя, ведь в нашем мире это так трудно… Арихантой джайны называют того, кто познал свое «Я» и настолько погрузился в себя, настолько опьянен великолепием своего прозрения, что забыл обо всем на свете. В буквальном переводе «ариханта» означает «убивший врага», и этот враг – эго. Итак, первая строка мантры означает: «Я касаюсь стоп того, кто обрел себя». Вторая строка: «Намо сиддханам намо намо». Эта мантра не на санскрите, а на пракрите, языке джайнов. Он древнее санскрита. Само слово «санскрит» означает «улучшенный», «очищенный». Значит, до него уже был какой-то язык, иначе что было очищать? «Пракрит» означает «неочищенный», «естественный», «сырой», и джайны правы, когда утверждают, что их язык – самый древний. Их религия, между прочим, тоже самая древняя. Так вот, эта мантра с пракрита, сырого и неочищенного языка, переводится следующим образом: «Я касаюсь стоп того, кто стал своей сущностью». В чем же разница между первым человеком и вторым? Ариханта никогда не оглядывается, он никому не служит – ни в христианском смысле, ни в любом другом. Сиддха же иногда протягивает руку помощи тонущему человечеству – не всегда, а лишь время от времени. Для него это – не долг и не обязанность, а просто выбор. Он может помочь, а может и не помогать. Теперь третья строка: «Намо увадджхайянам намо намо…» «Прикасаюсь к стопам Учителей, увадджхайя». Они достигли того же, но обращены лицом к миру, они служат миру. Они одновременно и в этом мире, и вне его… и все же они здесь. Четвертая строка: «Намо лойе савва сахунам намо намо» – «Я касаюсь стоп учителей». Знаете, в чем разница между Учителем с большой буквы и просто учителем? Великий Учитель познал и делится своим Знанием, а просто учитель получил знания от кого-то другого и теперь несет их миру. Но сам он ничего не познал. Создатели этой мантры были гениальны: они припадали даже к стопам тех, кто не познал себя, но все же несет людям Знание Великих Учителей». Пятая строка – одна из самых глубоких по содержанию. За всю жизнь я встречал мало таких глубоких мыслей. Странно, что бабушка передала мне эту мантру, когда я был еще очень маленьким. Вы тоже увидите красоту этой фразы, как только я вам ее переведу. Только бабушка могла сделать мне такой подарок. Не знаю, кому еще хватило бы духу открыто провозглашать эту строчку… хотя все джайны произносят ее в своих мантрах. Но одно дело – повторять и совсем другое – передавать тому, кого любишь. «Я прикасаюсь к стопам всех, кто познал себя»… никаких различий, будь то индуист, джайн, буддист, христианин или мусульманин. В мантре так и говорится: «Прикасаюсь к стопам всех, кто познал себя». Насколько мне известно, это единственная мантра, никак не связанная с какой-то определенной религией. Предыдущие четыре строчки ничем не отличаются от пятой, они все в ней присутствуют. Однако пятая строка отражает ту широту, коей остальные не обладают. Она всеохватна. Эта фраза должна быть начертана на стенах всех храмов и церквей в мире, кто бы в них ни молился, потому что в ней сказано: «Я прикасаюсь к стопам всех, кто познал себя». Не «всех, кто познал бога». Даже слово «себя» можно опустить. Я сам добавил его в переводе. В оригинале сказано: «Прикасаюсь к стопам всех, кто познал», там нет слова «себя». Я добавил это слово лишь потому, что того требует грамматика вашего языка, ведь иначе вы спросите: «Познал что? Что именно стало объектом познания?» На самом деле нет никакого объекта познания – нет ничего, что можно было бы познавать, есть только познающий. Эта мантра и была единственной религией, – если ее вообще можно назвать религиозной, – которую передала мне моя бабушка. Не дедушка, а бабушка. Однажды она сказала: – Тебе не спится? Думаешь о том, как будешь завтра озорничать? – Нет, – ответил я. – Просто мне интересно. У всех есть какая-то религия, а когда меня спрашивают, во что я верю, я просто пожимаю плечами. Но ведь пожимать плечами – это же не ответ. Вот я и думаю, что мне отвечать в таких случаях? И она сказала: – Лично я не верю ни в какую религию, но мне нравится одна мантра, и это единственное, чему я могу тебя научить, – и совсем не потому, что она считается джайнской. Просто она красивая. Я повторяла ее миллионы раз, и эта мантра приносила мне удивительный покой… мне казалось, будто я сама припадаю к стопам всех, кто познал. Могу научить тебя только ей, больше ничему. Теперь я могу сказать, что она была великой женщиной. Когда речь заходит о религии, все начинают лгать. Христиане, иудеи, джайны, мусульмане… врут абсолютно все. Они говорят о боге, об ангелах, рассказывают про ад и рай и про всякую другую ерунду, даже не зная, что это такое. Но моя бабушка была действительно великой, и не потому, что она что-то знала, а потому, что попросту не могла соврать ребенку. Никто не должен лгать, особенно детям, это непростительно. Детей эксплуатируют много сотен лет только потому, что они всему верят. Соврите им, и они примут ваши слова за чистую монету. Если папа или мама что-то говорит, то ребенок считает слова родителя истиной в последней инстанции. Поэтому все человечество живет во лжи, в очень скользком, вязком вранье, которое внушается детям из поколения в поколение. Если бы мы могли хотя бы просто не врать, не врать детям, признаться им в собственном невежестве, мы стали бы гораздо более духовными и повели бы их за собой по пути святости. Невинны лишь дети, оставьте их в покое, не навязывайте им свои так называемые знания. Прежде всего, вам самим нужно стать невинными, искренними, настоящими. * * * Джайнизм – самая аскетичная религия в мире. Иными словами, самая мазохистская и садистская. Монахи-джайны так себя мучают, что порой кажется, что они просто сумасшедшие. Но это не так. На самом деле, они хорошие дельцы, и все, кто следуют религии джайнов, – отличные торговцы. Конечно, странно, что в Индии живут одни деловые люди. Однако все легко объяснимо, если учесть, что сама религия нацелена прежде всего на получение выгоды в ином мире. Джайны истязают себя, чтобы в ином мире получить все, чего у них нет в этом. Мне было, наверное, лет пять, когда я впервые увидел обнаженного джайнского монаха. Он пришел к нам в гости. Я просто не мог удержаться от смеха. Дедушка сказал мне: – Успокойся! Я знаю, что ты озорник. Я могу тебя простить, когда ты изводишь соседей, но если ты оскорбишь моего учителя, то пеняй на себя. Он – мой гуру. Это он посвятил меня в священные тайны нашей религии. – А мне нет дела до ваших священных тайн, – дерзко ответил я. – Зато я вижу его обычную тайну. Почему он голый? Он что, не мог надеть трусы? Даже мой дед рассмеялся. – Ты не понимаешь, – сказал он. – Ладно, я сам у него спрошу, – согласился я. Вся деревня собралась на даршан, который проводил тот монах. В самый разгар этой так называемой проповеди я встал и задал вопрос. Это было больше сорока лет назад, и с тех пор мне постоянно приходится воевать со всякими идиотами. Война началась в тот самый день, а закончится, боюсь, только когда меня уже не будет. А может быть, и вообще не закончится, ее продолжат мои ученики. Я задавал простые вопросы, на которые он не мог ответить. Я был озадачен. Мой дед покраснел от стыда. А бабушка похлопала меня по спине и сказала: – Молодчина! Я всегда знала, что ты это сделаешь. О чем я его спрашивал? Об очень простых вещах. Мне было интересно, почему он не хочет снова родиться. Люди даже выдумали целую науку, как избежать следующего рождения. Вот я его и спросил: – Неужели вы не хотите родиться еще раз? – Нет, ни в коем случае, – ответил он. Тогда я сказал: – Почему бы вам не совершить самоубийство? Зачем вы живете? Зачем едите и пьете? Ведь так просто взять и исчезнуть, покончить со всем этим. Зачем же так мучиться? Ему было не больше сорока… – Будете продолжать в том же духе, рискуете прожить еще лет сорок, а то и больше, – добавил я. Это ведь известный факт: кто мало ест, тот долго живет… Конечно, тогда я еще этого не знал, но спросил монаха: – Если вы не хотите снова рождаться, то зачем тогда живете? Почему не умрете? Совершите самоубийство, и все. Не думаю, что его когда-нибудь об этом спрашивали. В нашем обществе вежливых людей никто не осмеливается задавать действительно стоящие вопросы. А вопрос о самоубийстве один из самых важных. Марсель сказал: «Самоубийство – единственный по-настоящему философский вопрос». Тогда я не знал никакого Марселя. Возможно, в то время его еще и не было, и книга его не была написана. Но именно об этом я спросил монаха: – Если вы говорите, что не хотите больше рождаться, тогда зачем живете? Для чего? Покончите с этим раз и навсегда! Я знаю один хороший способ. И хотя я еще мало разбираюсь в жизни, но что касается самоубийства, могу дать вам отличный совет. Спрыгните со скалы на краю нашей деревни или утопитесь в реке. Я сказал тому монаху: – В сезон дождей я тоже могу спрыгнуть в реку с вами. Поплаваем немного вместе. Потом вы утонете, а я поплыву на тот берег. Я хорошо плаваю. Он посмотрел на меня с такой яростью, с такой злостью, что мне пришлось добавить: – Помните, если вы будете злиться, то родитесь снова. Так вы не избавитесь от мирских страданий. Почему вы смотрите на меня с такой ненавистью? Ответьте на мой вопрос спокойно. С радостью! А если не можете, то просто скажите: «Я не знаю». Зачем же злиться? Монах с трудом выговорил: – Самоубийство – это грех. Я не могу покончить с собой. Но я действительно не хочу снова рождаться. Отказываясь от всего, что у меня есть, я постепенно перейду в мир иной. И тогда я попросил: – Покажите мне, пожалуйста, что у вас есть. Вы же голый, и в руках у вас ничего нет. Так что же у вас есть? Дед попытался меня остановить, но я показал на бабушку и сказал ему: – Не забывай, нани мне разрешила, и никто мне не запретит, даже ты. Я у нее заранее спросил разрешения. Я боялся, что если прерву твоего гуру и его дурацкую проповедь, то ты на меня рассердишься. А бабушка сказала: «Если что, скажи, что я разрешила. Ничего не бойся, просто покажи на меня, и дедушка замолчит». Знаете, после этого он, как ни странно, действительно замолчал, хотя даже не посмотрел в сторону нани! Позже мы с нани долго смеялись. Я сказал ей: – Он даже не взглянул на тебя. – Он, наверное, боялся, что я скажу: «Замолчи, не мешай ребенку!» Вот и не посмотрел. А тебя не стал перебивать, чтобы со мной не связываться, – с улыбкой произнесла она. Вообще-то дед закрыл глаза, как будто медитировал. И я ему сказал: – Нана, ты молодец! Ты злишься, ты весь кипишь, и все равно сидишь с закрытыми глазами, словно просто медитируешь. Твой гуру злится на меня, потому что мои вопросы выводят его из себя, а ты злишься, потому что он не может на них ответить. Но, поверь мне, этот тип, который тут проповеди читает, – просто дурак. А мне было тогда всего пять или шесть лет! С тех пор я начал называть все своими именами. Идиотов я сразу вижу, как бы они ни маскировались. Никто не может укрыться от моего рентгеновского взгляда. * * * Я уже не помню имени того монаха. Кажется, его звали Шанти Сагар, что означает «океан блаженства». Конечно, ему было далеко до этого. Естественно, я забыл его имя. Он был всего лишь грязной лужей, но уж никак не океаном блаженства или покоя. В нем не было ни капли тишины. Вот он и разозлился. Слово «шанти» многозначно. Оно может означать «покой» и «тишину» – это два основных понятия. Но ничего такого не было в том монахе. В нем вообще не было ни покоя, ни тишины, одни лишь страдания. Он очень сильно на меня разозлился, стал кричать и велел заткнуться. А я сказал: – В моем доме никто не заставит меня замолчать. Это я могу попросить вас уйти. Вы не имеете права мне приказывать. Но я не стану вас прогонять, у меня еще есть вопросы. Пожалуйста, не сердитесь. Ведь вас зовут Шанти Сагар – океан покоя и тишины. Вы могли бы стать хотя бы маленьким озером? И не стоит сердиться на ребенка. Не дожидаясь, пока он успокоится, я обратился к бабушке, которая теперь уже не могла удержаться от смеха: – Ну что, нани? Спросить его еще о чем-нибудь или просто выгнать? Конечно, я задал этот вопрос не деду, потому что это был его гуру. Но бабушка сказала: – Спроси его, о чем хочешь. Если он не сможет ответить – вон дверь, она открыта. Я очень любил эту женщину. Именно она сделала из меня бунтаря. Даже дед был потрясен тем, что она тогда меня поддержала. Этот так называемый Шанти Сагар, как только понял, что бабушка на моей стороне, тут же замолчал. На самом деле, не только бабушка была за меня, но к тому времени уже вся деревня с интересом следила за развитием событий. Бедный монах остался в полном одиночестве. Я задал еще несколько вопросов. Я спросил: – Вы говорили, что нельзя верить тому, что не было познано на личном опыте. Мне кажется это верным, и вот мой вопрос… Джайны верят в существование семи кругов ада. С шестого круга еще можно вернуться, но, попадая на седьмой, вы остаетесь там навсегда. Возможно, седьмой – это христианский ад, потому что христиане говорят, что, попав в ад, вы не выберетесь из него никогда. – Так вот, – продолжал я, – вы рассказали о семи кругах ада. А сами-то вы были на седьмом круге? Ведь если бы вы туда попали, вас бы сейчас здесь не было. А если вы туда не попадали, то как вы можете утверждать, что он существует? Вернее было бы сказать, что есть шесть кругов ада, а не семь. Впредь будьте точнее в своих проповедях, говорите, что существует всего шесть кругов. А если вы все же настаиваете на существовании седьмого, то докажите мне, что по крайней мере один человек – Шанти Сагар – оттуда вернулся. Он был озадачен. Он не мог поверить, что этот вопрос задал ребенок. Сейчас я сам не могу в это поверить! Неужели я задал такой вопрос? У меня есть только одно объяснение: я был необразован и абсолютно ничего не знал. Знание делает людей умными и хитрыми. А я был простодушен. Я спросил о том, о чем мог бы спросить любой ребенок, если бы до этого ничему не учился. Образование – это величайшее преступление, совершаемое против несчастных малышей. Возможно, мир станет по-настоящему свободным, когда мы, наконец, перестанем навязывать детям мертвые знания. Я был абсолютно невинным ребенком, у меня не было никаких познаний. Я не умел ни читать, ни писать и считал только на пальцах. Даже сейчас, если пропущу палец, когда считаю, тут же сбиваюсь. Тот монах не мог ответить на мой вопрос. Бабушка встала и сказала: – Тебе все же придется ответить. Не думай, что это интересно только нашему малышу. Я тоже хочу знать, а я – хозяйка этого дома. Мне вновь нужно пояснить вам кое-что об учении джайнов. Когда джайнский монах приходит в чей-то дом и там его угощают, то после трапезы в знак благодарности монах читает проповедь. И эта проповедь адресована хозяйке. В тот день бабушка так и сказала: – Я здесь хозяйка. И я присоединяюсь к вопросу внука. Ты когда-нибудь был в аду? Если нет, то признайся честно и не говори потом, что существует семь кругов ада. Монах был смущен и подавлен, особенно после выступления этой прекрасной женщины. Он стал пробираться к выходу. Но нани воскликнула: – Стой! Куда ты? А кто ответит на вопрос моего мальчика? У него еще есть о чем спросить! Что ты за человек? Бежишь от детских вопросов?! Монах остановился. Тогда я сказал: – Ладно, забудем про этот вопрос. Он и на первый мой вопрос не ответил. Лучше я задам ему еще один, может, сейчас ему повезет, и он сможет хоть что-то сказать. Монах взглянул на меня, и я сказал: – Если вам хочется меня рассмотреть, смотрите мне прямо в глаза. Наступила тишина, никто не проронил ни слова. Монах отвел взгляд, а я сказал: – Я не буду задавать третий вопрос. Первые два остались без ответа, а третий я не буду задавать, мне не хочется позорить нашего гостя. Я ухожу. И я ушел и был ужасно рад, что бабушка пошла за мной. Дедушка остался, чтобы проститься с монахом. Но как только тот ушел, дед вбежал в дом и накинулся на бабушку: – Ты что, с ума сошла? Сначала ты вступилась за мальчишку, от которого одни неприятности, а потом еще и пошла за ним, даже не попрощавшись с Учителем!? – Он не мой Учитель, – ответила нани. – Так что мне все равно. А тот, кого ты считаешь отъявленным хулиганом, – это семя, и никто не знает, что из него вырастет. Сейчас я уже знаю, что выросло из того семени. Человек не может стать буддой, не будучи настоящим нарушителем спокойствия. А я – не просто будда, как Гаутама Будда. Это было бы слишком традиционно. Я – Зорба Будда. Во мне сливаются Восток и Запад. На самом деле я не разделяю мир на Восток и Запад, на большое и маленькое, на мужчин и женщин, на хорошее или плохое, на бога или дьявола. Нет, тысячу раз нет! Я ничего ни на что не делю. Наоборот, я соединяю все, что было разделено. Такова моя работа. То событие чрезвычайно важно для понимания всей моей жизни, потому что если вы познали семя, то сможете познать и древо, и его плоды, и даже луну, просвечивающую сквозь ветви. С того самого дня я сопротивляюсь всему, что отдает мазохизмом. Конечно, это слово я узнал гораздо позже, но слова ничего не значат. Уже тогда я был против аскетизма, несмотря на то, что и слов таких не знал. Но я чувствовал запах чего-то отвратительного. Знаете, у меня настоящая аллергия на любые самоистязания. Я хочу, чтобы все люди жили полноценной жизнью. Довольствоваться малым – не для меня. Живите, берите от жизни все, а если сможете взять больше – прекрасно. Давайте! Чего вы ждете? Не тратьте время на ожидания рая… Кстати, я не против самоубийства. Если человек решает положить жизни конец, это его право. Я только против пожизненной каторги. Перед смертью тот монах, Шанти Сагар, сто десять дней ничего не ел. Здоровый человек вполне может прожить без еды девяносто дней, а очень крепкий – и того больше. Запомните, я не был грубым с тем мужчиной. В той ситуации мои вопросы были абсолютно правомерны, возможно, еще и потому, что он не мог на них ответить. И как ни странно, с того самого дня я не только начал задавать вопросы, но и перестал получать на них ответы. Я встречал очень много так называемых духовных людей, но ни один из них не мог ответить на мои вопросы. В каком-то смысле то событие определило всю мою жизнь, ее особый аромат. Шанти Сагар покинул наш дом в ярости. Я же, наоборот, был невероятно счастлив и не скрывал этого от деда. Я сказал ему: – Нана, он может злиться сколько угодно, но я чувствую, что был прав. Твой гуру – серая личность. Тебе бы следовало выбрать в учителя кого-то более достойного. Дед не мог удержаться от смеха. – Возможно, ты и прав, но в моем возрасте не очень-то практично менять учителей. – И посмотрев на бабушку, добавил: – Ведь так? Нани была верна себе: – Никогда не поздно что-то менять. Если видишь, что принял неверное решение, выбери другое. Правда… поторопись, ты ведь уже не молод. Только не говори, что ты слишком стар. Это у молодых вагон времени, а у стариков его нет. Ты ведь не мальчик уже. Дедушка умер лишь несколько лет спустя, но так и не решился найти нового гуру. Все шло как прежде. Бабушка часто подтрунивала над ним, говоря: – Когда же ты поменяешь своего гуру и свои взгляды? А он отвечал: – Скоро, конечно, уже скоро. Однажды бабушка сказала ему: – Прекрати нести чушь! Если не изменишься прямо сейчас, то не сделаешь этого никогда. Хватит с меня пустых обещаний. Ты либо меняешься, либо нет. Только не нужно врать. Эта женщина могла бы стать невероятно влиятельным человеком. Роль домохозяйки была явно не для нее. Она не должна была жить в этой маленькой деревушке. Весь мир мог бы слушать ее, затаив дыхание. Возможно, я делаю то, что предназначалось ей. Может быть, я стал ее продолжением. Она любила меня так сильно, что была мне роднее матери. Я всегда считал нани своей настоящей мамой. Только ей я мог сознаться в каких-то дурных поступках. Только ей, больше никому. Я безмерно ей доверял. Я мог поведать ей все свои тайны, потому что однажды я осознал одну вещь: нани меня понимает. Мне кажется, что в тот день, когда я задавал монаху-джайну странные, неприятные, раздражающие вопросы, я не делал ничего плохого. Возможно, ему это было даже полезно. Может быть, в один прекрасный день он все поймет. Если бы у него хватило духу, он понял бы все уже тогда, но он оказался трусом и попросту сбежал. С тех пор это стало для меня привычным. Так называемые махатмы или святые – все оказываются малодушными лжецами. Еще ни разу я не встречал махатму – индуистского, исламского, христианского или буддийского, – про которого можно было бы сказать, что он обладает по-настоящему мятежным духом. Но если ты не бунтарь, ты не религиозен. Мятеж – вот истинная основа любой религии. * * * Нана был для меня не просто дедушкой, отцом матери. Трудно объяснить, кем он для меня был. Он называл меня «Раджа», что значит «царь». И в течение семи лет он делал все, чтобы я действительно жил по-царски. На мой день рождения он приводил из ближайшего города слона… В те дни в Индии слоны были только у двух сословий – у царей и священнослужителей, – потому что содержание слона, корм и уход за ним стоили очень дорого. Священники могли себе это позволить, так как у них было множество прихожан, которые жертвовали средства не только для них самих, но и для их животных. Неподалеку от нашей деревни жил один такой святой, у которого был слон. Дедушка договаривался с ним, и на мой день рождения слона приводили к нам. Нана усаживал меня сверху, а по бокам вешал два мешка с серебряными монетами. Когда я был маленьким, в Индии не было бумажных денег. Вместо рупий люди расплачивались серебром. Дедушка набивал деньгами два огромных мешка, вешал их на слона, и я катался по деревне, разбрасывая монеты во все стороны. Так мы отмечали мои дни рождения. Однажды я ехал впереди, а он сзади на телеге, запряженной буйволом. Телега тоже была полна денег. Он ехал и кричал: «Не скупись. У меня еще много. Бросай, не жалей». Он всеми силами пытался внушить мне мысль, что я королевских кровей. * * * В разлуке есть своя поэзия. Человеку просто нужно выучить ее язык и однажды испить эту чашу до конца. Тогда горечь сама по себе превратится в радость… невероятно, но факт. Я понял это, когда умер мой нана. То была окончательная разлука. Мы больше никогда не встретимся, но в этом есть особая прелесть. Он был стар. Похоже, у него не выдержало сердце. Он болел, но мы не знали чем, потому что в деревне не было ни врача, ни аптеки, ни хотя бы просто лекарств. Мы так и не узнали, от чего он умер, но думаю – от сердечного приступа. Когда он уходил, я наклонился к нему и спросил: – Нана, может быть, ты скажешь мне что-то на прощание? Каким будет твое последнее слово? Дай мне что-нибудь, что напоминало бы мне о тебе. Он снял с пальца кольцо и вложил в мою руку. Сейчас то кольцо у кого-то из саньясинов[2 - Обычно саньясином считается духовный искатель, отрекшийся от мира, но Ошо называет этим словом тех, кто остается в мире и пытается привнести в жизнь медитацию и просветление. – Примеч. ред. англ. изд-я.], я его кому-то подарил. Оно всегда было для меня мистическим. Дедушка никому не разрешал его рассматривать, хотя сам частенько это делал. Кольцо было с боковыми стеклышками, чтобы заглядывать внутрь. Сверху был бриллиант, а по бокам – прозрачные стекла, как будто окошки. Он никому не позволял смотреть через них, и никто не знал, что он там видит. Оказывается, внутри было изображение Махавиры, джайнского тиртханкары, очень красивая крохотная статуэтка. Стеклышки были увеличительными, и сквозь них статуя казалась огромной. Со слезами на глазах дедушка сказал: – Мне нечего тебе больше дать, потому что все остальное когда-нибудь станет тебе не нужно. Я могу оставить тебе только мою любовь к тому, кто познал себя. И хотя кольца у меня уже нет, но я выполнил его желание. Я тоже познал себя… самого себя. Какая разница, кто там, в кольце, и познал он себя или нет? Но мой бедный дедушка любил своего Учителя, Махавиру, и передал мне свою любовь. Я с огромным почтением отношусь к его любви к Учителю и ко мне. Последними его словами было: – Не волнуйся, я не умру. Мы все ждали, скажет ли он еще что-нибудь, но он больше уже ничего не произнес. Его глаза закрылись навсегда. Я все еще помню, какая наступила тишина. Было слышно, как телега, запряженная буйволами, катится вдоль реки и тихонько поскрипывает. Я помню каждую мелочь. Я ничего не сказал, потому что не хотел тревожить бабушку. А она тоже молчала. Через некоторое время я стал волноваться за нее и произнес: – Скажи что-нибудь, не молчи. Это невыносимо. Можете себе представить – она запела! Так я понял, что смерть может стать праздником. То была песня, которую она пела, когда влюбилась в моего дедушку. И это тоже очень много значит. Тогда, девяносто лет назад, в Индии она осмелилась влюбиться. Она вышла замуж в двадцать четыре года. Большая редкость! Однажды я спросил у нее, как ей удалось так долго не выходить замуж. Она была очень красивой… Как-то я пошутил, что сам царь Чхаттерпура, правитель того штата, в котором находится Каджурахо, мог бы предложить ей руку и сердце. А она улыбнулась и произнесла: – Удивительно, что ты говоришь об этом, потому что так оно и было. Но я ему отказала, и не только ему, но и многим другим. В те дни девочек выдавали замуж, когда им было семь лет, самое большее девять. Просто потому что люди боялись любви… Еще совсем немного, и девочка может влюбиться. Но отец моей бабушки был поэтом, его песни до сих пор поют в Каджурахо и в его окрестностях. Он сказал, что выдаст дочь замуж только тогда, когда она сама этого захочет. Судьбе было угодно, чтобы она влюбилась в моего дедушку. Тогда я спросил: – Странно, что ты отказала самому царю и вышла замуж за бедняка. Ради чего? Он не был таким уж красавцем или каким-то выдающимся человеком. Что ты в нем нашла? За что ты его полюбила? А она сказала: – Тут ты не прав. Влюбляются не «за что-то». Я просто увидела его и все. Я увидела его глаза и ощутила внутри глубокую веру, которая ни разу не пошатнулась. Потом я спросил дедушку: – Нани сказала, что влюбилась в тебя. Это я понимаю, но ты, почему ты решил жениться на ней? – Я не поэт и не мыслитель, – ответил он, – но я умею ценить красоту. В жизни я не видел женщины прекраснее моей нани. Я сам был влюблен в нее и любил ее всю жизнь. Она умерла в восемьдесят лет. Когда это случилось, я вошел в дом и увидел ее лежащей на постели, мертвой. Все ждали только меня: перед смертью она велела не сжигать ее тело до тех пор, пока я не приеду. Она хотела, чтобы именно я разжег погребальный костер. Вот меня и ждали. Я вошел и приподнял простыню, покрывавшую ее лицо… она была такая красивая! Еще прекраснее, чем в жизни, потому что теперь ее лицо озарял покой. Покой, который не могли нарушить ни дыхание, ни какие-либо земные страдания. Она была сама безмятежность! Разводить огонь под ее совершенным телом стало для меня настоящей мукой. Мне казалось, что я сжигаю неземное творение Леонардо или Винсента Ван Гога. Бабушка была для меня важнее самой Моны Лизы и прекраснее Клеопатры. Я нисколько не преувеличиваю. Для меня она была воплощением красоты! Благодаря ей я стал тем, кто я есть. Она всеми силами пыталась мне помочь. Без нее я сейчас был бы, наверное, лавочником, врачом или инженером. Мой отец был бедным, и у него не было денег на мое обучение. Но когда настала пора сдавать вступительные экзамены, он настоял на том, чтобы я поступил в университет. Он был готов одолжить любую сумму, лишь бы я учился. Я тоже хотел учиться, но только не на врача и не на инженера. Я попросту отказался поступать на медицинский или технический факультет. Я так и сказал отцу: – Если честно, я хочу быть странствующим саньясином. – Кем!? Бродягой? – воскликнул он. – Да, – сказал я. – Я хочу поступить на философский, чтобы стать странствующим философом. Отец был категорически против. – В таком случае я не стану занимать для тебя денег. Все равно никакого толку, – заявил он. Бабушка же сказала: – Не волнуйся, сынок. Давай, учись, чему хочешь. Я, слава богу, еще жива. Я продам все, что у меня есть, только бы ты оставался самим собой. Мне все равно, куда ты поступишь и чему будешь учиться. Она действительно ни разу не спросила меня о моей будущей профессии, а только посылала мне деньги, даже тогда, когда я стал преподавателем и сам начал зарабатывать. Мне пришлось убеждать ее, что теперь уже я должен помогать ей деньгами. Но она настаивала: – За меня не волнуйся, мне деньги ни к чему. Ты уж лучше потрать их на что-нибудь стоящее. И я тратил их на книги. Все вокруг удивлялись, откуда у меня столько денег. Я покупал книги кучами. Даже когда учился в старших классах, мой дом был завален книгами. Их было полно, и все только и гадали, где я беру деньги. Но бабушка меня предупредила: – Никому не говори, что эти деньги от меня. Если твои родители узнают, то тоже начнут просить, а я не смогу им отказать. И она давала деньги только мне. Представляете, даже в тот месяц, когда она умерла, я получил от нее очередную сумму. Утром, в день ее смерти, она подписала чек. Самое удивительное, что это были последние деньги на ее счету. Похоже, она знала, что «завтра» для нее никогда не наступит. Я счастливый человек во многих отношениях, но больше всего мне в жизни повезло с бабушкой и дедушкой… у меня было по-настоящему золотое детство. Мятежный дух Сколько я себя помню, я любил только одну игру – спор. Я спорил по любому поводу. Мало кто мог со мной тягаться, а уж понять – об этом и вовсе речи не было. Учеба в школе меня никогда не интересовала. Школа для меня была худшим местом. В конце концов, меня заставили туда ходить, но я сопротивлялся, как мог. Моим одноклассникам было неинтересно то, что волновало меня, а их увлекало то, что меня вообще никак не трогало. Я чувствовал себя чужим. Меня по-прежнему интересовало одно: я стремился познать истину, смысл жизни, понять, для чего я живу. Что если бы вместо меня жил кто-то другой? Я знал, что не успокоюсь, пока не найду ответы на свои вопросы и не дам покоя никому вокруг. 1939–1951. Гадавара, Мадья-Прадеш, Индия Смерть дедушки стала моей первой встречей со смертью. И не просто встречей, а чем-то неизмеримо большим. Если бы это было просто первым столкновением, я упустил бы ее истинный смысл. Но я увидел не только смерть, а и то, что никогда не умирает. Оно парило над телом, медленно покидая его… то была чистая стихия. Этот опыт определил всю мою дальнейшую жизнь. В тот день я обрел свой путь или, скорее, открыл для себя пространство, о котором прежде ничего не знал. Я слышал, как другие говорили о смерти, но сам ее никогда не видел. Даже если бы и видел, то это ничего бы для меня не значило. Только если теряешь любимого, очень близкого человека, то можешь понять, что такое смерть на самом деле. Я хочу это подчеркнуть: смерть можно познать только тогда, когда умирает тот, кого любишь. Когда любовь соединяется со смертью, происходит трансформация, такое невероятное преображение, словно рождаешься заново. И тебе уже никогда не стать прежним. Но люди не умеют любить. Они не способны воспринимать смерть так, как ощутил ее я. Без любви смерть не раскроет перед тобой тайну бытия. Но если любишь, и любишь по-настоящему, то смерть станет для тебя ключом ко всему сущему. Моя первая встреча со смертью была не простым событием. Во многих отношениях. Умер человек, которого я любил всем сердцем. Я считал его своим отцом. Он воспитал меня в духе абсолютной свободы. Он меня никогда не сдерживал, никогда не осуждал и не наказывал… Любовь и свобода! Если они у тебя есть, ты чувствуешь себя на вершине мира. Вот настоящий рай – любовь и свобода одновременно. Обладая любовью, ты крепко стоишь на земле. Свобода же дает тебе крылья. Дедушка дал мне и то, и другое. Он любил меня больше всех на свете. Он никого так не любил, ни свою дочь, ни даже мою бабушку. И он давал мне свободу – величайший дар из всех. Умирая, он подарил мне кольцо и со слезами сказал: – Мне нечего тебе больше дать. – Нана, ты уже подарил мне самое ценное, что может быть, – ответил я. Он открыл глаза и спросил: – Что же? – Разве ты не помнишь? – улыбнулся я. – Ты подарил мне любовь и свободу. Наверное, ни одному ребенку не давали столько свободы, как мне. Чего же еще мне хотеть? Мне больше ничего не нужно. Благодарю тебя от всего сердца. Ты можешь уйти спокойно. * * * Моя первая встреча со смертью была прекрасной. Для большинства детей во всем мире смерть – это что-то ужасное. Я же воспринял ее совершенно иначе. К счастью, я много времени проводил у дедушкиной постели, когда он болел. Он медленно угасал. Я чувствовал, как смерть постепенно окутывает его – я слышал поступь ее величественного безмолвия. Мне повезло еще и в том, что рядом была нани. Возможно, без нее я упустил бы всю красоту момента, ведь любовь и смерть всегда рядом… может, это вообще одно и то же. Она любила меня. Я купался в ее любви. И в то же время мы ясно ощущали приближение смерти. До сих пор слышу скрип той телеги, запряженной буйволами… Эти звуки так глубоко запечатлелись в моей памяти, что, кажется, они останутся со мной навсегда. Может быть, когда я буду умирать, я вновь услышу этот скрип. Нани держала меня за руку, я затаил дыхание. И хотя я не понимал, что происходит, я чувствовал, что вот-вот случится что-то очень важное. Я держал голову дедушки на коленях, а руками касался его груди и ощущал, как медленно, очень медленно угасает его дыхание. Когда его грудь стала совсем неподвижной, я сказал бабушке: – Нани, кажется, он не дышит. Она ответила: – Все в порядке, не бойся. Он прожил хорошую жизнь. Лучшего и желать нельзя. И добавила: – Запомни: никогда не желай большего. Всегда достаточно того, что есть. Прошу тебя, не забывай об этом. * * * Первые семь лет – самые важные в жизни. Никогда больше у человека не бывает стольких возможностей. В эти семь лет решается, какими станут остальные семьдесят. В этом возрасте закладывается самая основа личности. И по странному стечению обстоятельств судьба уберегла меня от моих родителей. Когда я вновь переехал в их дом, я уже был самостоятельным и независимым. Я научился летать. Я знал, что у меня есть крылья, и чтобы взлететь, мне не нужна ничья помощь. К тому времени в моем распоряжении было все небо. Я никогда с ними не советовался, и даже если они и учили меня чему-то, я никогда их не слушал. Я говорил: «Это оскорбительно. Неужели вы считаете, что я сам не справлюсь? Я понимаю, что нет ничего плохого в том, что вы хотите меня чему-то научить, за это я вам благодарен, но вы не понимаете одного: я могу это сделать сам. Дайте мне возможность себя проявить. Просто не мешайте». В те семь лет я стал настоящим индивидуалистом. Никто не мог навязать мне свое мнение. Лавка моего отца находилась на первом этаже дома, в котором мы жили. В Индии так всегда: дом и магазин располагаются в одном месте, чтобы легче было управлять. По дороге домой я проходил лавку, закрыв глаза. Отец как-то сказал: – Странный ты какой-то. Все время проходишь лавку, зажмурившись. Здесь идти-то нечего, метра четыре от силы. Это что, ритуал какой-то особый? – Что-то в этом роде, – ответил я. – Не хочу, чтобы эта лавка погубила меня так же, как тебя. Вот я и закрываю глаза. Мне вообще все равно, что здесь происходит, абсолютно неинтересно! Надо сказать, что это была одна из лучших суконных лавок в городе. Там продавались самые красивые ткани. Но я никогда не смотрел по сторонам. Просто зажмуривался и шел дальше. – Но тебе не обязательно закрывать глаза, здесь нет ничего плохого, – возразил отец. – Кто его знает, – ответил я. – Все это отвлекает, а я не хочу отвлекаться. Я был старшим сыном, и отец, естественно, хотел, чтобы я ему помогал. Он мечтал о том, что я выучусь, вернусь обратно и возьму управление лавкой на себя. Сам он справлялся неплохо. Постепенно лавка становилась все больше и больше. – Кому я все это оставлю, как не тебе? Я уже не молод. Что же, мне вечно стоять за прилавком? – порой говорил он. А я отвечал: – Нет, я не стану управляющим. Ты ведь можешь передать дела кому-нибудь другому. У меня есть младшие братья. Они уже давно положили глаз на твой магазин, вот только боятся, что ты все оставишь мне. Я уже говорил им, что меня опасаться не нужно. Я им не конкурент. Отдай лавку им. Но в Индии традиционно наследником становится старший сын. Мой отец сам был старшим, поэтому магазин достался ему. И все, чем он владел, должно было перейти ко мне. Естественно, он беспокоился. Как только он ни пытался меня уговаривать! Но у него ничего не вышло. Он говорил: «Даже если ты станешь врачом, ты за месяц не заработаешь столько, сколько я за один день. А сколько ты будешь получать как инженер? Даже если станешь профессором… Да любой профессор с радостью согласился бы у меня работать. Их теперь как собак нерезаных – этих ученых-академиков, и все они без работы». Сначала он уговаривал меня не поступать в университет, потому что боялся, что за шесть лет я стану совсем чужим и буду жить где-нибудь далеко от дома. Тогда он никак не сможет меня воспитывать. Он и так жалел, что они с матерью отправили меня на целых семь лет к бабушке с дедушкой. Но я ему сказал: – Ты не бойся. То, чего ты боишься, уже случилось. Там у меня была хорошая школа! Те семь лет… Ни одному университету меня не испортить. Я и так уже испорчен хуже некуда, совсем от рук отбился. Все твои уговоры – уважение, деньги, положение в обществе – все это для меня ничего не значит. Не волнуйся, я не собираюсь становиться ни врачом, ни инженером. Я хочу всю свою жизнь быть бродягой. – Час от часу не легче! – воскликнул он. – Уж лучше бы ты стал врачом или инженером. Но бродягой? Это что за новая профессия такая? Хватило же мозгов додуматься – бродягой! Да бродягам самим стыдно, когда их так называют. А ты своему родному отцу говоришь, что хочешь всю жизнь бродяжничать. – Да, хочу, – ответил я. Тут он вновь на меня накинулся: – Тогда зачем тебе университет? – А я хочу быть ученым бродягой, не тем бродягой, который скитается потому, что больше ничего не умеет, вот и скитается от безделья. Нет, я хочу быть другим бродягой. Сначала я хочу доказать миру, что могу быть кем угодно. Я просто хочу бродяжничать, но не из-за слабости характера, а из-за силы. Тогда меня будут уважать, даже если я – бродяга. Ведь уважают не за профессию или деньги, а за силу духа, четкость мысли и житейскую мудрость, – ответил я. – Пойми правильно: я хочу учиться в университете не для того, чтобы потом найти хорошую работу. Я рожден не для этих глупостей. В мире так много людей, которые готовы ими заниматься. Но вот образованных, мудрых и утонченных бродяг просто нет. А они нужны. Нищих-то полно, только все они – люди третьего сорта, попросту неудачники. Сначала я хочу стать очень успешным и только потом послать все к черту и стать странствующим философом. Отец сказал: – Не понимаю я твоей логики, но раз уж ты решил стать бродягой, тут ничего не поделаешь. Те семь лет… он снова и снова повторял: «Эта была наша самая большая ошибка. Уж мы-то сделали бы из тебя человека. Но эти старикашки тебя вконец испортили». После смерти наны бабушка уехала из деревни. Ее сердце было разбито. Я повидал много супружеских пар, когда путешествовал по Индии. Я жил в самых разных домах и видел их семейную жизнь изнутри, но ни разу не встречал мужа и жену, хоть чем-то похожих на моих стариков. Они действительно любили друг друга. То была настоящая любовь. Бабушка переехала в город, в котором жил мой отец, однако она предпочла жить отдельно. Она не любила всех этих шумных родственников: братьев моего отца, их жен, детей – целая толпа. «Мне тут не место, – сказала она. – Всю свою жизнь я прожила с мужем в тишине, не считая, конечно, тех семи лет, что ты был у нас. А так, мы не слишком много разговаривали… как-то было не о чем. Чаще всего мы просто сидели рядом и молчали». Она сказала: «Я хочу жить одна». И ей подыскали дом возле реки. Там было так же тихо и уютно, как в той деревне, в которой она жила вместе с дедом. В городе у нас не было озера, зато река была очень красивой. Целыми днями я то пропадал в школе, то бродил по городу, то был занят какими-то делами, но ночевать я приходил к нани. Много раз она говорила: – Твои родители, должно быть, обижаются. Мы забрали тебя на целых семь лет, и теперь они не могут нам этого простить. Мы-то думали, что должны вернуть тебя таким же нетронутым, каким ты был, когда к нам приехал. Мы не хотели тебе ничего навязывать. А они сердятся. Не говорят об этом, но я-то чувствую. Да и все вокруг считают, что мы тебя испортили. А теперь ты ночуешь не дома, с мамой и папой, а каждый вечер приходишь ко мне. Они наверняка думают, что я продолжаю тебя портить. Старик, мол, умер, но старуха-то жива. – А ты сможешь уснуть, если я не приду? – отвечал я. – Для кого ты каждый вечер расстилаешь вторую постель? Я ведь даже не говорю, что приду. Я никогда не знаю, что будет завтра, да и кто вообще знает? Зачем ты стелешь вторую кровать? У меня была давняя привычка. Позже моему психологу удалось меня от нее избавить, но на это ушло года два, а то и три. С самого детства, сколько себя помню, я любил есть сладкое перед сном. Иначе просто не мог уснуть. Бабушка не только готовила мне постель, но и заранее покупала все, что я любил. Сласти она ставила рядом с моей кроватью, чтобы я мог поесть в любую минуту, даже среди ночи, если мне захочется. Я спрашивал у нее: – Для кого ты все это покупаешь? Ты ведь не ешь сладкого с тех пор, как умер нана. Дедушка очень любил сласти. Скорее всего, это он меня к ним приучил, он всегда съедал что-нибудь вкусненькое перед сном. У джайнов так не принято. Они не едят на ночь, не пьют ни воды, ни молока. Но в нашей деревне был только один джайн – мой дед, поэтому у него не было проблем. Возможно, это он меня приучил. Когда он ел, то и меня звал. Постепенно это вошло в привычку. Конечно, целых семь лет мы ели сладкое перед сном! Я не хотел ночевать дома по двум причинам. Во-первых, дома сладкого не давали. Там было слишком много детей. Угощаешь одного, все остальные тут же начинают просить. К тому же просить было запрещено религией. А я никак не мог заснуть без чего-нибудь сладкого. Во-вторых, я чувствовал, что моей нани одиноко. В родительском доме было слишком много народу, прямо как на базаре. И я думал: «Никто и не заметит моего отсутствия». Это правда, никто по мне не скучал. Родители знали, что я ночую у нани, и не волновались. Поэтому и после семи лет жизни в деревне я был свободен от родительских нравоучений. Так уж вышло, что с самого детства я был предоставлен сам себе. Правильно я поступал или нет, никого не волновало. Я просто вел себя, как хотел. Постепенно это стало моим образом жизни. И так было во всем – например, в одежде. В городе я был единственным немусульманином, одевавшимся, как мусульманин. Отец говорил: – Ты можешь делать все, что угодно, но прошу тебя, не одевайся ты так. Все на нас смотрят! Подумай о своих братьях и сестрах. Что за бредовая идея взбрела тебе в голову!? В моем городе вместо индийской одежды дхоти мусульмане носили своего рода пижамы – шальвары. Такую одежду носят пуштуны в Афганистане и Пакистане – далеких странах за Гималаями. Этот наряд хоть и похож на обычную пижаму, но гораздо красивее и богаче, на нем много складок. Из настоящих шальвар можно сшить десяток пижам. Аккуратно подобранные складки придают шальварам особую прелесть. Кроме того, я носил пуштунскую куртку. В Индии куртки короткие, и рукава у них тесные. А у пуштунских курток рукава свободные и длинные, а сама куртка доходит почти до колен. Наконец, я носил турецкую феску. Отец говорил мне: – Ты все равно проходишь по лавке, зажмурившись. Почему ты не пользуешься задней дверью? Он говорил: – У нас есть черный ход, через него и ходи, избавь меня от необходимости отвечать на вопросы любопытных покупателей. Они вечно интересуются, кто этот мусульманин, что ходит тут с закрытыми глазами. Это же надо такое придумать! У нас магазин одежды, тут полно всего. Ты мог бы выбрать лучшее. Зачем ты ходишь, как мусульманин? В Индии считается, что нет ничего хуже исламского наряда. Я говорил отцу: – Именно потому, что все думают, что это ужасно. А я доказываю обратное: исламская одежда прекрасна. Так и есть, куда бы я ни пошел, все смотрят только на меня: в классе и на улице. На других вообще не смотрят, а меня замечают. А как я носил этот наряд!.. Он был воистину роскошным, особенно феска – такая вытянутая шапочка с кисточкой сбоку. Только богачи могли позволить себе носить такой головной убор. Тогда я был еще маленьким, но моя одежда приносила мне огромную пользу. Я мог, например, спокойно зайти в городскую управу. Солдат, охранявший ворота, видя меня в таком наряде, обычно говорил: «Проходите»… Иначе меня, мальчишку, никуда бы не пропустили. Возможно, солдат думал: «Так одет! Должно быть, шейх или сынок какой-нибудь важной шишки». При виде моей одежды даже комиссар[3 - Торговый уполномоченный, официальный представитель Великобритании в доминионах. – Здесь и далее примеч. пер.] вскакивал с кресла и говорил: «Шейх-джи, бетье» – «Присаживайтесь, достопочтенный шейх». Я говорил отцу: – Эта одежда мне очень помогает. Вот, например, недавно я ходил к министру. Он подумал, что я шейх из какой-нибудь богатой арабской или персидской семьи. А ты хочешь, чтобы я носил дхоти и куртку. Да меня вообще не будет видно! Я так и ходил до самых вступительных экзаменов. Родители изо всех сил пытались меня переубедить, но чем сильнее они настаивали, тем… Я им говорил: – Когда вы от меня отстанете, может быть, я и сменю наряд, но пока вы не угомонитесь, я буду одеваться только так. Однажды отец взял мои шальвары, куртки и три моих фески, отнес в подвал и спрятал там среди кучи ненужного хлама. А я, не найдя своей одежды после душа, так и вышел голым. Зажмурился и пошел себе через лавку. Иду и слышу, как отец кричит: – Стой! Вернись! Оденься, бесстыдник! А я сказал: – Верни мне мою одежду. – Никогда не думал, что ты на такое способен. Я-то думал, ты будешь искать свои вещи и не сможешь их найти. Ведь я спрятал их в надежном месте. Тогда ты, наконец, начнешь одеваться нормально. Никак не думал, что будешь разгуливать голым. – Предпочитаю не говорить, а действовать, – ответил я. – Пустые разговоры ни к чему. Я даже ни у кого не спросил, где мои вещи. А зачем спрашивать? Можно ходить голым, и тебя тоже будут замечать. Отец сказал: – Ладно, забирай свою одежду. Только голым не ходи, это еще хуже. Что люди подумают? «У его отца магазин одежды – а он, видите ли, голым разгуливает. Куда его отец смотрит?» О тебе уже и так дурная слава идет, а ты еще хочешь и меня в грязь втоптать? «Посмотрите, мол, бедный ребенок!» Все подумают, что я не могу одеть тебя как следует. Так все и продолжалось. Я не упускал случая отточить свою смекалку. При любой возможности я пытался найти что-то новое, необычное, проявить свою индивидуальность. Теперь, когда отдельные фрагменты складываются в общую картину, вам легче представить мой внутренний мир. Окружающие просто не в состоянии были понять, что я за человек – какой-то сумасбродный чудак, – но я делал все это умышленно и целенаправленно. * * * Я сказал отцу: «Нет». Это было первое, что я сказал у входа в начальную школу: – Нет, не хочу туда идти. Это не школа, это тюрьма. Сами ворота, цвет здания… Так странно, но в Индии школы и тюрьмы строят из одинакового красного кирпича и красят в одинаковый цвет. Очень трудно разобраться, где школа, а где тюрьма. Может быть, кто-то умный просто так пошутил? Ему это удалось! Я сказал: – И это называется школой? Посмотри на эти ворота! Ты хочешь упечь меня сюда на целых четыре года!? Отец сказал: – Этого-то я и боялся… Мы стояли у ворот, не во дворе, а снаружи, потому что я упирался и не хотел идти внутрь. – Я всегда боялся, – продолжил отец, – что дед и, главное, эта женщина окончательно тебя испортят. – И правильно боялся, – ответил я. – Но сделанного не воротишь. Прошу тебя, пойдем домой. – Что? – воскликнул он. – Ты должен учиться. – Да уж, вот все и началось, – сказал я. – Меня уже лишают права выбора. И это называется учебой? Если тебе так хочется, то возьми меня за руку и ни о чем не спрашивай. Просто втащи меня во двор. По крайней мере, я хоть буду думать, что учусь в этом ужасном заведении не по собственной воле. Пожалуйста, сделай это для меня. Конечно, отец очень расстроился, но все же затащил меня внутрь. И хотя он был человеком простым, тем не менее, понимал, что поступает неправильно. – Как-то не по-людски тащить куда-то собственного сына, – грустно произнес он. – Не переживай, – сказал я. – Ты поступил верно. Сам бы я никогда не пошел учиться, меня все равно пришлось бы тянуть силком. Если бы я принимал решения, то я бы сказал: «Нет». Но ты – мой отец, ты можешь решать за меня, потому что ты даешь мне еду и одежду, я живу в твоем доме. Естественно, у тебя – все преимущества. С поступлением в школу моя жизнь стала совершенно иной. До этого я довольно долго жил подобно дикому животному. Да, да, не могу назвать себя диким человеком, потому что диких людей не бывает. Очень редко на земле появляются дикие люди. Теперь я стал одним из них. Такими были Будда, Заратустра, Иисус. Но моя жизнь в деревне действительно была похожа на жизнь дикого животного. В школу я ходил не по своей воле, и я рад, что меня тащили туда насильно. Я сам никогда не стал бы ходить в школу. То было действительно кошмарное место. Да все школы ужасны. Было бы здорово, если бы мы могли детей учить, а не образовывать. Любое образование отвратительно. Как вы думаете, кого я увидел в школе первым? Конечно, своего будущего учителя. В жизни я встречал много разных людей: и красивых, и уродливых, но такого я не видел никогда: ни до, ни после школы! Он был преподавателем и собирался меня чему-то учить. А я не мог даже взглянуть на него. Должно быть, бог очень торопился, когда создавал такое лицо. Наверное, ему приспичило – он быстро слепил что-то непотребное и убежал. В итоге получился полнейший кошмар! У этого человека были только один глаз и нос крючком. Хватило бы и одного глаза, но нос делал его лицо по-настоящему безобразным. Он был просто огромным! И весил, наверное, килограммов сто пятьдесят, не меньше. Таким был мой первый учитель – точнее, преподаватель. Даже сейчас, встретив его, я бы испугался. Знаете, он скорее напоминал коня, чем человека! И вот этот первый учитель… Я, кстати, так и не знаю, как его звали на самом деле. Да и никто в школе не знал – я имею в виду детей. Мы прозвали его «учитель Кантар». Кантар по-индийски значит «одноглазый», но это еще и ругательство. Прямой перевод невозможен, слишком много нюансов. В общем, в лицо все обращались к нему «учитель Кантар», а за глаза звали просто Кантаром, «одноглазым». Однако безобразным было не только его лицо. Что бы он ни делал, все было отвратительно. Разумеется, мой первый день в школе не мог пройти без скандала. Кантар безжалостно наказывал детей. Я никогда больше не слышал о подобных жестокостях по отношению к детям. Это было на уроке арифметики. Я уже немного умел считать, бабушка потихоньку учила меня математике и чтению. И вот вместо того, чтобы слушать, я смотрел в окно на то, как солнце играет в ветвях чудесного фикуса. Никакое другое дерево так не сверкает на солнце, как фикус. Каждый листик дрожит в собственном танце, а все дерево превращается в бесподобный ансамбль, состоящий из тысячи блестящих певцов и танцоров, и при этом каждый ведет свою партию. Я глядел, как трепещет на ветру листва, как маленькие солнечные искорки отражаются в каждом листочке, как сотни попугаев прыгают с ветки на ветку, наслаждаясь жизнью. Еще бы, им ведь не нужно ходить в школу! Я сидел и смотрел, и вдруг учитель Кантар прямо-таки набросился на меня. – Нам стоит с самого начала прояснить некоторые вопросы, – прорычал он. – Совершенно с вами согласен, – отозвался я. – Я бы тоже хотел прояснить некоторые вопросы. – Почему же ты тогда смотришь в окно, когда я объясняю материал? А я сказал: – Арифметику нужно слушать, а не смотреть на нее. Я же не обязан рассматривать ваше прекрасное лицо, вот я и повернулся к окну. Что касается счета, то я все слышал. Спросите, и я вам отвечу. Он вызвал меня к доске, и это было началом целой череды долгих неприятностей – не для меня, а для него. Дело в том, что я ответил все верно. Он не мог поверить и сказал: – Прав ты или нет, но я тебя все равно накажу, потому как не положено на уроке смотреть в окно. Он велел мне подойти к учительскому столу, а сам вынул из ящика коробку карандашей. Я уже был наслышан об этих знаменитых карандашах. Он вставлял их между пальцами ученика и затем, сильно сжимая ладонь малыша, спрашивал: «Ну что? Теперь все понятно? Хочешь еще?» И это с маленькими детьми! Я посмотрел на карандаши и сказал: – Я уже слышал про ваши карандаши, но прежде чем вы начнете свои пытки, запомните – это будет вам дорого стоить. Вас даже могут уволить. Он рассмеялся. Это был сущий монстр, скажу я вам, подобно чудовищу из ночного кошмара. – Кто это может мне помешать? – ехидно спросил он. – Не в этом дело, – спокойно сказал я. – Я только хочу спросить: разве это незаконно – смотреть в окно во время урока? Если к тому же я правильно ответил на ваши вопросы и повторил все, что вы говорили, слово в слово, то все равно нельзя смотреть в окно? Тогда зачем в классе окна? Все равно же целыми днями кто-то кого-то учит, а ночью тут никого нет, и смотреть в окно просто некому. – Да ты отъявленный негодяй, – сказал Кантар. – Это правда, – согласился я. – И сейчас я пойду к директору. Хочу узнать, законно ли наказывать меня после того, как я все правильно ответил. Тут он немного смягчился. Я был удивлен, потому что слышал, что этого человека невозможно задеть. Тогда я добавил: – Потом я пойду к председателю городской управы, попечителю этой школы, а завтра приведу сюда комиссара полиции, и они увидят, какой здесь творится произвол. Кантар вздрогнул. Никто этого не заметил, но я хорошо вижу то, что скрыто от глаз большинства людей. Порой я не вижу чего-то большого, но ни одна самая маленькая, самая микроскопическая деталь не ускользнет от моего взгляда. – Вы дрожите, – сказал я, – хотя никогда в этом не признаетесь. Но мы еще посмотрим. Для начала я пойду к директору школы. Я действительно отправился к директору, и он сказал: – Я знаю, что он мучает детей. Это незаконно, но я ничего не могу поделать. Он здесь самый старый учитель, его учениками были почти все жители этого городка, их отцы и деды. Его все боятся. – А мне наплевать, – сказал я. – Мой отец и мой дед тоже учились у него. Но мне все равно, у кого учились мои родители. На самом деле, это не моя семья. Я вырос далеко отсюда, так что здесь я чужой. Директор кивнул: – Я сразу понял, что ты не здешний. Мальчик мой, не нарывайся на неприятности. Он тебя замучает. – Это будет непросто, – ответил я. – Я объявляю войну любым пыткам и буду бороться до конца. Я ударил кулаком по столу. Да, это был детский кулак маленького мальчика, но я сказал: – Мне наплевать на образование. Меня волнует свобода. Никто не смеет меня мучить. Покажите мне правила поведения в школе. Я еще не умею читать. Где тут написано, что ученик не имеет права смотреть в окно, даже если правильно отвечает на все вопросы? – Если ты ответил на все вопросы верно, то, естественно, не имеет значения, куда ты смотрел, – согласился директор. Тогда я сказал: – Пойдемте со мной. Директор всегда носил с собой потрепанную книгу со сводом школьных правил. Не думаю, правда, что ее вообще кто-нибудь читал. Придя в класс, директор сказал учителю Кантару: – Вы лучше его не наказывайте, это может аукнуться. Похоже, он не из тех, кто легко сдается. Но учитель Кантар тоже был не из тех. Если он чего-то боялся, то становился еще более агрессивным и жестоким. – Не беспокойтесь, я ему покажу, – процедил он сквозь зубы, – кому нужны эти правила. Я всю жизнь проработал в школе, а этот сопляк еще смеет меня учить!? – Завтра в этом здании будете либо вы, либо я, – предупредил я его. – Вместе нам здесь делать нечего. Так что подождем до завтра. Я побежал домой и рассказал все отцу. – Так я и думал, – со вздохом сказал отец. – Ты не только сам в беду попадешь, но и других за собой потянешь, и меня заодно. – Нет, – сказал я. – Я рассказываю тебе лишь для того, чтобы потом, когда тебя спросят, ты не говорил бы, что ничего не знал. Я отправился к комиссару полиции. Он оказался добродушным парнем. Я и не думал, что полицейские могут быть таким приветливыми. Он сказал мне: – Знаю я этого учителя. Он и моего сына наказывал. Просто никто на него не жаловался. Жестокое обращение с детьми противозаконно, но пока нет жалобы, ничего нельзя сделать. Я тоже не подавал иск… боялся, что он оставит сына на второй год. Всего несколько месяцев оставалось до средней школы, вот я и решил не связываться. – Тогда я подаю официальную жалобу, – сказал я. – Мне все равно, переведут меня дальше или нет. Я готов учиться в одном классе хоть всю жизнь. Он взглянул на меня, похлопал по плечу и сказал: – Здорово, что ты такой смелый. Завтра я пойду с тобой. Я тут же помчался к председателю городской управы, который оказался просто тряпкой. – Знаю, – сказал он. – Но ничего не могу сделать. Придется терпеть. Рано или поздно все привыкают. Тогда я сказал… я помню каждое слово: – Я не собираюсь терпеть то, что противоречит моим внутренним убеждениям. – Раз так, – сказал он, – я ничем не могу тебе помочь. Сходи к моему заместителю, может, он тебе чем поможет. За этот совет я ему до сих пор благодарен, потому что его заместитель по имени Шамбху Дубе оказался единственным достойным человеком во всем нашем городе. Я постучал в дверь его кабинета. Помните, мне было всего восемь или девять лет, а он был заместителем председателя городской управы. – Войдите, – услышал я. Скорее всего, он ожидал увидеть почтенного джентльмена и при виде меня слегка смутился. Я сказал: – Простите, что я еще маленький. Больше того, у меня нет никакого образования, но я бы хотел подать жалобу на учителя Кантара. Он внимательно выслушал мой рассказ о том, как этот человек издевается над первоклассниками, как он вставляет им карандаши между пальцев и потом сильно сжимает ладонь, как он засовывает ученикам иголки под ногти… Заместитель председателя просто не мог в это поверить! – Я, конечно, слышал некоторые сплетни, – сказал он. – Но почему же никто не жаловался? – Люди боятся, что он станет издеваться над их детьми еще больше. – А ты не боишься? – спросил он. – Нет, – ответил я. – Потому что я готов остаться на второй год. Это все, что он может сделать. Я сказал, что готов оказаться неуспешным и буду драться до последнего. – Либо он, либо я – вместе в этой школе нам не бывать. Шамбху Дубе подозвал меня к себе и взял меня за руку: – Мне всегда нравились смелые люди, но я никогда не видел столь юных бунтарей. Ты молодец! Мы подружились, и наша дружба продолжалась до самой его смерти. В нашем городке, по сути деревне… Двадцать тысяч жителей, по индийским меркам это еще деревня. В городе должно жить не меньше ста тысяч человек, и тогда он все еще будет маленьким городишкой. А там, где больше полутора миллионов, – вот это уже большой город. Так вот, в нашей деревне я ни разу не встречал человека, который мог бы сравниться с Шамбху Дубе по талантам и душевным качествам. Кому-то покажется, что я преувеличиваю, но я во всей Индии такого человека больше не видел. Он такой один. Пока я бродил по всей стране, он терпеливо, месяцами, дожидался, когда я вновь загляну в родной город хотя бы на денек. Он единственный встречал меня на вокзале, когда мой поезд приходил в ту деревню, – конечно, не считая моих отца и матери, они тоже приходили. Но Шамбху Дубе не был моим родственником, он просто меня любил. И эта любовь началась с той самой встречи, в день, когда я решил бороться против учителя Кантара. Шамбху Дубе был заместителем председателя городской управы, и он сказал: – Не волнуйся. Этот мерзавец будет наказан. Считай, что он уже уволен. Он подал заявление о продлении срока его деятельности, но мы ему откажем. С завтрашнего дня в школе его не будет. – Обещаете? – спросил я. Мы посмотрели друг другу в глаза, и он с улыбкой сказал: – Да, обещаю. На следующий день учителя Кантара уволили. С тех пор он ни разу не осмелился со мной заговорить. Я пытался – я много раз приходил к нему и стучал в дверь, чтобы попрощаться, но он оказался настоящим трусом, попросту овцой в шкуре волка. Но мой первый день в школе положил начало очень и очень многим событиям в моей жизни… * * * Отец тоже кое-чему меня научил… По правде сказать, это было единственное, чему он меня научил. Он научил меня любить маленькую речку, что текла на окраине нашего города. Он научил меня плавать. И это все. Но я ему безмерно благодарен, потому что эта любовь изменила мою жизнь. Подобно Сиддхартхе, я влюбился в ту реку. Почти каждый день я проводил у реки по меньшей мере часов пять, а то и восемь. Я приходил туда очень рано, когда все еще спали, и смотрел на небо, усеянное звездами, и на их отражение в воде. Река была чудесной… Вода в ней была такой вкусной, что в народе реку прозвали Шаккар, что означает «сахар». Так красиво! Я наблюдал за тем, как в звездной ночи река танцует меж берегов, прокладывая себе путь к океану. Я видел, как она светится в лучах восходящего солнца. Наблюдал за тем, как серебряный свет полной луны озаряет ее тихие воды и как на закате солнце теряется где-то в ее глубинах. Я сидел на берегу один или с друзьями, играл на флейте, танцевал, медитировал, катался на лодке или просто купался. И в сезон дождей, и зимой, и летом… Я понимаю Сиддхартху Германа Гессе и его безмерную любовь к реке, на берегу которой он жил. То же самое было и со мной: весь мир, вся вселенная постепенно проявлялись для меня в водах этой реки и медленно, очень медленно превращались в живой поток. Мне казалось, что существование утратило свою неподвижность и стало текучим. Я невероятно благодарен отцу. Он не учил меня ни считать, ни писать, я не слышал от него рассказов ни о географии, ни об истории. По большому счету, у него было много хлопот и без моего образования. Одиннадцать детей все-таки… Я часто наблюдал такую картину – его спрашивали: «В каком классе учится ваш старший?» – а он не мог ответить, потому что не знал, и тогда приходилось спрашивать у кого-то из домашних. Образование его мало волновало. Он преподал мне лишь одну науку – он научил меня сливаться с рекой, становиться с ней единым целым. Он сам очень любил нашу речку. Когда вы влюбляетесь в поток, в движение, жизнь предстает перед вами в ином свете. Современный человек живет среди асфальтовых дорог и бетонных зданий. Вслушайтесь в эти слова. Все это существительные, а не глаголы. Небоскребы не растут все выше и выше, дороги остаются теми же и ночью, и днем, при полной луне и в самую темень. Асфальтовой дороге и бетонным зданиям все равно, какое сейчас время суток. Человек создал целый мир существительных и сам попал в ловушку собственного творения. Он забыл, какими прекрасными бывают деревья, какими разными бывают реки, горы и звезды. Все они не знают существительных, они никогда существительных не слышали. Их жизнь – это глаголы, процесс, постоянное движение. И бог – это не что-то определенное раз и навсегда, это непрерывный процесс. * * * В моем городке была только одна христианская церковь. Христиан вообще было мало: четыре семьи или пять. А я был единственным нехристианином, посещавшим эту церковь. Впрочем, в этом не было ничего особенного, потому что я частенько захаживал и в мечети, и в гурудвары, и в индуистские храмы, и в джайнские. Я всегда считал, что все это принадлежит мне. Не я принадлежу какой-либо церкви, а наоборот: все религии, какие только есть на земле, – мои. Заметив меня, нехристианского мальчишку, приходившего в церковь каждое воскресенье, священник начал мной интересоваться. Как-то он спросил: – Кажется, тебе интересно? По правде сказать, из всех моих прихожан, а их очень мало, ты самый интересующийся. Остальные спят во время утренней службы, а ты всегда бодр и слушаешь с большим вниманием, наблюдаешь. Хотел бы ты стать таким, как Иисус Христос? – и указал на Христа, распятого на кресте. – Нет, что вы! – ответил я. – Не хочу, чтобы меня тоже казнили. Если человека распяли, значит, с ним что-то не так, иначе с чего бы его наказывать? Если все в его стране решили его распять, то он, наверное, как-то плохо поступил. Может быть, он был и хорошим человеком, но что-то же довело его до распятия. Может, у него была склонность к самоубийству? У людей, склонных к самоубийству, обычно не хватает духу самим покончить с собой, вот они и добиваются, чтобы их казнили. Никому и в голову не придет, что они сами того хотели и напросились на казнь, чтобы переложить всю ответственность на других. – Лично у меня нет тяги к самоубийству, – продолжил я. – У него, может быть, тоже не было, но он явно склонен к самоистязаниям. Только посмотрите на его лицо! Я видел много его изображений, он выглядит на них таким несчастным, таким жалким. Как-то я встал перед зеркалом и попытался сделать такое же лицо, но у меня ничего не вышло. Потом я попробовал еще раз, но никак. Разве я могу стать таким, как он? По-моему это невозможно. Да и зачем? Священник был потрясен. – А я-то думал, что Иисус тебе интересен, – разочарованно произнес он. – Конечно, интересен! Даже больше, чем вам. Вы-то просто священник. Получаете за это деньги. Если вам не будут платить, через три месяца вы отсюда сбежите, а ваше учение станет никому не нужно. В итоге так и получилось. Те христиане, что ходили к нему в церковь, были наемными рабочими, строили железную дорогу. И как только строительство закончилось, их куда-то перевели. А он так и остался один со своей крохотной церквушкой, и никто больше не давал ему денег, никто не приходил к нему на службу, кроме меня. По воскресеньям он все еще продолжал говорить: «Дорогие друзья…» Я как-то сказал ему: – Постойте! Здесь нет друзей, обращайтесь ко мне просто «дорогой друг». Это же не собрание верующих. Только вы и я. Давайте просто поболтаем. Идите сюда, садитесь. Зачем же стоять целый час и кричать? Так все и случилось. Через три месяца он ушел, потому что никто ему больше не платил… Хотя Иисус и сказал: «Не хлебом единым жив человек», люди все же не могут без еды. Им нужно что-то есть. Это далеко не все, людям много чего нужно, но остальное может подождать, а вот без хлеба не обойтись. К тому же люди могут жить только хлебом. Они не очень-то будут похожи на людей, но кто из нас действительно похож на человека? Никто не может жить без еды, даже Иисус не мог. Я ходил и в мечеть, туда меня тоже пускали. Христиане, мусульмане – они любят обращать в свою веру. Они хотят, чтобы люди других вероисповеданий приходили к ним. Они были очень рады моему появлению. Но служитель задал мне тот же вопрос: «Ты хотел бы стать таким же, как Хазрат Мохаммед?» И тогда я с удивлением понял, что никому не нужно, чтобы я оставался самим собой, никто не собирался мне в этом помогать. Все только и хотели, чтобы я стал кем-то другим, каким-то идеалом, и обязательно должен быть похож именно на их идеал. Но зачем мне становиться чьей-то копией? Разве бог не дал мне того, что ни на кого не похоже? Например, мое лицо – оно уникально. А мне предлагают жить с чужим лицом, с маской, да еще и понимать, что свое лицо я где-то потерял! Разве можно при этом быть счастливым? У тебя есть только лицо, да и то не твое. Разве можно испытывать счастье, не будучи собой? Мир прекрасен лишь потому, что камень – это камень, дерево – это дерево, река есть река, а океан есть океан. Им не нужно становиться чем-то другим, иначе они бы все сошли с ума. Именно это с человеком и случилось. С самого детства вас учат не быть собой и делают это очень тонко и хитро. Вам говорят: «Ты должен быть таким, как Кришна или как Будда». Изображают их так, что внутри вас возникает большое желание быть такими, как они. Вам рассказывают о том, какие это были великие люди. И тогда вам непременно нужно быть похожим на Будду, Иисуса или Кришну. Вот это ваше желание и есть корень всех бед. Мне говорили то же самое, что и вам, но я уже в детстве решил, что несмотря ни на какие последствия буду оставаться самим собой. Прав я или нет, я буду делать все, чтобы оставаться собой. И даже если я, в конце концов, попаду в ад, у меня, по крайней мере, останется чувство удовлетворенности от того, что я сам выбрал свой жизненный путь. И если эта дорога в ад, то так тому и быть. А следуя чужим советам, идеям и принципам, даже если в конце концов я бы оказался на небесах, я не смог бы быть счастливым хотя бы потому, что меня туда впихнули против моей воли. Поймите меня правильно. Даже рай покажется адом, если вы попали туда против своего желания. Если же вы следовали велениям собственной души, то вам и в аду будет хорошо, словно в раю. Рай там, где расцветает ваше истинное «Я». Ад же начинается тогда, когда ваше существо топчут и навязывают вам что-то другое. * * * В моей деревне, как и везде на Востоке, каждый год ставили «Рамлилу» – спектакль о жизни Рамы. Мужчина, который обычно исполнял роль Равана, врага Рамы и похитителя его жены, был известным в наших краях борцом. Он был чемпионом нашей области, а вскоре должен был отправиться на чемпионат всего штата. По утрам мы с ним почти в один и тот же час купались в реке и со временем подружились. Я как-то его спросил: – Каждый год вы перевоплощаетесь в Равану и каждый раз терпите поражение. В тот самый миг, когда вы собираетесь сломать лук Шивы, чтобы жениться на Сите, дочери Джанаки, появляется гонец и приносит весть о пожаре в столице вашей страны, Шри-Ланке. И вы спешите домой, а Рама тем временем сам ломает лук и женится на девушке. Вам не надоело каждый год играть одно и то же? – Но такова история, – возразил он. – История в наших руках, – не унимался я. – Я вот что предлагаю. Вы, наверное, заметили, что большая часть публики спит во время спектакля, потому что все видали это уже тысячу раз. Из года в год повторяется одно и то же. Сделайте что-нибудь иначе, добавьте в представление немного остроты. – Ты это о чем? – спросил он. – А вы попробуйте… – начал я… Он так и поступил. Когда в конце спектакля появился гонец и сказал: «Ваша столица, золотая Шри-Ланка, объята пожаром. Поспешите же на помощь», Равана громогласно произнес: – Заткнись, болван! – да еще и на английском. Именно это я тогда ему и предложил. Публика тут же проснулась: «Кто это говорит по-английски? Это же „Рамлила“!» А Равана продолжал: – Иди отсюда. Мне наплевать на столицу. Ты дурачишь меня каждый год. На этот раз я не поддамся. Я женюсь на Сите во что бы то ни стало. Тут он схватил лук Шивы, разломал его на куски и швырнул их куда-то в сторону гор. Лук-то был сделан из бамбука. А потом он спросил Джанаку: – Где дочь твоя? Веди ее сюда! Нас ждет авиалайнер! Это было ужасно смешно. Прошло уже сорок лет, но в моем городке, когда я кого-то встречаю, они до сих пор вспоминают то представление и говорят: «Никогда ничего подобного не видели». Директор театра тут же опустил занавес. Мой друг был отличным борцом, и целая дюжина парней с трудом утащила его со сцены. В тот день «Рамлилу» больше не играли, а на следующее утро моего друга уволили и нашли другого Равана. Встретив меня у реки, он сказал: – Из-за тебя моей актерской жизни пришел конец. – Но вы же видели, что люди хлопали, радовались, смеялись! – возразил я. – Много лет вы играли, и никто вам не радовался, не аплодировал. Вы правильно поступили! Религии нужны определенные религиозные качества. Но кое-чего ей все же не хватает. Ей недостает чувства юмора. Мне запретили встречаться с местными актерами. Администрация театра высказалась предельно ясно: если кого-то из них увидят в моем обществе, их не допустят до спектакля. Об этом не предупредили только одного работника, впрочем, он и не был актером… Он был плотником. Время от времени он приходил к нам в дом что-нибудь починить. Однажды я ему сказал: – В этом году мне не разрешают встречаться с актерами. Им хватило прошлого года! Но разве это кому-то навредило? Всем ведь понравилось, всему городу. А теперь они следят за актерами, и меня к ним на пушечный выстрел не подпускают. Но вы-то не актер, у вас совсем другая работа. Помогите мне. Он сказал: – Сделаю все, что смогу. В прошлом году было здорово! Чем тебе помочь? Я ему объяснил, и он это сделал… В истории о Раме его младшего брата Лакшмана пронзают отравленной стрелой. Рана смертельна. Но лекари говорят, что есть одна трава, которая растет на святой горе Аруначала, и что если ее не принести, то к утру Лакшмана умрет. В это время актер неподвижно лежит на сцене, а Рама рыдает. Но самый верный друг Рамы Хануман говорит: «Не волнуйся, я пойду в горы и к утру принесу эту траву. Мне лишь нужно знать, как она выглядит. На горе Аруначала растет великое множество трав, а времени мало, уже смеркается». Один лекарь ему отвечает: «Все очень просто. Эта особая трава обладает уникальным свойством. Ночью она светится, и ее легко заметить. Как увидишь светящуюся траву, сорви пучок и возвращайся назад». И вот Хануман отправляется в путь, но, подойдя к горе, он в изумлении останавливается, потому что вся гора усеяна святящимися травами. Оказывается, не только у этой травы есть это особое качество. Таких волшебных трав огромное множество. И бедный Хануман – а он по большому счету всего лишь обезьяна – не знает, что делать. В конце концов, он решает прихватить с собой всю гору, пусть лекари сами разбираются. В этом месте в спектакле плотник сидит на крыше и тянет веревку с Хануманом, который держит в руках картонный муляж горы с зажженными свечками. Я сказал ему: – Поднимите его ровно до середины. Пусть повесит там со своей горой и прочим скарбом. Он так и сделал! И вот представьте себе: директор вне себя. Зал сгорает от любопытства, что будет дальше. А Хануман весь вспотел – он ведь висит на веревке с «горой» в руке. Директор в полном замешательстве бежит к плотнику. – Не знаю, – говорит тот, – может быть, веревка где-то застряла? Не придумав ничего лучшего, директор лезет наверх и перерезает веревку. Хануман со своей горой шлепается на сцену. Актер, который его играет, естественно, кипит от ярости. Зато зрители в полном восторге! От этого актер еще больше бесится. В это время Рама продолжает произносить свои слова: – Хануман, ты мой самый верный друг… А Хануман ему заявляет: – Пошел ты черту со своей дружбой! Я, кажется, ногу сломал. Рама невозмутимо продолжает: – Мой брат умирает… А Хануман вопит: – Ну и черт с ним! Какой кретин веревку перерезал! Убью! И вновь, как и в прошлый раз, занавес пришлось опустить, а «Рамлилу» перенести на другой день. Организаторы спектакля во главе с директором заявили моему отцу: – Ваш сын снова все испортил. Он попросту издевается над нашей религией. А я сказал: – Да не издеваюсь я над вашей религией. Я просто хочу привнести в нее немного юмора. Мне нравится, когда люди смеются. Зачем из года в год повторять одно и то же? Люди спят на ваших спектаклях, потому что каждое слово наизусть знают. Какой в этом смысл? Но закоренелые консерваторы и ортодоксы не выносят смеха. В их храмах нельзя смеяться. * * * Мой дедушка по отцу очень любил меня именно за мои проделки. Он и сам был не прочь пошалить, несмотря на свой преклонный возраст. Он не очень-то ладил с моим отцом, да и с другими сыновьями, потому что те вечно читали ему нотации: «Тебе уже семьдесят. Веди себя прилично! Твоим детям за пятьдесят. Внуки уже женаты. Да у тебя даже правнуки есть, а ты что вытворяешь? Тебе не стыдно?» Только я его и понимал. Я любил этого старика по той простой причине, что он все еще был ребенком. Даже в семьдесят он озорничал, как мальчишка. Он и с детьми со своими всегда шутил, и не только с ними, но и с зятьями и невестками. Но их это только шокировало. Я был единственным, кому он доверял. Нам нравилось вместе проказничать. Конечно, многое он все-таки не мог себе позволить, и эти штучки вытворял я. Например, когда его зять спал, а нам нужно было забраться на крышу, это делал я, а не дедушка. Но мы помогали друг другу: он подставлял плечи, чтобы я мог забраться наверх и снять черепичную плитку. Потом мы брали бамбуковую палку, закрепляли на конце кисточку и ночью щекотали моему дяде лицо… Он с перепугу начинал орать и будил весь дом. Они толпой неслись в его спальню: «Что такое? Что случилось?» Но к тому времени мы уже исчезали, а он говорил: «Это, наверное, призрак был или вор. Я пытался его схватить, но не смог, уж очень темно». Мой дедушка был как невинное дитя. Он обладал огромной внутренней свободой. В нашей семье он был самым старым и по идее должен был быть самым серьезным, самым озабоченным, ведь вокруг столько проблем. Но все это его не трогало. Остальные о чем-то беспокоились, что-то постоянно решали, ему же было все равно. Была только одна вещь, которую я в нем не любил, и мне ужасно не нравилось спать с ним на одной кровати. Он вечно накрывался с головой так, что и я оказывался целиком под одеялом. Я задыхался. Однажды я ему так и сказал: – Я согласен с тобой во всем, но это для меня невыносимо. Тебе нужно укрываться с головой, а я так не могу. Я знаю, ты любишь меня, – дедушка обычно крепко прижимал меня к себе и накрывал одеялом. – И это здорово, но однажды утром мое сердце просто не выдержит, ты будешь жив, а я мертв. Так что дружба дружбой, но спать с тобой на одной кровати я больше не буду. Ему нравилось, когда я сплю рядом, потому что он любил меня, и время от времени спрашивал: – Почему бы тебе не поспать со мной? А я отвечал: – Ты же знаешь, я не хочу, чтобы меня кто-нибудь задушил, даже из самых лучших побуждений. А еще мы любили подолгу гулять по утрам или по ночам, когда на небе светила луна. Я никогда не позволял ему держать меня за руку. Он как-то спросил меня: – Почему? Ты же можешь упасть, споткнуться о камень или еще что. – Все равно не надо, – ответил я. – Насмерть я не убьюсь, зато смогу научиться падать. Я научусь быть внимательным и запомню каждый камень. Сколько можно меня оберегать? Ты ведь не можешь делать это вечно. Вот если пообещаешь, что сможешь, то я соглашусь. Дедушка был очень честным человеком: – Этого я тебе пообещать не могу. Даже не знаю, доживу ли я до завтра. Ясно только одно: я умру, а ты будешь жить еще очень долго. Так что я действительно не смогу все время водить тебя за руку. – Тогда я прямо сейчас начну учиться, – сказал я. – Потому что однажды тебя не станет, и что я буду делать? Дай мне самому справиться, позволь мне упасть и потом подняться. Просто подожди, ничего не делай. Этим ты поможешь мне больше, чем если будешь держать меня за руку. И он все прекрасно понял. – Ты прав, – сказал он. – Однажды меня не станет. Полезно несколько раз упасть, ушибиться, подняться и затем идти дальше. Можно даже заблудиться. Вреда никому не будет. Если понял, что сбился с пути, вернись назад и найди другую дорогу. Только так можно научиться жить, падая и ошибаясь. Я часто говорил отцу: «Не нужно давать мне советы, даже если я и прошу тебя о чем-то. Ты мне лучше скажи: „Разбирайся сам“. А советов мне не нужно». Ведь если есть готовый совет, зачем тогда искать что-то свое? Я и учителям постоянно твердил: «Прошу вас, запомните: не учите меня жить, дайте мне просто знания по вашему предмету. Вы географию преподаете или мораль? Разве география имеет какое-то отношение к морали?» Помню своего бедного учителя географии. Однажды я стащил что-то из кармана своего соседа по парте. Учитель заметил и сказал: – Нехорошо брать чужие деньги. – Это вас не касается, – возразил я. – Вы – преподаватель географии, вот и учите нас географии, а не морали. Если хотите, пойдем к директору. В учебнике по географии нигде про чужие карманы не сказано. Я читал, там не написано, что нельзя брать чужие деньги. А деньги – это всего лишь деньги. Они принадлежат тому, у кого они в руках. Сейчас они мои. Минуту назад они были его, но он их потерял. Это ему нужно быть внимательнее. Если уж вам так хочется дать совет, то советуйте ему, а не мне. Еще я сказал: – И вообще, зачем брать столько денег на урок географии? Здесь нечего покупать. Тут что, магазин? Зачем он их с собой взял? А уж если и взял, так пусть смотрит в оба. Я не виноват, что он такой растяпа. Я просто воспользовался подходящей ситуацией, а это уже мое право. Каждый вправе использовать свой шанс. Помню лицо моего бедного учителя. Ему всегда было со мной трудно. На перемене он обычно подходил и говорил: – Делай что хочешь, только не философствуй на уроках географии. Я в философии ничего не смыслю, я простой учитель географии. А ты все так повернешь, что я потом ночами не сплю, только и думаю, о чем был наш спор: о географии, о религии или о философии. Во дворе нашей школы росли два красивых дерева кадамбара. У них очень душистые цветы, и когда мне удавалось сбежать с урока, я обязательно забирался на одно из этих деревьев. Место было отличное: учителя, а иногда и сам директор, проходили подо мной, но никто и не догадывался, что среди ветвей может кто-то прятаться. Крона у этих деревьев была густой. Когда же мимо проходил учитель географии, я просто не мог удержаться и непременно бросал в него какой-нибудь камушек. Тогда он поднимал голову и спрашивал: – Ты что там делаешь? Однажды я сказал: – Мы сейчас не на географии. Не мешайте мне медитировать. – А эти камни что – сами свалились мне на голову? – спросил он. А я сказал: – Знаете, это чистая случайность. Я их нечаянно уронил, а тут вы. Вот я и думаю: странно, как это произошло? И вы тоже подумайте, с чего бы это все так совпало? Обычно он шел жаловаться моему отцу: «Ваш сын слишком многое себе позволяет!» Учитель географии был лысым, а на языке хинди лысый звучит как «мунде». Его настоящим именем было Чотелаль, но все его звали Чотелаль Мунде. Впрочем, достаточно было сказать Мунде, потому что он был единственным лысым в округе. Проходя мимо его дома, я обычно стучал к нему в дверь. Его жена или кто-то еще из домашних выходили и говорили мне: «Зачем ты его мучаешь? Ты только и делаешь, что издеваешься над ним: и в школе, и на базаре, даже у реки, когда он ходит купаться». Однажды его жена вышла и гневно спросила: – Ты когда-нибудь перестанешь издеваться над моим Мунде?! А он стоял у нее за спиной и все слышал. Он так рассвирепел, что схватил жену за шиворот и заорал: – Ты что?! Тоже зовешь меня Мунде?! Из-за этого мальчишки уже весь город думает, что меня зовут Чотелаль Мунде. И ты туда же. Моя собственная жена! Мне наплевать на других, но ты, как ты могла?! В моем собственном доме!.. И все же я настойчиво просил учителей: «Пожалуйста, занимайтесь своим делом и не давайте советов, не имеющих отношения к вашему предмету. Со своей жизнью я как-нибудь сам разберусь. Да, будет много ошибок и неудач. Но я готов ошибаться, иначе я ничему не научусь». * * * Моего дедушку никак нельзя было назвать религиозным. Он был больше похож на грека Зорбу: ел, спал и веселился. Загробный мир? Нет никакого другого мира. Все это чушь. А вот мой отец был очень религиозным человеком. Возможно, именно потому, что дедушка всегда презирал религию, – знаете, дух противоречия, противостояние отцов и детей. В моей семье все было перевернуто с ног на голову: дед был убежденным атеистом, а отец – истово верующим. Каждый раз, когда отец собирался в храм, дед смеялся над ним и говорил: «Ну, ну! Давай, иди, трать свою жизнь на поклонение этим глупым идолам». Мне нравится Зорба по многим причинам. Во-первых, он напоминает мне моего деда. Он так любил поесть, что никому не доверял приготовление пищи и делал все сам. В Индии я бывал во многих домах, тысячи людей приглашали меня в гости, но нигде я не ел такой вкуснятины, как у моего дедушки. Он очень любил хорошую еду и каждую неделю устраивал для друзей целое пиршество. Ради этого он был готов стряпать целый день. Мою мать, моих теток, слуг и поваров он попросту гнал с кухни и никому не разрешал входить. Но со мной он был очень добр. Он разрешал мне смотреть, как он готовит, и часто говорил: – Учись не зависеть от других людей. Только ты знаешь, что тебе по вкусу, больше никто. А я отвечал: – Готовить – выше моих сил. Я слишком ленив. Наблюдать я еще могу, но целый день возиться на кухне? Нет уж, увольте. Так я ничему и не научился. Но наблюдать за ним было действительно здорово. Как он готовил! Он будто ваял скульптуру или писал музыку, или создавал картину. Приготовление пищи было для него настоящим искусством. Если ему что-то не нравилось, он тут же это выбрасывал и готовил заново. А я ему говорил: – Но это же было вкусно! – Понимаешь, – отвечал он, – оно, конечно, вкусно, но не настолько. Блюдо должно быть идеальным. Пока я не почувствую, что вкус действительно отменный, я не смогу кормить этим других. Я люблю то, что готовлю. А еще он сам готовил всякие напитки… но что бы он ни делал, семья всегда была против. Они считали, что от этого старика одни неприятности. Сначала он никому не разрешает на кухню входить, а вечером собирает всех городских безбожников. Чтобы насолить джайнам, он специально дожидался заката и только после этого накрывал на стол. В джайнизме запрещено есть после того, как стемнеет. Он, бывало, заставлял меня каждую минуту выбегать во двор и смотреть, не зашло ли солнце. Семью это очень раздражало. Но они не могли на него злиться, потому что он был главой семьи, самым старшим из нас. Тогда они срывали свою злость на мне. На ком же еще? Они говорили: «Чего ты все время бегаешь смотреть на солнце? Этот старик просто насмехается над тобой». Мне искренне жаль, что я прочитал книгу про грека Зорбу, только когда дедушка был уже при смерти. На его похоронах я смотрел на погребальный костер и с сожалением думал, что ему бы очень понравилась эта книга, если бы я смог перевести ее для него. Я читал ему множество разной литературы. Он-то сам был неграмотным. Он умел только расписываться и больше ничего – ни читать, ни писать, зато страшно этим гордился. Он говорил: «Хорошо, что отец не отдал меня в школу, там бы меня испортили. Все эти книги только портят людей». «Запомни, – говорил он мне, – твой отец испорчен, да и твои дяди тоже. Они все время читают религиозные книги, писания и прочую ерунду. А пока они читают, я живу. Лучше учиться у жизни, а не у книг». А еще он говорил: «Они не станут меня слушать и обязательно отправят тебя в университет. Тут я ничем не могу помочь. Уж если твои папа и мама решат, то они это сделают. Но ты запомни: никогда не доверяй книгам больше, чем самой жизни!» Для счастья ему было нужно немного. Он умел довольствоваться малым. Я как-то спросил его: – Баба, все верят в бога, почему же ты не веришь? Я называл его баба, что по-индийски значит «дедушка». – Потому, что я не боюсь, – ответил он. Вот так – очень просто. – Мне нечего бояться. Я не сделал ничего плохого. Никого не обидел. Я просто наслаждаюсь жизнью. Уж если бог действительно есть, и мы с ним когда-нибудь встретимся, то он не станет на меня сердиться. А вот я обязательно его спрошу: «Почему ты создал такой мир?» Я не боюсь. Когда он умирал, я снова задал ему вопрос… врачи сказали, что ему осталось несколько минут: пульс уже едва прощупывался, и сердце билось все реже, но он оставался в полном сознании, и я спросил его: – Баба, только один вопрос… Он открыл глаза и сказал: – Знаю, о чем ты хочешь меня спросить. Почему я не верю в бога? Я так и думал, что ты задашь мне этот вопрос, когда я буду умирать. Думаешь, мне страшно? Я прожил такую счастливую жизнь, настолько полную!.. Я взял от этой жизни все, что мог, и мне совсем не жаль умирать. Что бы я стал делать завтра? Я сделал все, что хотел. И если мой пульс замедляется, а сердце бьется все реже, значит, так надо. Я ощущаю невероятный покой, умиротворение и тишину. Не знаю, умру ли я прямо сейчас или поживу еще немного. Но ты помни: я по-прежнему ничего не боюсь. * * * Когда я окончил школу, мои родственники чуть не перессорились из-за моей будущей профессии. Всем хотелось, чтобы я выбрал что-нибудь стоящее. Одни советовали мне стать врачом, другие мечтали, чтобы я стал великим ученым, третьи прочили меня в инженеры – в Индии это престижные профессии, и специалистам хорошо платят. – Ты станешь богатым и знаменитым. Все будут тебя уважать, – твердили они на разные лады. Но я сказал твердо: – Буду изучать философию. – Что ты такое говоришь? – удивлялись они. – Ни один человек в здравом уме не станет изучать философию. Шесть лет потратишь на изучение какой-то ерунды? И что потом? Кому ты будешь нужен со своей философией? Ты не сможешь устроиться даже на самую низкооплачиваемую должность. И они были правы. В Индии если хочешь устроиться на какую-нибудь самую мелкую должность, вроде почтового клерка, тебе достаточно лишь школьного аттестата. Но если у тебя университетская степень по философии, ты был лучшим в университете и закончил его с красным дипломом, тебя никто не возьмет. Именно потому, что у тебя есть все эти регалии! Образование попросту мешает! Клерк не должен философствовать, иначе с ним хлопот не оберешься. В общем, мне говорили: – Ты потом всю жизнь страдать будешь. Подумай хорошенько. А я сказал: – Вы знаете, я никогда ни о чем не думаю. Я просто вижу. Мне не нужно выбирать, я знаю, чему буду учиться. И не важно, что эта профессия не сделает меня богатым. Мне все равно, я буду изучать философию, даже если мне придется стать нищим. – Далась тебе эта философия, – говорили они растерянно. – Что ты в ней нашел? – Я намерен посвятить свою жизнь борьбе с философами, вот и хочу знать о них все, – объяснял я. – Господи! Ты сам до этого додумался? – изумленно спрашивали они. – Подумать только, человек собирается изучать философию, чтобы потом всю жизнь бороться с философами! Да разве можно себе такое представить? Впрочем, они уже давно поняли, что я ненормальный. – Этого и следовало ожидать, – говорили они, но потом снова принимались меня уговаривать. – Еще есть время, подумай. Занятия начнутся только через месяц. Может, ты все-таки выберешь что-то другое? А я сказал: – Месяц, год, вся жизнь – какая разница. У меня нет выбора. Это мой долг. Один из моих дядей, окончивший университет, сказал: – Да с ним же говорить невозможно! Он несет какую-то ахинею: нет выбора… долг… Что ты будешь делать со всем этим в реальной жизни? На что купишь дом и станешь содержать семью? Деньги-то все равно нужны. – Не буду я жениться, – ответил я. – Да и дом мне не нужен. И вообще я не собираюсь никого содержать! Так и было: я никого никогда не содержал, и у меня нет собственного дома. Я самый бедный человек на свете! Им не удалось сделать из меня ни врача, ни инженера, ни ученого, и потому они ужасно разозлились. Но когда я стал странствующим учителем, начал скитаться по стране и делать то, ради чего я учил логику и философию – на самом деле я хотел досконально изучить своего врага, – то вскоре не было ни одного философа, который осмелился бы со мною спорить. И тогда мою родню замучила совесть. Они поняли, как хорошо, что я не стал врачом, инженером или ученым. Я доказал, что они ошибались. И они начали просить у меня прощения. – Все в порядке, – ответил я. – Я ведь не послушался ваших советов. Вы не смогли бы переубедить меня при всем желании. Я бы все равно стал философом, даже если бы весь мир был против меня. Поэтому не стоит переживать. Я ваших советов и не слушал. Я слышал, что вы говорили, но все равно не слушал. Во мне уже тогда созрело решение. Я уже видел свой путь. В поисках бессмертия Вопрос: Вы уверены, что будете существовать в какой-либо форме после ухода из этого мира? Ответ: Буду существовать, но без всякой формы. Вопрос: Вечно? Ответ: Вечно. Я был здесь вечно и буду вечно. Вопрос: После смерти ваше сознание сохранится? Ответ: Да, потому что смерть не имеет отношения к сознанию. Вопрос: Останется ли у вас после смерти та же личность? Ответ: Никакой личности.     Из беседы с Джоном Мак-Коллом, «Сиэттл пост-интеллидженсер» На Востоке принято обращать внимание на то, как человек умирает. Смерть отражает всю жизнь человека, то, как он жил. Если бы я увидел человека сразу после его смерти, то мог бы написать целый том его биографии, потому что жизнь концентрируется в одном этом мгновении. Смерть подобна молнии, высвечивающей все, что с человеком было. Жалкие люди умирают со сжатыми кулаками. Они цепляются за жизнь, не желая умирать. Они никак не могут расслабиться даже в самые последние минуты. Любящие люди умирают с раскрытыми ладонями, повернутыми к миру. Им хочется поделиться всем, что у них есть, поделиться своей смертью так же, как они делились своей жизнью. В момент смерти у человека на лице написано все. По его выражению можно понять, дышал ли он полной грудью, любил ли он эту жизнь, был ли он осознан и бдителен. Если это так, то на его лице отразится внутреннее сияние, и тело его будет слегка светиться. А подойдя к нему ближе, вы ощутите невероятный покой – не печаль, а покой, глубочайшую внутреннюю тишину. Иногда бывает даже, что если человек испытывает блаженство в момент смерти, если он благословен, то рядом с ним люди чувствуют себя счастливыми. Я понял это еще в детстве. В моем городке умер один праведник. Я был к нему привязан. Этот почти нищий человек был священником в маленьком храме. Каждый раз, когда я проходил мимо, – а это случалось дважды в день, по дороге в школу и обратно, – он подзывал меня и угощал фруктами или сладким. Когда он умер, я был единственным ребенком на похоронах. Весь город пришел проститься с ним. Я не мог поверить случившемуся и начал смеяться. Там был и мой отец. Ему стало ужасно стыдно: ведь на похоронах не принято смеяться. Он пытался меня остановить и постоянно твердил: «Тихо! Не смейся! Замолчи!» Никогда прежде я не испытывал такой безудержной радости. Кстати, и после этого у меня не было подобных приступов смеха. Я хохотал так, как будто произошло настоящее чудо. Я не мог сдержаться. Я смеялся громко, а все вокруг возмущались. Меня отправили домой, а потом отец сказал мне: – Никогда больше не пущу тебя на серьезные мероприятия! Ты всех нас опозорил. Почему ты смеялся? Что с тобой случилось? Разве можно смеяться над смертью? Это же надо – все плачут, а он хохочет во все горло! – Да, кое-что случилось, – ответил я. – В смерти этого старика было нечто невероятно прекрасное. Он умер в экстазе. Я, конечно, не совсем так сказал, но я пытался объяснить отцу, что для того человека смерть был приятной, она принесла ему огромное блаженство, он умер счастливым, и я хотел разделить с ним его радость. Умирая, он смеялся, и все вокруг было наполнено смехом. Мои родственники решили, что я попросту сумасшедший. Как может человек смеяться в момент смерти? С тех пор я видел много смертей, но с такой не сталкивался больше никогда. В момент смерти у человека высвобождается вся его энергия, а вместе с ней и его жизненный опыт. Был ли он печальным, счастливым, любящим, агрессивным, страстным, умел ли он сопереживать – все это отражено в вибрациях той энергии. Быть рядом со святым человеком в момент его смерти или сразу после – вот величайший дар судьбы. Просто находиться рядом и напитываться его энергией – это неземное благословение. Вы тут же окажетесь в совершенно ином измерении. Эта энергия увлекает, манит, опьяняет. Смерть может стать полнейшим счастьем, но только при условии, что вы были счастливы в жизни. * * * В детстве я любил следовать за каждой похоронной процессией. Мои родители постоянно беспокоились: «Ты же не знал этого человека, ты даже не был с ним знаком, что уж говорить про дружбу. Зачем ты попусту тратишь время?» – в Индии ритуал погребения занимает три, четыре, а то и пять часов. Сначала процессия движется за телом, которое провозят через весь город на окраину, а потом его сжигают на погребальном костре… Вы ведь знаете индийцев, у них вечно ничего не получается. Костер не разгорается, ветки едва тлеют, тело не хочет гореть, и собравшиеся начинают суетиться, потому что всем хочется поскорее покончить с этой тягостной церемонией. Но у покойников тоже есть свои хитрости. Они изо всех сил стараются задержаться тут как можно дольше. Я как-то сказал родителям: – Какая разница, родственник он мне или нет. Нас всех роднит смерть, и этого никто не станет отрицать. Не важно, кто умирает. Для меня это очень символично. Однажды я тоже умру и хочу понять, как живые ведут себя по отношению к мертвым, как мертвые ведут себя по отношению к живым. Как еще мне это узнать? – Ты как-то странно рассуждаешь, – говорили родители. А я сказал: – Убедите меня в том, что смерть не связана со мной, что я никогда не умру. Сможете мне это доказать? – я перестану ходить на похороны. А иначе дайте мне во всем разобраться. Но никто не осмеливался утверждать, что я никогда не умру, и потому я говорил: – Тогда успокойтесь. Я же не заставляю вас туда ходить. Мне просто нравится наблюдать за всем, что там происходит. Прежде всего, я заметил, что люди избегают говорить о смерти даже на похоронах. На погребальном костре сгорает чей-то отец или брат, или дядя, а может быть, чей-то лучший друг или заклятый враг. Собравшиеся были как-то связаны с ним при жизни. И теперь он мертв, а все вокруг болтают о пустяках. Обсуждают фильмы, политику, цены на рынке – говорят о чем угодно, только не о смерти. Люди собираются небольшими группками и рассаживаются вокруг погребального костра. Я же обычно переходил от одной компании к другой – никто из них не говорил о смерти. Я понимаю, люди болтают о мелочах только для того, чтобы отвлечься и не видеть горящего тела, – потому что это и их тело тоже. Если бы они умели хоть немного проникать в суть вещей, то поняли бы, что на этом костре горят их собственные тела. Это лишь вопрос времени. Завтра здесь будет лежать кто-то из них – люди умирают каждый день. Однажды и мое тело сожгут на костре, но что при этом будут делать собравшиеся? Люди пришли сказать умершему последнее «прости», а сами обсуждают повышение цен и девальвацию рупия – и это перед лицом смерти! Да к тому же еще и садятся спиной к костру. Они приходят потому, что так надо, а не потому, что им этого хочется. Вот они и сидят с отсутствующим видом, просто подчиняясь общественным нормам, показывая всем, что они добропорядочные граждане. И все это только для того, чтобы потом, когда они сами умрут, их отнесли на погребальный костер, а не повезли на бесплатном грузовике от городской управы. В самом деле, раз они ходили на чужие похороны, значит, и их обязаны похоронить честь по чести. Они прекрасно знают, зачем пришли – только ради того, чтобы на их похороны тоже кто-то пришел. Но что они там делают? Я спрашивал об этом знакомых. Один раз я встретил на похоронах школьного учителя. Вместе с другими собравшимися он обсуждал какую-то чушь вроде того, что один его приятель крутит роман с женой другого его приятеля… Я сказал ему: – Сейчас не время говорить о чужой жене и ее похождениях. Подумали бы лучше о жене покойного. Никому и дела до нее нет. Подумайте о своей жене, что она будет делать, когда вы умрете! С кем она заведет роман? Чем будет заниматься? Вы уже готовы к собственной смерти? Вы что, не видите всю абсурдность ситуации? Перед вами смерть, а вы всячески пытаетесь ее не заметить. Но так принято во всех религиях, и люди попросту слепо выполняют определенные ритуалы. * * * Мой дедушка, отец матери, рассказывал, что, когда я родился, он встречался с одним из лучших астрологов того времени. Тот должен был составить мой личный гороскоп, но, едва взглянув на него, он сказал: «Я смогу сказать что-то определенное только после того, как ребенку исполнится семь. По тому, что видно сейчас, он вряд ли протянет дольше. А у меня такое правило: я составляю натальную карту[4 - Натальная карта, персональный гороскоп или звездная карта рождения – это диаграмма, отражающая расположение светил на небесном своде в момент рождения человека.], только если она пригодится. Если ребенок не выживет, то и гороскоп ему не нужен». Он умер раньше, до моего седьмого дня рождения, и повторный гороскоп мне делал его сын. Однако он был озадачен не меньше своего отца. «Тут ясно видно, что ребенок не доживет до двадцати одного года. Смерть будет подстерегать его каждые семь лет». Поэтому мои родственники постоянно тревожились за мою жизнь. Как только подходил к концу очередной семилетний период, они начинали беспокоиться. Кстати, тот астролог кое в чем оказался прав. Мне удалось выжить, но в семилетнем возрасте я испытал острые переживания, связанные со смертью – только не своей, а моего дедушки по матери. Я был так сильно к нему привязан, что, когда он умирал, мне казалось, будто я умираю вместе с ним. По-своему, по-детски, я подражал его смерти. Целых три дня я ничего не ел и не пил. Мне казалось, что это будет форменным предательством. Дедушка стал неотъемлемой частью меня самого. С рождения я купался в его любви. Кода он умер, я почувствовал, что если буду есть, то предам его. Я тоже не хотел жить. Это было по-детски, но тот опыт привел меня к очень глубоким внутренним изменениям. Все эти три дня я пролежал в постели. Я сказал: «Теперь, когда он умер, я больше не хочу жить». Я, конечно, выжил, но те три дня стали для меня настоящим опытом смерти. В каком-то смысле я тоже умер. Именно тогда я осознал, – теперь я понимаю это отчетливо, хотя на тот момент это были всего лишь смутные догадки – я осознал, что смерти нет. Я это почувствовал. Когда же мне исполнилось четырнадцать, моя семья вновь стала беспокоиться за мою жизнь. Но я снова выжил, однако на этот раз я все воспринимал сознательно. Я сказал им: «Если уж мне суждено умереть, как предсказывал тот астролог, то стоит к этому подготовиться. Не хочу я, чтобы смерть настигла меня неожиданно. Лучше я пойду ей навстречу, подкараулю ее на полпути. Если уж умирать, так сознательно». И я решил отпроситься из школы на неделю. Я пошел к директору и сказал: – Я собираюсь умереть. – Что за бред ты несешь, – удивился он. – Ты что, хочешь покончить с собой? Что значит «собираюсь умереть»? – В моем гороскопе сказано, что смерть будет подстерегать меня каждые семь лет, – объяснил я. – Вот я и собираюсь уединиться на семь дней и подождать смерти. Если она придет, то мне необходимо быть осознанным, я хочу, чтобы это стало моим глубочайшим переживанием. Я пошел в храм на окраине нашего городка и договорился со священником, что никто не станет мне мешать. Это был старый полуразвалившийся храм, люди захаживали туда крайне редко. В общем, я сказал местному служителю: «Я пробуду здесь семь дней. Вы просто приносите мне еду и питье раз в день. А я буду лежать и ждать смерти». И я прождал ее целую неделю. В эти дни я получил ценнейший опыт. Смерть так и не пришла, хотя со своей стороны я делал все, чтобы умереть. И я испытывал странные, причудливые ощущения. Со мной происходило очень много всего. Но я понял главное: если ты соглашаешься со смертью, то становишься тихим и спокойным. Тебе не о чем беспокоиться, потому что все волнения связаны с жизнью. Жизнь – вот корень всех тревог. Но зачем беспокоиться, если знаешь, что однажды все равно умрешь? В общем, я так и лежал там, на полу храма. На третий или четвертый день в дверной проем заползла змея. Я ее заметил, но совсем не испугался. Наоборот, у меня вдруг возникли очень странные ощущения. Змея подползала все ближе и ближе, а я чувствовал себя на редкость спокойным. Страха не было, я только думал: «Ну, вот она и явилась в облике змеи. Чего тут бояться? Она уже так близко, просто дождись конца». Змея переползла через меня и скрылась в какой-то щели. Если раньше я, может быть, еще и думал о страхе, то теперь от него не осталось и следа. Когда полностью принимаешь смерть, страха просто нет. Страшно становится, если пытаешься удержаться в этой жизни. Мне досаждали полчища мух. Они ползали по мне, садились на лицо. Иногда меня это ужасно раздражало, мне хотелось их смахнуть, но потом я подумал: «Зачем? Рано или поздно я все равно умру, и тогда уже некому будет их отгонять. Пусть себе ползают». Стоило мне смириться с мухами, как мое раздражение исчезло. Они так и продолжали по мне ползать, но меня это ни капли не волновало, словно они ползали не по мне, а по кому-то другому. Я будто отделился от себя. Когда принимаешь смерть, тут же возникает дистанция. Жизнь с ее проблемами и заботами остается где-то в стороне. В каком-то смысле я действительно умер, но именно тогда я понял, что в человеке есть то, что не умрет никогда. Как только принимаешь смерть целиком и полностью, то начинаешь это осознавать. Когда же мне исполнился двадцать один год, мои родственники вновь засуетились, а я им сказал: «Чего вы еще ждете? Хватит уже. Не собираюсь я умирать». Конечно, когда-нибудь я все-таки умру физически. Но, так или иначе, предсказание астролога сослужило мне отличную службу. Благодаря ему я очень рано понял, что такое смерть. Я медитировал, пытаясь постичь ее, ощутить ее изнутри. И это помогло мне принять ее всем существом, смириться с ее неизбежностью. Просветление: прошлое осталось позади Хочу рассказать вам чудесную буддийскую историю. В одном городе неожиданно появилась прекрасная девушка. Никто не знал, кто она и откуда. Она была такой красивой и обаятельной, что никому и в голову не пришло задавать ей подобные вопросы. Однажды жители городка собрались на совет, потому что все юноши – а их там было не меньше трехсот – мечтали жениться на той девушке. Девушка сказала: – Послушайте, вас так много, а я одна. Я могу выйти замуж только за одного из вас. Вот мое условие: вам нужно выучить сутру о лотосе Будды. Я даю вам один день и одну ночь. Завтра я вновь приду сюда. Тот, кто сумеет повторить сутру, станет моим мужем. Юноши бросились по домам. Позабыв о еде и сне, они всю ночь напролет учили сутру. И только десятерым из них удалось выучить ее наизусть. Наутро все вновь собрались на площади. Девушка слушала, а десять юношей поочередно декламировали сутру. И девушка сказала: – Прекрасно, но вас десять, а я одна. Я вновь даю вам один день и одну ночь. Я выйду замуж за того, кто сумеет разъяснить мне смысл сутры. Поймите меня правильно. Хорошо, что вы запомнили сутру, но постигли ли вы ее смысл? Может, вы повторяли ее механически. Времени было в обрез, всего день и ночь, а сутра о лотосе очень большая. Но когда человек теряет голову от любви, он становится способным на все. Юноши разошлись по домам, а наутро вперед вышли трое. И все трое верно поняли смысл сутры. Тогда девушка сказала: – И все же я не могу выйти замуж сразу за троих. Раньше вас было триста, теперь осталось трое, но мне нужен только один. Вот вам еще день и ночь. На этот раз вам нужно не только понять смысл сутры, но и ощутить его всем сердцем, всей душой. Тот, кому это удастся, станет моим мужем. Объяснения, которые вы мне дали, верны, но все это вновь слова. Да, сегодня уже лучше, чем вчера, потому что вы вложили в них свое понимание, но вы поняли сутру умом, я же хочу, чтобы вы поняли ее сердцем, чтобы ощутили ее аромат, ее потрясающую тишину. Я хочу, чтобы вы сами стали лотосом, чтобы я могла чувствовать ваше неповторимое благоухание. Итак, увидимся завтра. Наутро явился только один юноша. Он действительно постиг сутру всей душой. Девушка взяла его за руку и повела в свой дом, который находился неподалеку от города. Никогда раньше юноша не видел такого дома, настолько он был красив. О таком можно было только мечтать. У ворот их встретили родители девушки. Они обняли юношу и сказали, что очень рады его видеть. Девушка пошла в дом, а юноша остался с родителями. Немного погодя родители сказали: – Теперь ты можешь войти. Она ждет тебя. Вон ее комната. Юноша открыл дверь, но там никого не было. Дверь же вела не в комнату, а в прекрасный сад. Юноша огляделся: «Может быть, девушка спряталась среди деревьев? Да, она была здесь, вот ее следы». И он пошел по ее следам. Он прошел добрую милю – сад кончился, и юноша оказался на берегу чудесной реки. Но его возлюбленной нигде не было видно, только пара золотых туфелек стояла у самой воды. Юноша ничего не понимал. Что произошло? Он оглянулся, но не увидел ни сада, ни дома, ни родителей. Все исчезло. Он повернулся было к реке, но и река исчезла, и песок, и золотые туфли. Осталась лишь пустота. И тут он услышал звонкий веселый смех. Юноша тоже рассмеялся. Он, наконец, понял, на чем женился. Эта притча прекрасна. Юноша женился на пустоте, он взял в жены ничто. Это тот самый брак, которого ищут все великие святые. Так становятся невестами Христа или гопи Кришны. Исчезает все: и тропа, и сад, и дом, и женщина, и даже ее следы. Ничего не остается – только смех. Смех, исходящий из самого чрева вселенной. * * * С раннего детства я любил тишину. Я сидел молча, сколько хватало сил. Естественно, домашние считали меня бездельником. И они были правы! Я оказался совершенно непригодным для каких-то обычных дел, но ничуть об этом не жалею. Доходило до того, что я мог сидеть себе, а мама подходила и говорила, например: – Знаешь, дома никого нет, а мне нужно, чтобы кто-то сбегал на базар за овощами. А я продолжал сидеть и отвечал: – Если кто-то появится, я обязательно ему скажу. И все привыкли смотреть на меня как на пустое место, и не важно, был ли я при этом или нет. Время от времени они снова пытались поручить мне какие-то дела, но быстро поняли, что лучше оставить меня в покое и не обращаться ко мне с какими-либо просьбами, все равно я их не выполнял. Как-то мать все же отправила меня за овощами. Я вернулся вечером и сказал: – Мам, я забыл, за чем ты меня посылала, а теперь рынок уже закрыт… – Ладно, мы сами виноваты, – сказала она. – Мы прождали целый день, но дело не в этом. Просто не нужно было тебя просить. Интересно, чем же ты сегодня занимался? – Я вышел из дома и увидел чудесное дерево бодхи, – ответил я. Именно под таким деревом достиг просветления Гаутама Будда. Собственно поэтому теперь эти деревья и называются бодхи. Никто уже не помнит, как они назывались раньше. Какое-то название, конечно, было, но после Будды деревья переименовали в его честь. Возле нашего дома действительно росло красивое дерево бодхи. Оно просто манило меня к себе. Под его сенью всегда царили тишина и прохлада, и никто мне не мешал. Конечно, я просто не мог пройти мимо, чтобы не посидеть под ним несколько минут. Очень часто минуты превращались в часы, и я мог сидеть там целый день напролет. После нескольких подобных случаев родители решили вообще меня не трогать. Они вели себя так, будто я перестал существовать совсем, и меня это безмерно радовало. Это дало мне невероятную свободу. Никто от меня ничего не требовал. А когда никто от тебя ничего не ждет, ты погружаешься в молчание. Мир принял тебя, ему больше от тебя ничего не нужно. Когда я задерживался допоздна, они обычно искали меня в двух местах: у нани или под деревом бодхи. А поскольку они первым делом шли к дереву, то, чтобы отвязаться от них, я стал забираться на дерево и медитировать на самой верхушке. Они приходили и говорили: «Похоже, его здесь нет». А я кивал головой и мысленно говорил: «Это точно. Меня здесь нет». Моим первым внетелесным переживанием стало падение с дерева. Я медитировал обычно на задворках университета, на прекрасном холме с тремя высокими деревьями. Там было очень тихо, никто туда не ходил. В тот раз я сидел на одном из деревьев и медитировал. Вдруг я заметил, что сам сижу на дереве, а тело мое упало и теперь лежит на земле. Некоторое время я пытался сообразить, как же мне вернуться обратно в тело. К счастью, мимо шла женщина из соседней деревни. Она часто приносила в университет молоко. Она заметила меня и подошла ближе. Наверное, она знала, что, когда внутреннее тело отделяется от внешнего, нужно потереть человеку лоб около переносицы, там, где расположен «третий глаз», врата входа. Через них дух возвращается обратно. И она потерла мне лоб. Я видел, как она подносит руку к моей голове, а через мгновение я уже открыл глаза, поблагодарил крестьянку и спросил, как это ей удалось. А она сказала, что когда-то слышала об этом. Представляете, живя в малюсенькой деревушке, она знала о том, что «третий глаз» считается вратами входа и выхода из физического тела. * * * Я искал врата просветления, сколько я себя помню, с самого раннего детства. Должно быть, эта мечта осталась у меня еще из прошлых жизней, потому что я не помню ни дня, чтобы я не стремился к просветлению. Естественно, все считали меня не от мира сего. Я никогда не играл с другими детьми. Я не мог общаться с ровесниками. Для меня они все были какими-то глупыми, занимались странными, идиотскими вещами. Я не играл в футбол, волейбол или хоккей. Конечно, им казалось, что я сумасшедший. Но с возрастом я понял, что это не я, а весь мир вокруг сумасшедший. Год, предшествующий моему двадцать первому дню рождения, стал периодом душевных срывов и духовных прорывов. Разумеется, все те, кто меня любил – родители, друзья и преподаватели, – отчасти понимали, что со мной происходит. Почему я так отличался от остальных подростков? Почему часами сидел с закрытыми глазами? Зачем приходил на берег реки по ночам и смотрел на звездное небо? Естественно, люди, которые не понимали подобных вещей – да я и не ждал от них никакого понимания, – считали меня сумасшедшим. Даже мои родные с трудом замечали мое присутствие. Постепенно они и вовсе перестали со мной разговаривать, как будто меня действительно не было. Мне это очень нравилось – я превращался в ничто, в пустоту, в полное отсутствие чего-либо. То был удивительный год. Я окутал себя пустотой. Я утратил связь с внешним миром. Если кто-нибудь напоминал мне, что пора мыться, я шел в ванную и сидел там часами. Им приходилось стучать в дверь и кричать: «Эй, выходи. Ты уже на месяц вперед намылся. Вылезай!» Ел я тоже, только когда меня звали к столу. Если же обо мне забывали, то я мог не есть несколько дней подряд. Нет, я не постился, я просто не думал о еде вообще. Мне хотелось одного: как можно глубже уйти в себя. Мне очень хотелось найти врата, они манили меня, притягивали будто магнитом – современные физики назвали бы это феноменом «черной дыры». Говорят, что во вселенной есть «черные дыры». Если рядом случайно окажется звезда, то дыра втянет ее в себя. Сила притяжения настолько велика, что ей невозможно сопротивляться, и звезда гибнет, целиком пропадая в черной пустоте. Мы не знаем, что там, на другой стороне. Мне кажется – и однажды ученые найдут тому подтверждение, – что на другой стороне находится «белая дыра». У дыры не может быть только одной стороны – это тоннель. Я познал это на своем опыте. Возможно, так устроена и вся вселенная. Нам кажется, что звезда умирает, потому что ее больше нет. Но в тот же момент где-то рождается новое светило. Откуда оно берется? Где лоно вселенной? По-моему, не нужно быть великим ученым, чтобы понять, что черная дыра – это вселенское чрево: в нем гибнет старое и рождается новое. Я сам пережил это, хотя я и не физик. В тот год невероятная сила тянула меня все дальше и дальше от людей. Я настолько от них отдалился, что порой не узнавал своих родителей. Иногда забывал, как меня зовут. Я изо всех сил пытался вспомнить свое имя, но ничего не получалось. Естественно, в тот год все окончательно убедились, что я сошел с ума. Но для меня это безумие было медитацией, а на самом пике сумасшествия врата наконец-то отворились. * * * Меня повели квайдье, врачу-аюрведисту. Меня, на самом деле, водили к самым разным врачам, но только тот вайдья сказал отцу: «Он совершенно здоров. Вы попусту тратите время». Но меня все равно таскали то к одному специалисту, то к другому. Они выписывали мне разные средства, а я говорил отцу: «Чего ты беспокоишься? Со мной все в порядке». Однако никто мне не верил. Они только и твердили: «Помолчи. Выпей таблетку, хуже не будет». И я пил. По-настоящему мудрым оказался только тот вайдья, а звали его Пундит Бхагхират Прасад. Теперь старик уже умер, но тогда он был редкость проницательным человеком. Он посмотрел на меня и сказал: – Он вовсе не болен. – И заплакал. – Я сам уже давно стремлюсь к такому состоянию, – сказал он сквозь слезы, – парнишке просто повезло. Мне уже поздно, а вот ему… Не водите его к врачам. Не стоит. Он на пути к дому. Старик плакал от радости за меня. Он был искателем. В своих поисках он обошел всю страну. Сама его жизнь была путешествием от одного вопроса к другому. Он неплохо представлял себе, что именно он ищет. Он стал моим покровителем, защищал меня от других врачей. Он сказал моему отцу: – Предоставьте это дело мне. Я о нем позабочусь. Он никогда не назначал мне никаких лекарств, а когда отец возмутился, прописал мне безвредные пилюли из сахара. Он сам мне об этом рассказал: – Это просто сахар. Принимай их, чтобы успокоить родителей. Вреда от них не будет. Толку, правда, тоже никакого. Но тут никакие лекарства не помогут. * * * Когда впервые попадаешь в мир, который лежит за пределами человеческого разума, то кажется, будто ты действительно сошел с ума – наступает «темная ночь души», мрак безумия. Это отмечают все религии и поэтому настаивают на том, что прежде чем выходить за пределы ума, нужно найти себе Мастера, который и поможет тебе, и поддержит. Ты начнешь разваливаться на части, но Мастер тебя вдохновит. Он поможет тебе понять то новое, что с тобой происходит. Вот для чего нужен Мастер: он помогает понять то, что невозможно понять умом, он говорит о том, чего не выразишь словами, он показывает тебе то, что скрыто от глаз. Он всегда рядом, он изобретает новые способы и средства, которые помогут тебе идти вперед, иначе ты можешь испугаться и свернуть с пути. И помните: сворачивать некуда. Если вы захотите сбежать, то на самом деле сойдете с ума. Вы будете одержимы. Суфии называют таких людей маста. В Индии они известны, как безумные парамахансы. Вы не можете отступить назад, все мосты уже сожжены, позади ничего нет. Но и вперед вы тоже идти не в состоянии, потому что там сплошная тьма. Вы заблудились. Вот почему Будда говорит: «Повезло тому, кто нашел Мастера». У меня у самого Мастера не было. Я искал, но так и не нашел. Дело не в том, что я его не пытался найти, поверьте, я искал очень долго, но так и не нашел. Найти Мастера действительно тяжело. Практически невозможно отыскать существо, которое вышло за пределы существования, или обнаружить присутствие того, кого почти нет. Искатели редко находят того, кто представляет собой просто дверь к божественному – открытую дверь, через которую легко пройти. Это очень и очень трудно. Сикхи называют свои храмы гурудварами, дверьми к Мастеру. А Мастер и есть дверь. Иисус все время повторял: «Я – врата, я – путь, я – истина. Следуйте за мной, следуйте сквозь меня. Если не пройдете сквозь меня, ничего не достигнете». Да, порой бывает и так, что человек не находит Мастера. И если он его не нашел, то ему приходится идти в одиночку, но такой путь намного опаснее. Целый год я был в таком состоянии, что никто не мог бы предсказать, чем все это кончится. Целый год жизнь во мне едва теплилась. Самые элементарные вещи давались мне с огромным трудом. У меня пропал аппетит. Иногда проходила целая неделя, а я так ничего и не ел. Мог не пить несколько дней. Мне приходилось заставлять себя есть и пить. Тело стало таким нечувствительным, что мне приходилось щипать себя, чтобы ощутить себя живым. Я бился головой о стену, пытаясь понять, есть ли у меня еще голова. Только боль могла ненадолго вернуть меня в тело. По утрам и вечерам я бегал, пробегал километров по восемь, а то и по двенадцать подряд. Люди думали, что я сумасшедший. Зачем он так много бегает? Двадцать пять километров в день! Я делал это лишь для того, чтобы хоть как-то ощущать себя, чувствовать, что я еще существую, чтобы не лишиться связи с самим собой. Я ждал, пока глаза привыкнут к тому новому, что во мне зарождалось. Я старался изо всех сил. Я ни с кем не разговаривал, потому что внутри меня все перемешалось, мысли путались так, что мне с трудом удавалось строить элементарные фразы. Бывало, я прерывался на полуслове, потому что забывал, о чем только что говорил. Я застывал посреди дороги, потому что не мог вспомнить, куда шел. Я мог сидеть с книгой, прочесть полсотни страниц, а потом вдруг спросить себя: «О чем я читал? Ничего не помню». Мое состояние было на самом деле странным… как в том анекдоте… В кабинет психиатра врывается пациент и вопит: – Доктор! Помогите! Я схожу с ума. Я все забываю. Я не помню, что было год назад, я даже не помню, что было вчера. Я – сумасшедший! – Хм, – удивляется психиатр, – и давно у вас такие провалы в памяти? – Какие провалы в памяти? – озадаченно переспрашивает пациент. Со мной было то же самое! Я не мог даже закончить фразу. Я закрывался в своей комнате, ни с кем не разговаривал и сам ничего не говорил, потому что сказать что-либо означало признаться в своем безумии. Так прошел год. Я просто лежал на полу и смотрел в потолок, иногда считал от одного до ста и обратно. Тот факт, что я мог считать, был хорошим признаком. Но снова и снова я обо всем забывал. Мне понадобился целый год, чтобы вновь собраться воедино, снова научиться концентрировать внимание и обрести хоть какую-то точку отсчета. И это случилось. Это было настоящим чудом. Но рядом со мной не было никого, кто мог бы меня поддержать и рассказать о том, что происходит. Наоборот, все только мешали: учителя, друзья, доброжелатели – все они были против меня. Но они ничего не могли сделать, кроме как меня осуждать и спрашивать, что я такое делаю. Но я ничего не делал! Это было сильнее меня. Это просто происходило. Конечно, я все-таки что-то сделал. Сам того не подозревая, я постучал в дверь, и она открылась. Я много лет медитировал: сидел молча и ничего не делал. И постепенно я перенесся в пространство чистого существования, где можно быть и ничего не делать. Ты просто есть – чистое присутствие, наблюдатель. Ты даже не наблюдатель, потому что ты не наблюдаешь – ты просто есть. Словами это не выразить, потому что любое слово – это уже действие. А я ничего не делал. Я просто лежал, сидел, ходил, но там, в глубине, не было никого, кто совершал бы какие-то действия. Я напрочь утратил всякое честолюбие, у меня не было желания кем-то становиться или чего-то достигать. Я просто погрузился в себя и увидел пустоту. Пустота сводит с ума. Ивсе же это единственный путь к богу. Это значит, что просветлеть может только тот, кто готов пройти через безумие. * * * Меня часто спрашивают: что со мной происходило в тот момент, когда я просветлел? Я смеялся. Я хохотал от души, видя всю абсурдность жажды просветления. Это настолько глупо! Мы все рождаемся уже просветленными, а пытаться заполучить то, что у тебя уже есть, – просто смешно. Если у тебя уже что-то есть, это нельзя обрести. Обрести можно только то, чего у тебя нет, что не является неотъемлемой твоей частью. А просветление – это сама наша природа, наша сущность. Я боролся за него в течение многих жизней, просветление было заветной целью всего моего путешествия. Я делал все, чтобы его достичь, но каждый раз терпел неудачу. Я был обречен на провал, потому что просветления нельзя достичь. Это же ты сам и есть, это твоя природа, как же она может быть твоим достижением? Природу нельзя превратить в честолюбивое желание. Ум честолюбив. Он жаждет денег, власти, положения в обществе. Но однажды, когда он уже сыт по горло всей этой внешней деятельностью, он начинает стремиться к просветлению, освобождению, к нирване, к богу. Однако желание по-прежнему остается, меняется только цель. Вначале цели были внешние, теперь они стали внутренними. Но твое отношение, сам твой подход ничуть не меняется, ты остаешься прежним, со всеми своими старыми привычками. Фраза «день, когда я просветлел» означает только одно: в тот день я понял, что нечего достигать, некуда идти, не нужно ничего делать. Мы уже божественны, мы уже совершенны – это все. Не нужно ничего улучшать, вообще ничего не нужно. Бог не создает несовершенных людей. Даже если вам и повстречается несовершенный человек, вы тут же заметите, насколько совершенно его несовершенство. Бог просто не может создать что-то несовершенное. Я слышал об одном Мастере дзен по имени Бокудзю. Однажды он рассказывал своим ученикам о том, что все в этом мире совершенно. Но тут поднялся один человек, старый горбун. «А как же я? – спросил он. – Я – горбун. Что ты скажешь обо мне?» – «Никогда в жизни я не видел более совершенного горба, чем твой», – ответил ему Бокудзю. Говоря о том дне, когда я достиг просветления, я использую неверные слова. А других слов в нашем языке и не подобрать, ведь этот язык придуман человеком. В нем есть такие понятия, как «достижение», «обретение», «цель», «совершенствование», «прогресс» и «эволюция». Язык создавали отнюдь не просветленные люди. Даже если бы просветленные и захотели придумать какой-то язык, у них бы ничего не вышло, потому что просветление случается в тишине. Разве можно выразить тишину словами? Как ни старайся, но любые слова непременно нарушают безмолвие. Лао-цзы сказал: «Изреченная истина есть ложь». Истину невозможно выразить словами. Но нам все же нужно как-то общаться, другого выхода нет. Нам приходится пользоваться словами и при этом помнить, что никакое словесное описание не в состоянии заменить настоящее переживание. Поэтому я и говорю: «В тот день, когда я достиг просветления», – но это было не достижение, и то был не я. В тот день я смеялся над глупыми, нелепыми попытками просветлеть. Я смеялся над собой и над всем человечеством, потому что каждый пытается чего-то достичь, что-то заполучить, что-то исправить. Со мной это случилось в состоянии полнейшего расслабления. Так оно всегда и бывает. Я перепробовал все, что только было возможно. Но, видя тщетность любых усилий, я все бросил. Я забыл о своей мечте. Целую неделю я вел совершенно обычный образ жизни. Люди, у которых я жил, очень удивились, потому что впервые я начал вести нормальный образ жизни. До того вся моя жизнь была подчинена суровой дисциплине. Я жил в той семье целых два года, и они знали, что я встаю в три часа утра и иду на прогулку или пробежку. Я ходил, а иногда бегал по пять-восемь километров. После этого я шел купаться на реку. Так продолжалось изо дня в день. Простуда или другое недомогание – все это не имело никакого значения, я все равно следовал своему распорядку дня. Они знали, что я медитировал часами. До того дня я почти ничего не ел, не пил ни чая, ни кофе. Я строго следовал определенным правилам относительно того, что можно есть, а что нельзя. И вдруг на целую неделю я забросил все это и в первый же день проспал до девяти часов. А потом еще и чаю выпил. Хозяева дома были потрясены. «Что-то случилось? – осторожно спросили они. – Ты не заболел?» Они-то считали меня великим йогом. Я до сих пор помню один случай, произошедший в те дни. Из одежды у меня был один-единственный лоскут ткани: днем я ходил, завернувшись в него, а ночью использовал его как одеяло. Спал я на бамбуковой циновке. Вот и все удобства – одеяло и бамбуковая циновка. Больше у меня не было ничего. В то утро хозяева страшно удивились оттого, что я проснулся в девять. – Что-то не так? – спросили они. – Ты заболел? Может, ты чем-то расстроен? – Вовсе нет, – ответил я. – Я не заболел и не расстроен. Наоборот, все эти годы до сегодняшнего дня я был действительно болен, а теперь выздоровел. Отныне я буду просыпаться, когда захочу, и ложиться спать, когда меня начнет клонить ко сну. Я больше не буду рабом времени. И есть я буду только то, что захочет мой организм, и пить тоже. С меня хватит. За эту неделю я начисто позабыл о своей мечте о просветлении, забыл о ней навсегда. И на седьмой день оно случилось. Само по себе, безо всякой причины. Я расхохотался, и мой смех услышал садовник. Он и раньше думал, что я немного не в себе, но никогда не слышал, чтобы я вот так смеялся. Он прибежал ко мне и спросил: – Что-то случилось? – Не волнуйся, – ответил я. – Ты же знаешь, я всегда был слегка тронутым, теперь же я окончательно сошел с ума. И вот смеюсь над собой. Не обижайся и не сердись. Можешь спокойно спать дальше. * * * Я стремился к просветлению в течение многих жизней: я работал над собой, боролся, делал все, что только было можно, – но все напрасно. Теперь я понимаю, почему. Сами усилия стали препятствием, сама лестница мешала мне взойти на вершину, само желание достичь оказалось преградой. Однако это не значит, что человек может достичь просветления без поисков. Конечно, к просветлению нужно стремиться, его необходимо искать. Но в один прекрасный момент нужно отказаться от поисков. Чтобы пересечь реку, нужна лодка, но рано или поздно приходит время вылезти из лодки и оставить ее позади. Усилия нужны, без усилий ничего не получится. Но одних лишь усилий недостаточно. Перед самым двадцать первым марта 1953 года, буквально за неделю до этого дня, я перестал работать над собой. Наступил момент, когда я ясно понял всю тщетность моих усилий. Я уже сделал все, что было можно, но ничего не принесло плодов. Что еще оставалось? В полном отчаянии я бросил все попытки. И в тот самый день, когда поиск прекратился, когда я уже больше ничего не ждал и ни на что не надеялся – в тот самый день это и началось. Я наполнился совершенно новой энергией, которая взялась из ниоткуда. У нее не было источника. Она пришла из пустоты и распространялась повсюду. Она была в деревьях, в камнях, в небе, солнце и воздухе – везде. Я так долго искал и считал, что цель где-то далеко, – а все оказалось так близко, совсем рядом! Я-то искал где-то там, за горизонтом, и совсем разучился видеть то, что было вблизи. В тот день, когда исчезли все усилия, исчез и я сам, потому что человек не может существовать без усилий, без желаний и каких-либо стремлений. Эго, ваше «я», – это не статичное явление, это процесс. Это не какая-то внутренняя субстанция, вы сами создаете себя каждую секунду. Это все равно что кататься на велосипеде: вы едете, пока жмете на педали, как только вы перестаете давить, велосипед останавливается. Может быть, он еще и проедет некоторое расстояние по инерции, но потом остановится. У него больше не будет энергии, не будет силы. Он попросту упадет. Так же и эго существует потому, что мы жмем на педали желаний, стремимся чего-то достичь, постоянно хотим прыгнуть выше себя. В этом и кроется сама сущность эго – в желании перепрыгнуть себя, ворваться в будущее, перемахнуть в завтрашний день. Попытки добраться до того, чего нет, порождают эго. Ведь эго само по себе не существует, это мираж. В нем есть только желания и больше ничего. В нем есть одна лишь жажда. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/bhagavan-radzhnish-osho/avtobiografiya-duhovno-nepravilnogo-mistika/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Выделенный таким образом текст открывает цитату. В конце книги вы можете найти список ссылок на источники. – Примеч. ред. 2 Обычно саньясином считается духовный искатель, отрекшийся от мира, но Ошо называет этим словом тех, кто остается в мире и пытается привнести в жизнь медитацию и просветление. – Примеч. ред. англ. изд-я. 3 Торговый уполномоченный, официальный представитель Великобритании в доминионах. – Здесь и далее примеч. пер. 4 Натальная карта, персональный гороскоп или звездная карта рождения – это диаграмма, отражающая расположение светил на небесном своде в момент рождения человека.