Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Мария – королева интриг

Мария – королева интриг
Мария – королева интриг Жюльетта Бенцони Интриги Марии #1 Франция XVIII века, двор короля Людовика XIII, правление кардинала Ришелье – время заговоров, противостояния политических сил и интересов, тайных интриг, подлинной королевой которых была герцогиня Мария де Шеврез. В руках этой блестящей женщины было безотказное оружие – умение обольщать мужчин. Влюбленные, послушные ее воле, они были готовы отдать все, чтобы добиться ее расположения. А она играла ими, делая пешками в своей игре. Жюльетта Бенцони Мария – королева интриг Часть первая Жажда мести Любовь – ничто, если она лишена безумства, безрассудства, всего запретного и греховного…     Томас Манн, Волшебная гора Глава I Дом Галигай Четверка лошадей неслась по узкой дороге, увлекая за собой темно-зеленую карету без гербов, наглухо задернутый полог из кожи не позволял разглядеть пассажира. Карета только что, перед самым закрытием ворот, успела миновать Буасси-Сен-Леже, не сбавляя скорости и чудом не столкнувшись с выезжавшей с гумна телегой. Студеный апрельский день 1622 года клонился к вечеру, а добраться до места необходимо было засветло. На задке несущейся с бешеной скоростью кареты лакея не было. Единственный лакей примостился на козлах подле кучера, здоровенного детины, уверенной рукой правившего четверкой неистовых демонов. Кучера звали Перан. То был бретонец, крепкий и молчаливый, лицо его под надвинутой до бровей черной шляпой, казалось, было высечено из гранита. Он служил герцогине с тех пор, когда она была еще ребенком, был безгранично ей предан и подчинялся беспрекословно, за исключением тех случаев, когда она подвергала себя опасности своей неожиданной прихотью. Внутри кареты, обитой зеленым бархатом и обложенной подушками, дабы смягчить дорожную тряску, две молодые женщины, почти ровесницы, сидели каждая в своем углу в полнейшем молчании. От самого Парижа дамы не обменялись ни единым словом. Одна из них была хорошенькой белокожей брюнеткой, закутанной в элегантный серый суконный плащ, обшитый шелковым сутажом, белым, как и накрахмаленные кружевные брыжи, точно поддерживавшие ее утонченное лицо, быть может, несколько строгое, но освещенное нежным сиянием прекрасных карих глаз. Эти глаза то и дело посматривали с затаенным беспокойством на неподвижный профиль спутницы. Никогда прежде Элен дю Латц, любимая камеристка герцогини, не видела столь напряженного выражения на ее лице, столь плотно сжатых губ и этих слез, которым лишь жгучая гордость не давала пролиться. Ей никак не удавалось взять в толк, что могло привести в такое состояние, без сомнения, самую прекрасную и самую желанную женщину во всем королевстве. Да, конечно, она не так давно овдовела, но до сего дня она, казалось, не слишком горевала, и траур, по правде сказать, не удручал ее. В семнадцать лет Мария-Эме де Роан Монбазон стала женой большого друга молодого короля Людовика XIII, Шарля д’Альбера, герцога де Люина, буквально осыпанного дарами и почестями в знак королевской признательности и совсем недавно получившего шпагу коннетабля, в которой, однако, не было проку, ибо он был совершенно не приспособлен к подобной ответственности. Среди прочих милостей он получил дозволение жениться на самой хорошенькой девушке королевства, способной покорить сердце любого мужчины, будь то король или сам Папа! В ней было все: обольстительность, блеск, очарование и, разумеется, красота, а живой ум и жизнерадостность делали ее и вовсе неотразимой. Ее улыбка, беспечная, нежная или насмешливая, открывала ей все сердца, а ее переливчатый смех был способен смягчить самую строгую из старых вдов. К тому же Мария прекрасно владела своим нежным и теплым голосом, когда ей случалось петь, а петь сирене доводилось нередко. Будучи небольшого роста, она обладала обольстительным телом и восхитительно одевалась, сочетая элегантность с поистине королевскими манерами. Бывшие тогда в моде огромные брыжи «мельничный жернов» из накрахмаленных кружев служили блестящим обрамлением ее очаровательному лицу. У юной герцогини были тонкие и аристократичные черты, свежие и полные губы, лучистые синие глаза миндалевидной формы; высокий чистый лоб венчала высокая (из-за брыжей!) прическа из роскошных рыжих волос, прикрытых теперь оригинальной и чрезвычайно модной шляпой, один край которой был заколот алмазной брошью… И вот этот блуждающий огонек потух, сирена умолкла. Точь-в-точь статуя, окутанная туманом, да и траурная одежда лишь усугубляет картину. Но почему? Элен терзалась еще больше оттого, что прежде Мария делилась с ней всем. Все началось пятью часами ранее с приезда во дворец де Люина некоего дворянина, мсье де Фолэна, доставившего письмо из лагеря в Туре, где находился король. Гонец спешился лишь на минуту, сказав, что ответа не требуется. Мария была в детских покоях (у нее было трое детей!), где кормилица как раз прикладывала к груди самую младшую, Марию-Анну, родившуюся в январе. Герцогиня не слишком заботилась о детях. Это было не в обычае, и в знатных семьях, особенно когда родители занимали важные посты – а Мария являлась старшей фрейлиной королевы, – считалось в порядке вещей, что дети живут отдельно от родителей, на попечении кормилиц, гувернанток и гувернеров, а также многочисленной челяди. Однако после гибели супруга, случившейся четырнадцатого декабря прошлого года на юге страны, где король вел войну, гибели, которую Людовик XIII даже не оплакивал, чувствительная к нюансам Мария поняла, что семье покойного, вероятно, не стоит больше ожидать милостей от государя. Она отказалась от неудобных и тесных покоев в Лувре, предложенных ей взамен тех, что она занимала прежде – восхитительных и близких к покоям королевы, – и укрылась в роскошном дворце, построенном ее покойным супругом на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Что-то подсказывало ей, что смерть де Люина принесла королю больше облегчения, нежели горя. Королевское письмо застало ее в собственном доме. Когда она читала его, ни один мускул не дрогнул на ее лице, обычно столь живом. Побледнев, она молча и с презрением бросила письмо в огонь, и Элен не посмела ни о чем спрашивать. Впрочем, герцогиня раскрыла рот лишь для того, чтобы дать несколько коротких распоряжений: немедленно отправить гонца в ее замок в Лезиньи, чтобы известить о ее приезде, подготовить дорожный сундук, ее карета с Пераном и одним лакеем должна быть готова через час. Затем она велела Элен готовиться ехать вместе с ней. Тем временем Мария написала письмо, которое приказала доставить королеве, заперлась на несколько минут в своей часовне, что весьма удивительно, ибо набожностью она не отличалась, после чего переоделась и, не потрудившись уведомить мажордома о длительности своего отсутствия, не говоря ни слова, села в карету вместе со своей камеристкой. Молчание не было нарушено до самого приезда в Лезиньи, очаровательный новый замок из кирпича и белого камня, построенный Кончино Кончини десятью годами ранее. Флорентийский авантюрист, добившийся всемогущества вплоть до звания маршала Франции благодаря расположению к нему Марии Медичи, вдовы Генриха IV и регентши до совершеннолетия сына, не был лишен ни вкуса, ни осмотрительности. Прекрасный сельский замок с большими окнами и изящными павильонами отражался в водах рва, через который был наведен мост с подъемной частью, позволяющей перекрыть доступ внутрь. Кончини не успел насладиться замком: едва тот был достроен, как совсем юный Людовик XIII, выведенный из себя дерзостью флорентийца и подстрекаемый Люином, велел капитану своей стражи убить его у ворот Лувра, а его вдова Леонора Галигай вскоре была схвачена по обвинению в колдовстве и казнена на Гревской площади. Одновременно с этим королева-мать, у которой Кончини, как поговаривали, состоял в любовниках, была сослана в замок Блуа. Подобная «чистка» позволила шестнадцатилетнему монарху начать собственное царствование, при этом он возвратил ко двору бывших советников своего отца, отстраненных некогда флорентийцем. Подстрекатель же получил награду, соразмерную оказанной услуге. К нему перешли имущество и часть постов Кончини. Несколько месяцев спустя Шарль д’Альбер де Люин, из знатной, но весьма бедной провансальской семьи, происходившей, кстати сказать, именно из Флоренции, женился на дочери одного из самых влиятельных вельмож Франции и Бретани, Эркюля де Роана, герцога де Монбазона и пэра Франции. Иными словами, на Марии. Ей было семнадцать лет, ему – без малого сорок… Медовый месяц они провели в Лезиньи. Между тем молодая вдова так спешила сюда отнюдь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям о первых днях своего замужества, замок нравился ей, но никаких особенных чувств не вызывал. Люин оказался для нее первым наставником, более приятным, нежели обычно бывают мужья, к тому же он не был лишен привлекательности, и пять прожитых вместе лет они неплохо ладили. При этом любовь к роскоши и жизни на широкую ногу связывала их больше, нежели дети – мальчик и две девочки, – родившиеся от их союза. Со своим супругом Мария открыла страсть к любви, но уже тогда она знала, что тускловато-дружеские чувства, которые она питала к нему, лишь крайне отдаленно напоминали те чувства с большой буквы, о которых мечтает любая женщина. Вот почему и вдовство вызывало в ней лишь легкую печаль, тем более что в последнее время чрезмерная гордыня Шарля, его мания величия и стремление навязывать свою волю всем, включая короля, превратили его в точную копию Кончини. Он умер на войне, но от болезни и бесславно, успев, однако, при осаде Монтобана выставить на посмешище шпагу коннетабля, незадолго до того выклянченную у Людовика XIII. Едва карета остановилась у парадного подъезда, освещенного фонарями и светом из окон, Мария спрыгнула на землю, не ожидая ничьей помощи, и быстрыми шагами, так, что Элен едва поспевала за ней, направилась к дверям, неопределенно махнув рукой в сторону мажордома и нескольких лакеев, согнувшихся пополам в приветственном поклоне. Она дошла таким образом до своей спальни, где огонь весело горел в камине из резного порфира, напоминавшем церковный аналой. Сбросив с себя подбитый мехом чернобурки плащ, она упала в ближайшее кресло, метая молнии взглядом. – Проклятие! – воскликнула она. – Так поступить со мной, а ведь еще совсем недавно он утверждал, что любит меня! Я заставлю его пожалеть, пусть даже мне придется потратить на это всю жизнь! Она приподняла до колен свои черные юбки, подвинув к огню ножки безупречной формы в чулках из белого шелка, расшитого ярким рисунком по испанской моде – тайный протест против мрачного цвета траура, – некоторое время с удовольствием разглядывала свои ступни, затянутые в высокие замшевые ботинки, украшенные красными бантами, после чего внезапно рассмеялась, и комната наполнилась веселым хохотом, совершенно не вязавшимся с трагическим выражением, не сходившим с ее лица в течение всего пути. Однако такая смена настроений говорила о назревающей буре, и камеристка, видавшая и не такое, сперва подобрала с пола плащ и положила его на кровать, затем встала позади кресла, чтобы снять угрожающе покачивающуюся шляпу, и, наконец, достала из флорентийского шкафчика из дерева ценной породы красно-синий муранский флакон с испанским вином, наполнила бокал из такого же стекла и подала его Марии. Смех все еще звучал, но уже более отрывисто, будто переходя в рыдания. Лицо ее теперь было залито слезами. Между тем камеристка немного успокоилась: этот странный припадок оказался спасительным после долгого напряжения, в котором замкнулась герцогиня. Девушка осторожно поднесла бокал к ее дрожащим губам: – Выпейте, мадам! Вам станет лучше! Мария машинально повиновалась, сделала пару небольших глотков, после чего схватила бокал и разом опустошила его. – Ах! И правда мне лучше! – вздохнула она. – Как чудесно, что ты всегда угадываешь, что мне нужно! Даже когда не знаешь, в чем дело. Налей-ка мне еще! Элен подчинилась. Подобно большинству знатных дам того времени, за исключением чрезмерно религиозных особ, супруга коннетабля умела пить без вреда здоровью. Второй бокал Мария осушила уже медленнее, затем откинулась на бархатную спинку, положила ноги на подставку для дров и улыбнулась: – Думаешь, я сошла с ума? – О нет! Просто вы получили дурную весть! – Можно сказать и так: король удостоил меня чести, написав о своей немилости. Мне запрещено появляться в Лувре. Та же участь постигла мадемуазель де Верней! – Его собственную сестру? О! – Сводную сестру.[1 - Анжелика де Верней была дочерью Генриха IV и Генриетты д’Антраг, маркизы де Верней. (Здесь и далее примечания автора.)] Королева так просила за нас, что я уж думала, что об этом деле позабыли. Похоже, ничего подобного. Мы продолжаем расплачиваться за тот злосчастный случай. Месяцем ранее, в понедельник, четырнадцатого марта, Анна Австрийская с любимыми фрейлинами – своей золовкой и госпожой де Люин – отправилась ужинать к принцессе Конде, которая «не вставала с постели», иными словами, принимала в собственной спальне, как было тогда модно, – в своих покоях в Лувре… Вечер прошел восхитительно: множество дам и мужчин окружали хозяйку. Играла музыка, подавали легкие закуски, гости много смеялись. Короче говоря, все веселились до тех пор, пока королева не обнаружила, что уже полночь, и не собралась возвращаться к себе привычной дорогой, то есть через большой зал дворца, служивший тронным залом во время церемоний. В этот поздний час безлюдный и полутемный зал предстает перед тремя юными дамами, слегка захмелевшими и продолжающими заливисто хохотать, темным зеркалом из натертого до блеска мрамора. Тут Марии приходит в голову идея скользить, разбежавшись, по этой блестящей пустыне. Две ее спутницы идею немедленно поддерживают. Молодая королева, быть может, слегка колеблется, но у Марии на все готов ответ: – Мы будем поддерживать вас под руки! Будет очень забавно. Она берет Анну под руку, Анжелика де Верней подхватывает ее с другой стороны, и, покатываясь со смеху, они устремляются вперед, точно на коньках по льду. Однако в глубине зала есть возвышение, на которое обычно ставится трон. Они с ходу налетают на него, причем фрейлинам столкновение не причиняет никакого ущерба, но королева падает и вскоре начинает жаловаться на сильную боль. Она на шестой неделе беременности, и в среду, шестнадцатого, потрясенный двор узнает о том, что надеждам королевства не суждено сбыться. У Анны это уже не первый выкидыш, но прежние случались на более ранних сроках, и на этого ребенка король возлагал большие надежды. Сперва от него скрывали причину «недомогания», постигшего его жену, пока он находился на юге Франции, но в конце концов пришлось открыть ему всю правду. Людовик впал в страшную ярость, к которой примешивались горе и разочарование. Супруга получила от него гневное письмо, в котором он приказывал удалить мадам де Люин и мадемуазель де Верней. Анна, не осознавшая, как и ее спутницы, всей тяжести совершенной ошибки, почувствовала себя оскорбленной и отправила нескольких гонцов, дабы загладить вину, в том числе и свою собственную, и в какой-то момент казалось, что дело замято. Однако король ничего не забыл. Опала обрушилась на Марию, и, несмотря на весь свой оптимизм, она, казалось, с трудом приходила в себя. Элен осторожно начала: – Король не станет долго гневаться. Королева любит вас. Да и королева-мать тоже, ведь вы ее крестница. – Это верно. Я вообще единственное, что их объединяет. Утешительно сознавать, что я примиряю эти два эгоистичных существа. – К тому же монарх будет вынужден простить мадемуазель де Верней, которая через несколько месяцев выйдет замуж за сына герцога д’Эпернона. Простив ее, он простит и вас, чтобы не выглядеть несправедливым, – ведь он претендует на то, чтобы именоваться Людовиком Справедливым. – Это, милая моя, не более чем сказки! Я не слишком верю в его братские чувства к юной Анжелике де Верней. Не стоит забывать, что ее мать он называл шлюхой! Как бы то ни было, кровь Беарнца, его отца, может пробудить в Людовике милосердие, но во мне нет ни капли этой крови, и при этом я оказалась одна с тремя детьми на руках, из которых один унаследует герцогский титул, а я останусь всего лишь богатой вдовой в двадцать два года. Мое место старшей фрейлины попадет в лапы старой Монморанси, которая караулит его, точно кот жирную мышь; с моим состоянием тоже неизвестно что станет, поскольку его наследует мой сын. – Не стоит так преувеличивать! До нищеты вам еще далеко. Братья покойного коннетабля, кажется, весьма к вам привязаны. – Да, мы – одна семья, но до каких пор? Воздухом немилости так тяжело дышать. Впрочем, я приехала сюда не для того, чтобы жаловаться, но чтобы поразмыслить и получить совет. – У мэтра Базилио? Мне следовало бы догадаться… – Я кому-то понадобился? Точно дух, вызванный заклинанием, в дверях, даже не потрудившись постучать, появился странный персонаж. Это был маленький седовласый человечек, закутанный в долгополую черную мантию, украшенную слегка помятыми брыжами с веселым красным бантом; его длинная с проседью бородка клинышком отбрасывала при каждом движении забавную тень на стену. Огромные кустистые брови нависали над светло-зелеными глазами, живыми и сияющими, и по-юношески вздернутым носом. Вошедший заслонял рукою от сквозняка дрожащий огонек свечи. Элен поспешила прикрыть дверь. – Вот что значит легок на помине. Уж не подслушивали ли вы, часом, у дверей, мэтр Базилио? Тот фыркнул и бросил на нее сердитый взгляд, после чего ответил с ужасающим флорентийским акцентом: – Да… но лишь для пользы дела! Появление кареты наделало много шума, не говоря уже о шуме с кухни, где повар ревет, точно осел. И Базилио тут как тут! Не желаешь ли воспользоваться его мудрыми советами, госпожа герцогиня? Ведь, похоже, у тебя неприятности. Не вникая в тонкости придворного этикета, Базилио, прибывший во Францию среди прочего багажа Леоноры Галигай, неизменно говорил о себе в третьем лице и по флорентийской традиции обращался ко всем на «ты», никогда не забывая при этом употребить подходящий титул. Поставив свечу на сундук, он пододвинул к креслу Марии другое кресло и уселся в него так глубоко, что его ноги не доставали до пола. – Скажи-ка, – произнес он вкрадчивым тоном, – тебя прогнали? – А ты откуда знаешь? – буркнула госпожа де Люин. – Базилио всегда все знает! – отвечал тот, поучительно воздев палец к потолку. – И именно благодаря этому он может вдыхать чистый божественный воздух и наслаждаться питательным и нежным ароматом божественного творения! При этом от него за версту несло чесноком, несмотря на жасминовые духи, которыми он щедро поливал себя, прежде чем выйти на люди. Между тем запахи были его коньком. С самого детства он был сведущ в разных травах, деревьях, цветах и прочих растениях; у одного флорентийского аптекаря он научился искусству извлекать из них ароматные эссенции, а заодно и изготовлять косметические бальзамы, мази, микстуры и лосьоны. Этим он заслужил расположение Леоноры Галигай, а также Марии Медичи, супруги Генриха IV. Впрочем, это расположение было весьма условным, ибо Кончини предпочел оставить его в своем замке в Лезиньи, вдали от двора. Таким образом, Базилио мог заниматься в свое удовольствие и в полном уединении астрологией и развивать свой дар предсказателя, столь ценимый его госпожой. Жизнь в уединении спасла его от бури, обрушившейся на Кончини и всех его домочадцев. Обнаружив маленького человечка, который даже не счел нужным исчезнуть, на верхнем этаже одной из башен, будущий коннетабль был покорен потрясающим будущим, которое Базилио тотчас же нарисовал перед ним. Мария незадолго до того покинула окрестности Тура и стала фрейлиной королевы-матери, своей крестной. Разумеется, она знала Кончини, но если мужа она инстинктивно возненавидела, то его жена казалась ей забавной, даже интересной, поскольку Леонора знала множество вещей, как никто другой, умела развеять тоску Марии Медичи и обладала вкусом во всем, что касалось внутреннего обустройства дома, нарядов и украшений, страсть к которым сделала ее своего рода экспертом. Дважды она приводила Базилио в Лувр, и Мария решила позаботиться о нем после того, как над Кончини разразилась гроза, в Нанте был взят под стражу их четырнадцатилетний сын, юный граф де Ла Пенна, а королеву-мать отправили в замок Блуа любоваться Луарой. По сути дела, Мария должна была бы последовать туда за ней. Но ее отцом был герцог де Монбазон, старый и верный соратник Генриха IV, умершего практически у него на руках, так что и речи не могло быть о том, чтобы подвергнуть ее тому остракизму, который испытывала на себе вдова короля. И юная Мария осталась в Париже, в родительском дворце на улице Бетизи. При этом она потребовала к себе Базилио, а так как в тот момент как раз шла подготовка к свадьбе с Шарлем де Люином, парфюмер-астролог стал первой точкой пересечения интересов будущих супругов. Вот таким образом Базилио стал наслаждаться безмятежными днями и звездными ночами в очаровательном новом замке, построенном Леонорой. После смерти супруга Мария не возвращалась в Лезиньи. Учитывая недовольство, продемонстрированное Людовиком XIII после кончины коннетабля, она старалась держаться подальше от королевы. От природы гордая и смелая, она была не из тех женщин, что поворачиваются к невзгодам спиной. Но теперь невзгоды следовали за ней по пятам. – Это правда, – вздохнула она. – Я не должна более появляться в Лувре. Почему ты меня не предупредил? – Потому что ты меня ни о чем не спрашивала, госпожа герцогиня! А Базилио взял за правило не вмешиваться до тех пор, пока его не позовут. Тебе следовало приехать сразу после смерти твоего господина! – Погода стояла ужасная, я вот-вот должна была родить. И вот теперь я здесь и не знаю, что мне делать! Она замолчала: вошел слуга и объявил, что ужин подан в большом зале. Мария вдруг поняла, что проголодалась, никакие трудности и печали не лишали ее аппетита. Подобрав юбки, она вскочила с кресла: – Поужинаешь с нами? – Базилио уже отужинал… и у него есть другие дела. Отдохни и успокойся! Увидимся позже! Мария молча последовала за Элен в комнату, где стены были задрапированы фламандскими гобеленами, а в камине пылал огонь. Она вымыла руки прохладной водой, которую мальчик-слуга лил из серебряного кувшина над такой же чашей. Другой слуга подал ей полотенце из фландрского полотна, она вытерла руки и уселась вместе с Элен за бесконечный стол из вощеного дуба, на котором два одиноких прибора вызывали ощущение запустения, несмотря на роскошь зажженных канделябров. Герцогиня и ее камеристка отведали два вида супов, фрикасе из потрохов, жареного каплуна, пирога с горохом, пирога с яблоками, хрустящих печений и сушеных слив, щедро запивая все это легким вином.[2 - Так часто называли бордоское вино.] Для знатной семьи это был весьма скромный ужин, но поздний приезд хозяйки не позволил продемонстрировать больший кулинарный размах. Во время еды не было произнесено ни единого слова, женщины были погружены каждая в свои мысли. Через час они возвратились в спальню, где была уже приготовлена постель. У камина Элен освободила герцогиню от брыжей, черного бархатного платья, расшитого стеклярусом, и многочисленных нижних юбок, которыми та по последней моде заменяла фижмы, находя их жесткими, неудобными и неуклюжими. Когда она осталась в одной сорочке, другая служанка подала ей чашу, чтобы сполоснуть руки и кончик носа, после чего короткая дневная сорочка была заменена на длинную ночную из тончайшего жатого шелка. Накинув сверху пеньюар из такой же ткани, она уселась за туалетный столик перед венецианским зеркалом и предоставила свою голову опытным рукам Элен. Обычно ее волосами занималась камеристка Анна, настоящая мастерица, но спешно собираясь в дорогу, Мария взяла с собой лишь самое необходимое: любимую камеристку и своего кучера. Анна изобразила было неудовольствие, но случай был из ряда вон выходящий, к тому же воля герцогини не подлежала обсуждению. Элен между тем была в восторге, ибо она обожала ухаживать за роскошными волосами Марии. Вытащив все шпильки и гребни из сложной конструкции, позволявшей шляпе сосуществовать с безумными брыжами «мельничный жернов», девушка приступила к делу, запустив обе руки в густую шевелюру. Пока она нежно массировала голову герцогини, та, прикрыв глаза, удовлетворенно вздохнула, полностью отдаваясь этому ощущению, успокаивающему разум и чувства: – Элен! Ты просто обязана научить этому Анну! Как же мне хорошо! – У нее чересчур сильные руки. А здесь требуется прикосновение нежное и в то же время твердое. – Что ж, тогда ты обречена навсегда остаться незамужней и провести всю жизнь подле меня, пока я жива. – А я ни о чем ином и не мечтаю, – прошептала девушка. – Все мужчины – настоящие животные, и я всегда была против замужества. – Но ведь ты красавица! У тебя, верно, полно ухажеров? – Не нужны мне такие ухажеры! Большинство, видно, слыхом не слыхивали о воде, от них так и несет козлом, хоть они и поливаются разными духами. Даже думать противно! Мария расхохоталась: – О, знала бы ты короля Генриха! От него воняло, как от дохлой кошки, причем к его собственному зловонию примешивался запах чеснока. Когда я была маленькой, я много раз видела его, когда меня приводили к моей крестной, королеве Марии. Он хватал меня своими сильными руками, подбрасывал в воздух с громким смехом и приговаривал: «Вот вырастешь, малышка, и я уж приударю за тобой, ведь ты будешь настоящей красоткой!» И тут он меня целовал! Фу-фу! Хотя, знаешь, – мечтательно добавила она вдруг, – в нем было что-то невыразимо привлекательное. Какой-то шарм… Его лучистые голубые глаза, громкий смех, глубокий голос, и еще в нем так и чувствовалась мужская сила. Это был одновременно воин и любовник. Я так плакала, когда мой отец, буквально раздавленный горем, сообщил мне о его смерти, иногда я спрашиваю себя, смогла бы я устоять, если бы он попросил моей любви… – О, мадам! – А что! Заниматься любовью с дикарем, должно быть, весьма пикантно. Возьми хотя бы принцессу Конде, его последнюю пассию! Ей было всего пятнадцать, а она только и думала о том, как бы ускользнуть от мужа и помчаться к королю. Она даже не прячет своего горя… – И чем не позиция?! Побывав в роли последней пассии Беарнца, да такой, что заставляла дрожать и жену, и любовницу, она заслужила славу! Госпожа принцесса никому не дает о себе забыть и не скрывает своих сожалений о том, что она больше не с ним. – Вот видишь! Поверь мне, тебе стоит попробовать хотя бы раз, нужно только выбрать правильно. – Я уже попробовала, – прошептала Элен. Она ничего более не добавила, но нечто в ее тоне подсказало герцогине, несмотря на все любопытство, что углубляться не стоит и разговор нужно отложить до лучших времен. – Найди-ка мне лучше Базилио, – сказала она, чтобы переменить тему. – Он, наверное, уже освободился… Девушке не пришлось идти далеко: маленький кудесник уже стоял на пороге со свечой в руке. Следуя по пятам за Элен, он устремился прямиком к Марии: – Тебе нужно снова выйти замуж, госпожа герцогиня… и поскорее! Это твоя единственная спасительная соломинка, если ты хочешь остаться на плаву. – По правде говоря, я думала об этом. Но насколько звезды этому благоприятствуют? – Идет дождь! Неба не видно, но чутье Базилио подсказывает ему, что у тебя нет другого способа избежать чудовищной катастрофы, поскольку королева – добрая женщина, ну, или мягкая, и не станет воевать со своим супругом, чтобы защитить тебя. Нужен кто-то достаточно могущественный, чтобы даже король был вынужден смириться с твоим присутствием. – Ясно! Благодарю тебя за совет, Базилио! Прежде чем ты уйдешь, скажи, есть ли у меня хоть какие-то шансы на успех? Он изобразил презабавную улыбку, растянувшую уголки его рта чуть ли не до самых ушей. – Как говорится, «чего хочет женщина, того хочет Бог». Базилио, правда, больше видится дьявол в этой роли! Как бы то ни было, ты – женщина в большей степени, чем все другие, вместе взятые. Постарайся только не злоупотреблять этим! Он попрощался и исчез так быстро, что сквозняком из двери чуть было не задуло свечу. После его ухода Элен, вооружившись щеткой, завершила начатую работу, заплетя волосы Марии в толстую косу, после чего помогла герцогине улечься в постель. Все это время они не обменялись ни единым словом, но едва только Мария устроилась на подушках, взгляды их встретились, и они улыбнулись друг другу. – Монсеньор де Шеврез! – воскликнула девушка. – Это единственный влиятельный сеньор… – Самое главное, он единственный, кто есть у нас под рукой, во всяком случае я на это надеюсь! Завтра утром мы возвращаемся в Париж. Распорядись на этот счет. Лежа в кровати, бархатный полог которой был освещен розовым светом ночника, Мария принялась обдумывать идею брака с Шеврезом. Это позволило бы совместить полезное с приятным: по правде говоря, Клод де Шеврез на протяжении нескольких месяцев уже был ее любовником, причем любовником с большой буквы – многочисленные предшествующие победы дали ему немалый опыт. Кроме того, он утверждал, что без ума от нее. Вопрос ночей – весьма важный, ибо в человеческой жизни их ровно столько же, сколько и дней! – с ним был бы решен к полному удовольствию молодой женщины. Но оставались еще и дни! Грядущие дни могли нести с собою славу, поскольку герцог Лотарингский, Шеврез не был подданным короля Франции. Обладая титулами герцога Омальского, принца де Жуанвиля и, наконец, герцога де Шевреза, он был независимым сувереном, к которому обращались не иначе как «монсеньор» и которого и король Франции, и король Англии звали «своим кузеном». Его отцом был знаменитый герцог де Гиз, Генрих де Баллафре,[3 - Меченый– прозвище герцога де Гиза.] который при последних Валуа заставил всех так много говорить о нем самом и о его «Святой Лиге» и который едва не забрал корону Генриха III и не стер последнего с лица земли. Король, не настолько лишенный поддержки, как казалось на первый взгляд, поспешил вывести де Гиза из этой смертельной игры, казнив его в замке Блуа руками своих Сорока пяти. При этом король получил лишь краткую передышку: всего лишь год спустя сестра де Гиза, грозная герцогиня де Монпансье, соблазнив юного Жака Клемана, подговорила его убить Генриха, и тот получил смертельный удар кинжалом в живот. Корона перешла к новой династии, но вовсе не к семейству Гизов-Лотарингских, а к Бурбонам. Последний Валуа завещал королевство своему шурину, гугеноту Генриху Наваррскому, который стал Генрихом IV после показательного перехода в католичество. Париж стоил мессы, не правда ли? От брака с Екатериной Клевской у Баллафре было пятеро детей, последний из которых Клод де Шеврез. Ему предшествовали самый старший Карл, герцог де Гиз, не слишком выдающийся персонаж, Людовик, кардинал де Гиз и архиепископ Реймсский, поклонник искусств с сомнительной репутацией, Луиза-Маргарита, после замужества ставшая принцессой де Конти и своей репутацией заслужившая у строгого Людовика XIII прозвище Грех! Четвертым был шевалье Франсуа, закоренелый дуэлянт, никогда не выпускавший шпагу из рук и мечтавший сразиться со всяким, кто попадался ему на пути. Клод по крайней мере был лучшим представителем этой семейки. Мягкий и нерешительный в обычной жизни, в бою он был сама храбрость. Он отличился во многих сражениях, в том числе и у турок, когда Франция по случайности не воевала. Кроме того, как и его брат Франсуа, он имел на своем счету несколько скандальных дуэлей. Клод питал искреннюю привязанность к Генриху IV, а затем и к его сыну, и эта привязанность доходила до того, что он влюблялся во многих любовниц Беарнца. Сперва любовь к прекрасной графине де Морэ стоила ему пребывания в Англии, а затем у старшего брата в замке Марше. На смену ей пришла дьявольская Генриетта д’Антраг, маркиза де Верней, которой король был так увлечен, что грозился «перерезать глотку» злополучному сопернику. Были и другие, и, наконец, он попал под чары Марии. Их роман, которому немало содействовала предприимчивая принцесса де Конти, наделал много шума – как водится, в курсе были все, кроме мужа! – вплоть до того, что герцог Эркюль де Монбазон, отец юной дамы, обратился к Людовику XIII с просьбой положить конец этим любовным утехам, которые он всячески осуждал. В это самое время несчастный случай в тронном зале поверг Марию в пучину немилости столь внезапно, что она даже не успела узнать, что думает по этому поводу ее любовник, хотя и имела все основания предполагать, что он с жаром кинется на ее защиту… Проведя в размышлениях бессонную ночь, молодая женщина призналась себе, что в деле есть и не вполне ясная сторона: любит ли ее Шеврез настолько, чтобы сделать герцогиней Лотарингской, не убоявшись неизбежного гнева короля, перед которым он благоговел? Необходимо было как можно быстрее убедиться в этом! Поэтому едва первый петух прокукарекал, она сразу велела подавать умываться, завтракать и готовить ее карету. Час спустя Перан, рядом с которым примостился испуганный лакей, снова гнал четверку лошадей обратно в Париж. Через каких-нибудь два часа они уже были у крепостных стен, но им потребовался еще час, чтобы добраться от ворот Сент-Антуан до улицы Сен-Тома-дю-Лувр, где в тени старинного дворца расположился особняк де Люина, – настолько были забиты улицы сперва в районе Королевской площади, затем у Центрального рынка и, наконец, у Круа-дю-Трауар, где совершалась казнь. В результате, выйдя из кареты во дворе своего особняка, герцогиня была практически вне себя. Как раз в этот момент дворянину из ее свиты Габриэлю де Мальвилю подвели оседланного коня. Завидев хозяйку, он бросился ей навстречу: – Хвала Господу, госпожа герцогиня, вы здесь! Я уж собирался ехать за вами. – Вы знали, где я нахожусь? Вас не было, когда я уезжала, и я не велела вам говорить. – Нетрудно было догадаться: когда вас что-либо тревожит, вы немедленно отправляетесь в Лезиньи. – И что же вы намеревались мне сообщить столь срочно? – А вот что! Господин де Брант прибыл четверть часа назад с вещами! Действительно, посреди привычного оживления, царившего в герцогском особняке – конюшни, запасы продовольствия, – два лакея снимали сундук с задка кареты, покрытой таким толстым слоем пыли, что невозможно было разглядеть гербы. Мария нахмурилась: – Мой шурин? Зачем он пожаловал? – Чтобы поселиться. По крайней мере, все на это указывает. – И вы ему позволили? Нос нормандского дворянина слегка поморщился, а в карих глазах вспыхнули огоньки. Он стал служить госпоже де Люин всего лишь год назад, но уже успел привязаться к ней и стать ее внимательным и преданным телохранителем. К счастью, давняя любовная рана сделала его неуязвимым для ее чар, и, находя удовольствие в изучении человеческих душ, он с особым пристрастием старался разгадать это юное, беспечное и в то же время лукавое существо, стремящееся встретить наконец того, кто сумеет пробудить не только ее взыскательные чувства, но и сердце, которое, как нетрудно было догадаться, никогда еще по-настоящему не трепетало от любви. Впрочем, Мария весьма забавляла его, поэтому, хоть неожиданное появление шурина и вызвало у него некоторое беспокойство, он уже предвкушал прием, который окажет тому прекрасная Мария. Внешне Габриэль де Мальвиль не слишком походил на своего патрона-архангела, за исключением разве что шпаги, не слишком пламенной, но множество раз доказывавшей свою грозную силу. Уроженец Котантена,[4 - Полуостров на северо-западе Франции, в Нормандии.] он был, однако, темноволосым и смуглым и обладал орлиным профилем, довольно редким в его родных краях, что позволяло предположить, что какая-нибудь его прабабка проявила благосклонность к заезжему сарацину. Высокий, с длиннющими руками и ногами, он лишь казался худым, в то время как его тело являло собой сплетение крепких, как железо, мышц. Между победоносными усами и агрессивного вида эспаньолкой располагался крупный рот, полный хищных зубов, которые он специально отбеливал при помощи порошка, кои поставлял ему знакомый аптекарь. Одевался он всегда щеголевато и верил в добродетель воды и мыла, что весьма ценили окружающие дамы. Как заметила однажды Элен, такое нечасто встретишь в эпоху, когда духами чаще всего пользуются для того, чтобы заглушить запахи тела. Он уже собирался было последовать за герцогиней навстречу ее шурину, но она попросила его остаться и проследить за тем, чтобы выгруженные сундуки были возвращены обратно на задок кареты. – Мсье Брант к ним присоединится через четверть часа, – заявила она. – А может, и раньше… После этого она вошла в дом в сопровождении Элен и быстрым шагом направилась в свои покои, где вознамерился поселиться незваный гость. Она нашла его в своем кабинете, обитом дорогими фландрскими гобеленами, на которых жанровые картины были вышиты золотой нитью. Развалившись в стоявшем у камина просторном кресле, обтянутом зеленым бархатом, и положив ноги в сапогах на подставку для дров, он потягивал вино из бокала, а застывший рядом лакей держал наготове бутылку. – Извольте объяснить, братец, что вы делаете в моем доме? – с ходу приступила Мария. Ее внезапное появление заставило его подскочить, так же как и слугу, которому герцогиня указала на дверь: – Пошел вон! Распоряжения здесь отдаю я, не забывай впредь об этом! Напуганный лакей повиновался, в то время как слегка ошарашенный брат покойного Люина поднялся с места, разом проглотив остатки вина. – Пожалуй, сестрица, это мне следовало бы спросить вас, что вы здесь делаете. Разве вы не должны сейчас направляться к месту изгнания? – Я? В изгнание? С чего это вдруг? – Но ведь именно это подобает делать тем, кто отлучен от двора! Мария передернула плечами и, оттолкнув Бранта, уселась в кресло, с которого он только что поднялся, и жестом велела Элен снять с нее шляпу. – Кто это вам сказал, что я «отлучена»? Фи! Гадкое слово, которое носящая имя Роан просто не желает слышать! А что до изгнания, то я просто-напросто вернулась из своего поместья в Лезиньи. Заурядная поездка, не имеющая ничего общего с тем, о чем вы говорили. Вся моя прислуга оставалась здесь, включая и месье де Мальвиля. Что же касается моих детей… – Да-да, поговорим об этом, ибо я здесь именно из-за них! Ввиду вашего исчезновения необходимо было, чтобы кто-то из дядюшек позаботился об интересах и благе детей. Мой старший брат маршал де Кадне, герцог де Шольн, в нынешний момент находится в Пикардии, поэтому я принял эту обязанность на себя. Этот дворец – часть их наследства. Мария долго и пристально разглядывала не ко времени явившегося гостя, при этом с лица ее не сходила легкая, но дерзкая улыбка. Из трех братьев Леон д’Альбер, господин де Брант, на ее взгляд, удался в наименьшей степени, несмотря на очевидное сходство между братьями. Высокого роста, он мог бы сойти за красавца, но кошачьим усам не удавалось придать характера его изнеженному лицу, женственность которого он к тому же акцентировал, нося в ушах длинные жемчужные серьги. Впрочем, он изо всех сил старался ввести это в моду, и этому франту удалось жениться на герцогине де Пине-Люксембург, дочери герцога де Тэнгри, что позволило ему «из вежливости» носить один из редчайших герцогских титулов, передающихся по женской линии, который ему вовсе не принадлежал. Что не мешало ему чрезвычайно им гордиться и даже кичиться. – Наследство герцога – это прежде всего его герцогство. Если мои распоряжения были исполнены в точности, мой сын и его сестры вместе со всей своей прислугой уже добрались до Люина. Там они в полнейшей безопасности. Что же касается этого дворца, то он был частью моего приданого, и я его хозяйка. – Да… но в один из ближайших дней вам придется его покинуть, несомненно, быстрее, чем вам того хотелось бы, ведь когда король узнает, что вы из упрямства остались сидеть у него под дверью, он вытащит вас отсюда с помощью стражи, посадит вас в наглухо закрытую карету и отправит в… Мария от негодования топнула ногой и сверкнула глазами в сторону шурина. – Перестаньте нести всякий вздор и выдавать желаемое за действительность! Насколько мне известно, я не покушалась на Королевское Величество, чтобы со мной обращались так, как вы тут столь любезно расписали. Кроме того, пусть у меня нет больше супруга, у меня есть отец и брат, и они посильнее вас, и еще у меня есть друзья… – Друзья? Вы очень скоро увидите, что у вас их вовсе не осталось… – Я не намерена приглашать вас пересчитывать их вместе со мной! Ну, полно, сделайте милость, исчезните! Я вас не приглашала, и вы мне мешаете! Лицо «герцога Люксембургского» сделалось желтым, будто у него разлилась желчь. Он принял высокомерный вид, попытался подкрутить топорщившийся ус жестом, который ему самому казался вызывающим и который со стороны был всего лишь смешным, затем тряхнул головой, отчего его серьги звякнули. – Я вернусь, быть может, скорее, чем вы ожидаете, и заставлю вас пожалеть об этих оскорбительных словах… – Рассудите же хоть раз логично! Если вы вернетесь, значит, я буду на пути в изгнание, и я тогда крайне удивлюсь, если вас выберут в опекуны моему сыну! Вы, кажется, позабыли, мой дорогой шурин, что после безвременной кончины моего супруга Альберы – будь то де Люин, де Кадне или де Брант – уже не в том фаворе, что прежде. Будьте уверены, что если король не любит меня, как любил когда-то, то и к вам он не питает особой нежности. Так последуйте же примеру Кадне, у которого хотя бы хватило ума сидеть в своих владениях, – отправляйтесь наслаждаться деревенским воздухом! На этом я с вами прощаюсь. Полагаю, дорогу вы знаете. Выведенный из себя Леон де Брант бросил на молодую женщину яростный взгляд, развернулся на каблуках и, не прощаясь, большими шагами направился к лестнице, в то время как Мария подошла к окну, чтобы удостовериться в его отъезде. – Какая муха его укусила? – заметила Элен. – До сих пор между вами и семьей покойного коннетабля, кажется, царило полное согласие. – То была всего лишь видимость! А о причинах его приезда несложно догадаться: помимо самой обыкновенной жадности, он еще страстно желает выслужиться перед королем, обращаясь со мной как с паршивой овцой! Ах! Ну, вот он садится в карету! Прошу тебя, забудем о нем, и позови ко мне Мальвиля! Пока мадемуазель дю Латц выполняла данное ей поручение, Мария присела к письменному столу, взяла бумагу, перо и, убедившись, что оно заточено, окунула его в чернила и начала писать письмо быстрым и в то же время слегка вычурным почерком. Она уже заканчивала – послание было кратким! – когда Элен привела Габриэля. Тот расплылся в широкой улыбке. – Что это привело вас в такое радостное настроение? – заметила Мария. – Отъезд мсье де Бранта был весьма приятным. Он пускал пар из ноздрей почище, чем его лошади… Но госпоже герцогине известно, что меня и пустяк может развеселить! – Что ж, надеюсь, ваше новое задание вас позабавит не меньше: разыщите мсье де Шевреза и приведите его сюда немедленно! – Должен ли я передать ему послание? – произнес дворянин, косясь на письмо, которое прятала Мария. – Позже, если его вдруг не окажется в Париже. Однако поторопитесь: я должна увидеться с ним как можно скорее! – Поторопиться? До сих пор меня не приходилось пришпоривать, когда речь шла о службе госпоже герцогине… – До сих пор не приходилось, но нынче все так быстро меняется! – вздохнула молодая женщина. Мальвиль нахмурился. Ему не понравилась промелькнувшая в ее словах тень сомнения. Неужели этому глупцу де Бранту удалось хоть чуть-чуть нарушить броню ее веры в счастливую звезду? – Но не вы, мадам, и это главное! Спросите у зеркала, что оно об этом думает. Комплимент, особенно из уст мужчины, не слишком щедрого на любезности, точно по волшебству, вернул Марии ее улыбку. – Посмотрим! Поезжайте же! Габриэль махнул по ковру перьями своей шляпы, прежде чем удалиться. Проходя мимо Элен, которая стояла молча, опустив вниз крепко сцепленные руки, он вдруг услышал, как она пробормотала сквозь зубы: – Подхалим! – Чертовка! – немедленно отпарировал он. Госпожа де Люин, погруженная в свои размышления, ничего не слышала и потому не имела возможности удивиться этому обмену репликами, столь мало соответствующему законам учтивости. Она даже не подозревала об антипатии, которую ее камеристка питала к дворянину с того самого дня, как он поступил к ней на службу. Все началось в Лезиньи во время возвращения с охоты. Кобыла мадемуазель дю Латц споткнулась в тот самый момент, когда девушка соскальзывала с дамского седла. В тот же миг порыв ветра приподнял ее юбку, открыв столь хорошенькие ножки, что Габриэль, поспешивший к ней на помощь, присвистнул, и в этом свисте прозвучало не только восхищение, но и еще нечто сомнительное. Элен покраснела до корней волос и с возмущением отвергла его помощь, назвав его грубияном. – Это была всего лишь похвала, мадемуазель, – отозвался провинившийся, – и я впервые вижу, чтобы женщина принимала проявление восхищения за оскорбление. Но, быть может, вы не женщина?.. После этих слов он повернулся к ней спиной, и с тех пор их отношения на том и оставались, и Мальвиль никоим образом не пытался их наладить. Для него красавица Элен была несносной ломакой. В настоящее время ему больше нравились блондинки. В особенности хохотушка Эглантина, хозяйка трактира «Цветущая лоза» на улице Нонэн-д’Иерр, так что темноволосая компаньонка госпожи мало его интересовала. К тому же она была бретонкой, он нормандцем, а географическая близость никогда не способствовала согласию между двумя герцогствами, одно из которых, сдобренное кровью викингов, чересчур долго оставалось под англичанами. Короткая перепалка больше не занимала мысли Габриэля, когда он направлялся в конюшню за своей лошадью. Поручение, которое только что дала ему Мария, казалось ему гораздо более важным, принимая во внимание положение молодой женщины. Он знал, что оно означает: она звала к себе не любовника, но, безусловно, единственного мужчину, который, женившись на ней, широко раскрыл бы перед ней двери Лувра. Именно с королевского дворца он и начал свои поиски. С большой вероятностью герцога де Шевреза можно было там найти, ибо, пользуясь особой привилегией, он жил в Лувре, прямо над покоями короля, но сейчас его там не оказалось. Габриэля это не слишком огорчило. Зная придворные привычки, он отправился в предместье Сент-Оноре, где возле больших королевских конюшен расположилась академия верховой езды, основанная мсье де Плювинелем. После смерти основателя последние два года академию возглавлял Рене Мену де Шарнизэ, его лучший ученик и последователь. Искусство верховой езды здесь преподавалось на высочайшем уровне, и, будучи в Париже, Людовик XIII ежедневно наведывался сюда вместе с представителями высшей знати во главе с Великим шталмейстером Франции, Роже де Бельгардом, которого все называли господин Великий. Большой любитель лошадей, Шеврез частенько бывал здесь, но, как назло, Мальвиль нашел в академии лишь маркиза де Суврэ и барона де Терма, ни один из которых не видел герцога. – По-видимому, его нет в Париже, – сообщил Мальвилю барон. – Я отметил его отсутствие прошлым вечером в Лувре. Принимая во внимание, что мне он вовсе не по нраву (за несколько недель до этого они с герцогом сражались на дуэли), без него гораздо легче дышалось. Должно быть, он укрылся в своем поместье. – Укрылся от чего? Барон рассмеялся: – Ну, милый мой, не станете же вы утверждать, что, находясь на службе у мадам де Люин, вы не знали о постигшей ее немилости? Будьте уверены, что Шеврез о ней прекрасно осведомлен, потому он и счел благоразумным удалиться. И барон на пару с маркизом де Суврэ принялся зубоскалить! При виде их насмешливых улыбок Габриэль едва удержался от того, чтобы обнажить шпагу и разъяснить им что к чему, но герцогиня слишком нуждалась в нем, и он не мог попусту тратить время. Поэтому он отложил разъяснения на потом, повернулся спиной к весельчакам и в раздумьях покинул манеж. Для него не составило бы труда отправиться в Шеврез, хоть мадам де Люин пришлось бы при этом какое-то время подождать, но он вовсе не был уверен, что найдет там того, кто ему нужен. Прежде чем возвратиться на улицу Сен-Тома-дю-Лувр и начать собираться в дорогу, он счел разумным заглянуть к принцессе де Конти и попытаться по крайней мере разузнать все поточнее. Оставалось лишь надеяться, что сестра де Шевреза, главный инициатор его сближения с Марией, сохранила к опальной герцогине дружеские чувства. К счастью, ему даже не пришлось просить, чтобы принцесса приняла его: на пороге ее особняка он встретил мсье де Флэна, одного из ее приближенных, который сообщил ему, что госпожи де Конти нет дома. В ответ на вопрос Мальвиля, не решила ли она составить компанию своему брату в Шеврезе, тот расхохотался: – Если бы он был в поместье – возможно, но она небольшая поклонница паломничеств, вы это не хуже меня знаете. Брови Габриэля взлетели на целый палец под тенью, падающей от его шляпы. – Монсеньор совершает паломничество? Но ведь он… – …никогда не придавал большого значения религии? Положим, но дело обстоит именно так: вчера монсеньор вместе с несколькими друзьями отправился искать покровительства в Нотр-Дам-де-Льесс, решив совместить это с посещением замка Марше и визитом к своему старшему брату, герцогу де Гизу. Занятно, не правда ли? – Куда уж занятней! А как неожиданно! Монсеньору есть за что просить прощения? – Похоже на то! Эта идея весьма повеселила госпожу принцессу. Она сказала ему, что он тот еще лицемер и что на месте Господа она прогнала бы его с этим его неуместным раскаянием. Получив эти сведения, Габриэль возвратился к герцогине, которая слушала его, широко раскрыв глаза, после чего рассмеялась: – И этот безбожник отправился просить заступничества у Богоматери! Вот уж чего я никак не ожидала! Да и заступничества – от кого? – А вы как думаете? Мария перестала смеяться: – От меня, не так ли? Он бежит от меня, как и все остальные, словно я зачумленная? О! Это гадко… Недостойно! Слезы брызнули из ее глаз, но она сердито смахнула их тыльной стороной ладони, затем, резко повернувшись, вернулась к своему письменному прибору, разорвав уже написанное письмо, и, продолжая говорить, села писать другое. – Вы поедете туда, Мальвиль! В конце концов, у алтарей Льесса нередко молились королевы, и, раз уж господину де Шеврезу вздумалось просить о заступничестве, почему бы и мне не сделать то же самое? – Вы тоже хотите туда ехать, мадам? – Нет, вы отвезете от моего имени дар и возложите его на алтарь Пресвятой Девы, чтобы она сжалилась надо мною. Мне нездоровится, но поскольку до меня дошел слух об отъезде мсье де Шевреза, вы передадите ему записку… если вдруг встретите его. – Разумеется, я его встречу! – Разумеется… Элен! Принесите мою красную шкатулку! Во всем, что касалось драгоценностей, герцогиня любила порядок и точность. Свои украшения она хранила в небольших шкатулках, цвет которых соответствовал камням, которые в них находились. Из красной шкатулки она достала крупный крест с рубинами, бриллиантами и жемчугом, принадлежавший некогда Леоноре Галигай, завернула его в белый шелковый платок, предварительно приложившись к нему губами, положила крест в футляр из серой замши и протянула Габриэлю: – Вы возложите его от моего имени к ногам Девы Марии, моей Пресвятой и Премилостивой покровительницы, присоединив к тому мои самые страстные молитвы. Было бы замечательно, однако… – …чтобы я выбрал для этого момент, когда господин де Шеврез подойдет к тому же алтарю? Синие глаза засияли, и Мария одарила дворянина своей самой прекрасной улыбкой: – Я никогда не смогу отблагодарить моего покойного супруга за то, что он привел вас ко мне, Мальвиль! Вы всегда понимаете меня с полуслова! Поторопитесь же! Нынче время дорого, как никогда! Это и без того было очевидно. Габриэль поспешил в свою квартиру, где застал своего лакея Пона жарящим в камине сосиски. – Я же запретил тебе здесь стряпать, тебе всего лишь нужно спуститься в общую кухню. – Они не умеют так приготовить, как я, – отозвался слуга. – Я привык добавлять майоран: правда, вкусно пахнет? Мальвиль согласился, но велел слуге приготовить его вещи для короткой поездки. Он сменил бархатный камзол на серый замшевый с высокими набедренниками, взял длинную и надежную рапиру, проверил пистолеты и содержимое своего кошелька, которое показалось ему удовлетворительным. Герцогиня (как, впрочем, и ее покойный супруг!) была щедра, и ее люди никогда не испытывали нужды в деньгах. – Еду ли я с господином шевалье? – спросил Пон, лаская взглядом сосиски. – Нет. Я предпочитаю, чтобы ты остался здесь и присматривался ко всему происходящему. Я крайне удивлюсь, если будет много визитов, но я должен знать обо всех, кто осмелится сюда пожаловать… На всякий случай будь настороже! Ты всегда можешь обратиться за помощью во дворец де Монбазон, к отцу госпожи герцогини. Слуга кивнул в знак согласия и, благодарный хозяину за то, что тот не гонит его в дальний путь, предложил ему разделить трапезу. В противоположность Мальвилю, брюнету из Нормандии, Пон был светловолосым и миролюбивым провансальцем. Приехав в Париж по следам троих братьев д’Альберов, он очень скоро пресытился шумом и жестокостью столичного города. Он был практически на грани нищеты, когда Мальвиль нашел его у дверей кабачка, плачущим в три ручья: какой-то бродяга только что украл у него последнюю горбушку хлеба. Добрый христианин, он всерьез подумывал о том, чтобы утопиться в Сене, ибо, будучи честным человеком, он не видел иного решения своих проблем, если только не влиться в опасную толпу нищих и бродяг из Двора Чудес. Его крепкая фигура, добродушная физиономия (тогда уже не слишком упитанная!) и чистый взгляд убедили дворянина дать ему шанс, взяв к себе на службу. С тех пор минуло семь лет, и Габриэлю ни разу не пришлось пожалеть о своем решении: Пон Без-горбушки, как прозвал его Мальвиль, был нетороплив, но работу свою выполнял исправно, при случае мог проявить храбрость и к тому же имел дар к стряпне. По-братски разделив со слугой сосиски (которые оказались превосходными!), Габриэль дал ему еще несколько указаний и поспешил к конюшне, где его ждал оседланный конь. Немного погодя он миновал ворота Тампля и галопом пустился по дороге, ведущей на север. Глава II Строптивый любовник Добравшись до постоялого двора «Три короля» в Льессе, Мальвиль, проскакавший целые сутки и трижды менявший лошадей, чувствовал себя таким же бодрым, как если бы он сладко выспался в собственной постели. Страстный любитель лошадей, он обожал дальние поездки верхом, даже в ненастье, и нынешняя апрельская погода казалась ему не такой уж промозглой, когда он вдыхал ароматы влажной земли и цветущего боярышника. Он потребовал у хозяина постоялого двора, вышедшего ему навстречу, комнату, да поживее, и сытный ужин, ибо в пути у него почти не было возможности подкрепиться. Впечатленный воинственным видом Габриэля, одеждой и красотой оружия, мэтр Дюкро заверил его, что не успеет мсье вымыть руки, как ужин будет подан. Вскоре, повязав салфетку на шею, Мальвиль сидел в компании доброго угря (которым славились окрестные болота!) под винным соусом, аромат которого разбудил бы и мертвого, а также кувшина пикардийского белого вина. Не было ничего удивительного в том, что в столь захолустном городке встречалась вполне добротная кухня. Паломничество в Нотр-Дам-де-Льесс, к чудодейственной черной Богородице, привезенной некогда из Святой земли крестоносцами, привлекало в эти места немало богатых пилигримов. Благодаря относительной близости к Парижу Льесс посещали и королевские особы. Так, главный алтарь с заалтарьем и триумфальной аркой были принесены в дар Генрихом IV и Марией Медичи по случаю рождения Людовика XIII. Сам же Людовик и его молодая супруга Анна Австрийская пожертвовали ризницу. Свое благочестие демонстрировали в Льессе не только царственные особы, но и принцы: меньше чем в лье отсюда возвышался принадлежащий герцогу де Гизу замок Марше, куда частенько наведывались лотарингские принцы. Так, благодаря набожности Генриетты де Жуаёз, супруги Карла Лотарингского, в храме появился большой амвон из белого мрамора. Льесс, где служили каноники из Лаона и имелась своя семинария, обязан был располагать хотя бы одним приличным постоялым двором, а «Три короля» славились на десять лье вокруг. Как следует подкрепившись, отчего мысли его прояснились, Мальвиль воспользовался относительно спокойным днем, чтобы поболтать с хозяином, поблагодарив его за еду – кроме угря он слопал целого цыпленка, некоторое количество сыра и огромный сливовый пирог! – прибавив, что с такой кухней не должно быть недостатка в самых лучших клиентах, начиная от герцога де Гиза и не говоря уже о канониках, которые, несомненно, обращаются к нему время от времени. – Конечно, конечно, уважаемый! Всякий раз, когда господин герцог, госпожа герцогиня или кто-либо из их семьи приезжают помолиться Пресвятой Марии, они оказывают мне честь, отужинав у меня. Завтра, к примеру, здесь будет монсеньор Клод, герцог де Шеврез, он приехал в замок позавчера и уже присутствовал на утренней мессе. – Как, он здесь? – разыграл удивление Габриэль. – И вы его видели? – А то как же – когда он проезжал мимо. Признаться, лицо его показалось мне озабоченным, а ведь он всегда такой весельчак. Видно, у него неприятности, раз он побывал у наших алтарей, – не стану от вас скрывать, что он охотно заезжает ко мне отведать моих угрей или паштетов, но нашу славную церковь он приветствует исключительно снаружи. Даже как-то чудно, что ему вдруг вздумалось помолиться. Вы ведь из Парижа, мсье, может, вы знаете, в чем дело? – Вас так волнует настроение монсеньора? – с улыбкой поинтересовался Габриэль. – Боже мой, конечно! – ответил мэтр Дюкро. – Мы почти что сверстники, и, знаете ли, я очень его люблю. – Сожалею! Мне неизвестно, что его беспокоит, но я с радостью отправлюсь вместе с ним к молитве. Он приехал не один, полагаю? – О нет! Его сопровождают множество друзей, и, похоже, они проявляют о нем особую заботу. Посланцу Марии все это не слишком нравилось. Шеврез сам по себе – флюгер, поворачивающийся по ветру! – легко поддался бы на уговоры, но если вокруг него люди, это усложняет дело. – А его друзей вы тоже знаете? – Вовсе нет! За исключением мсье де Лианкура, который уже давно при нем, я не знаю никого. Но вид у них важный, доложу я вам… Этого было достаточно, чтобы Габриэль внутренне содрогнулся: маркиз де Лианкур терпеть не мог мадам де Люин. Причина была крайне проста: она отвергла его с присущей ей дерзостью, не потрудившись даже как-то приукрасить свой отказ и прибавив к тому же, что положение друга де Шевреза не дает ему никакого права делить с ним любовницу. Собрав таким образом необходимые сведения, Мальвиль задумался над тем, что ему следовало делать. У него мелькнула было мысль отправиться в замок Марше, но это ничего не дало бы: там он оказался бы на враждебной территории, быть может, его вообще не приняли бы. К тому же приставленная к герцогу стража была бы уже начеку. Самым разумным было дождаться завтрашнего дня, войти в базилику перед утренней мессой и, спрятавшись, дождаться торжественной службы, на которой, вероятнее всего, будет только Шеврез и его свита… Габриэль тщательно продумал стратегию, после чего, не найдя для себя никакого полезного занятия и чувствуя усталость после долгой дороги, он блаженно улегся в постель и крепко проспал до криков первых окрестных петухов. Он встал, спустился во двор, чтобы умыться из фонтана, потребовал горячей воды, чтобы подровнять усы и бородку, почистил одежду и сапоги и отказался от предложенного мэтром Дюкро завтрака, сославшись на необходимость сосредоточиться на молитвах. Удостоверившись, что крест Марии по-прежнему на своем месте, он отправился к церкви, стараясь опоздать ровно настолько, чтобы не смешаться с толпой верующих, идущих к первой мессе. Оказавшись внутри, он сделался легким и молчаливым, как тень, выбрал себе укрытие в одной из боковых часовен поблизости от главного амвона, откуда он мог видеть практически все, что происходило в нефе. Мальвиль воздержался от исповеди и без особого настроения помолился за успех своего предприятия Пресвятой Деве и своему покровителю, архангелу Гавриилу, который является также покровителем посланцев. После этого он уселся в своем темном углу и стал дожидаться начала торжественной мессы, столь же неподвижный, как и статуи по бокам. В храме, посещаемом паломниками, всегда царит легкое оживление, так что скучать Габриэлю не пришлось. Наконец все началось; ризничий зажег свечи на алтаре, над которым возвышалась маленькая черная фигурка Девы Марии, одетая в белый атлас и увенчанная драгоценными камнями. Затем послышался шум приближающейся кавалькады, и через мгновение ударили колокола. Главные врата храма отворились, и духовенство вышло навстречу принцу. В то самое время, когда герцог и его свита вступили в неф, Габриэль встал на колени у входа на хоры. Разумеется, его тотчас же заметил один из священников, поскольку теперь он оказался прямо на виду. – Что вы здесь делаете, сын мой? Габриэль обратил к нему ангельски невинный взгляд. – Но… я молюсь, святой отец! – Конечно, конечно, но вам придется уйти. Сюда идет монсеньор де Шеврез… – …а я привез приношение от имени светлейшей и властительнейшей госпожи Марии де Роан, герцогини де Люин. Произнося эти слова, он повысил голос, и имя зазвенело, точно молот по наковальне. Одновременно Мальвиль вытащил из-за пазухи замшевый футляр и ловко извлек из него крест, усыпанный камнями, в которых блеснули, отражаясь, огоньки свечей. Преклонив колено, он на раскрытой ладони поднес крест архипресвитеру, появившемуся вместе с Шеврезом. Последний был явно удивлен. – Мальвиль? Вы здесь? – Не от своего имени, монсеньор, но от имени госпожи герцогини, которая теперь нездорова и не смогла приехать лично… Архипресвитер между тем не скрывал своего восхищения перед прекрасным приношением. – Мы вместе возложим этот драгоценный дар к ногам Пресвятой Божьей Матери по окончании мессы, сын мой, и возблагодарим щедрую дарительницу. А сейчас, прошу вас понять, церемония должна продолжиться. Габриэль с поклоном отступил и занял место в стороне от дворян из свиты герцога с таким расчетом, чтобы иметь возможность спокойно наблюдать за ними. Он узнал маркиза де Лианкура, который смотрел на него с неприкрытой враждебностью, но и прочие «друзья» не слишком обнадеживали: они были убежденными противниками Марии. Среди них были Жан Земе, старший сын друга Генриха IV, крупного финансиста, скончавшегося лет десять тому назад; Франсуа дю Валь, маркиз де Фонтене-Марей, просвещенный человек и храбрый воин, наконец, граф де Блэнвиль. Приближенные герцога Клода, все они были так же привержены королю, как и он сам. Нелегко будет изолировать Шевреза от этой четверки для разговора с глазу на глаз. Эти люди были способны даже на провокацию. Мальвиля это не пугало: со шпагой в руке он знал мало равных себе, и никто не мог превзойти его по внимательности и быстроте реакции. И все же он приехал сюда не ради дуэли: это было бы потерей времени. По окончании мессы и церемонии приношений Шеврез передал в пользу храма туго набитый кошель. Габриэль же поспешил покинуть церковь, пока архипресвитер торжественно провожал высочайшего паломника, а вся свита вынуждена была за ними следовать. У паперти карету и верховых лошадей окружала сдерживаемая толпа. Увидев, что герцог направляется к своему экипажу, Габриэль поспешил преградить ему путь с глубоким поклоном: – Мне нужно с вами поговорить, монсеньор! Соизвольте уделить мне несколько минут. Речь идет о деле чрезвычайной важности… Реакция Лианкура была молниеносной. – Монсеньору не о чем с вами разговаривать! – крикнул он, пытаясь встать между ними, но Габриэль вежливо удержал его: – До сего дня монсеньору не требовался посредник, чтобы обратиться ко мне, – произнес он ласково (хотя переполняли его совсем иные чувства), отметив про себя, что в глазах герцога мелькнули огоньки, а под светлыми усами растворилась улыбка: он явно не испытывал никакого неудовольствия от встречи. В свои сорок пять герцог Клод был все еще очень красивым мужчиной, высокого роста, с мощным телом, лишенным жира благодаря ежедневным упражнениям со шпагой, в то время когда он не был на войне. У него был высокий лоб, голубые, чуть навыкате глаза и светлые с проседью волосы; его тонкие черты резче проявились с возрастом, лицо почти всегда сохраняло приветливое выражение. Он улыбнулся своему другу, хорохорившемуся, точно бойцовый петух. – Он прав, Лианкур! Почему ты хочешь, чтобы я отказался с ним разговаривать? Отойдем в сторонку, Мальвиль, расскажете мне, какие у вас новости. Стало быть, мадам де Люин нездорова? Она по-прежнему так же бодра? – Достаточно бодра, чтобы отправить меня вместо себя настоятельно просить заступничества Льесской Богоматери. – Но что за недуг постиг ее? – Печаль, монсеньор! Глубокая скорбь оттого, что вскоре после смерти господина коннетабля она оказалась покинутой всеми, вместе с детьми подверглась преследованиям со стороны своих врагов, удаливших ее от короля, несмотря на мольбы королевы. Одна лишь принцесса де Конти по-прежнему ласкова с ней. – Удалить ее от короля? Но почему? – изобразил удивление Шеврез, чересчур наивно, чтобы ввести в заблуждение Габриэля. – Из-за несчастного случая, приключившегося с королевой в тронном зале. Вину за него пытаются возложить на мадам де Люин и мадемуазель де Верней. Под угрозой опалы госпожа герцогиня обращается к Небесам! В то же время, отправляя меня сюда… Хитрец выдержал паузу, чтобы дать время собеседнику почувствовать беспокойство, которое тотчас же отразилось на его лице. – Отправляя вас сюда… – продолжил Шеврез. – Она надеялась, после того как безуспешно разыскивала вас повсюду, что наши с вами пути пересекутся и вы окажете ей поддержку. – Так вот в чем дело! – воскликнул Фонтене-Марей, без стеснения прислушивавшийся к их разговору. – Советуя вам уехать в Марше, я подозревал, что эта женщина попытается увлечь вас за собой в своем падении. Она так бесстыдно преследует вас! – Я, должно быть, неточно выразился, – холодно возразил Мальвиль. – Госпожа герцогиня, отправляя меня в Льесс, дабы попросить заступничества у Богоматери, пожелала, чтобы я заглянул в замок Марше и нижайше попросил монсеньора герцога де Гиза передать письмо его брату, в надежде, что тот знает, где его найти. Небеса были к ней благосклонны, ибо мне посчастливилось молиться здесь одновременно с монсеньором… – У вас есть письмо? – спросил Шеврез почти робким голосом. – Да. Вот оно! – Не читайте, дорогой друг! – вмешался Лианкур. – Иначе вы пропали! – Не стоит преувеличивать! – ответил Шеврез с некоторым раздражением. И без дальнейших колебаний он сломал печать, раскрыл письмо и прочел его. Габриэль, следивший за ним, заметил с тревогой, что его лицо омрачилось, словно от величайшей досады. Наконец, сложив письмо, он вернул его Мальвилю и тихо произнес: – Передайте ей, что мне очень жаль, но я не в силах. Я неспособен до такой степени противостоять гневу короля. – Что ей нужно? – вмешался Лианкур, но герцог осадил его, проигнорировав нескромный вопрос. – Спокойствие, Лианкур! Передайте мадам де Люин, – добавил он, вновь обращаясь к Габриэлю, – что я советую ей быть благоразумной и молчать, и это будет ее лучшей защитой в глазах короля. Пусть она покинет Люин и уедет в поместье своего сына или еще лучше – в Кузьер, к отцу. Государь тем временем успокоится, и ее друзьям будет легче замолвить за нее слово. Королева, несомненно, будет первой. – Довольно, монсеньор! – прервал его посланец. – Я уже говорил, что госпожа герцогиня нездорова и на грани отчаяния, и я не стану усугублять ее печаль советами безразличных к ней людей, а вовсе не друга (он вовремя удержался, чтобы не сказать «любовника»!), еще недавно столь близкого и столь внимательного. – Держу пари, она просит вас жениться на ней! – воскликнул не лишенный проницательности Фонтене-Марей. – А коли и так? – высокомерно отозвался Габриэль. – Не думаю, что это касается вас, мсье де Фонтене-Марей! Принцы дышат воздухом, отличным от нашего с вами! Так что не вмешивайтесь! Маркиз потянулся за своей шпагой, но Шеврез снова вмешался: – Мир! Мадам де Люин действительно предлагает мне руку, которую я принял бы с безграничной радостью в другое время, но верность и послушание королю… – Послушание, монсеньор? Вот уж не думал, что такие слова могут иметь отношение к лотарингскому принцу! – Я его камергер! – Это правда, я и позабыл! Госпожа герцогиня, видимо, тоже. Нужно будет ей напомнить. Ирония в его голосе ускользнула от внимания Шевреза. Он почти по-дружески положил руку на плечо дворянина и улыбнулся: – Конечно. Но скажите ей, что… Мальвиль с поклоном отстранился. – С вашего позволения, монсеньор, я ничего не стану ей говорить! И она, и вы оба занимаете слишком высокое положение, чтобы вы могли просто так избегать ее. Поезжайте и скажите ей сами все то, что вы хотите ей сказать! Она этого заслуживает! Лианкур снова вмешался: – Не ездите туда, это ловушка! Звериная улыбка Мальвиля была прямо-таки воплощением презрения. – С каких это пор храбрый солдат вроде вас, монсеньор, отступает перед возможной ловушкой? К тому же речь идет всего лишь о том, чтобы выразить сочувствие женщине, сломленной горем. Для этого требуется совсем немного смелости. Даже если это и не та смелость, которую я предпочел бы. Вы приедете, монсеньор? Он скрестил свой взгляд со взглядом герцога, обычно нерешительным, но теперь, словно по волшебству, в этом взгляде читалась определенность. – Да. Я приеду. Раздались крики возмущения, но Шеврез уже не мог отступать. – Я завтра же отправлюсь в Париж. Скажите мадам де Люин, что я заеду к ней, прежде чем вернуться в Лувр! – Благодарю вас, монсеньор, и да благословит вас Бог! Прощальный поклон дворянина в полной мере соответствовал облегчению, которое он испытывал. Он отступил назад, подметая завитым пером своей шляпы дорожную пыль, в то время как герцог проследовал к своей карете. Ушей Мальвиля достигли возмущенные высказывания тех, кого ему только что удалось переиграть. – Мы еще встретимся, мсье де Мальвиль! – бросил в его сторону Лианкур. – Где и когда вам будет угодно, маркиз! Габриэль проводил взглядом роскошную кавалькаду и вернулся на постоялый двор, где потребовал сперва сытный обед, затем счет и свою лошадь. Час спустя он уже двигался по дороге в Париж. Бой был нелегким, но он был вполне удовлетворен результатом своего посольства. Он знал, что герцог окажется под непрерывным огнем со стороны своих друзей, но он прилюдно дал обещание, и, хочешь не хочешь, его нужно исполнить, чтобы не обесчестить себя в своих же собственных глазах. И Габриэль был твердо намерен напомнить герцогу об этом, в случае если тот вздумает отказываться от своих слов. Ибо тогда Мария окончательно впадет в немилость, и ее последнему защитнику нечего будет терять – кроме разве что собственной жизни, – и в одно прекрасное утро Шеврез окажется перед ним со шпагой в руке где-нибудь на Шарм-Дешо, на Королевской площади или на Пре-о-Клерк. Без особых шансов остаться в живых. Но пока до этого дело не дошло. Добравшись до улицы Сен-Тома-дю-Лувр к вечеру следующего дня, Мальвиль был поражен тишиной, царившей в особняке Люин, в то время как в соседнем особняке де Рамбуйе кипела жизнь. Не поместившиеся во дворе кареты выстроились вдоль ворот, внутреннее пространство было освещено факелами, слышалась легкая и нежная скрипичная музыка, создававшая гармоничный фон для ученых и утонченных бесед, которые так ценила прекрасная хозяйка Екатерина де Вивонн, маркиза де Рамбуйе, царившая над парижскими умами. Контраст был почти пугающим: с одной стороны свет, жизнь, с другой – темнота, предвестница забвения, которое для Марии было страшнее смерти. Мальвиль нашел ее в кабинете; она сидела на подушке, брошенной прямо на пол перед камином, обхватив руками колени; ее взгляд был устремлен на танцующие языки пламени, отражавшиеся в ее зрачках. Элен дю Латц поблизости не было, вероятно, она была занята чем-то в соседней комнате. При появлении своего посланца Мария едва повернула голову в его сторону. Лицо ее было печально и носило следы недавних слез. – Ну? Он не приехал с вами? – Нет, госпожа герцогиня, но он приедет. – Когда? – Как только возвратится в Париж. Он должен был выехать из Марше нынче утром. Он обещал заехать сюда, прежде чем отправиться в Лувр. Она устало пожала плечами: – Вы говорите, пообещал? Он никогда не скупился на обещания. Но их еще нужно исполнить… – Он дворянин, мадам, – мягко укорил ее Габриэль. – Он обязан держать слово, тем более данное публично. – Публично? Это уже лучше… Она легко поднялась, пересела в кресло и жестом указала Габриэлю на стоящий напротив красный табурет, расписанный золотом: – Вы, должно быть, устали! Садитесь, Мальвиль! И рассказывайте! Заметив краем глаза тень Элен, показавшуюся в дверях, Габриэль поведал о своем разговоре с Шеврезом. У него была отличная память, поэтому он не упустил ни единого слова. Мария же внимательно слушала его, ни разу не прервав. Первой заговорила Элен. – Зачем было говорить, что мадам больна? – произнесла она, продолжая стоять в дверях. Габриэль улыбнулся в усы: – Я подумал, что неплохо было бы разбудить спящего рыцаря в нормальном мужчине. Мсье де Шеврез ничем не отличается от других. – Лично мне идея кажется превосходной, – откликнулась герцогиня. – Нужно только решить, на какой болезни остановиться. Горячка дает простор для некоторого беспорядка, к которому герцог мог бы оказаться чувствительным, особенно когда постель больной благоухает духами, а не клистирами. – О, мадам! – выдохнула Элен, шокированная, но не слишком удивленная столь вольным выражением. Мария вдруг рассмеялась, и ее веселый смех разрядил обстановку. – Ну и что? Нынче не то время, чтобы колебаться насчет средств достижения цели и изображать из себя ханжей! У меня уже не столь широкий выбор оружия, моя милая, – добавила герцогиня, вдруг посерьезнев. – И я твердо намерена использовать то, что у меня осталось. Я молода и красива. Самое время господину герцогу де Шеврезу вспомнить об этом! На этом Габриэль оставил дам заниматься приготовлениями и отправился наконец в свою квартиру, где Пон, предупрежденный о его приезде, готовился подавать ему ужин, принесенный как раз перед этим из кухни. Мальвиль с удовольствием принялся за рагу, источавшее изумительный аромат лука-шалота и петрушки. Закусывая с аппетитом, он поинтересовался, сколько визитов имело место за время его отсутствия. – Никого, кроме госпожи принцессы де Конти! Можно подумать, что у нас тут чума. Кареты проезжают мимо, не останавливаясь. Люди справляются о нас через особняк Рамбуйе, как будто наши соседи видят сквозь стены. Нас уже покинули несколько слуг: в городе поговаривают, что, если госпожа герцогиня не покинет как можно скорее Париж, ее отправят в Бастилию! – Черт знает что! – поперхнувшись, буркнул Габриэль. – Приезд мадам де Конти должен был положить конец этим сплетням! Слава богу, она преданная подруга, но, быть может, не настолько, чтобы косвенно подвергнуться столь громкой опале. Пон не нашел что ответить. Завершив ужин, Габриэль отправился с обходом по дворцу, действительно обнаружив отсутствие людей на кухне и среди лакеев. Из восьмидесяти человек прислуги недоставало добрых два десятка. Мальвиль немедленно собрал всех оставшихся и провел с ними короткую, но решительную беседу: если герцогиня решит покинуть особняк, она сообщит им об этом. Кроме всего прочего, существует и наследник, маленький герцог, и он, шевалье де Мальвиль, сумеет сохранить для него слуг, по крайней мере тех, которые того стоят. Прочие же могут идти на все четыре стороны – на свой страх и риск! Нагоняй принес плоды, и мажордом, согнувшись в поклоне, заверил его, что впредь будет лично следить за тем, чтобы не было случаев отступничества. Успокоившись на этот счет, Габриэль проверил, хорошо ли запираются двери и ставни, и, вместо того чтобы вернуться в свою квартиру, устроился в прихожей у Марии, с заряженным пистолетом в руках и шпагой, зажатой между колен: кто-нибудь из сбежавшей прислуги мог найти способ провести в дом постороннего. Уничтожить герцогиню означало решить разом все проблемы, с ней связанные. Тревога на дала ему сомкнуть глаз, но, к счастью, ничего не случилось… Мария также не спала. Вопреки уверенности, которую она пыталась демонстрировать, она понимала, что судьба ее теперь, как никогда, зависела от Клода. Человек чести, он вынужден был тем не менее считаться со своими, весьма нерасположенными к ней друзьями. Они ненавидели ее, и Мария так и представляла себе, как они липнут к нему, точно осы к горшку меда. Сумеет ли он противостоять им? Достаточно ли вескими окажутся данное Мальвилю слово и воспоминания о недавнем прошлом? День тянулся бесконечно. Мария провела его в халате, с неубранными волосами, не в силах что-либо съесть и готовая в любую минуту улечься в постель. Из-за этого возбуждения к концу дня она уже начала ощущать легкую лихорадку, сознавая, что, если ожидание затянется еще на день, она действительно заболеет. – Можно сойти с ума! – без конца повторяла она Элен, столь же растерянной и не знающей, каким еще святым молиться. Наконец, когда ворота особняка уже готовились запереть на ночь, изрядно забрызганная грязью карета, запряженная шестеркой лошадей, въехала во двор. Мария застыла на месте, обратив к Элен широко раскрытые глаза. – Посмотри, кто там? Окна спальни выходили в сад, поэтому девушка поспешила в кабинет и вскоре возвратилась: – Это он, мадам! Это монсеньор! Мальвиль встречает его у крыльца. Мария, не говоря ни слова, сорвала с себя халат и швырнула его на постель, на ходу сбрызнув себя духами и бросив обеспокоенный взгляд в зеркало. На лестнице гулко раздавались уверенные шаги того, от которого она ожидала всего, и в первую очередь достойной жизни. Голос Габриэля зазвучал на пороге кабинета, куда возвратилась Элен: – Монсеньор герцог де Шеврез! Волнение Марии было столь сильным, что она расплакалась, пока посетитель шел от дверей до ее постели. Он увидел на подушках лишь лицо женщины, наполовину прикрытое волосами, из ее прикрытых глаз текли слезы. Видна была только голова: вышитые простыни и стеганое одеяло из белого шелка были натянуты до самого подбородка. – Мадам… – начал он и остановился. Она, казалось, не слышала его, из закрытых глаз по-прежнему текли слезы. Между тем он ожидал упреков, произнесенных тем насмешливым, едким тоном, который был хорошо ему знаком. Эта немая боль сбила его с толку. Разумеется, он не знал, что, продолжая плакать, Мария наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Картина была слегка размытой, но в целом удовлетворительной. Она видела, как он огляделся, убеждаясь, что они одни. Затем он склонился над ней. – Мария! – прошептал он. – Это я, Клод. Ну, посмотрите же на меня! Отчего вы плачете? – И вы еще спрашиваете? – Конечно! Мальвиль сказал мне, что вы больны. Что говорят ваши доктора? – Вздор, ибо все они глупцы! Что они могут знать о боли, которую испытывает женщина, отвергнутая всеми, брошенная на произвол судьбы, когда враги желают ей лишь несчастий, а братья мужа стремятся выгнать ее из собственного дома и разлучить с детьми… – Господи боже! Возможно ли такое? Он присел на край постели и, не в силах найти руку, укрытую одеялом, достал носовой платок, чтобы аккуратно вытереть мокрое лицо. – Откройте глаза, Мария, и посмотрите на меня! Мне невыносимо видеть вас в таком состоянии! – К чему это вам? Вы и без того слишком добры ко мне. Умоляю вас, предоставьте меня моей судьбе! Уходите, монсеньор! Мне больше нечего вас сказать! Если Господь дарует мне выздоровление, быть может, я удалюсь в монастырь… – Вы станете монахиней? Бросьте! Вы не выдержите. На этот раз она открыла глаза – два синих озера, омраченных облаками, – бросив на него суровый взгляд. – Откуда вам знать? Фонтевро, это пристанище оскорбленных королев, где даже настоятельница – принцесса, вполне подойдет мне, по крайней мере спокойствие снизойдет на меня после бурной страсти, о которой я ныне сожалею! – Вы сожалеете о том, что любили меня? – О да! Если бы я прислушивалась не только к вашим мольбам, я не страдала бы так глупо по вине мужчины, который того не стоит, который меня не стоил и который, втянув меня в скандал, отказывается принести публичные извинения и дует в одну дудку с моими недоброжелателями… Несчастный был так смущен, что Марию внезапно начал разбирать смех. Разумеется, это было последнее, что следовало делать в данном случае. – Не верьте этому, Мария! Я был и всегда буду вашим другом. – Моим другом? Неужели? До сих пор вы были моим любовником, и мне казалось, что вы этим гордитесь… – Я неточно выразился, простите! Я хотел сказать, что никогда не перестану вас любить… – В таком случае докажите это! – Женившись на вас? Я отдал бы жизнь за подобное счастье, но это оскорбит короля, а вам известно, как я ему предан. – Нет, мне неизвестно! Если эта преданность сродни той, в которой вы только что клялись мне, то нашему государю не слишком повезло! Что вы за мужчина, Шеврез? Да и мужчина ли вы вообще? – Мадам! Вы меня оскорбляете! Не ответив, она села в своей постели, слегка развернувшись, чтобы взбить кулаками подушки. При этом она приоткрыла верхнюю часть тела, предоставив взгляду Шевреза восхитительную картину: плечи, едва прикрытые тончайшим белым батистом и малинскими кружевами, и грудь, бурно вздымающуюся от резкого, но тщательно просчитанного движения. В то же время аромат ее духов, усиленный теплом постели, окутал герцога, пробудив в нем воспоминания, еще вполне свежие, чтобы не смутить его. Завершив маневр, Мария облокотилась на подушки и, не поднимая простыней, со вздохом скрестила на груди руки: – В чем вы видите оскорбление? Чтобы быть настоящим мужчиной, недостаточно быть доблестным воином или даже уметь подчинить своим желаниям тело женщины, не будучи при том слишком неловким! Нужно иметь смелость жить на высоте своего имени и положения, презирая ничтожество других и твердо зная, что ты хочешь. Она подняла руки, чтобы убрать и отбросить назад несколько прядей своих роскошных волос, после чего потянулась с кошачьей грацией. Клод покраснел и, не в силах дольше сдерживаться, хотел было броситься на нее. Но и это было предусмотрено. Мария ловко увернулась от тела, тяжесть которого была ей знакома, соскользнула на пол и отошла от постели, на которую рухнул Шеврез. – Чудесно, монсеньор! Я не из тех, кого можно взять силой! Видите ли, мы с вами похожи: я также с радостью вспомнила бы о наших недавних безумствах, но я не буду вашей до тех пор, пока вы не сделаете меня своей супругой! Он посмотрел на нее с непритворной болью. Теперь, когда она стояла, ее нескромная сорочка практически не прикрывала ее тело. – Это невозможно, Мария! Король… – Довольно ссылаться на короля! Перестаньте им прикрываться! Он тоже еще недавно вожделел меня так, что даже испанка ревновала. Быть может, он даже любил меня и все еще любит, что объясняет ту ненависть, которую он демонстрирует. Почему бы не доставить ему тайную радость вновь приблизить меня ко двору, не вступая в сделку с совестью? И если бы он попросил моей любви… – Вы уступили бы ему? – зарычал Шеврез. – Он король, и мне он не противен! Я повела бы себя как послушная подданная… точь-в-точь как вы сейчас! Герцог в ярости попытался схватить ее, крича, что возьмет ее, хочет она того или нет, но она снова увернулась, а когда он приблизился к ней вплотную, наставила на него пистолет. – Не вынуждайте меня звать слуг, чтобы они выставили вас вон! – холодно произнесла она. – Не забывайте, кто вы и кто я! Меня зовут Мария Роан, я поклялась душами своих предков, что вы не дотронетесь до меня прежде, чем сделаете герцогиней де Шеврез! Что же касается сира Людовика, полагаю, достаточно будет лишь попросить у него разрешения на наш брак. И что-то подсказывает мне, что он согласится! На этом она одарила его сияющей улыбкой. – Вы так думаете? – вздохнул Клод, пораженный столь неожиданным прояснением на грозовом небе. Положив пистолет, Мария взяла пеньюар, лежавший рядом на кресле, и оделась. – Вам следует посоветоваться с вашей сестрой: идея принадлежит ей. Принцесса де Конти думает, что вместе мы завоюем весь мир! – Она приходила к вам? – Почему бы и нет? Ей ведомо, что такое настоящая дружба. Она полагает, что мне стоит лишь написать королю, чтобы нижайше испросить его прощения и благословения! Я готова сделать это немедленно, и Мальвиль немедленно отправится к нашим войскам. Известно ли вам, где они в настоящий момент? – Где-то вблизи Сомюра, вне всякого сомнения, – подумав, ответил Шеврез, – на пути к Ла-Рошели и острову Ре, который мы собираемся отбить у гугенотов господина де Субиза, вашего родственника! Мария, не обращая внимания на эту шпильку, направилась в свой кабинет и присела к письменному прибору… Укрощенный герцог последовал за ней и остался стоять рядом, скрестив на груди руки и пощипывая ус, в то время как она сочиняла длинное послание, даже не спросив согласия Шевреза. Вдруг он произнес: – У меня, как вам известно, нет в Париже особняка, и я хотел бы, чтобы мы поселились здесь, но этот дом принадлежит вашему сыну… Мария поняла, что дело улажено, и улыбнулась, продолжая писать. – Вам нужно всего лишь выкупить его… фиктивно, разумеется, за… каких-нибудь триста тысяч ливров. У меня такое чувство, что он отлично подойдет в качестве дворца де Шевреза. – Тем более что я его еще расширю и приукрашу. У меня уже куча планов… Что же – неплохо! Мария подумала, что в душе он, вероятно, очень рад, что она принудила его к браку. Закончив письмо, она встала, и он попытался обнять ее со словами: – Раз уж мы заключили мир, Мария, не вознаградите ли вы меня? Спокойно, но твердо она отстранилась: – Я поклялась, Клод, не заставляйте меня напоминать вам об этом! Лишь в ночь после нашей свадьбы. Тогда уже я буду вашей душой и телом! – Тогда поженимся как можно скорее! – воскликнул он, позабыв о том, что пока они получат согласие короля, пройдет еще немало времени. – В таком случае завтра же я переговорю со своим дражайшим батюшкой, чтобы свадьба проходила в его доме согласно традиции. И всем злопыхателям придется прикусить языки! – Чудесно! С мальчишеским пылом он схватил ее за плечи, расцеловал в обе щеки и помчался вниз по лестнице, напевая военный марш. Мария была несколько удивлена тем, что, преодолев сопротивление возлюбленного, она сделала его таким счастливым. По сути дела, потребовалось лишь слегка затронуть то, чего он в глубине души больше всего желал, сам того не сознавая. Конечно, это свидетельствовало о его слабости, но, освободившись от душившего ее тяжкого груза, Мария была благодарна Шеврезу, несмотря на то что он женится на ней в значительной степени по велению плоти, и дала себе слово быть ему по возможности хорошей женой. Между тем необходимо было послать письмо. Она подумала было отправить его с кем-нибудь из слуг, но потом решила все же поручить это Габриэлю. Она доверяла ему, к тому же его зоркие глаза и живой ум станут, несомненно, большим подспорьем в этом деле: он сумел заманить Шевреза в ловушку, сможет замолвить за нее слово и перед рассерженным королем. – Когда окажетесь в расположении войск, – наказала она Габриэлю, – первым делом повидайте мсье де Бассомпьера! Он возлюбленный мадам де Конти, ее кузен и наш друг. Он будет вам крайне полезен в том, чтобы смягчить гнев Его Величества. – Учитывая то, что он вскоре станет и вашим кузеном, госпожа герцогиня, я разыскал бы его в любом случае, и, надеюсь, вам не придется долго ждать королевского согласия. Мария рассмеялась: – Нет нужды торопиться! Да будь у вас хоть крылья, мы поженимся еще до вашего возвращения. С одобрения государя или без него! Заметив, что Габриэль вопросительно поднял бровь, она добавила: – Вы даже не представляете, в каком нетерпении пребывает монсеньор с тех пор, как мы с ним обо всем договорились! Позволив себе широко улыбнуться, Мальвиль поклонился: – Я ни в коей мере не удивлен. Его легко понять… Взяв послание, он уже подошел к двери, когда Мария вдруг окликнула его: – Мальвиль! – Госпожа герцогиня? – Вы делаете успехи. За последние пять дней это второй комплимент с вашей стороны. Уж не становитесь ли вы моим воздыхателем? – Почитателем! Всего лишь почитателем, госпожа герцогиня! Отрицая очевидное, никто еще не выигрывал! И он вышел, в глубине души радуясь тому, что вскоре окажется в мире мужчин, который он покинул с таким сожалением, когда Люин приставил его к своей супруге, хотя Габриэлю и доставляло определенное удовольствие наблюдать за ней с близкого расстояния. К его возвращению она уже будет замужем, и его роль сторожевого пса завершится, но он по-прежнему будет восхищаться герцогиней. Она умела сражаться, а это было одно из тех качеств, которые он ценил. На следующее утро он выехал по дороге, ведущей на юг, на сей раз в сопровождении своего слуги. Мария же, всю ночь проспавшая, как младенец, готовилась к очередной схватке: необходимо было убедить отца дать благословение на брак, который он вовсе не одобрял. Задача предстояла не из легких, поскольку чаще всего в голове Монбазона была лишь одна-единственная идея, за которую он имел обыкновение упорно цепляться. Зная, однако, что по утрам он обычно пребывал в добром расположении духа, Мария отправилась на улицу Бетизи в час полдника.[5 - Так называли тогда прием пищи в полдень.] Ко всему прочему погода стояла отличная, и голубое небо над Парижем особенно подбадривало ее, ибо она не любила дворец де Монбазон. Тень адмирала Колиньи, убитого здесь в трагическую Варфоломеевскую ночь, действовала на ее воображение, и она с трудом могла в нем находиться, хоть это и был богатый и красивый особняк и ей предстояло выйти замуж именно здесь. Слава богу, она никогда здесь не жила. Как, впрочем, и в невеселом герцогском замке Монбазонов к югу от Тура. Мария родилась в доме бабки, Франсуазы де Лаваль, в замке Купврэ к востоку от Парижа. Ее мать, Мадлен де Ленонкур, умерла, когда девочке было два года, а ее брату Луи – четыре. Детство их по большей части прошло в прелестном замке Кузьер на берегу реки Индр. С этим замком были связаны самые приятные воспоминания Марии до тех пор, пока ей не исполнилось шестнадцать и ее царственная крестная Медичи не вызвала ее ко двору, чтобы сделать своей фрейлиной. При этом девушка поселилась в Лувре, что позволило ей лишь изредка наведываться во дворец де Монбазон. Раз уж ей предстояло выйти замуж именно здесь, следовало посмотреть на дворец более доброжелательным взглядом. В момент ее появления герцог Эркюль мыл руки, собираясь садиться за стол. Визит дочери, казалось, не слишком его обрадовал. В свои сорок четыре года это был высокий, сильный и грубый мужчина, который прикрывал неоспоримым величием изрядную тупость. Между тем он был не окончательно глуп, и, главное, он не был ни слеп, ни глух! Слухи о немилости, постигшей Марию, очевидно, достигли его больших ушей. – Каким ветром вас занесло, мадам? Приехали напрашиваться на полдник перед дальней дорогой в изгнание? Я думал, вы уже далеко! Мое почтение, мадемуазель дю Латц! – добавил он, обращаясь к Элен, присевшей в реверансе. – Ничего подобного, отец! – оживленно ответила молодая женщина, снимая перчатки. – Впрочем, я не откажусь от птичьего крылышка и глотка вашего туреньского вина, поскольку нам с вами нужно поговорить. Отец с подозрением взглянул на нее: он знал, как хорошо у нее подвешен язык, чего нельзя было сказать о нем самом. Главным образом он не понимал, почему женщина, покрывшая себя позором, которой следовало бы носить не снимая траурную вуаль и посыпать голову пеплом, явилась к нему с высоко поднятой головой, сияющим взглядом и довольным видом победительницы. – Поговорить о чем? – пробурчал он, глотнув для бодрости полный стакан вина. – Обо мне, отец. И о моем будущем. – Будущем? У вас его больше нет, разве что только сделаться настоятельницей монастыря, в который вы удалитесь. И то вряд ли! Она рассмеялась, и от ее смеха серые глаза герцога почернели. – Если это все, чего вы мне желаете, вы явно не слишком честолюбивы! К счастью, я смотрю на вещи иначе, и именно поэтому я здесь. По правде говоря, я пришла просить вашего благословения. – Для чего это? – Чтобы выйти замуж, отец! Через неделю с вашего позволения я стану герцогиней де Шеврез. В этот момент Эркюль налегал на пирог с олениной, который слуга только что поставил перед ним. Он поперхнулся, задохнулся, побагровел, закашлялся и, наконец, выплюнул кусок и отхлебнул новый глоток вина. Мария сочувственно похлопала его по спине. – Честно сказать, я не думала произвести на вас такое впечатление, – добавила она. – Нет ничего сверхъестественного в том, что мужчина уже давно влюблен в меня. – Ваш любовник! Нагло выставленный напоказ! – Если вам так угодно! – не стала спорить Мария. – Поскольку я теперь вдова, мы решили по взаимному согласию, что ничто более не мешает нашему счастью, и к нашей обоюдной чести следует упорядочить ситуацию, столь… видимой стороной которой мы, возможно, пренебрегали в пылу нашей страсти! – Постыдная связь, еще более отвратительная оттого, что муж закрывал на все глаза, а эта сводня де Конти услужливо содействовала… – Успокойтесь, отец! Вы оскорбляете подобным образом урожденную принцессу и к тому же герцогиню Лотарингскую! Более того, я только что сказала вам, что, если скандал и имел место, мы хотим загладить его своим союзом, которым вы должны бы гордиться, вместо того чтобы кричать вот так. Вам также следует чувствовать облегчение, если только совесть не мучает вас за тот ваш гнусный донос, когда вы отправились к королю и все ему рассказали. Монбазон так стукнул кулаком, что в центре стола закачался подсвечник из литого серебра. – И рассказал бы снова, если бы понадобилось! Я нынче же напишу ему обо всем, что вы замышляете за его спиной, поскольку, полагаю, вам даже в голову не приходила мысль о королевском гневе. – Вы заблуждаетесь! Я отправила к нему Мальвиля с посланием, в котором я одновременно прошу прощения и разрешения на свадьбу. – Он вышвырнет Мальвиля за дверь, а ваше послание отправит в огонь! – Вовсе нет, если мсье де Бассомпьер попросит за нас. Он тоже из Лотарингии и большой друг семейства Гизов, кроме того, король очень его любит. Посему королевское согласие я даже не ставлю под сомнение, и ровно через неделю мсье де Шеврез и ваша дочь поженятся в этом самом доме! С вашего благословения, разумеется, – добавила она с ангельским выражением на лице. – Здесь? Никогда в жизни! Молодая женщина устало вздохнула, но голос ее оставался все таким же нежным, когда она принялась терпеливо объяснять: – Вы не можете отказать в приюте союзу, которому благоволит королева и который одобрит король. Союзу, который сделает вашу дочь одной из самых знатных дам Европы, кузиной английской королевы и некоторых других! Не забывайте о том, что монсеньор де Шеврез служит королю Франции лишь из личной преданности и, являясь вассалом императора, он не нуждается в одобрении короля. Обращаясь за ним, он лишь демонстрирует свою привязанность и учтивость. Что касается церемонии, то вам прекрасно известно, что она может проходить только в доме невесты! – Ваша свадьба с Люином была в Лувре, не так ли? – Конечно, но на сей раз это невозможно, поскольку короля там нет. Дворец Люина, который мой жених в будущем выкупит и в котором мы собираемся поселиться, также не подходит для этой цели. Остается этот дом, и боюсь, что вынуждена вам сказать, отец, при всем моем к вам уважении, что вы не сможете отказаться. Эркюль де Монбазон выпрямился на своих огромных ногах, словно его подбросило пружиной. Он снова побагровел, глаза его метали молнии, ибо он чувствовал себя побежденным. – Пусть так! – сердито воскликнул он. – Возможно, вы и поженитесь в моем доме, но без меня! Я отказываюсь участвовать в этом маскараде! – Что ж! – вздохнула молодая женщина. – Мне будет горько, но надеюсь, что счастье позволит мне забыть об этом. – Вам придется забыть и других, всех, ибо – слышите меня?! – я прослежу за тем, чтобы ни один из членов семьи не подписался под вашим контрактом! И… – Мой брат в Бретани и вряд ли успеет вовремя вернуться! Очень жаль, но на нет и суда нет. А кроме него и его жены, все остальные… – …и я уверен, что ни одного из родственников вашего Шевреза тоже не будет! Вы поженитесь в одиночестве! В одиночестве! – Вы полагаете? Было бы весьма удивительно! А теперь… – А теперь дайте мне спокойно доесть! Я вас больше не задерживаю, госпожа герцогиня! – По крайней мере вам не придется привыкать к новому титулу! Приятного аппетита, отец! Она присела в непринужденном реверансе, затем в сопровождении Элен, которая по понятным причинам не произнесла ни единого слова во время этой перепалки, возвратилась к своей карете. Главное – она получила то, что хотела. Сказать по правде, отсутствие отца на свадьбе не особенно расстроило ее. Будучи не из тех людей, что умеют держать язык за зубами, сиятельный герцог был вполне способен сдобрить свою речь какими-нибудь глупостями, на которые он был большой мастер. Несмотря на внешнюю беспечность, эта история с отсутствием родственников на свадьбе беспокоила Марию, и в надежде на чудо она отправила гонца к своему брату Людовику, герцогу де Геменэ, и его супруге Анне, к которой она питала привязанность, умоляя их приехать как можно быстрее, но не слишком веря, что они поспеют вовремя. Девятнадцатого апреля их и в самом деле не было в парадном зале дворца де Монбазон, когда нотариусы приступили к оглашению брачного контракта. Супруг же, напротив, был окружен почти всей своей родней. Приехал его старший брат, герцог де Гиз, его дядя, герцог де Немур, его кузены Гонзаг и Аркур, а также женская половина семьи: его мать, Екатерина Клевская, вдова де Баллафре, его сестра, принцесса де Конти, которая приехала заранее, чтобы присутствовать при одевании невесты. Мария выглядела восхитительно в золотистом платье с прорезями из белого атласа, ее шея была украшена бриллиантами и целомудренно прикрыта высоким гофрированным воротником а-ля Медичи из золотистых кружев с переливчатым блеском. На свадьбу явилась и тетка Конде, надменная Шарлотта де Монморанси, а также четыре кузины: герцогини де Меркер, де Вандом, д’Эльбеф и де Лонгвиль. Одним словом, собрались все самые знатные особы Франции, Лотарингии и даже Бретани, за исключением Роанов, чье отсутствие яростно осуждала принцесса де Конде, которая терпеть их не могла. – Позволю себе заметить, что Роан рифмуется с «болван», но это никогда не было настолько очевидно, как нынче вечером! Простейшая вежливость требовала их присутствия хотя бы для того, чтобы принять меня! Эта дама была высочайшего мнения о себе с тех пор, как Генрих IV, дабы завоевать ее и отобрать у мужа, наделал столько глупостей, мыслимых и немыслимых, что его супруга Мария Медичи даже стала опасаться за будущее своего брака. Ничто, однако, не волновало Марию, радовавшуюся тому, что душившие ее тиски наконец разжались. Она была искренне признательна своему супругу за то, что тот возвратил ей надежду на новое блестящее будущее. Поскольку она овдовела лишь четыре месяца назад, за венчанием не последовало праздника, но лишь «семейный» ужин, достаточно обильный, чтобы удовлетворить всех приглашенных. После чего новобрачные уселись в карету, чтобы счастливо укрыться в Лезиньи, хотя некоторых это могло бы шокировать: в Лезиньи Мария была действительно у себя дома, здесь она ощущала себя под защитой Галигай через посредничество Базилио. Новоиспеченные супруги провели в замке четыре жарких дня и ночи, запершись в своей спальне и не видя никого, кроме слуги, приносившего им еду. Став наконец герцогиней де Шеврез, Мария платила свой долг благодарности, и платила по-королевски! Глава III Возвращение Очарованный Лезиньи, ночными наслаждениями, которых он вкусил здесь, и обширными окрестными лесами, предвещавшими отличную охоту, Клод в конце концов решил выйти из любовной нирваны и предложить своей очаровательной супруге небольшое путешествие. – Вы – герцогиня де Шеврез, дорогая. Пришло время вам познакомиться с вашим герцогством, а мне показать своим подданным, сколь милая госпожа будет отныне ими править. Я уже объявил о нашем приезде, и нас ожидают. Мария не заставила себя упрашивать. За все время их полутайной любви Клод никогда не возил ее к себе, и теперь она с нетерпением ожидала встречи со своими новыми владениями. И они пустились в путь по залитым солнцем дорогам, скука и пыль которых с лихвой компенсировались шпалерами из цветущего боярышника, молодой травкой, покрывавшей холмы, и нежнейшей зеленью свежей листвы, в которую одевались деревья. Главный город герцогства, расположившийся на берегу реки Иветты, на стыке долин Рошкулуар и Шуазель, не разочаровал молодую женщину. Очаровательный старинный городок, тихий и чистенький, у подножия холма Мадлен, который венчал древний укрепленный замок, был не лишен изящества, тем более в этот праздничный день, когда в него въехала новая герцогиня. Встречать ее, надев лучшее платье, вышли все, кто занимал в городе хоть сколько-нибудь значимое положение: бальи, секретарь суда, нотариус, судебные приставы, стража, отвечавшая за спокойствие во владениях, кастелян старой крепости, управляющие герцогской охотой – все с чадами и домочадцами, а также духовенство в парадном облачении. Месса в церкви Святого Мартина, речи, цветы и славословия предшествовали ужину в замке, накрытому в парадной зале главной башни. Внушительное прямоугольное строение, четырехскатная крыша которого была украшена колоколенкой, выглядело не слишком приветливо, хотя ужин и отличался чрезвычайной пышностью. Глядя на мрачные стены, на которых между военными трофеями висели старинные флаги, Мария чувствовала, как по спине ползут мурашки. Хуже того: она поняла, что ей придется ночевать здесь. В большой зале горел хотя бы огромный камин, но в средневековой спальне, несмотря на два настенных гобелена и букет сирени на столе, было холодно и сыро. – Мы непременно должны жить в этом мавзолее, приезжая в Шеврез? – спросила она тоном обиженной маленькой девочки. – Нет ли у нас другого дома? – Завтра мы объедем все владения, – ответил ее супруг. На этот раз он угадал ее мысли, это его забавляло. – Но я не понимаю, чем вам не угодил этот замок? – Я просто окоченела от холода! – Это пройдет. Идемте скорее в постель, я вас согрею. Зато летом вы увидите, какая здесь восхитительная прохлада. Ей не удалось справиться с разочарованием, и она выдержала натиск Клода без энтузиазма. Впрочем, все произошло очень быстро: после сытного ужина и еще более обильных возлияний герцог вскоре сладко уснул, при этом он торжествующе захрапел, и ей пришлось трясти его, чтобы он утих. Однако, несмотря на крепкий сон, он оказал столь бурное сопротивление, что Мария даже заплакала от досады. Вконец разозлившись, она встала, надела комнатные туфли и халат и, обнаружив в этом леднике камин, принялась искать, чем бы его растопить. Поиски не дали результата. Разумеется, она могла бы позвонить лакею, чтобы тот принес огня, но ей мешала гордость: Мария не хотела, чтобы ее увидели неприкаянно слоняющейся вокруг постели, в которой так безмятежно храпел ее супруг. Герцогиня не знала даже, где ее верная Элен… Огорченная, она вновь легла в постель прямо в одежде и подсунула свои заледеневшие ноги под бок Клоду, который с неясным ворчанием слегка пошевелился, продолжая при этом крепко спать. Мария слегка успокоилась, дав себе слово вернуться в Лезиньи сразу же после того, как они осмотрят фермы, деревни и прочие владения… В конце концов она уснула, и утром Элен стоило немалых трудов разбудить ее. На этот раз в камине плясали языки пламени, вокруг кровати суетились слуги, а Клод исчез. – Где он? – спросила Мария. – Во дворе, беседует с дворянами, ожидая вас. Нужно поторопиться! – Почему камин затопили лишь утром? – проворчала молодая женщина. – Я чуть не умерла от холода… – Полагаю, вчера об этом просто забыли. Ваши подданные так радостно встречали госпожу герцогиню! – А ты что, не могла распорядиться? Тысяча чертей! Я здесь хозяйка, а ты – мой голос! – Я была бы рада, но вспомните, мадам, монсеньор выставил всех за дверь, сказав, что вы обойдетесь без прислуги. К тому же, признаюсь, я просто с ног валилась от усталости. Мария не стала настаивать и быстро завершила свой туалет. Собравшись, она выпила кружку горячего молока и спустилась к поджидавшему ее супругу с твердым намерением убедить его провести следующую ночь в более подходящем месте. Погода, к счастью, стояла отличная. Помогая молодой жене сесть в карету, Клод, широко улыбаясь, пообещал ей чудесную прогулку. – А после мы опять вернемся сюда? – с недоверием спросила она. – Герцогиня де Шеврез должна жить на своей земле! – заметил он назидательно. – Еще одна ночь в этой темнице, продуваемой сквозняками, и вы едва ли довезете меня до Парижа живой! – Будьте благоразумной, любовь моя! Речь вовсе не идет о возвращении в Париж. Что нам там делать, пока мы не получили ответ Его Величества? Ведь он не ответил вам, не так ли? Мы уже целую вечность не видели мсье де Мальвиля. – Хочу напомнить вам, что дворец де Люин, который отныне будет носить имя де Шевреза, – приятнейшее место, а вы к тому же намеревались еще больше приукрасить его! Самое время этим заняться! – Пусть пока работают архитекторы! Я дал на этот счет распоряжения Метезо,[6 - Знаменитый архитектор того времени.] так что мы сможем с комфортом переселиться туда к осени. Полно, любовь моя, – он взял ее руку и поцеловал, – будьте уверены, что я пекусь лишь о нашем общем благе. Посмотрите лучше, какие красоты вокруг! И улыбайтесь! Вас будут приветствовать на протяжении всего пути! Герцогство, получившее статус пэрства десятью годами ранее, в самом деле не ограничивалось городком Шеврез с его замком и прилегающими землями. В него входили земли, феоды и сеньории Морепа, Данвилье, Мэнкура, а также Медона, Саклэ, Сатиньи и, наконец, Дампьера… Именно туда они и прибыли к вечеру, проехав по разным дорогам в соответствии с маршрутом, намеченным герцогом. И Мария, которая, утомившись от нескончаемых радостных криков и постоянных остановок с покиданием кареты, устало прикрыла глаза, вздрогнула, когда супруг шепнул ей на ухо: – Вот и Дампьер, Мария! Моя любимая резиденция! Скажите же, по душе ли она вам? Мария открыла глаза и издала удивленный возглас, подавшись вперед, к дверце, чтобы лучше видеть. Место, в котором сходились три долины, было прелестным, и замок из розового кирпича с белыми вставками вдоль серо-синих крыш был не менее очаровательным. Между прекрасным озером и рвами с проточной водой шла тенистая дорога. Они свернули с нее, чтобы сперва через постоянный, а затем через подъемный мосты подъехать к воротам с башенкой в стиле Генриха IV, под островерхой крышей которой были прорезаны три окошка. Ворота открывали въезд во двор, не слишком большой, окруженный одноэтажными строениями. Главный дом, напротив, был двухэтажным, его высокие окна выходили в большой сад, где цветы в аккуратном обрамлении из самшита казались веселым ковром. По периметру шла открытая галерея, нависающая над бурными водами рвов. Картину довершал еще один обширный цветник, окруженный небольшим каналом, через который был перекинут мостик. Повсюду били фонтаны, и Мария невольно залюбовалась, глядя на дугообразные струйки воды.[7 - Шестьдесят лет спустя это замок был разрушен, и на его месте был возведен новый, сохранившийся до наших дней, по проекту Мансара.] Когда она повернулась к мужу, чтобы выразить свое восхищение, он улыбнулся: – Вот вы и дома, госпожа герцогиня де Шеврез! Дампьер ваш, и вы можете украшать его по своему усмотрению. Конечно, здесь нет парка, но вокруг столько земли, что ничто нам не помешает разбить новый парк. – Незачем торопиться! Я в восторге от замка в том виде, в каком он есть. Я уже полюбила его! – воскликнула она. – Так же, как Лезиньи? Она покраснела, точно свершив какую-то ошибку. За радостными впечатлениями она совершенно позабыла о том, что в течение средневековой ночи она не скрывала от Клода своего твердого намерения приезжать в Шеврез как можно реже и, окончательно избрав Лезиньи в качестве летней резиденции, возвратиться туда сразу же по возвращении из герцогства. Между тем нужно было как-то отвечать, и Мария сумела выкрутиться: – Иначе! Лезиньи в конце концов отойдет моему сыну, к тому же он ближе к Лувру и, возможно, больше подойдет для зимней охоты. Герцог подхватил: – Кстати о Лувре, следует подумать о том, чтобы вы вернулись туда с почестями, подобающими моей супруге! Вы так и не получили ответ короля? Мария подавила вздох: вопрос рано или поздно должен был возникнуть! Отныне, удостоверившись в том, что может удовлетворить свою страсть к ней, Клод стал проявлять беспокойство относительно своего места в королевском окружении. Герцогиня, словно ей вдруг сделалось жарко, раскрыла висевший у нее на поясе маленький веер из слоновой кости и перьев и принялась обмахивать раскрасневшееся лицо. Одновременно с этим она взяла своего супруга под руку: – О, полагаю, ответ ждет нас в Париже. Мсье де Мальвиль, несомненно, уже вернулся, но ведь он не знает, где мы… – Это правда, мы сбежали, словно деревенская влюбленная парочка, ищущая стог сена, чтобы там укрыться и миловаться, но что нам стоит послать за ним! Я тотчас же отправлю гонца. Он произнес это слегка гнусавым голосом, который она терпеть не могла, кроме того, ей вовсе не понравилось сравнение ее любимого Лезиньи со стогом сена, но его предложение было вполне резонным, и ей нечего было возразить, к тому же она и сама хотела бы поскорей узнать новости. – Благодарю вас, мой друг, вы предугадываете мои желания! Я только собиралась вас просить об этом. Ну а теперь покажите мне ваши апартаменты. По ее словам, они понравились ей ничуть не меньше, чем сад. Большая зала, хорошо натопленная, украшенная фландрскими гобеленами и бархатными генуэзскими креслами, с монументальным камином и шестью большими окнами, была полна достоинства. Супружеская спальня, обитая алым узорчатым шелком, с постелью под белым балдахином и огромными восточными коврами устроила Марию во всех отношениях, и она с радостью в ней расположилась. Элен также не скрывала своего удовлетворения. Невзирая на детство, проведенное в бретонской башне, подверженной всем ветрам и зимним дождям, где удобств было немногим больше, чем в деревенском доме, она успела привыкнуть к мягким коврам под ногами, успокаивающему уюту бархатных штор и стенной обивки, к сытным обедам и ни с чем не сравнимому удовольствию от присутствия множества прислуги. В то же время грязный и зловонный Париж, несмотря на великолепие церквей и больших и маленьких дворцов, ничего не стоил в ее глазах по сравнению с воспоминаниями о дикой красоте равнин, покрытых цветущим вереском и утесником, искромсанных языками морских волн, временами столь бурных и бесконечно меняющих окраску. Поэтому Элен отдавала предпочтение сельским замкам, вроде Лезиньи или Люина. После аскетизма Шевреза Дампьер восхитил ее: за замком, садами и угодьями тщательно присматривал и ухаживал интендант Буаспийе. – Здесь истинный рай, мадам, – призналась Элен герцогине, помогая ей стряхнуть дорожную пыль. – Мы будем часто приезжать сюда? – Летом – несомненно. Я чувствую, что мне здесь очень понравится, но не забудь, что я собираюсь вернуться ко двору, в свои апартаменты в Лувре. Там мое место, и только там мне дышится легко, пусть Сена и полна всяких отбросов, которых никогда не знала эта чудесная речушка, – добавила она, указывая на Иветту, хорошо видную из окна. – Но разве вы не счастливы? Опасность миновала, вы стали женой человека, которого любите! Молния блеснула в синих глазах молодой женщины. Она задумалась на секунду, нанесла немного духов на кончик пальца, дотронулась им до шеи и мочек ушей, после чего улыбнулась своему отражению в зеркале: – Я удовлетворена, Элен! Счастлива – слишком сильное слово в моем случае. – Но вы хотя бы любите господина герцога? – Я люблю его так же, как любила своего покойного супруга. – И только? – И только! В первый раз меня выдали замуж, не спросив моего мнения, во второй раз я практически заставила Шевреза жениться на мне. Но если в моей жизни были и есть приятные моменты, радующие мое тело, слишком многое поставлено на карту, и я вовсе не так представляю себе Любовь! Впрочем, – добавила она, пожав плечами, – я не уверена, что она существует где-то еще, кроме как в стихах пылких сочинителей. Мне казалось, что я испытываю это чувство, когда король был моим явным другом, навещал меня постоянно, когда я была в большей степени королевой, чем его бедная инфанта. Как же билось мое сердце, когда он приближался ко мне! – Но, может, то было лишь тщеславие – властительный король у ваших ног! Любовь не терпит примесей в чувствах. – Быть может, ты права! Однако же я страдала и все еще страдаю от того, как он поступил со мной! И я непременно должна отомстить! Девушка промолчала. К чему спорить? Утверждать, что в Марии говорит лишь уязвленная гордость? Она никогда не признается в этом. Несколько дней спустя Мальвиль прибыл в Дампьер вместе с гонцом, который двое суток дожидался его в Париже. Он привез письмо от мсье де Бассомпьера к Шеврезу, а в его глазах светилось воспоминание о том, что он видел и с чем расстался не без сожалений. Он все еще ощущал в ноздрях запах пороха, так что новые владения Марии он окинул лишь рассеянным взглядом. Пока супруг читал послание от своего кузена, Мария захотела узнать больше. – Черт побери, Мальвиль, вам нечего мне рассказать? Ну, что вы тут стоите как вкопанный, точно меня и вовсе не существует! Вы видели короля? – Издали, госпожа герцогиня. Всего лишь издали! Он был так поглощен осаждаемым им городом Руайаном! Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы монарх с таким пылом предавался военным занятиям. У него просто не было времени меня принять. У нас положительно великий король, мадам! Мария начала терять самообладание: – Возможно, но постарайтесь вспомнить о том, что отнюдь не ради этой потрясающей новости я просила вас проделать добрых триста лье пути туда и обратно. Что с моим письмом? – Мсье де Бассомпьер любезно согласился взять все на себя и настоятельно советовал мне не искать встречи с Его Величеством, который, кстати сказать, был уже в курсе вашего брака благодаря записке, которую принцесса де Конти прислала мсье де Бассомпьеру, который, разумеется… – Тут же поспешил выложить эту новость нашему государю! Что за осел! Не мог попридержать язык до тех пор, пока я сама все не расскажу? И как была воспринята новость? – Хуже некуда! – проворчал Шеврез, закончивший читать письмо. – Бассомпьер пишет, что король рассердился так, что ему, де Шомбергу и юному Ла Валету с трудом удалось его успокоить, напомнив ему о некоторых моих прежних заслугах. Бассомпьер пишет также, что королю удалось поднять боевой дух армии, проведя рекогносцировку прямо с бруствера траншеи, несмотря на свистящие вокруг пули. Он ни разу не пригнул голову. Этот подвиг поднял королю настроение, но я буду вынужден покинуть вас, дорогая. – Что вы такое говорите? – пробормотала молодая женщина, бледнея при мысли о будущем, которое нарисовало ей воображение. – Он хочет, чтобы вы оставили меня? – Что вы выдумываете! Церковь благословила нас, насколько мне известно. Нет, Бассомпьер полагает, что Его Величество скорее простит, если я сам отправлюсь просить за вас. – За меня? – возмутилась Мария. – А вас это как будто не касается? – Конечно, касается, но Бассомпьер уверяет, что король будет рад меня видеть. Мне стоит выехать немедленно. Тем временем наши друзья постараются подготовить его к моему приезду. – А мне что делать? Я так хочу поехать вместе с вами! – с внезапным пылом заявила она. – Что вы станете делать в войсках? К тому же не думаю, что ваше присутствие будет приятно… Замечание было жестоким, и Мария смерила супруга презрительным взглядом. – Очевидно, и вам тоже! Вы похожи на старую полковую лошадь, заслышавшую звук трубы! Вы только и мечтаете о том, чтобы, заперев меня в своем доме, отправиться к вашему господину и вновь вдохнуть запах пороха. – Не стану отрицать. Я военный человек. Полагаю, вам было это известно. К тому же мне казалось, что вам не терпится вновь занять ваше место подле королевы? Она была не права и понимала это. Было глупо искать ссоры с ним лишь из-за того, что он изъявил намерение ненадолго ускользнуть из ее рук, но так уж она была устроена: если кому-то довелось полюбить ее и встретить ответное чувство, он должен был оставаться в ее надушенных силках до тех пор, пока она того хотела. Клод заслуживал наказания, и оно не заставило себя ждать. – Конечно, я этого хочу – так, что вы и представить себе не можете! – проговорила она с сияющей улыбкой. – Не дайте хотя бы себя убить! Не то придется все начинать сначала, и ума не приложу, за кого я теперь могла бы выйти замуж! – Мадам! – попробовал возразить герцог, почувствовав себя уязвленным. – Я думал, вы любите меня… – Но я люблю вас, монсеньор! Пусть же, однако, это вас не задерживает. По правде говоря, у меня здесь будет столько дел, что скучать мне не придется. Впрочем, возможно, я отправлюсь в Люин за детьми! Я так по ним скучаю! Габриэль молча наблюдал за этой размолвкой, не смея вмешаться и страстно желая оказаться где-нибудь в другом месте. Он хотел было попросить герцога взять его с собой, но нетрудно было догадаться, как на это отреагирует герцогиня. Очень скоро он узнал, как воспринял бы его просьбу счастливый супруг, когда тот заявил, что рад его, Мальвиля, возвращению и вверяет Марию его заботам. Мечте, которую он лелеял на протяжении всего пути, в ближайшее время не суждено было сбыться. Между тем король, падкий на новые виды оружия, только что освоил мушкет и немедленно организовал первый отряд конных мушкетеров: в него вошла сотня дворян, специально отобранных и поставленных под начало Арман-Жана де Пейра, графа де Тревиля. Посвященный в гвардию, приближенную к королевской особе, этот новый отряд обещал стать весьма популярным. И Габриэль де Мальвиль теперь страстно желал облачиться в один прекрасный день в голубой плащ, украшенный крестом и геральдическими лилиями. Увы, пока ему надлежало оставаться там, куда поставила его судьба. Ровно через месяц после своей свадьбы Клод де Шеврез присоединился в Сент-Эмильоне к королю, только что прибывшему туда после капитуляции Руайана. Герцог все же слегка беспокоился насчет приема, который его ожидал. Все, однако, прошло отлично. Довольный своей победой, предвещавшей удачное продолжение кампании, Людовик XIII встретил своего кузена так, как будто они лишь вчера расстались, и даже расцеловал его. Несмотря на суровую внешность, которую еще больше подчеркивала его врожденная серьезность, молодой король (ему исполнился двадцать один год) умел быть милым, и его редкие улыбки отличались неожиданным обаянием. – Наше оружие творит чудеса, дорогой кузен, – сказал король, – но, слава богу, осталось еще множество дел, и вы прибыли как раз вовремя, чтобы внести достойную лепту. Ни слова о злополучном браке, ни слова о Марии! – Должен ли я поговорить с ним об этом? Принести извинения? – спросил Шеврез Бассомпьера, встретив его с подлинным облегчением. Двое мужчин были почти сверстниками и знали друг друга с самого детства, проведенного в Лотарингии. Франсуа, барону де Бетштайну (на французский лад – Бассомпьеру) де Аруэ де Ремонвилю де Бодрикуру и д’Орме было всего девятнадцать на момент приезда в Париж вместе с принцем де Жуанвилем, будущим герцогом де Шеврезом. Господа де Бельгард и де Шомберг представили его королю Генриху IV, который тотчас же проникся дружескими чувствами к этому живому, отважному и предприимчивому юноше, белокурому и со светлой бородкой, надушенной амброй. Очень смелый, умный, образованный (он читал на латыни и говорил на четырех языках: английском, немецком, итальянском и испанском), он отличался к тому же элегантностью, острым умом и языком, и женщины его обожали. Их было немало в его жизни, но он имел несчастье попасться в коготки Марии д’Антраг, сестры маркизы де Верней, фаворитки Генриха IV, с которой вот уже более пятнадцати лет он вел тяжбу по поводу расторжения помолвки, усугубленной рождением ребенка. Что вылилось для бедолаги в большие неприятности, вплоть до отлучения от церкви, к счастью, через год отмененного, но также и в продолжительный роман с принцессой де Конти. Подобные приключения не могли не способствовать полному пониманию Бассомпьером проблем его друга Шевреза. Будучи сам в большом фаворе у Людовика XIII, он призывал к терпению. – Лучше воздержись! Если король делает вид, что ему неизвестно о твоем браке, будет величайшей бестактностью напоминать ему об этом. – Что же мне делать? – Сражаться с врагами! Парочка подвигов скажут в твою пользу больше, чем долгие уговоры. Совет был действительно хорош, и Шеврез, испытывая облегчение оттого, что избежал опасных вспышек королевского гнева, решил ему последовать, тем более что на войне он чувствовал себя как дома. Армия между тем продолжала свой путь, особенно тяжелый из-за обильных весенних дождей, сделавших дороги непроезжими. Двадцать второго мая, на следующий день после приезда Клода, войска достигли реки Дордонь у Кастильона. Двадцать пятого они были у городка Сен-Фуа-Ла-Гранд, который осаждал командующий королевской армией мсье д’Эльбеф и который защищал мсье де Ла Форс, герой-протестант, принятый в Варфоломеевскую ночь за убитого. Король уже оккупировал принадлежавший де Ла Форсу соседний замок и знал, что представляет собой этот доблестный противник. Он отправил своего государственного секретаря Ломени де Бриенна на переговоры не только насчет Сен-Фуа, но также и Нижней Гиени. И в день, когда Ла Форс сдал ему город, Людовик XIII произвел его в маршалы Франции и выплатил компенсацию в размере двухсот тысяч экю, навсегда привязав к себе таким образом одно из наиболее благородных семейств королевства. Дорога, однако, продолжалась, став еще более тягостной: регион охватила эпидемия чумы. В садах гнили брошенные трупы, которые король велел сжечь. Вода была заражена, не хватало хлеба, но армия шла вперед, не останавливаясь. Бледный и напряженный, Людовик XIII все видел, все слышал, как и полагается истинному полководцу, и хоть он и грозил снять голову инженеру-понтонеру, промедлившему около Ло, когда кавалерия подошла к Авейрону и нужно было переправляться вброд, он сам бросился в бурный поток, спасая одного из своих людей. Целью похода был мощный форпост гугенотов Негрепелисс, упорно отказывающийся сдаваться и ожесточенно обороняющийся. Именно Шеврез, пустившись на штурм во главе «солдат удачи», летучего отряда нападения, вместе с Бассомпьером и Прасленом захватил позицию для короля, мучившегося тогда от тяжелейшего приступа дизентерии. Вместо него неудачно командовал принц де Конде. Негрепелисс был разграблен и сожжен под предлогом того, что в январе его обитатели убили четыре сотни людей из королевской армии. Шеврез тем не менее совершил свой подвиг, следуя совету Бассомпьера. Людовик поблагодарил его и приблизил к себе, спрашивая его мнение и даже призвав его в Совет. – Думаю, момент настал, – заявил Бассомпьер. – Ты в большем, чем когда-либо, фаворе. Пойдем поговорим с королем! Увы, Людовик оказался крайне злопамятным. Был ли момент подходящим или нет, но король резко осадил двух друзей. Все это время Мария томилась от скуки в Дампьере, пытаясь не подавать виду и придумывая себе все новые занятия. Она старалась сделать еще красивее поместье, которое нравилось ей с каждым днем все больше, в особенности сады, которые она хотела сплошь засадить розами. Она отправила Габриэля в Люин за детьми и с удовольствием наблюдала за тем, как двухлетний герцог и Луиза, ее четырехлетняя дочь, резвятся среди самшитовых клумб, наполненных цветами. Младшая Анна-Мария важно прогуливалась по дорожкам на руках у кормилицы, пытаясь поймать бабочек, привлеченных ее молочным запахом. И рядом с ними Мария чувствовала себя самой обыкновенной молодой матерью, похожей на других, отрешенной от своих забот и амбиций, радующейся при виде веселых детских лиц. Луиза была похожа на нее и обещала стать красавицей, Луи-Шарль больше походил на своего отца, и было бы чудесно, если бы он унаследовал также отцовское обаяние. Что до малышки Анны-Марии, то, если не считать легких белокурых локонов, выбивавшихся из-под кружевного чепчика, пока было еще слишком сложно сказать, в кого она пойдет. Благодаря этой семейной атмосфере дни казались Марии короче, напоминая ей собственное детство с любимым братом в отцовском замке Кузьер в долине Луары. В то же время она со всей серьезностью осваивала обязанности хозяйки замка, как когда-то в Лезиньи. Деревенские жители поняли, что с ней легко иметь дело. Каждое воскресенье она отправлялась в церковь Святого Петра, охотно останавливаясь по дороге, чтобы выслушать жалобу, подать милостыню или дать совет, иногда подсказанный Мальвилем, если ей не хватало собственного опыта. Улыбчивая, добрая, щедрая от природы и не напыщенная, она располагала людей к себе, и вскоре у жителей Шевреза вошло в привычку преодолевать расстояние длиной в лье, отделяющее их от Дампьера, чтобы попросить помощи у своей герцогини. Принуждая себя к столь спокойной и размеренной жизни с простыми обязанностями хозяйки большого поместья, Мария тем более заслуживала уважения, что внутри у нее все клокотало, ибо дни шли за днями, а от супруга, находившегося в армии, не было ни единой весточки. Так прошли три тяжелейших месяца, когда от малейшего стука копыт у нее разрывалось сердце. Наконец, когда обитатели Дампьера, скрываясь от июльской жары, наслаждались прохладой окрестных вод и тенью сада, прибыл всадник, покрытый потом и пылью, и, спешившись, первым делом потребовал пить. Он напился и даже облился водой – в тот день стояла страшная жара, и герцогиня полураздетая отдыхала в своей спальне, освежаясь с помощью миндального молока, смачивая виски розовой водой и обмахиваясь веером. Услышав, что прибыл «гонец от господина монсеньора герцога де Шевреза», она вскочила на ноги и была готова немедленно бежать навстречу посланцу, но Элен преградила ей дорогу, чтобы облачить ее в просторный пеньюар из тончайшего полотна. Оттолкнув девушку в сторону, Мария выскочила из спальни босиком, в выглядывавшей наружу нижней сорочке, а Элен бросилась вслед за ней. Впрочем, Мария успела добежать лишь до роскошной лестницы из белого камня, где ее встретил спешивший ей навстречу Мальвиль с письмом в руках. Она схватила письмо, сломала красную сургучную печать, развернула послание, пробежала наскоро глазами и издала настоящий победный вопль, отголоски которого донеслись до самых окраин поместья, заставив перекреститься деревенских жителей, решивших, что в замке случилась беда. – Спасена! – закричала она, бросаясь на шею Элен с таким пылом, что девушка едва устояла на ногах. – Готовь мои сундуки, а вы, Габриэль, скажите, чтоб запрягали лошадей! Сегодня же вечером мы отправляемся в Париж и будем ехать всю ночь, если понадобится. Завтра я должна быть подле королевы, когда она проснется. – В такую-то жару? А как же дети? – Дети останутся здесь! Тут им будет лучше, чем среди парижской духоты и вони! Ах! Мне нужно одеться! Позови Анну! Продолжая давать отрывистые указания, Мария вдруг поймала на себе веселый взгляд Мальвиля. – Что смешного? – Я не смеюсь, мадам, я улыбаюсь при виде вашей радости. Если я правильно понял, мы больше не в опале? – Ни в коей мере! Монсеньор пишет, что король согласился, чтобы я вновь заняла свое место в окружении королевы! За мной сохранены все мои обязанности, включая и должность старшей фрейлины! Разве это не чудесно? Вот, читайте! – добавила она, внезапно ощутив необходимость разделить свое счастье с тем, кто помог ей его обрести. – Похоже, монсеньор отлично проделал свою работу. Он уточняет, однако, что ему удалось добиться результата лишь благодаря личным заслугам, это своего рода благодарность за оказанные услуги. – Тысяча чертей! Мальвиль, если так было угодно Богу… – …или дьяволу? – Не говорите глупостей! Главное то, что завтра я вернусь в Лувр через парадные двери. Так что не цепляйтесь к мелочам и будьте готовы сопровождать меня! Ах! Хочу карету с гербами, и чтобы ею правил Перан! Поторопитесь! Вы все еще здесь?! Менее чем через час все было готово. Мария дала указания Буаспийе, поцеловала детей, раздала кучу рекомендаций и, не думая больше о жаре, отправилась наконец в Париж, не в силах сдерживать переполнявшую ее радость, сравнимую разве что с ликованием евреев при виде Земли обетованной. В своем письме Клод настойчиво рекомендовал ей возвратиться как можно тише, как бы на цыпочках, чтобы не вызвать очередной гнев короля, но Мария чувствовала себя победительницей. Она возвращалась в Лувр, чтобы царствовать через Анну Австрийскую, а не для того, чтобы пребывать там в забвении! И когда король вернется… Но до этого еще далеко! По словам Клода, армия готовится покинуть Тулузу, где Людовик был болен, собираясь двигаться в сторону Прованса через области, которые сдавали одна за другой. Немало воды утечет под мостами Сены, прежде чем в галереях Лувра отзовутся эхом властные шаги государя. Нужно с пользой употребить предстоящее время. Так она и сделала. На следующее утро в платье из тафты, переливающейся точь-в-точь как ее глаза, открывающем атласную юбку, белоснежную, как большой отложной воротник из кружев и высокие манжеты, над которыми расширялись рукава с прорезями, украсив шею колье из крупных жемчужин с маленьким изумрудным крестиком, Мария села в начищенную карету с гербами Шеврезов и приказала доставить ее в Лувр, чтобы придать своему возвращению как можно больше блеска, хотя она вполне могла бы пройтись пешком через сады. Но она хотела воспользоваться привилегией, предоставлявшейся только принцам: въехать в карете в парадный двор и выйти лишь у дверей, ведущих в покои королевы. Даже будучи герцогиней и супругой коннетабля, до сих пор она оставляла свою карету у ворот. Лувр в ту пору являл собой собрание разномастных строений, отражающих архитектурные вкусы нескольких эпох. Центральный фасад со стороны Австрийской улицы был полностью средневековым и почти черным. Массивные башни и рвы, наполненные более или менее грязной водой, подъемный мост и первая зубчатая стена, украшенная башенками, увидели свет еще при первых Капетингах. Вторая стена была моложе, а между двумя каменными оградами находились две площадки для игры в мяч, которой любили забавляться король и его приближенные. Вход во дворец был свободным для всех прилично одетых и пеших посетителей. Несмотря на ранний час, уже собралась толпа на мосту, охраняемом лучниками Прево. Двое из них скрестили свои протазаны перед роскошной каретой, запряженной шестеркой лошадей. Тогда Перан гаркнул во все горло: – Дорогу! Дорогу ее светлости госпоже герцогине де Шеврез, принцессе де Жуанвиль, старшей фрейлине Ее Королевского Величества! Один из офицеров подошел, снял шляпу, приветствуя гостью, и дал указание пропустить ее, и Перан направил лошадей под темный свод длинной арки ворот Бурбона. Несмотря на то что король находился на войне, тут было немало придворных, торговцев, финансистов, приехавших из любопытства провинциалов и даже иностранцев. В толпе можно было заметить и нескольких женщин. Всех их направляла французская стража в синих одеждах с красной отделкой. Перед входом в покои королевы стояла одна-единственная карета, которую Мария узнала с удовольствием: карета принадлежала принцессе де Конти, ее лучшей подруге, а теперь и золовке. Охранявшие дворец изнутри швейцарцы в красных плащах с синими обшлагами и коротких белых штанах отдали честь Марии, и она поднялась по лестнице, дрожа от горделивой радости. Она была неотразима и знала это. Не было нужды оборачиваться: она чувствовала на своей спине, на затылке обжигающие взгляды мужчин. Как же приятно было ощущать это после бесконечных месяцев затворничества! В приемной, помимо личной стражи, Мария обнаружила шевалье де Жара, Франсуа де Рошешуара, одного из шталмейстеров королевы. Он беседовал у окна с юным шлейфоносцем Пьером де Ла Портом, прозванным не так давно «вешалкой» Анны Австрийской. Первый с жаром поспешил навстречу Марии. – Наконец-то, госпожа герцогиня! Вы и не представляете, как же я рад вашему возвращению! – Неужели? Если вам так меня недоставало, что же вы не приехали ко мне и не рассказали об этом? – Я бы не посмел, и, по правде сказать, я особенно рад за королеву! У нее такая скука с тех пор, как вы нас покинули! Двор уже не тот без вашей улыбки. – Чем же занимается теперь королева? – Она молится все больше и больше! За здоровье короля, за его победы, за своих испанских родственников, за отца, брата, сестер, ибо на этот раз наш государь сражается не с ними! Она советуется со своим исповедником, жжет повсюду свечи, и я уверен, прости Господи, что она вместо духов поливает себя ладаном! Это уже не Лувр, а Эскориал. Мы скучаем гораздо сильнее, чем у королевы-матери! Впрочем, ее здесь нет! Вы, конечно же, не знаете, что она пустилась вслед за королем, чтобы разделить с ним славу! – Бог ей в помощь! А теперь утешьтесь! Я здесь именно для того, чтобы вернуть Ее Величеству радость жизнь. Она сейчас одевается, я полагаю? – Да еще как! С тех пор как королева потеряла ребенка, донья Эстефания заправляет всем и заставляет ее носить траур! – Какая нелепость! Придворный траур по близким родственникам длится всего лишь месяц. Что уж говорить о зародыше! Да и прошло уже добрых пять месяцев! О чем только думают фрейлины? – Старуха де Монморанси, соблаговолившая вернуться к своим прежним обязанностям после… мммм… отъезда вашей милости, как говорят англичане… – Который все восприняли как грядущую опалу? – Если вам так угодно! Так вот она вернулась на прежнее место и поет хором с дуэньей. А на фрейлину, отвечающую за королевские туалеты, госпожу де Верней, все эти события оказали такое воздействие, что она старается как можно чаще болеть. Разумеется, она не чувствует в себе достаточно смелости, чтобы противостоять в одиночку семейству д’Альберов! Антуанетта де Верней приходилась сестрой де Люину, де Кадне и де Бранту. Она любила Марию, и та отвечала ей взаимностью, но, конечно же, Антуанетта предпочитала показываться как можно реже, пока судьба золовки оставалась под вопросом. – О господи! Я вернулась вовремя! Но, кажется, я видела внизу карету принцессы де Конти…. – Да, но ее здесь нет. Приехала лишь служанка с подарком для Ее Величества… Мария одарила собеседника обольстительной улыбкой и протянула для поцелуя руку, которую он задержал в своей чуть дольше, чем того требовали приличия. – Благодарю вас, шевалье! Благодаря вам я теперь знаю, как обстоят дела! Доложите обо мне, пожалуйста! Докладывать отправился Ла Порт. Он провел герцогиню через прихожую, где хранилось столовое серебро и которая одновременно служила столовой, затем через Большой Кабинет, где пол был выложен плиткой и покрыт роскошным турецким ковром. Здесь стояли также кресла, стулья, столы из эбенового дерева и высокие серебряные канделябры с красными свечами; сундуки, драгоценные вазы, несколько книг в богатом переплете, на одном из кресел лежала забытая гитара, прекрасно дополняя убранство этой прекрасной комнаты, окна которой, как и окна апартаментов, выходили одновременно в Квадратный двор[8 - Гораздо меньших размеров, чем нынешний.] и на Сену. Здесь постоянно находился секретарь. Затем они проникли в комнату, самую просторную и самую роскошную из всех, имеющую к тому же балкон, выходящий на реку. Позолоченные резные панели из дерева, лепные украшения и расписанный яркими красками потолок служили обрамлением для стоявшей на возвышении кровати, прикрытой пологом из парчи, расшитой золотом и серебром. От остальной части комнаты кровать была отделена балюстрадой из литого серебра, к которой крепились канделябры с зажженными свечами. Гобелены, уже не фламандской, а французской работы,[9 - Генрих IV выписал из Фландрии двух мастеров по вышивке, Франсуа де Ла Планша и Марка де Комана, поселив их в доме, принадлежавшем богатому семейству Гобеленов.] довершали роскошное убранство, дело рук Марии Медичи, которая, приехав в Париж, пришла в ужас от ветхости старого Лувра, где ей предстояло жить. И она поселилась у Гонди, своих соотечественников. Когда семь лет назад, в 1615 году, Людовик XIII женился на инфанте, королева-мать ограничилась тем, что перенесла личные вещи, главным образом бесчисленные драгоценности, в свои апартаменты на первом этаже с выходом в сад и в антресоли дворца. Осталось, однако, множество сундуков из дерева ценных пород, в которых частично хранился королевский гардероб (остальные платья находились у фрейлины, отвечающей за туалеты королевы, и у горничных[10 - Платяных шкафов в ту пору еще не существовало.]), расставленных поблизости от туалетного столика, за которым сидела королева в длинном халате из белого атласа, накинутом поверх сорочки, расшитой серебряными и фиолетовыми нитями. Вокруг нее суетились старшая горничная мадам де Бельер, две-три служанки, а также лакей, который как раз собрался унести кувшин и хрустальную чашу, после того как Ее Величество закончила омовение с помощью большой губки, предназначенной исключительно для этой цели. Наступила очередь причесываться, и донья Эстефания де Виллагиран, переименованная в Стефаниль, готовилась приступить к делу. Типичная испанская дуэнья, она была уже в годах, худая и темноволосая, сухая, точно сушеная слива, и прямая, как доска, в своих фижмах, сделанных из железа, как полагали фрейлины. Она вырастила королеву, и та питала к ней своего рода почтение, что вызывало раздражение у французских дам. Имя мадам де Шеврез, громко произнесенное Ла Портом, произвело эффект, подобный булыжнику, попавшему в пруд с лягушками. Стефаниль выронила гребень с возмущенным воплем, а все прочие обернулись к дверям, в которые молодая женщина только что вошла быстрым шагом и присела в глубочайшем и почтительнейшем из реверансов. В порыве чувств королева, внезапно повеселев, поднялась и подошла к ней, протягивая руки навстречу: – Вы, Мария? Какая радость! Король, мой супруг, стало быть, снял с вас наказание? – По всей видимости, это так, раз я здесь! И бесконечно счастлива, что вновь могу запечатлеть поцелуй на руке моей королевы! – О, на это раз я вас поцелую! Вы даже не представляете, какую радость вы мне доставили! Две женщины расцеловались посреди этой роскошной комнаты, и картина эта поистине заслуживала кисти художника. Почти ровесницы, с разницей всего лишь в год, они излучали равный блеск. Практически ничего испанского не было в этой зеленоглазой инфанте с белокурыми шелковистыми волосами и светлой, легко краснеющей кожей, ибо она отказывалась накладывать маску, в отличие от всех кокеток, и слишком часто подвергала свое лицо воздействию непогоды и насекомых. Чуть крупноватый нос не портил общего впечатления, а маленький круглый и пухлый рот так и притягивал взгляд своей очаровательной свежестью. Несмотря на небольшой рост, Анна Австрийская отличалась прекрасным сложением, обладала кожей фарфоровой белизны и самыми прекрасными и изящными руками, какие только можно себе вообразить. Пока она вновь усаживалась к большому венецианскому зеркалу, Мария принимала приветствия других дам. Лишь одна из них, чье присутствие Мария заметила не сразу, поскольку та держалась в тени кровати, подошла с неприступным видом и окинула ее взглядом с ног до головы: – Могу ли я узнать, являетесь ли вы по-прежнему старшей фрейлиной? – Мое присутствие должно было бы избавить вас от необходимости задавать подобные вопросы, мадам де Монморанси! К тому же мне следовало бы удивиться: я полагала, что вы отказались от своей должности? – Поскольку вас здесь больше не было, у меня исчезли все поводы, чтобы отказываться от службы Ее Величеству, и на этот раз я не отступлюсь. – Нет? Вам придется! Вас разозлило, что должность старшей фрейлины досталась более молодой и более благородной, чем вы? – Вам, видимо, неизвестно, что Монморанси – первые христианские бароны королевства? – Но не ваши предки Бюдо! Поговаривают даже, что вы заключили сделку с самим мессиром Сатаной, чтобы, как вы говорите, первый христианский барон королевства, коннетабль герцог де Монморанси, женился на скромной Луизе де Бюдо. – Скромной, но из благородного семейства! У д’Альберов-то не бог весть какие предки! – Но я-то из рода Роанов, и в моих жилах течет кровь королей Бретани. И нынче я принцесса Лотарингская! Кому ж, как не мне, быть старшей фрейлиной? Будьте благоразумны, мадам. Отныне я ведаю всем в покоях королевы! Застывшее лицо пожилой женщины (она была на тридцать лет старше Марии!) внезапно пожелтело, точно от прилива желчи. – Смотрите, как бы вам не пришлось поплатиться за вашу дерзость. Королева еще не получила никаких посланий на ваш счет от своего царственного супруга. В это самое мгновение в дверях показался секретарь с письмом на подносе. – Послание Ее Величеству! – объявил он. – Королевская почта! Его появление заставило двух соперниц умолкнуть. Анна Австрийская, прислушивавшаяся к спору, не зная, как его прекратить, поспешила ознакомиться с содержимым конверта, и ее озабоченное лицо прояснилось. – Дамы, я думаю, здесь нечего добавить. Король, мой супруг, настоящим письмом сообщает мне, что, принимая во внимание заслуги герцога де Шевреза, он согласен с тем, чтобы герцогине были вновь возвращены ее обязанности и прерогативы. Тон королевы подразумевал ответную тишину, но мадам де Монморанси была в такой ярости, что не обратила на это внимания. – Ну, коли так, я уступаю место! Никогда в жизни я не стану подчиняться какой-то… потаскухе, пусть даже она принцесса! И я дойду до самого короля, поддавшегося проискам этого простака де Шевреза! И после самого чопорного реверанса фрейлина покинула апартаменты с поджатыми губами и высоко поднятой головой. Мария проводила ее насмешливо – довольным взглядом, после чего быстро развернулась на каблуках и подошла к королеве, перед которой горничные разложили платья темных расцветок с едва заметной вышивкой, самым веселым из всех цветов был темно-бордовый, который даже у епископа не вызвал бы интереса. В это же самое время донья Эстефания готовилась причесывать королеву. Мадам де Шеврез вмешалась: – Что вы делаете? Где дама, ответственная за королевский туалет? Это она должна заботиться о прическе Ее Величества! – Мадам де Верней больна, как обычно! – сказала мадам де Бельер. – В таком случае я беру это на себя! Сняв перчатки, Мария бросила их на кресло и заняла место позади Анны Австрийской, взяв гребень из рук дуэньи, которая фыркнула, как рассерженная кошка. Одновременно Мария окинула взглядом предложенные туалеты. – Это что такое? – презрительно произнесла она. – Разве кто-то недавно умер? – Королева потеряла плод, и король сейчас воюет… по крайней мере, таково мнение доньи Эстефании, – прошептала мадам де Шавиньи. – Что за глупости! Король одерживает одну победу за другой, а плод не успел даже толком сформироваться! Уберите эти платья! Сейчас июль, черт возьми! Мне нужны легкие ткани, что-нибудь светлое! Анна мягко запротестовала: – Не слишком, моя милая! Я собираюсь после полудня совершить поездку к обители кармелиток в Шайо. – Это вовсе не повод одеваться так же, как они! Впрочем, чтобы не слишком их шокировать, я предлагаю серое атласное платье с юбками и прорезями из белого атласа. И жемчуг. Много жемчуга! Его блеск усиливает блеск королевы. Ну же! Живее! Атмосфера совершенно переменилась. Анна вновь улыбалась, радуясь возвращению подруги, дамы вокруг нее непринужденно болтали, в то время как ловкие пальцы Марии трудились над прической. Она быстро причесала свою госпожу по собственному вкусу, с помощью шпилек уложив массу светлых волос в низкий шиньон, унизанный жемчужинами, и оставив несколько легких локонов вокруг лица. – Вы, наверное, о многом хотите мне рассказать, Мария? – заметила королева, глядя на себя в зеркало. – Да, мадам! Но я предпочла бы сделать это наедине. – У нас еще будет время! Я больше не хочу расставаться с вами и дам распоряжение приготовить ваши прежние апартаменты… – Под самой крышей? – вырвалось у Марии, безо всякого удовольствия вспоминавшей жалкую клетушку, которую выделил ей после смерти де Люина Людовик XIII и в которой она произвела на свет свою младшую дочь. – Нет. Те, прежние, прямо над этой спальней, и мы вновь откроем маленькую лестницу! – Разве она закрыта? Юная королева одарила свою вновь обретенную старшую фрейлину одной из своих редких лучезарных улыбок, способных открыть даже самые закрытые сердца. – Это был путь дружбы, Мария. Я не могла допустить, чтобы им пользовалась другая дама. Тронутая этими словами, Мария оставила флакон ароматического масла, которым она собиралась сбрызнуть уже готовую прическу, чтобы, опустившись на одно колено, припасть губами к руке королевы с таким чувством, которое удивило даже ее саму. До сих пор испанка была для нее красивой дурочкой, невинной и покладистой, ограниченной жесткими условиями положения инфанты, более или менее запуганной мужем и весьма эгоистичной. Свидетельство подобной привязанности меняло ее планы на будущее: до сих пор Мария рассчитывала использовать Анну для того, чтобы отомстить обманувшему ее королю. Теперь же она дала себе слово если не сделать Анну счастливой, то по крайней мере принести ей хоть частичку счастья. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/zhuletta-benconi/mariya-koroleva-intrig/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Анжелика де Верней была дочерью Генриха IV и Генриетты д’Антраг, маркизы де Верней. (Здесь и далее примечания автора.) 2 Так часто называли бордоское вино. 3 Меченый– прозвище герцога де Гиза. 4 Полуостров на северо-западе Франции, в Нормандии. 5 Так называли тогда прием пищи в полдень. 6 Знаменитый архитектор того времени. 7 Шестьдесят лет спустя это замок был разрушен, и на его месте был возведен новый, сохранившийся до наших дней, по проекту Мансара. 8 Гораздо меньших размеров, чем нынешний. 9 Генрих IV выписал из Фландрии двух мастеров по вышивке, Франсуа де Ла Планша и Марка де Комана, поселив их в доме, принадлежавшем богатому семейству Гобеленов. 10 Платяных шкафов в ту пору еще не существовало.