Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Бегемот (сборник)

Бегемот (сборник)
Бегемот (сборник) Александр Михайлович Покровский В этой книге читатель встретит новых и старых героев, затянутых в воронку нынешней жизни, полной как комических ситуаций, так и подлинного драматизма. Как они справляются с бурными испытаниями, что противопоставляют наглому натиску времени – об этом повесть «Бегемот». Острое слово, искрометный юмор, фразы, становящиеся поговорками, – стилеобразующие особенности прозы замечательного писателя, делающие чтение книг А. Покровского самым настоящим удовольствием. Александр Покровский Бегемот (сборник) Россия – единственное государство, где можно сбыть мечту.     Астольф де Кюстин «Россия в 1839 году» МЕТАБОЛИЗМ О героях – только незначительное.     Максимы и мысли узника св. Елены Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза МОЖНО НАЧАТЬ ТАК: Я стою на скале лицом к морю, и плотный войлок моих чудных волос треплет северный ветер. А вода – вот же она – у самых ног. Плещется. Я раскидываю руки, словно пытаюсь обнять этот мир. В этот момент на меня наезжает камера, потому что меня снимают для истории. Истории Российского флота, разумеется, потому что я уже внес кое-что в эту историю и еще – ого-го! – сколько еще внесу. Камера продолжает наезжать. Видно мое лицо крупным планом с раздувающимися ноздрями. «Это все мое, – говорят мои блестящие глаза, – мое, я все это охраняю». Я продолжаю стоять с голыми руками, с непокрытой головой, с блестящими глазами на совершенно голой скале. Камера отъезжает. Вид сверху: я превращаюсь в точку, затем скала превращается в точку, потом залив превращается в точку, за ним – море и вся планета. МЕТАБОЛИЗМ Идем мы домой с боевой службы. Отбарабанили девяносто суток, и хорош, хватит. Пусть им дальше козлы барабанят. Подходим к нашим полигонам, а нам радио: следовать в такой-то квадрат и так куролесить суток десять. И все сразу же настроились на дополнительные деньги. Но командир нам разъяснил, что к деньгам это растяжение не имеет никакого отношения, боевую службу нам засчитают по старым срокам, а это – как отдельный дополнительный выход в полигоны. И народ заскучал. Видя такое в населении расстройство, командир вызывает доктора и говорит: «Так, медицина! Срочно найди какого-нибудь подходящего матроса и чтоб у него сиюминутно разыгрался аппендицит. Тогда я дам радио и нас сразу в базу вернут». И док немедленно нашел нужного матросика и сказал ему: «У тебя сиюминутно разыгрался аппендицит, но не бойся, на два дня ляжешь в госпиталь, а потом я за тобой приду». Сказано – сделано: мы радио – нас к пирсу. А на пирсе уже дежурная машина и дежурный военрез. Док берет бутылку спирта и к нему: «Слушай! Вот тебе спирт. У парня ничего нет. Ты подержи его два денечка, а там и колики пройдут». Но как только мы передаем тело, нас опять мордой в море, в тот же самый полигон, в котором мы не доходили. Так что с ходу к мамкам попасть не получилось. То есть ни женщин, ни денег. То есть налицо горе. Ну, естественно, с горя все напиваются, как последние свиньи. Корабль плывет во главе с командованием, а на нем все лежат. Зам, катаракта его посети, ходит по кораблю, проверяет бдительность несения ходовой вахты, а его в каждом отсеке встречают трупы, застывшие в разнообразных позах, а доктор его успокаивает – мол, это все из-за свежего воздуха: произошла активизация процессов метаболизма в организме и организм с ней не справляется, вот и спит. Зам терпел все эти бредни до последнего. До того, пока не обнаружил начхима, лежавшего на столе на боевом посту безо всякого волнового движения, а изо рта у начхима тухлыми ручейками вытекали его личные слюни. Я вам скажу по этому поводу, что лучше уссаться в кровать по случаю собственного дня рождения. Зам вылетел с криком: «Начхим пьян, сволочь!» – и тут уж группе командования пришлось-таки заметить, что что-то действительно на корабле происходит. Начхима вызвали в центральный, но по дороге ему изобрели легенду, по которой последние дни ему абсолютно не моглось, совершенно не спалось и он у доктора выпросил сонных таблеток, ну и, опять же, метаболизм… – Какой, в монгольскую жопу, метаболизм?! – орал зам так, что за бортом было слышно, но все участники событий стояли на своем. Зам орал, орал, а потом ушел в каюту и оттуда уже позвонил доктору: – Что-то у меня голова разламывается, не могу уснуть. Дай чего-нибудь. И доктор дал ему «чего-нибудь»… особую наркотическую таблетку. Зам как скушал ее, хвостатую, так сразу же упал головой в борщ, разломил тарелку и напустил слюней значительно больше, чем начхим. И были те слюни и гуще и жирней. – Доктора! Доктора! – орали вестовые и таскали тело заместителя туда-сюда, спотыкаясь о вскрытые банки из-под тушенки. Доктор явился и установил, что зам спит, а слюни у него из-за таблетки. – Ну вот видишь, – говорил ему потом командир, – и у тебя слюни пошли. ДЕМИДЫЧ У нас Демидыч в автономке помирал. Сорок два года. Сердце. Командир упросил его не всплывать, потому что это была наша первая автономка и возвращаться на базу ему не хотелось. – Дотерпишь? – Дотерплю… И терпел. Ему не хватало кислорода, и я снаряжал ему регенерационную установку прямо в изоляторе. – Хорошо-то как, – говорил он и дышал, дышал. – Посиди со мной. И я садился с ним сидеть. – Вот здесь болит. И я массировал ему там, где болит. – Помру, – говорил Демидыч, и я уверял его, что он дотянет. – Ты человек хороший, вот ты мне и врешь, думаешь, я не чувствую? А потом он мне начинал говорить, что кругом только и говорят о том, что раз я не пью, значит закладываю. – Дураки, конечно, но ты смотри, они ведь подкатывать под тебя будут, чтоб действительно всех закладывал, ну ты знаешь, о ком я. Грязь это, Саня, какая это грязь. А ты… в общем, дай я тебя поцелую, чтоб у тебя все было хорошо… Вот и хорошо… хорошо… И он, поцеловав меня в щеку, отворачивался. Тяжело было к нему ходить. Если я не приходил несколько дней, Демидыч всем жаловался: – Химик ко мне не ходит… «Ой вы, горы дорогие, леса разлюбезные, дали синие, ветры злобные…» – как я где-то читал. Я тогда читал всякую муть, потому что ничего особенного читать не дозволялось. А Демидыча хоронили уже на земле. Дотянул. МЕЖДУ ПРОЧИМ Между прочим, один мой знакомый вышел на пенсию, в запас, и стоя перед зеркалом с утра, решил, как водится, прыщик себе выдавить. Выдавил прыщик с видимым удовольствием, угорь рядом с ним прихватил, ухмыльнулся, подмигнул себе и крякнул, а вечером помер от непонятной болезни. Говорят, причиной столь мощного недомогания послужил тот самый прыщик, появившийся у него незадолго до выхода в запас. А друзья на поминках вспоминали его по-разному, все больше с любовью, неизменно добавляя: «Ничего себе туй на лбу выдавил!» И пенсия его пропала. Вся отошла стране любимой, потому что до этого момента он как раз с женой развелся и поделил белье и чемоданы, а жена пробовала потом восстановить свое отношение к его пенсии, собственно говоря, задним числом, но ничего у нее, по-моему, не получилось. ВАЛЕРА Валеру все время пытались убить. И не то чтобы это были люди – нет, скорее всего, так складывались обстоятельства. Можно сказать, судьба, взяв в руки молоток, ходила за ним по пятам. То он упадет с крыши двухэтажного дома в крыжовник, то полезет на старую березу за опятами, которых и без того вокруг на пнях сколько угодно, а потом сорвется с нее, да как гакнется задом о бревно, да так и останется в таком положении на некоторое время. И все-то судьбе не удавалось уложить его на досочку, сделать по бокам бордюрчики и прикрыть всю эту красоту сверху крышечкой. Валера из всех испытаний выходил с улыбкой гуинплена на устах сахарных. А в море, когда они всплыли перед носом американского авианосца, выходящего из базы Якасука – каково название, – их тут же надело жопкой на морду этому носорогу. Винт вместе с гребным валом мигом вошел внутрь прочного корпуса, и образовалась дыра, в которую и трамвай безболезненно влезет. А Валера в это время как раз наклонился, чтобы подобрать что-то с палубы, и вал с винтом прошли у него над головой. Хорошо еще, что авианосец какое-то время нес нашу букашку на себе, а то б утонули, волосатой конечности дети, не приходя в сознание, тем более что на всем корабле все, что могло летать, летало какое-то время, а потом свет померк. Но, слава Богу, пришли в себя, задрали попку или что там у них осталось так, чтобы вода не сильно внутрь захлестывала. Приподнялись, утопив свой нос, изогнули спинку, как жуки пустыни перед метанием зловонной жидкости, и в таком исключительном положении дали радио, что, мол, случилось тут нечто этакое каверзное, может быть даже небольшое повреждение суставов, но думаем, что сумеем все ликвидировать сами и даже сможем своими силами добрести до базы. А авианосец развернулся и пошел назад делать себе пластическую операцию. Он пытался, конечно, предложить нашим свои услуги, но от помощи заклятого врага тут же отказались. Можно сказать, с энтузиазмом и возмущением отвергли. И пошли они в базу сами. Мать моя родила своевременно! Двое суток их носило по волнам без света, без пищи и с такой дырой в упомянутой заднице, что дрожь промежность пробирает, потому что вибрируют волоса. А они все страшились доложить, что, мол, ничего не придумывается, люди, помогите. Наконец преодолели они этакое свое природное смущение и полетело на далекую родину короткое сообщение о том, что утонем же скоро, едрит твою мать, дети звезды. И немедленно, на всех порах, рывками, всех свободных от вахт туда. Туда, чтоб вас вспучило дохлыми раками! На помощь! И довели бродяг за ноздрю до родного причала. Только один Валера сошел на берег со счастливой улыбкой, и сказал он тогда фразу, не совсем, может быть, понятную окружающим: «Ну все, суки, теперь-то уж точно на берег спишут!» И он был прав. После этого всех списали на берег. ПЕРЕСЧЕТ ЗУБОВ Если тихонько подняться по ступенькам трапа со средней палубы, можно незаметненько заглянуть в центральный и посмотреть, что там происходит. В середине центрального в кресле с огромной спинкой сидит старпом. Старпом спит. Он как только садится в кресло – немедленно засыпает. Интересно, почему старпом спит на вахте? Отвечаем: он спит, потому что здесь единственное место на корабле, где он не ощущает тревоги, тут он уверен в себе, в окружающих людях и механизмах, поэтому сел, дернулся два раза и отключился, и рот у него открывается так, что можно при желании пересчитать все его зубы – не выпали ли, все ли там где надо. Артюха – клоун центрального и в то же время старшина команды трюмных – регулярно это делает. Присаживается рядом с открытым старпомовским ртом, улыбается потаенной улыбкой беременной женщины и начинает считать: «Раз, два, три, а где наш корявенький?» Было бы неправильно сказать, если можно так выразиться, что весь центральный в восторге от этой затеи. У нее есть яростные противники и не менее жаркие почитатели. Между ними всякий раз возникает спор: стоит ли считать старпому зубы или нет. Некоторые утверждают, что среди серых будней автономки это делать необходимо, мол, ничего так не будоражит кровь, как чувство опасности для ближнего – а вдруг старпом захлопнет пасть, а Артюха не успеет выдернуть палец? Как он потом все объяснит? Другие же, судя по выражению их лиц, готовы удавить Артюху и всегда пытаются это сделать, но бродяга начеку и удирает во все лопатки на свое законное место при малейшем намеке на преследование и там уже мерзко хихикает. Все это возбуждает центральный и на какое-то время наполняет его жизнью. Особенно в ночные часы, когда кажется, что по кораблю ходят только призраки. Вот мелькнула чья-то тень; оглянулся – нет никого. И все так таинственно, и никак не отделаться от мысли, что за тобой наблюдают из щелей на подволоке, из-за электрощита. Стоит еще открыть лючки в каюте, чтоб заглянуть на кабельные трассы. Они тянутся вдоль борта. Там пыль. Там прохладно, а в высоких широтах и холодно. Скорее всего, здесь и обитают призраки. Именно из всех этих щелей они являются по ночам в каюты и пугают людей во сне. И еще они веселятся: усыпляют старпома в центральном и сообщают Артюхе желание пересчитать ему все его зубы. ИДИЛЛИЯ В последнее время мы с америкосами очень дружим. Я имею в виду наш противолодочный корабль и их крейсер. Так везде и ходим вместе, как привязанные. Держим дистанцию и все такое прочее. А то потеряешься еще, не приведи Господь, ищи потом друг друга, нервы трать. Мы даже друг дружке издалека ручкой делаем – мол, привет, крапленые! Идиллия, в общем. На каждого охотника по жертве. Боевая идиллия. Но однажды эта наша идиллия оказалась прервана самым неожиданным образом. Как-то утром раздается из каюты командира: «Гады! Боевая тревога! Торпедная атака!» Мама моя! Все обомлели, но потом – делать нечего – бросились: «Аппараты с правого борта товсь!» – звонки, прыжки, и уже дула развернули, и уже застыли у агрегатов. Только кое-что осталось нажать. Такую незначительную кнопочку. Америкосы описались. Они даже сообразить не успели: повыскакивали на палубу кто в чем и орут: «Русские! Не надо!» Да нам и самим не хочется. А тут еще командир из каюты чего-то не появляется, чтоб управление огнем взять целиком на себя. Пошли на цыпочках проверить, как он там. А он стоит посреди комнаты, неуемная трахома, держит у уха кружку и говорит: «Готов нанести удар по оплоту мирового империализма». С ума сошел, представляете! Мы тихо попками дверь прикрыли и бегом торпедеров от торпед оттаскивать. А америкосам проорали: «Ладно, мокренькие, на сегодня прощаем!» ПЕДИКЮР Заму нашему никто никогда не делал педикюр. Это не могло продолжаться до бесконечности. Что-то должно было случиться. И случилось: педикюр ему сделали крысы. У нас на корвете крыс – тишкина прорва. Они у помощника даже ботинки съели. Те стояли у него под умывальником задумчиво задниками наружу, и когда помощник их поправить собрался, коровий племянник, и на себя потянул, то оказалось, что только задники у него и остались. А у старпома, который забыл яблоко в кармане кителя, они сожрали весь китель, в смысле нижнюю его часть, пройдя насквозь от кармана до кармана. Ну, а заму сделали педикюр. В тропиках у нас все ходят в трусах и сандалиях на босую ногу. А у зама пятки, видимо, свисали со стоптанных сандалет и касались пола, пропитанного всякими ароматами. Особенно на камбузе, где зам любил у котлов задержаться, можно было многое на них насобирать. Сами понимаете, зам у нас ног не моет. А спит он у нас очень сладко. Собственно говоря, как всякий зам. Вот ему крысы ноги-то и помыли, а заодно и соскоблили нежно. Он даже не проснулся. А когда проснулся, то обнаружил, что кожа на подошвах стала тоньше папиросной бумаги и ходить больно. Смотрим, зам выползает на верхнюю палубу в белых носках и ходит как то странно – все на цыпочках, на цыпочках. А Вовка Драчиков как увидел это безобразие, так нам и говорит: – Давно я мечтал, дети, чтоб наш зам сошел с ума и в безумье своем сплясал танец маленьких лебедей. ЛЮБОВЬ И ГОСУДАРСТВО Нет у нас памятника любви к государству. Сама любовь есть, а вот памятника нет. – А зачем вам памятник? – Чтоб припасть. – А зачем припадать? – Чтобы любовью изойти. – А зачем вам требуется изойти? – А затем, что хранить ее вредно. Как-то я видел старушек, у которых от долгого ношения в себе этой любви губы искривились и пена ржавая изо рта пошла. И все это с такими всхохатываниями и взбулькиваниями, что и вспомнить страшно. Вот что бывает, если любовь есть, а излить ее не на кого. Даже места такого нет. И приходишь куда-нибудь туда, где, как тебе кажется, помещается государство, и говоришь: – Я к вам. Не ожидали? Государство – это вы? А они говорят: – Мы не государство. Мы – помещение. Что же оно тогда? А когда я вспоминаю исторические примеры, то на ум приходит выражение одного французского короля: «Государство – это я!» – и я сразу же проникаюсь уважением. Вот человек! Не побоялся назвать себя государством. Не побоялся принять на себя любовь, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А может, и у наших нужно только спросить: – Люди! Вы случайно не государство? – Нет, – говорят тебе, – мы только обязанности временно исполняем. То есть государство – это что-то неуловимое, но необходимое, как всхлип после рыданий. Вот поэтому нужен памятник. Чтобы припасть. ВОТ ОНИ Вот они – последствия полового голода. Втиснули меня в автобус. Меня – офицера с двумя сетками пищи и воды. Втиснули и сжали со всех сторон. А тут еще фуражку сзади с головы толкнули, и она полезла у меня вперед. Ни черта не видно, и сделать ничего не могу, потому что руки у меня внизу, вместе с сетками. Я ее глазами, несомненно, поднимаю, а она ни в какую. А правая рука упирается какой-то девушке в лобок, и она начинает об нее тереться. И у меня сейчас же Герасим встал. Я ему говорю про себя: «Гера-сим! Ге-ра-сим!» – а он становится все упорней. А впереди ощущается зад мужчины, и он чувствует, что там у меня происходит, и ерзает, ерзает, чтобы обернуться ко мне возмущенно, но ничего у него не получается. А у меня фуражка на глазах. Можно, конечно, ему сказать: «Мужик, это потому, что я ничего не вижу», – но это будет не вся правда. Потому я ему шепчу: «Это не на тебя! Это не на тебя». СЦЕНА Офицер опаздывает на службу. Ему остается миновать КПП перед входом в здание, чтоб очутиться на рабочем месте, и он влетает на него, запыхавшись, и напарывается на дежурного, который поставлен здесь записывать всех опоздавших. Но опоздавший в звании капитана третьего ранга, и ему так не хочется попадать в списки, и потому он кривится, у него на лице страдания, как у хирургического больного. Дежурный – старший лейтенант, и ему тоже неудобно, он не очень-то хочет записывать и, чтоб как-то выйти из положения, он начинает говорить: – Видимо… по причине транспорта… Понимаете ли, капитан третьего ранга даже не знает пока, по какой он причине опаздывает – не успел обзавестись, и он так радуется этой подсказке, что у него меняется лицо, и от этой быстрой смены он то ли всхохатывает, то ли всхлипывает, то ли после бега все еще не в себе. Он начинает говорить: – А я. даже. вообще. а я-то. я-то думаю. И тут медленно, не сразу, не в лоб, а исподволь – и это заметно по его внешности – он начинает понимать, что его записывать не собираются, что ему протягивают руку помощи, и вот он уже кашляет, а потом и каркает от радости: – А я-то (кар)., я-то.. И вот уже неописуемое счастье овладевает им в полной мере, с ним случается пароксизм, катарсис и все такое. – Я-то… – хрипит он остатками воздуха в легких, – я-то думаю… И вот он уже смеется, потому что глупо, правое дело, глупо же, хватает старлея за плечо и, наклонившись к его животу, задыхается от овладевшего им только что смеха: – А я-то., я-то… – смех душит его. – Я-то (ха-ха)… ду. ма. ю… (хи-хи-хи)… а ты стоишь… здесь… (он надрывается, почти визжит) ро… ди… мый… ну ты и стой, давай, стой… УТРЕННИЕ СУМЕРКИ Мороз в тридцать градусов. Залив парит. От него отделяются серые лохмотья, готовые зацепиться за что угодно. Из тумана торчит лодочный корпус. Рядом с трапом – вахтенный. На нем ватник, валенки, рукавицы, канадка, тулуп, а он все равно превратился в ледышку. На груди бесполезный автомат – он не сделает ни одного выстрела, хоть в лоб его убивай. Отстоял два часа, и смены все нет. Внутри холодно до боли. Кажется, сейчас треснет на морозе. От остекленения он говорит только: «Суки», – и это беззвучно, одними губами. Не дождавшись смены, он бросает пост и спускается в лодку. На последних ступеньках – ноги-то не гнутся – обрывается и вываливается в центральный пост. Звук такой, будто упало бревно. Вы центральном все стихает, головы поворачиваются на звук. С утра угрожает проверка, и поэтому все напряжены, дежурный что-то только что читал. Он совсем забыл, что «верхушку» не меняли. – Что, – говорит вахтенный, – сменить некому?.. Суки… «Суки» вовсе не относится к офицеру. «Суки» – это вообще. Все всё понимают, никто не в обиде. С вахтенного сваливается автомат, и, не подбирая его, он исчезает в проруби трапа. Пошел в каюту. – Петруша, – говорит дежурный своему помощнику, – Пахомова смена? Что? Я вам сейчас всем по роже настучу. Пулей чтоб был. Все восстанавливается, уже нашли Пахомова, дали ему по шее, подобрали автомат. – Петруша, – говорит дежурный, когда выдалась минутка, – у меня на пульте чайник. Налей этому козлу черненького, а то еще заболеет. Через несколько минут с кружкой кипятка в руке помощник находит вахтенного. Тот так и не добрался до койки. От тепла его развезло, он прислонился к косяку каюты и сомлел, и медленно так потек-потек по стеночке, пока не достиг пола, а там уже, не раздеваясь, повалился набок и затих. Его сморил тот самый сон, во время которого можно трясти человека за шиворот, поднимать-опускать, шлепать его по щекам, а он будет только сопеть и слабо отбиваться, разводя руками, словно избавляется от паутины, или будто он вдробадан пьяным плавает в водоеме. Он так и не раскроет глаз. Они у него склеены самым удивительным клеем на свете. КЛОУН Сколько себя помню – всегда валял дурака. Так удобно, просто. Лучший способ никого к себе не допускать – это прикидываться идиотом: шутить, балагурить, ломать комедию. Они только сунутся к тебе, чтоб вывернуть твое нутро наизнанку, а ты – хлоп! – и испарился. Оставил вместо себя этакого петрушку и исчез. И они начинают его потрошить, а ты смеешься, наблюдая со стороны, как у них здорово все это получается. А про себя думаешь: «Вот бараны! Я – настоящий – совсем не такой и не очень-то вам понравлюсь». Долго так продолжалось. Все считали меня за придурка, и всех это устраивало. Вот только замначпо меня раскусил. О-о-о, это была сказочная сволочь. Он меня понял. Он увидел меня. Я ему поначалу предложил обычную схему: «дурак, ваше благородие!» – а он вдруг говорит: «А вы, Петровский, собственно говоря, совсем не тот, за кого вы себя выдаете». И тут мне стало не по себе. Страшно стало, холодом обдало предстату, и засосало там, где и должно в таких случаях сосать. И я понял, что вот сейчас-то меня и будут препарировать по-настоящему. Со знанием дела. Я почувствовал, что передо мной хирург, вдохновенный мастер, умная, беспощадная бестия. И я буду стоять перед ним бестолочью, а он будет отрезать от меня по кусочку, разворачивать его и объяснять мне мое же устройство. Внутреннее и неповторимое. – Где вы тут у нас? – послышалось со стороны, и он открыл большую папку. – А. ну вот и почитаем. И почитали. Там были все мои выражения, и всякие такие слова, которые я давно забыл, но которые теперь вспомнил: точно, я их произносил. Там был весь я. С комментариями. И хорошо подобран. И понимал он меня правильно. – А ведь вы нас ненавидите, – сказал он и объяснил эту свою мысль очень доходчиво. Я вышел от него мокрый. Снял шапку, вытер лицо и сказал только: – Вот блядь, а?.. В РАЙОН ГЕЛЬСИНГФОРСА Мамины кочки! Силы слабеют, ум помрачается, волосы липнут ко лбу и перо выпадает из рук, а глаза с некоторых пор никто не называет очами – только зенками. И все это после того, как Леха Эйнштейн над Андрюшенькой подшутил. У нас Леха, в общем-то, капитан-лейтенант, и служит он в учебном отряде подводного плаванья, там же, где и мы, в сущности, чешем ляжку по утрам и от щедрот этой страны кормимся. И Андрюшенька Кузин – это наш боевой товарищ, может быть, даже слишком боевой, потому что просвистал нам уже все дыры наружные тем, что он здесь единственный и натуральный моряк, а все прочие – зелень подкильная. Как только встречаешь его на переходе между сортиром и камбузом, так он сразу же: «Наш учебный процесс – полное говно, и если б не я – единственный здесь натуральный моряк…» – удавить его мало. Так, знаете ли, и тянет иногда сомкнуть свои железные пальцы на его чувствительном горле или походя вырвать кадык. И не то чтобы мы против его собственных мореходных качеств – отнюдь, просто слышать это каждый день – крупное испытание для нашей природной доброты и нравственности (что-то из этих двух понятий я, по-моему, перепутал, ну да бог с ним). А Эйнштейном Леху называют за то, что он с Литейного моста падал, и падал он не как все люди: в воду и насмерть, а головой вниз на проезжую часть под колеса проходящему транспорту, потому что пьян был, холера сиплая. После того, как его сложили и склеили, в нем немедленно обнаружилось замечательное чувство юмора и развилась способность подражать любому голосу. Стояли тихие-тихие предновогодние сумерки. С неба вместо снега сыпалось что-то темное и мокрое, и мы сидели в учебном классе и пили за сухое и светлое. Мы – офицеры, конечно, и как нам не пить, если командир нашего учебного отряда, капитан первого ранга Кулешов (А. А.), каждый божий день устраивает нам автономку у пирса, то есть доклад скалозубов (начальников, разумеется) в 22 часа, а развод блядей на ночь (офицеров, естественно) в 23. И начальников он принимает у себя в кабинете, сняв. не штаны, конечно же, как можно было так подумать!.. сняв китель, то есть пребывая перед подчиненными в конце рабочего дня по-семейному, в майке. Так что с такой жизни мы сидим и пьем, и тут через окошко видим, как наша сволочь натуральная морская – Андрюшенька – с журналом через плац криволапит. В дежурку пошел. Он у нас сейчас дежурный, вот он и старается. – Щас, мужики, – сказал Леха, приподнимаясь со своего места, – щас мы ему вкачаем экстракт алоэ, приправленный колючками африканской акации. Потом он снял трубку телефона и попросил девушку соединить его с рубкой дежурного. – Дежурный слушает, – немедленно заблеял Андрюша. – Представляться надо, товарищ дежурный, – оборвал его Леха густым палубным басом, и мы все так и вздрогнули от такой перемены в его голосе, столько в нем было орудийного мяса. – Примите телефонограмму от оперативной базы. – Есть! – В связи с непрерывно ухудшающейся ледовой обстановкой – (а за окнами дождь идет, какой там лед). приказываю вверенными вам плавсредствами (это шлюпками что ли?) организовать срочную эвакуацию имущества первого Адмиралтейского завода в район Гельсингфорса. Старшим на переходе назначаю капитана третьего ранга Кузина. Подписал: командующий. Кто принял? – Капитан третьего ранга Кузин. – Андрюшенька так кажется задохнулся. – А-а. Кузин. Вот вам и флаг в руки. И в жопу тоже, – добавил Леха после того, как положил трубку, после чего мы снова сдвинули кружки. Об Андрюшеньке никто больше не вспоминал. Ну пошутили и пошутили. Мало ли. Пошутили и забыли. А Андрюша не забыл. Он аккуратненько списал телефонограмму в чистовой журнал и потащил ее начальнику штаба. Начштаба у нас мужик умный, поэтому у него возник только один вопрос: – А почему ты старшим на переходе? – Видимо, Алексей Аркадьич, – тут Андрюха непременно надул свою грудь, – командующему известно, что я – натуральный моряк. Разрешите, я сам командиру журнал отнесу. – Нет. Это дело серьезное. Я сам отнесу. И отнес. Командир (в майке, конечно) остановил доклад командиров подразделений и углубился в чтение текста: – «В связи с ухудшением ледовой обстановки. вверенными вам плавсредствами. эвакуацию первого Адмиралтейского., старшим. в район Гельсингфорса.» Слушай, а почему старшим назначили этого придурка? – Видимо, командующему известно о его качествах. – О каких его качествах известно командующему? Нам, например, известно, что он придурок. Какие еще у него обнаружены «качества»? – Мореходные…, наверное. – Да-а?.. Нет, я командующему перезвоню. Ты пойдешь старшим. А кстати, у нас что, кроме первого Адмиралтейского завода есть еще и второй? И тут все командиры подразделений, поскольку их оставили на время в покое, испытав необычайный прилив сил, начинают участвовать. Кто-то из них тут же сказал, что есть и второй, и третий Адмиралтейский завод. – Так…, а Гельсингфорс – это старое название чего? Зеленогорска что ли? – Сестрорецка. – Сестрорецк – это Чукокколо. – Сами вы, мамаша, Чукокколо, тащите словарь. Притащили словарь и оказалось: Гельсингфорс – это Хельсинки. – А как же на дело посмотрят финны? Установилась незначительная пауза. Командир должен был принять решение. И он его принял. – Нужно звонить командующему. – Уже двенадцатый час ночи, товарищ командир. – Ну и что? Дело не терпит отлагательств. Здесь же целый комплекс мероприятий. Командир взялся за трубку. Командующего на месте не оказалось. Оказалось, что он уже давно дома. Командующие иногда оказываются дома раньше своих подчиненных, обеспокоенных эвакуацией в район Гельсингфорса. К телефону подошла жена. Она сказала, что командующий уже спит. – Разбудите его, пожалуйста, скажите, это относительно эвакуации в район Гельсингфорса. Потрясающе. Командующий в одно мгновенье был у телефона. – Товарищ командующий, – голос у командира стал как-то слишком тонок, – мы тут получили вашу телефонограмму относительно эвакуации и уже начали ее отрабатывать, и на настоящий момент у нас только один вопрос: как на это дело смотрит финская сторона. Столь быстрой смены выражений на лице у командира никто не ожидал, и еще очевидцам показалось, что от него во все стороны перья отделились и полетели, отделились и полетели, а потом у него на лице немедленно сделалось выражение – «я член забил в ту тушку туго», и еще он вспотел всем телом, что без кителя было особенно заметно. – Есть, товарищ командующий, – просипел командир сорвавшимся голосом, – есть к вам завтра к восьми утра, – и медленно положил трубку. Установилась тишина, а потом он заорал, обретя заново голос, уже в полную силу: – Где эта сука?! «Эта сука» была рядом: Андрюша стоял за дверью, ожидая незамедлительного применения своим мореходным качествам. И его применили. Его надели на кол. А нас – в двенадцать ночи – всех вывели на плац и построили в одну шеренгу, и специально назначенная комиссия заставляла каждого произносить: «В связи с ухудшением ледовой обстановки…» А Андоюша слушал, чтоб по голосу установить, кто же ему звонил. Так и не установили. И Леху никто не выдал. ВОСПОМИНАНИЯ О БАЛЕТЕ Бестолковые умрут первыми.     Генрих Тиз «Записки 1572 года» ДЕРЖИСЬ, ЛЕЙТЕНАНТ Через пять минут он знал обо мне все: он знал, откуда, куда и зачем. За столиком в углу ресторана он сидел один, и меня подсадили к нему. Я – лейтенант, только из училища, и он – капитан третьего ранга, тужурка, белая рубашка, холодное холеное лицо. Он пил и не пьянел. Когда я сказал ему, что не пью, он только кивнул и не стал приставать. Мне это понравилось, и мы разговорились. Вернее, говорил он, а я только слушал. Ресторан уже перепился, женщин разобрали, и нам никто не мешал. Он говорил так, будто кому-то отвечал и тут же возвращался ко мне. Слова он говорил – как вколачивал, медленно и четко. Столько лет прошло, а я до сих пор помню его голос: –..Мерзавцы, какие мерзавцы, боже ты мой! И такая мразь меня поучает. Море видел только из окошка. И все это размеренно и чинно, на дистанции, сволота., но так всегда было: кто-то плавает, а кто-то пожинает. Ну и где же мы будем служить, а, лейтенант? Еще не знаешь. Просись на атомоходы, лейтенант. Если уж служить маме-Родине, так уж в самой каке.. Правда, везде у нас кака, но там хоть год за два идет. И через десять лет такой, с позволения сказать, жизни, когда пенсия будет у тебя в кармане, ты станешь говорить правду, лейтенант, тебя как прорвет, и слова откуда-то найдутся нужные.. Через десять лет службы на лодках в офицере просыпается человеческое достоинство, так что просись на атомоходы, лейтенант. Гниль подкильная, «вы знали, на что шли». Семнадцатилетним пацаном я знал, на что шел? Изложите в условиях контракта, что я сделаю одиннадцать автономок, а это три года под водой; напишите в бумажке, что в течение восьми лет у меня не будет своего угла и я буду таскаться по знакомым, изложите, что меня будут кидать с корабля на корабль, из базы в базу, сообщите заранее, что меня, может быть, бросит жена, отнимет у меня моих детей, нарисуйте всю мою жизнь, и я посмотрю – стоит ли.. А кстати, где они вообще, условия контракта? Ты женат, лейтенант? Нет? Молодец, не торопись, но учти, лейтенант, казарма для офицера не кончается, даже если он вырвался на берег и снял женщину. Казарма кончается тогда, когда рядом с тобой любимая женщина и твои дети. А вот найти такую сумасшедшую, такую увечную, чтоб за просто так моталась за тобой десять лет по углам, нелегко. У нас жены в Дофе[1 - Доф – Дом офицеров флота.] на чемоданах сидят, пока их мужья, лейтенанты, высунув языки, ищут квартиры, чтоб переночевать; и по десять штук в одной комнатушке – пять лейтенантских пар; и детские коляски у нас могут по ПКЗ[2 - ПКЗ – плавказарма.] ездить, «вы знали, на что шли», суки; роддома нет, бабы рожают на гинекологическом кресле, так их ковыряет бог знает кто. Вот так, лейтенант. Служба бьет сразу копытом в глаз. И ты либо выживаешь – либо мозг вытекает по капле. Жизнь, сверкающая издали, как твой воскресный костюм, на поверку занюхана и наполнена горловым воем забытых богом гарнизонов. И в этой блевотине бытия растут только одни цветы, лейтенант, – цветы надежды. А надеяться у нас можно. Это сколько вам угодно. Отчего бы не помечтать. У человека нельзя отнять его мечты, поэтому человек служит на флоте… Лейтенант флота русского – это Иванушка-дурачок. Червяк не успел превратиться в бабочку, а ее уже иголкой – тык! И на десять лет в гербарий!.. Пока не облетит позолота… Начало тускло, лейтенант, как вырванный глаз уснувшего карася. Хорошо, что ты не женат, оботрись начала, пусть тебя одного помолотят мордой об стол, облупят романтику… И знай, лейтенант, что бы тебе ни говорили о долге, совести, чести – все это слова, и тот, кто их произносит, способен говорить о чужом долге, о чьей-то совести и о какой-то чести. Запомни: существует только твоя семья… Флот России, лейтенант, – явление драматическое и удивительное… Флот оболган газетными щелкоперами, придворными проститутками, блюдолизами и шутами… Флот унижен официальными сводками, обезличен, замазан, затерт, выпихнут крутыми ягодицами государственных мерзавцев на обочину империи и понукаем. И если армия – падчерица у государства, то флот – ее пащенок, пинками ему укажут на его место. Флот бесправен – окрики, угрозы, истерия, втаптывание, уничтожение по капле. Обезличка возведена в ранг принципа. Ты не принадлежишь себе. Тебя просто нет, лейтенант, нет! Офицер продан на двадцать пять лет. Это государственный крепостной! Вещь! Штатная единица! Это галерник, обвехованный со всех сторон; это великий немой, он уже издает звуки, но еще не ясно, какие; он возмущен, но пока не понятно, чем. Для него существует один свет в окошке – дмб[3 - Дмб – демобилизация.], ну, еще перевод, может быть. Есть еще уход в запас через суд офицерской чести, но чести на флоте нет, а значит, и суда нет, есть отвратительная комедь, где ты – главный скоморох. Свободен в пределах веревки. Иногда вешаются. Так происходит естественный отбор – службе-кобыле нужен сильный самец. Мичман на флоте – это рабочая скотина. С ним можно сделать сто угодно. При нем не церемонятся. Перед нижним можно даже раздеться, как перед платяным шкафом. Из матроса медленно, но верно выдавливается человек, выдавливается всем тем хаосом и кошмаром, в котором существует флот. Искалеченная психика вернувшегося с флота парня называется возмужанием, а всей этой мерзости присвоено звание «большой школы жизни». Человека на флоте нет! Есть люди для железа. И железо каждый день. Оно глупое, лейтенант, оно тебя высосет. Подотрутся и выкинут. Через десять лет тебя отпустят с флота – иди, переводись, но ты уже никому не нужен. Флот – это чудовище, пожирающее собственных детей. Прощай, лейтенант, ты хорошо слушаешь – во все глаза. Мы больше не увидимся. Я рад, что высказался. И хорошо, что ты не пьешь, лейтенант, я не знаю, правда, как там дальше у тебя сложится, но пока – хорошо. Не пей. Но учти – флот пьет. Непьющий подозрителен, к нему нужно присмотреться. И все-таки лучше не пей. Пьющим легче управлять – он всегда виноват. Всего не расскажешь, лейтенант, на это ушла бы целая жизнь. Держись, лейтенант, тебе еще все предстоит, у тебя все впереди. Он бросил на стол деньги и вышел. Я вышел позже. Заканчивался 1975 год. У меня было все впереди. КАПИТАН Молодежь. Салаги. Что они понимают. Он не спит третью автономку. Третью! Совсем не спит. Паршин сходил четыре, не вынимая. Но он молодой, Паршин. Ему еще можно. По молодости все можно. Нельзя спать на левом боку. Там сердце. Но там всегда снится жена. Жена. Неужели люди когда-нибудь поймут друг друга? В третий раз одно и то же: кто-то высокий, в сапогах, топчет, давит что-то розовое, уродливое, маленькое, скользкое. Это маленькое извивается, бьется, а раны тут же рубцуются, и урод пищит, тонко пищит. Он кричал – не слышат, он стал бить оконные рамы; кулаком – раз, – и стекла в стороны. Проснулся оттого, что бился в переборку. Нельзя. Так нельзя. Нужно спать. Таблеток целая куча. Как люди спят по восемь часов подряд? Не понимаю. Уже год, как не понимаю – целая груда – и ни в одном глазу. Девяносто на шестьдесят. Давление. На собрание он чуть не упал. Плохо. Ноги ватные. Во рту язык. Сухой. Воздуха. Не было воздуха. Хорошо, что никто не заметил. Прошло. Самая тяжелая в этом году первая. В первую автономку он ждал. Все время ждал. Сейчас тоже, но уже не так. А тогда. Командующий сказал «Жди». Сказал и пожалел, спохватился. Потом говорил какую-то чушь и прихватил за прическу. Старый дурак. И он не спал. Ждал. Каждое всплытие. Людям не сказал, но все и так поняли. Все ждали. Сигнал – и лодка вздрагивает, ракеты толкают ее. Одна за другой. Все! Хоть одна, но дойдет. Обязательно. Одной достаточно – снесет все. Сволочи. О, господи! Психозы начались с середины. Он срывался на мелочах – бросался на всех подряд. Все тогда ждали. Было дело. Три автономки в году – это много. Много. Надо спать…, спать. А у виска бьется: что-то должно случиться… что-то должно случиться. Сколько раз он ловил себя: его успокаивает, если что-то случается и все обходится – сразу отпускает. Спать. Надо спать. Тогда пришли – и сразу под погрузку ракет. И это вместо того, чтоб по домам. Бабы мерзли… начальник штаба орал на строй: – Куда побежали! А строй – мимо! Козел. К женам побежали. К семьям. Сам-то ты сколько капитанил? Одну? Ты, электровеник! Укатаешься еще. И не такие приходили. Он отпустил. Пусть хоть жен поцелуют. Люди же. Не выводились. Всю ночь простояли у стацпирса. После ночи бегали втихаря домой отмечаться. А в шесть утра – назад. Утром ушли. Проболтались без толку. Пришли. Догрузились – и опять в море на стрельбу. Ту стрельбу он до сих пор помнит. Черт знает на чем мы в море ходим. – Ава-рий-ная тревога! Поступление воды во второй! – Чего орешь?! Много воды? – Льет, товарищ командир! Крышку не дожало! – Дожмет! Должно дожать… – Товарищ командир! Скорость вне предела! Ему хотелось крикнуть: «Заткнись!» Потом крутили атаку в кают-компании и помирали со смеху. Анекдот, но три балла есть. По приходе он опять напился. По-черному. Никто ему ничего не сказал. Ни слова. Даже э т и. Они давно ему ничего не говорят. А раньше говорили. Раньше: – Валерий Николаевич, вы не соответствуете высокому званию. Ах ты гнида лощеная, болотная. Он не соответствует, да? А этот выродок соответствует? Он всему соответствует, а я, значит, пьяница? Тридцать автономок только командиром! А у этого хлыща грудь в орденах, как у кобеля на выставке! Это как? Ладно. Не в орденах дело. Не за них служим. Но этот гад, оказывается, родину любит больше, страдает он, а Валерий Николаевич, пьянь залетная, ему мешает, гадит ему Валерий Николаевич! Сволочи… Да ладно, все позади. Он тогда не мог не напиться. Сам не свой был. Люди, дети – все вокруг смеется, дышит, солнце – и все живы. Он привел всех домой. Всех. Он ждал всю автономку и не дождался. Слава богу. Как тут не напиться. А может, и можно было… А-а, ну их…, к аллаху… Опять погрузки – днем и ночью. Учение. Триста тысяч в Норвегии, у наших границ. Триста тысяч! И опять он ждал. Он теперь все время ждет. Не так, конечно, как в первую, но ждет… В первый раз экипаж напился в первый же праздник. Второй раз – во второй. Повально. С залетами и ночевками в комендатуре. Комдив тогда ничего не сказал. Нет, сказал: – Я же просил вас, Валерий Николаевич… Хороший мужик комдив. Что толку с того, что он просил. – Объясните людям, будет отдых, будет…, потом…, я обещаю… Так когда же он будет, товарищ комдив? Во вторую загребли случайно. Некому было идти. Всегда идти некому… Жена ему этого не простила. А он просто никак не мог поверить, что в отпуске, – все шлялся по поселку, шлялся. Вот и дошлялся – загребли. Очнулся в море с первой аварийной тревогой. Потом пришли и – снова в море загнали. Море. Как он тогда сказал тому проверяющему: «У меня нет плохих офицеров». Правильно. Молодцы ребята. С этими можно – в окопы, в штыки, врукопашную. к черту на рога. эти не будут в спину… Мои ребята… Хоть и драть их надо… Всех надо драть… Спать…, спать… «Лодка, как космический корабль, в глубинах океана.» Где он это читал? Писатели! На пузо – и по трюмам! Ползать десять лет в дерьме! По уши! Потом пиши. Сколько хочешь. Если сможешь разговаривать с людьми, если захочешь разговаривать, а не просто кивать. «Космический корабль». Да-а, Солярис. Ночью только вахта – остальные по койкам. И корабль пуст. Переходы, переборки, трапы. Кажется. Это только кажется. Аварийная тревога – и повылетают в трусах. «Космический корабль». Сколько их было, аварийных тревог? Старое железо. «Наша старушка состарилась с нами». С рук до локтей – как кожу сняли. Чувствую. Все. Давно. Пять автономок назад началось: красное мясо, жилы, кровь пульсирует. И по металлу. И каждый шорох – в тело, как удар! Хочется орать, бежать. В центральный. Кажется – вот сейчас надо бежать, вот сейчас. Нель-зя. Нельзя, капитан. Ти-и-хо. Ле-е-жать. Ты просто устал. Ты спи, капитан, спи. Что это? Почему крен? Спокойно – подвсплыли, вот и крен. Качает. Наверху – шторм. Атлантика. Лежа-а-ть, капитан. Что-то должно случиться. Что-то должно… случиться. Тихо. Ничего не случится. Спать, капитан, спать. Вахтенный внизу слишком быстро докладывает, волнуется. Ну-ка, какая смена? Где часы? 18 часов. Вторая смена – это Шишов, он всегда волнуется. Спи, капитан, спи… надо спать. Только не на левом боку. Не на левом. ПРОВЕРКА Штаб. Проверка на самом высоком уровне. На уровне главкома. Все двери кабинетов закрыты. В кабинетах клерки из проверки. Роют клерки. В коридорах прессованная тишина. Вымерло. У входа – дневальный по штабу. Открывается дверь, и входит контр-адмирал. Это инспектор, председатель, старший всей этой шайки проверяющих. Дневальный: – Смирно! Товарищ генерал-майор, дневальный по штабу матрос Козлов! Представился. Адмиралу показалось, что матрос оговорился. – Вы что, не различаете воинских званий? – Никак нет! Различаю! – Ну тогда представьтесь еще раз. – Товарищ генерал-майор!.. Голос у Козлова такой звенячий, что слышно в каждом кабинете. В кабинетах замерло. Затаилось. Ждут. – Вы что? – говорит адмирал. – Не знаете разницы между генералом и адмиралом? – Знаю! – радостно кивает Козлов. Вид у него идиотский, от усердия он просто светится. – Адмиралы, – для убедительности Козлов машет рукой куда-то в форточку, – они ж всегда в море, а генералы, – энергичный кивок в сторону проверяющего, – они постоянно на берегу. После этого пять минут в коридорах штаба было молчаливо, потом адмирал сказал «Мда-а… ну что ж…» – а потом он перетрахал все стадо. МОЛОДОЕ ПОПОЛНЕНИЕ Мы повезем молодое пополнение на Северный флот. Мы получили его в учебном отряде – в Кронштадтской учебке. Принимали трое суток и закончили только сейчас. Теперь на плац строиться. – По-рот-но! В колонну по четыре!.. Становись! – Первая рота, становись! – Вторая рота!.. – Третья рота!.. Пошли. Длиннющая черная колонна. Она похожа на гусеницу. Мы идем на паром. Кронштадтский паром. В него помещаются четыреста пять человек стоймя. Сейчас их у нас примерно столько же. Два часа спустя в Ломоносове к нам присоединяются остальные. Всего будет тысяча. У нас эшелон. Морозно. Когда мы приехали в Кронштадт, нас встретила теплынь, весна – залив в каше. Сейчас холодный, требовательный ветер. Холод вползает внутрь. Мороз – это очень больно. – Товарищи офицеры могут зайти в каюты! Злые барашки пляшут по воде. Хорошо, что одели людей в шинели и шапки. Сами-то мы в пальто. – Уплотниться! Должна войти «Волга»! Раз должна, значит войдет. Это «Волга» командующего. За рулем – мичман. Он смотрит через лобовое стекло на людей, как на стадо. – Уплотниться! Принять влево! Плотнее встать! Кому сказано! Уплотнились, но плохо – «Волга» не входит. – Я сейчас кого-то буду уплотнять! Сейчас я вас уплотню. Перед высоким каптри люди расступались волнами и сжимались, сжимались. Это не наш каптри, он из учебки, командир роты. Их здесь несколько – провожают эшелон. Очень холодно. Даже товарищам офицерам, что забрались в каюты. Матросы просто прилипли друг к другу. Они будут стоять на ветру почти час. Человек быстро привыкает к скотству. Нормальные человеческие отношения воспринимаются как слабость. Через час паром подошел к пирсу. Приехали. – Сгружаться! Люди выдавливаются на причал. – В колонну по четыре. – Первая рота, в колонну по четыре, становись! – Вторая рота. – Третья рота. Сразу все смешалось, потерялось, заорало. – Стой! Принять вправо! Разберитесь по взводам! Как вы здесь стоите?! Каждому встать в свою роту! Проверить людей!. – Куда?! Стой, я сказал! – Равня-яйсь! Я сказал: «равняйсь»! Отставить! Рав-ня-яйсь! Одновременный поворот головы. Смир-но! В затылок чище выровняться! Я должен видеть одну только голову. Вольно! Походным… шагом… ма-рш! Человеческая громада. Неужели мы ею управляем? Вперед по грязи. Мы идем больше часа. Слева показался замок. Это замок Меншикова. Вокруг вековые ели. Мы погрузимся в вагоны в Ломоносово-2. Гиблое место. Вокруг болота, сараи, заборы, дачи. Пришли на место в 21 час. – Стой! Нале-во! Внимание, товарищи! Сейчас двадцать один ноль-ноль, через пятнадцать минут подадут эшелон. С мест не сходить. Можно курить. Сорокопудов – старший. Я пойду посмотрю, что там. – Коля, Коля, где схема? Коля, где схема? Комендант, старший лейтенант, бубнит в трубку. В помещении набилось – не продохнуть. – Товарищи, невозможно работать. Тетку, сидящую рядом с комендантом, никто не слушает. – Коля, где схема? Что? В двадцать два ноль-ноль? Это точно? У меня же люди, Коля. Люди. Вагонов не было ни в 22, ни в 24, ни в 2 ночи. Стоим в болоте. Чавкает под ногами. По кочкам – иней. – Внимание! Можно принять форму шесть. Опустите уши. Уши шапок опустить! Кто-то разжег костры. В огонь летят заборы. Их ребра долго не распадаются. Ветер крутит золу. Тупое желание согреться. Ноги промокли и одеревенели. – Коля, где схема? Что? Уже вышла? В дежурке шевеление. – Нет? А когда? Коля, они скоро замерзнут. Коля, скажи там. Они заборы разобрали. К трем часам? Это точно? Комендант звонил каждые двадцать минут. Схемы нет – вагоны не готовы. Вагоны… Так было всегда. Еще в русско-японскую… Верится в наши Вооруженные Силы по большой крови. Стоим в дежурке уже пять часов. В дежурке – битком. Закутанные офицеры. Счастливцы сидят. Кто-то долго кашляет. – Коля, Коля, где схема? – Ползет твоя схема, ползет, как вошь. Скажи ему спасибо, этому Коле. Пусть он ее засунет себе в. Фуражка полетела на стол. Тетка оскорбилась: – А можно повежливее? – Можно. У вас дети есть? Вот когда они попадут в армию, то начнут свою службу с такого же скотства. «Повежливей». Где вагоны? Пять часов на морозе, в болоте. Где вагоны, я спрашиваю? – Я за них не отвечаю. – А за что вы отвечаете? Для чего вы здесь сидите? Кто у вас за что отвечает? Кричите в телефоны, обрывайте трубки, поднимайте с коек, вытряхивайте. Был бы у меня спирт. Ведро спирта. Я добыл бы вагоны. Или автомат. Перестрелял бы вас всех на железной дороге к едрене матери. И привез бы сюда вашу схему. Лучшие вагоны бы прицепили. Тысяча людей замерзает на болоте. – Но офицеры-то здесь.. – А вы не расстраивайтесь, я зашел на вас посмотреть. Моя воля – выгнал бы вас на мороз. Проветрились бы. Люди жались друг к другу и к кострам. Офицеров уже не замечали. Впервые увидел, как у человека замерзают глаза – они становятся неподвижными. – Товарищ капитан третьего ранга, а поедем скоро? – Скоро, ребята, скоро, потерпите. Проклятое пальто. Шинель бы. Уже четыре утра. Когда же это кончится?.. – Ва! – го! – ны!!! Из темноты быстро надвигалось что-то огромное. Состав. Вагоны. Наконец-то. – Стой!!! Вагоны останавливаются с лязгом. Люди бросаются, карабкаются, толкают, лезут, давят, сейчас передавят друг друга. – Смир-на!!! На-зад!!! Я ска-зал, назад!!! Построиться! Я кому сказал – становись! Равняйсь! Смир-на!!! Вот так. Вольно! Спокойно, ребята. Справа. в колонну по одному. к вагону. марш! Вагоны не годны к перевозке. Они списаны – без света, без тепла, без воды, без электричества, без унитазов – вместо унитазов дыры в полу. Матрасы, подушки, полки. – Разбирать матрасы и подушки! Дернуло. Кто-то упал с подушкой на пол, как подрубленный. Хорошо, что головой не задел об полку. – Осторожно в проходах. Раскладываться. В каждом купе – по восемь человек. Верхние полки тоже занимать… Я же сказал, по восемь, а не по шесть. Что непонятно? Чем слушаете – неизвестно. Ложиться и спать. Падали и засыпали в шинелях. Поехали… Утро. Где я? Затылок ломит. Стекло треснуло, вот и надуло через него. Питьевой воды нет. Где-то нацедили с ведро. Пахла она отвратительно. Носили ее всему составу – кто хотел – пил. Паек ели всухомятку. Потом разжились водой на станции. Через сутки появилось тепло – умудрились растопить печку.. На Север приехали через двое суток. В товарном закутке сгружались в грязь. В одном вагоне не хватило подушки. Проводник канючил. Сам наверняка и украл. – Да пошли ты его. Что, не знаешь, куда? – Да пошел ты, кура вареная. Встречал нас какой-то капраз. Он уставился в мою двухдневную щетину. – А у вас, товарищ капитан третьего ранга, что, времени не хватило побриться? Я сдержался. – Вагоны, товарищ капитан первого ранга, не оборудованы ни электричеством, ни водой. – Вот когда я командовал противолодочным кораблем. Я не дослушал, что же тогда стряслось во Вселенной, когда он командовал кораблем, повернулся и ушел. – Это кто? – беспомощно оглянулся он на старпома. – Да это… – долетело до меня. – Равняйсь! Смр-но! Прямо, шагом марш! Огромная черная гусеница по зачавканной дороге поползла на Флот. Тысяча человек. Слава богу, довезли живьем. Теперь сдать бы их побыстрей. НАЙДА Щенята родились ночью, а утром счастливая мать разлеглась на верхней палубе, позволяя всем вдоволь ими налюбоваться. Их было ровно семь – маленьких серых комочков. Они жадно сосали набухшие материнские соски, упираясь в живот матери игрушечными коготочками. Глаза Найды светились теплым материнством. Все матери смотрят на своих детенышей одинаково: с гордостью и любовью. Малыши, наевшись, заснули, тесно прижавшись друг к другу и к теплому маминому боку. Весеннее солнце высоко стояло над горизонтом. Моряки обступили Найду, улыбки бродили по их лицам. – Так, ну-ка, – к Найде протиснулся боцман, – ишь ты, спят. Топить надо. – Зачем? – А чего ж их, разводить, что ли? – с этими словами боцман, наклонившись, сгреб всех малышей одной пятерней. – Вот та-ак. Найда вскочила, заметалась, забегала, засуетилась. Она виновато совалась к каждому, заглядывала в руки, скулила. Моряки отворачивались. Найда искала, искала и вдруг остановилась как вкопанная – она поняла. Шерсть на ней вздыбилась, широко открывшиеся глаза остановились, потухли; пасть открылась, из нее медленно выполз язык – она захрипела. Саша Белов – маленький тщедушный матросик – не выдержал: – Товарищ мичман! Разрешите достать! Они еще плавают! Я быстро, товарищ мичман, я сейчас, я сейчас… я быстро… я уже… я уже… Он рванул голландку вместе с тельняшкой и бросился за борт. Достал он двоих. Они уже не дышали. Найда бросилась к ним, лизала, толкала… потом замерла. Крупная дрожь шла по всему ее телу; розовая пена переполняла пасть и капала, капала на теплую, нагретую весенним солнцем палубу. Саша медленно подбирался к боцману. – Вы не человек! Вы – никто! Никто! Его схватили за руки. – Не-на-ви-жу!!! – забился он в руках. – Ненавижу всех! Всех – ненавижу! Всю жизнь! Ненавижу. Вечером на ют никто не пошел. Там все еще стояла Найда. Утром она умерла. Она лежала головой к морю на покрытой росой верхней палубе, рядом с тем местом, где она родила своих детей. ЛЮСТРА Самовольная отлучка для курсанта – всегда волнующее событие; широко распахнутые ноздри самовольщика вдыхают не воздух, они вдыхают огромный объем информации; мозг его работает на пределе, чувства все обострены, пропасть отделяет его от остального некрадущегося человечества, и только эта пропасть позволяет оценить жизнь во всей ее неповторимой сладости… В темноту чердака снизу ворвался столб света; в открытом люке показалась голова; голова осторожно повертелась. – Поехали, – куда-то вниз зашипела голова и втащила за собой оставшееся тело; за первым телом скользнуло второе и так же как и первое беззвучно растворилось в чердачной черноте. Крышка люка с шумом захлопнулась, в наступившей затем тишине кто-то чихнул. Тихонько ругнулся и прошипел: – А нас не поймают? – Все бетонно, здесь еще никто не ходил. – А вдруг нас поймают? – Не хочешь, не иди – «поймают – не поймают». – А все-таки интересно, что будет, если поймают? – Очень. – Что «<очень». – Очень интересно. Голоса двинулись к чердачному окну; в середине чердака что-то стояло, это «что-то» сплошь состояло из блоков и цепей. – Что это? – А черт его знает. – Давай посмотрим? Стопор лебедки, как выяснилось много позже, расстопорился почти что сам собой. Тяжелая цепь пришла в движенье и в страшном грохоте рухнула куда-то вниз. Через мгновение кончилась цепь и кончился грохот. Медленно оседала тяжелая вековая пыль. – Чего это она, а? – Может, поднимем назад, как было? – Офонарел? Она, может, тонну весит. Пусть кому надо, тот и поднимает, мотаем отсюда. Прямо над ученым столом, далеко вверху, как крона баобаба, висела многопудовая хрустальная люстра старинной ручной работы. Шло заседание ученого совета. Председательствовал в этом букете ученых старенький капитан первого ранга, всеми уважаемый профессор, удивительно похожий на белую реликтовую мышь. Слово для доклада получил химик. Матовые лысины пришли в движение; букет ученых зашевелился, стараясь поточней принять форму кресел, успокоился наконец и вскоре отработанно завял, впав в тотальную дремоту. Химик, слишком восторженный для своей профессии, пристегнул к безобиднейшей теме такую область человеческой мысли, где однажды потерявшись, можно брести годами. Он влез в физическую химию, все еще полную белых пятен, и заговорил с нарастающим жаром об энтальпиях, энтропиях и снова об энтальпиях. Ученые, с каждой новой минутой все более походившие на сытых рептилий, мягко дурели. То один из них, то другой приходил в себя и с удовольствием наблюдал, как все-таки любит химик свое дело, которое на флоте давно перестало считаться специальностью. Люстра качнулась и, предупредительно звякнув, с нарастающим свистом, увлекая за собой окружающий воздух, бросилась вниз, разматывая тяжелую цепь. В мозгу человека, как учит нас медицина, есть область, которая никогда не спит и сторожит человеческую жизнь. Ученые очнулись в сотую долю секунды и еще сотую долю барахтались, освобождаясь от цепких объятий своих кресел. Химик, промочив штаны себе и двум соседям, махнул через мышковидного председателя и первым вылетел, открыв собой ту половину двери, которая никогда до этого не открывалась. Остальные хором бросились за ним, сгребая друг друга. Волна ученых плеснула в дверь и вынесла на своем гребне застрявшего в кресле председателя. По дороге ему, чтоб не очень упирался, дали в глаз, отдавили руки и почти начисто оторвали ухо. Люстра, стряхнув с ветвей хрустальные лепестки, остановилась в двадцати сантиметрах от осиротелого стола, дрожа и мелодично позванивая. На столе громоздилась хрустальная россыпь. В вестибюле, куда выплеснулись ученые, стало душно, шумно и кисло от пережитого, а перед распахнутой настежь дверью, в кресле, сидел брошенный, обмякший, сильно постаревший председатель. Голова его съехала набок, рот был полуоткрыт, наполненная кровью бровь совсем закрыла подбитый глаз, а через другой, целый глаз недобитый председатель нескончаемо смотрел на весь этот новый, яркий, чудесный, удивительно вкусный мир, смотрел и не мог насмотреться. НЕЛЬЗЯ БЕЗ ШУТКИ На флоте нельзя без шутки. У нас постоянно шутят. У нас так шутят, что порой не установить, когда у нас шутят, а когда не шутят. Из-за того, что у нас так шутят, мы шизофреников не можем вовремя определить и отсеить. Все нам кажется, что они так шутят. Матрос у нас был. Тот во время организованного просмотра программы «Время» мыльницу к уху прикладывал и говорил: – Т-с-с… тихо! Шпионы…, кругом шпионы. Я принимаю их сигналы. Все думали, что он шутит, а он свихнулся. Только через полгода разобрались. Другой ходил по кубрику во время передачи «Служу Советскому Союзу» и лаял. Оказалось – тоже. не совсем. Третий от портретов членов Политбюро мух вроде как отгонял: – Кыш! – говорил. – Пернатые! Гениев обгадите. Списали подчистую. Дали мичмана для сопровождения его на родину. Спешили так, что мичмана выдернули прямо из суточного наряда. Ехали они до Белоруссии в одном купе. Мичман, бедный, все двое суток сидел, трясся, вздрагивал от каждого шороха и на него смотрел, а как сдал его родителям с рук на руки, пошел, напился в железнодорожном ресторане и пьяный орал, что он микрогенерал. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-pokrovskiy/begemot/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Доф – Дом офицеров флота. 2 ПКЗ – плавказарма. 3 Дмб – демобилизация.