Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Серебряный волк, или Дознаватель Алла Анатольевна Гореликова Корона #2 Заглядывать в глубь минувшей эпохи, проживать эпизоды чужой жизни – да, это бывает страшно. Однако Анже поручено великое деяние: он должен узнать правду о судьбе принца Карела, героя Смутных времен. И расследование увлекает скромного послушника. Ненужная война между людьми и гномами все больше истощает королевство Таргалу, скоро она станет легкой добычей для жадных соседей. Между тем король Анри не желает признавать, что только мир с Подземельем, мир на любых, пусть даже унизительных условиях, спасет его страну. И даже единственного сына он готов принести в жертву амбициям… Алла Гореликова Серебряный волк, или Дознаватель В КОРВАРЕНУ! 1. Мишо Серебряная Струна, менестрель О привычке Мишо пережидать межсезонье под щедрым кровом знал весь Золотой Полуостров. Как и о том, что «межсезонье» у Мишо Серебряной Струны может наступить в любое время, даже в разгар осенних ярмарок. Было бы желание, а вернее – нежелание таскаться по дорогам и развлекать честную публику то здесь, то там. Мишо пережидал наплывы лени то в казармах королевских рыцарей, то в щедром замке скучающего провинциального аристократа; раз, говорят, умудрился даже уйти в плавание с каким-то не то себастийским, не то вовсе ханджарским купцом – правда, открытое море так укатало менестреля, что с тех пор он даже через неширокую в Корварене Реньяну ни за какие коврижки не стал бы перебираться в лодке перевозчика. Поэтому, когда Мишо Серебряная Струна заколотил мощным кулаком в ворота монастыря Софии Предстоящей и заявил, что пришел в гости и гостить собирается до осени, брат Серж ничуть не удивился. Впустил без вопросов, сам проводил в приемную и, вернувшись на пост, сказал напарнику: – Ну, будет весело! Попомни мои слова, Джон. И, конечно, не ошибся. Уже за вечерней трапезой, смирно прослушав молитву и с завидным аппетитом опустошив миску с похлебкой, Мишо дал понять, чем собирается расплачиваться за гостеприимство. Он встал, поклонился первым делом светлейшим отцам, а после – остальной братии, негромко прокашлялся и спросил: – Как же мне отблагодарить вас за хлеб и за кров? Разве что работой своей, теми сказаниями, с коими хожу я по Золотому Полуострову, поучая и развлекая честную публику. Дозвольте же, отцы мои, – тут он снова поклонился светлейшим, – в первый день мой под этим кровом начать сказание о святом Кареле, любимейшем святом нашей страны. И знайте, что это будет самое полное сказание из всех, что ходят по Таргале, ибо не пожалел я усилий и собрал воедино всё, что помнят еще люди об этом святом, о жизни его и деяниях, о друзьях его и врагах, и о том, чем славен он вовеки. Светлейший отец Николас встал и, кивнув, осенил менестреля благословением. Мишо Серебряная Струна просиял благоговейной улыбкой, снова откашлялся и начал: – Он родился в день поражения Таргалы, в кровавый день разгрома у Волчьего Перевала. В тот день, когда пали лучшие, когда воины с востока ворвались в Прихолмье, в день, когда была утеряна надежда на победу. Но он родился в день святого Карела, дарующего надежду во тьме отчаяния. И королева Нина, провидица и ведьма, сказала так: «Пусть сын мой станет надеждой для страны моей». И нарекла его Карелом, и тем определила его судьбу. И что вы думаете – это стало ясно сразу! Ведь воины Двенадцати Земель не пошли дальше Прихолмья, и скоро, совсем скоро король Двенадцати Земель попросил мира. И ради мира породнился с королем Таргалы, попросив дочь его Марготу стать своею королевой. Так видим мы – уже одно рождение будущего святого усмирило неправедных и прекратило войну. Мишо перевел дух. Обвел глазами внимательных слушателей, отхлебнул воды из грубой глиняной чашки. Посмотрел на светлейших отцов с легкой тенью упрека… не упрека даже, а этакого смиренного страдания. И продолжил: – Но случилось так, что объявились на Золотом Полуострове другие любители войны. Случилось так, что гномам, нелюди подземельной, не стало хватать их подземных угодий, и захотели они хозяйничать там, где искони хозяйничали люди, и начали войну за всё, что под поверхностью земли. И король Таргалы возмутился, и вывел против гномов свои войска. Гномы же не стали воевать так, как привыкли люди. Вместо этого принялись они истреблять всё живое, что растет на земле и ходит по земле, дабы не стало у них соперников на Золотом Полуострове. Гномы сушили колодцы и жгли поленницы, и отводили подземные воды от садов и полей, и напускали кровососов на коней и скот. Люди умирали от голода и холода, и не только одинокие путники пропадали бесследно, но даже торговые обозы вместе с охраной. Мишо снова отхлебнул воды. И сказал, покашляв и чуть приметно вздохнув: – Так восславим же Господа за хлеб его! Простите меня, святые отцы, устал я… дозвольте продолжить завтра. 2. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене – Знал бы ты Серебряную Струну, как знаю я, не обманывался бы его кашлем, – Серж ложится, закидывая руки за голову. – Устал он, как же! Налейте Мишо вдоволь вина, и он будет трепаться до рассвета, а потом до заката. Хотя, как по мне, он и в самом деле мог собрать в кучу всё, что говорят о святом Кареле. Есть у него такая, знаешь ли, въедливость. Если ему нравится какая байка, он не успокоится, пока не раздует ее до самой настоящей саги – и при этом ни словечка не приврет. Попомни мои слова, друг Анже, мы услышим от него немало занятного. – Так, может, рассказать ему?… – И не думай! Мишо, конечно, менестрель милостью Господней, но такое трепло! Слово «тайна» он признаёт только в сказаниях. – Жаль. А то у него было бы не только самое подробное сказание, но и самое правдивое. – Ну, может, Пресветлый и разрешит рассказать… потом, когда ты доведешь дознание до конца. Может, он даже велит брату библиотекарю собрать твои видения в книгу. А потом отдаст переписчикам и разошлет по всем монастырям. Уж конечно, не для того ты тратишь силы на поиски правды, чтобы никто так и не узнал о ней! Я улыбаюсь в ответ на улыбку Сержа. И, вспомнив начало рассказа Мишо Серебряной Струны, говорю: – Принц-надежда… Выходит, не только гномы звали его так. Что ж, буду работать. Знаешь, Мишо меня раззадорил. Я подхожу к столу. Брошка Юлии… Лекина «серебряная трава» и Серегин волк… гномий нож, помнящий маленького Карела. Хватит ли мне вашей памяти, чтобы проверить сказание до конца? Но пока до конца далеко. Пока – принц Валерий едет в Корварену, в Университет, и впереди у него дружба с принцем Карелом, опасные приключения, плен в Подземелье и спасение Таргалы. Так говорит о нем сказание. Остроглазый серебряный волк, почему кажется мне, что ты расскажешь лучше? Два принца, Карел и Валерий… мне интересен третий ваш товарищ. Сергий, побратим принца Двенадцати Земель, о котором молчат менестрели. 3. Беженцы Закатный тракт стелется бесконечной серо-бурой лентой под копыта медлительных, непривычно массивных таргальских коней. Плывут мимо и остаются позади сады и ягодники, луговины с пасущимися коровами, заросшие камышом речушки, пивоварни и сыродельни, трактиры и постоялые дворы. Лека всё хмурится. Я знаю, он думает о своем деде-короле. Я чувствую Лекину напряженную готовность – ту готовность к неведомой опасности, которую сам он называет «кошки душу дерут». По-моему, Васюра тоже ее почуял – пугая нас свежими новостями из Таргалы, он то и дело приостанавливается, кидает на Леку тревожно-вопросительный взгляд. – Дальше, – спокойно говорит мой побратим. У меня мороз по коже гуляет от его спокойствия! Васюра пересказывает нам донесения последних дней и вспоминает то, о чем не успел сказать подробно в Славышти, когда нас готовили в путь. О разбойных засадах на дорогах и о патрулирующих Прихолмье гномьих отрядах, о голоде, об имперских агентах в Себасте, Корварене и Готвяни. То, что мы должны знать, с чем можем столкнуться. Я стараюсь запомнить даже самые пустячные подробности: мне всё кажется, что Леке не до того. Хотя у меня тоже не идет из головы король Таргалы. Я вспоминаю его яростный прищур, злой голос, кривую усмешку… вспоминаю, как он велел нашей королеве вытребовать у мужа помощь для него, и в какое бешенство впал, когда она отказалась… я вспоминаю, что сказал Леке отец: о том, что лучше ему не встречаться с дедом. Я думаю: как он мог довести свою страну до такого?! Это же еще постараться надо! Мы проезжаем села и маленькие городки, мы покупаем кисло-сладкие летние яблоки, парное молоко и теплый хлеб. Нам стоило бы поторопиться, но – так хочется продлить эту поездку. Спокойную, без врагов и засад, сытую и безопасную, по мирной стране… по своей стране. Но граница с Таргалой приближается – и на дороге уже попадаются беженцы. Они идут нам навстречу, и на блеклых, осунувшихся лицах явственно читается страх. – Те, кто все-таки добрался до наших застав – счастливцы, – бурчит Васюра. – Прямой путь слишком опасен. А здесь мы встречаем их добром. Расспрашиваем, подсказываем, где и как проще устроиться. Объявили, что переселенцы три года не будут платить налоги. Сила страны в людях. – Так нам выгодны их беды? – не выдерживаю я. – Только полный дурак радуется несчастью соседа. Погоди, Таргала ослабнет вконец – и тогда придет Империя. И нам придется воевать, придется самим захватывать Золотой Полуостров, чтобы не допустить туда Империю. Потому что наша королева – принцесса Таргалы, но еще триста лет назад Таргала была всего лишь одной из ханджарских провинций. И на чьей стороне право? – На стороне сильного, – вздыхает Лека. – А мы не можем выглядеть слабыми перед Империей. – Да, мой принц, ты прав. Мы не можем выглядеть слабыми, потому что иначе нас ждет война. А чтобы не показаться слабыми, нам придется воевать. Нет, нам нужна сильная Таргала. Сильная – и свободная. Которая сможет сидеть занозой в глазах Империи – и сопротивляться ей в случае чего. Иначе, ребята, мы бы сто раз уже ее завоевали… уж в последнюю войну – точно. На выезде из Опадища, крохотной деревеньки, окруженной яблоневыми садами, Лека останавливает молоденькую девушку с ребенком на руках, девчонку совсем, пожалуй, даже младше нас. – Послушай, – спрашивает, – почему это ты одна? А я смотрю на нее – и вспоминаю Васюрины рассказы. Ребенок замотан, верно, в девчонкину юбку – ярко-зеленую в мелкий красный цветочек. А сама смотрится сущим чучелом – черный старушечий сарафан, большой, все равно что мешок на себя напялила, рубашка под ним рваная, замызганная – вроде когда-то белой была, а сейчас – травяные пятна, въевшаяся в ткань сажа… коротко остриженные волосы спутались, и цвет не разберешь за бурой дорожной пылью. – Нас двое, – тихо поправляет девчонка. – Я и малышка. А еще дядька Джок… – А отец?… – Лека смотрит на ребенка. – А твои родители? – Не знаю, – со странным равнодушием отвечает девчонка. – Какая разница теперь… – Оставьте вы ее, – рядом останавливается не то дядька, не то вовсе дедок – щуплый, седой, с бесконечно усталым голосом. – У них деревню сожгли. Родители как раз в лес пошли, хоть чего съестного поискать, да она ждать забоялась. И то, могли ведь и не вернуться. А дитё не ее, соседское. Только они и спаслись, да еще бабка-травница. Девчоночка умница, даст Господь вместе устроиться – дочкой будет. – А ты кто? – спрашивает Васюра. – Мастер? – Менестрель я. Был менестрелем… кому это сейчас нужно. Джок меня зовут. Джоком-лютнистом звали, вот только лютня моя сгорела. А новую… не делают их теперь. Не до них, да и некому. Не нужны нынче менестрели, нужны солдаты. Я уж такими тропами шел… – Таргала собирает ополчение? – Васюра подбирается. – Да вроде как нет. Кто при деле, тех не трогают. Вот бродяг по дорогам – да, ловят. А куда мне воевать? Мы ведь и к жилью почти что не выходили, все равно ни хлеба, ни воды не дадут… Дочечка уж косу свою купцовой дочке за хлеб продала… ведь какая коса была, загляденье, а она говорит: «Ничего, все равно мешает только, а так хоть малышку покормим»… – Я боялась, что и сюда не пустят, – произносит вдруг девчонка. – Я ведь в каждый трактир по дороге просилась, хоть кем, лишь бы кормили. Бабу Нику взяли, она травница, баба Ника… а я шла и думала – что, если и сюда не пустят? У нас говорят, что здесь только рады нашим бедам. А я шла и всё думала – здесь ведь королевой наша принцесса, неужели не пустят?… Ясек ругается сквозь зубы, спрыгивает с коня. Спрашивает у лютниста: – Наугад идете? – Да что ж, – Джок вздыхает. – В деревнях-то руки всегда в цене, вот только таких как мы нынче много. Дальше надо идти, а там, глядишь, и повезет. – У меня мать отсюда недалеко. – Ясек глядит на девчонку, спрашивает: – Звать-то тебя как? – Стефа… а малышку – Нинелей. Ясек кивает. Повторяет: – Мать у меня здесь недалеко. И сестренка, на тебя похожая. Не бросишь их, лютнист? – Да ты что! Вместе шли… Опять же, девчоночка – умница. Поодиночке давно бы пропали, сгинули бы в гномьих краях, поминай как звали. – Хорошо, – кивает Ясек. – Сейчас пройдете Опадище и поворачивайте на север. Спрашивайте дорогу к монастырю Ии-Заступницы, никто не удивится, – и Ясек снова кидает быстрый взгляд на Стефу с малышкой Нинелей. – Туда верхом дня два отсюда, прикидывайте сами, за сколько пеши доберетесь. А от монастыря свернете к горам, пройдете сначала деревню монастырскую, потом через реку до кузни, а дальше земля моей матери. Там одна дорога от монастыря, не заплутаете. Спросите госпожу Ядвигу, а ей скажете, что Ясек прислал. – А до гор там далеко? – спрашивает Джок. Стефа прижимает к себе малышку. – Это у вас дурак набитый в королях, – бурчит Васюра. – А мы с гномами не воюем. Ясек выгребает из кармана горсть серебрушек, сыплет в ладонь менестреля. Снимает с шеи амулет, надевает на Стефу, говорит: – Носи и не бойся ничего. Поняла, Стешка? Девчонка кивает. Ясек вскакивает на коня, бросает: – Привет ей от сына передайте, да скажите – не скоро буду, и писем писать не смогу. Пусть уж не тревожится. – Я бы тревожилась, – говорит вдруг девчонка. – Нельзя так. Куда хоть едете, откуда вестей ждать? – Да в Таргалу в вашу, чтоб ей! – Ясек машет рукой. – Ничего, не пропадем! Стешка охает. Джок качает головой: – Зря, ох зря! – Надо, – выдыхает Лека. – Ничего… вернемся, Господь милостив. Трогаем коней… Ясек пару раз оборачивается, машет рукой. Я чешу шрам на скуле, память о степняках. Думаю: как бы Таргала похлеще Степи не оказалась. – Их никуда не пускали, – задумчиво произносит Васюра. – Они пробирались тайными тропами, потому что лютнист не хотел угодить в солдаты. Нет, ребята, нельзя вам самим ехать. Придется к каравану прибиться, иначе живо вместо университета в ополчении окажетесь… вот только в купцов поздно вас рядить, а просто так в Таргалу сейчас не едут. – Значит, нанимаемся в охрану, – предлагает Лека. – Очень даже запросто, – поддерживает Ясек. – Уж наверное, тем купцам, что едут в Корварену, не помешают лишние воины! – И каждый наш шаг в сторону Таргалы будет оплачен, – киваю я, загоняя тревогу поглубже. 4. Ракмаиль, купец из Благословенного Халифата Наняться охранниками в караван оказалось до смешного просто. Вернулись в Опадище, там на постоялом дворе стояли груженые в дальний путь подводы, – и их хозяин, толстый чернобородый купец, уяснив, что трое окончивших службу воинов собрались ехать в Корварену, вцепился в нас голодным клещом. Не знаю, на какую он рассчитывал прибыль при такой плате за охрану… разве что всерьез полагал, что половину охранничков перебьют по дороге. Купца звали Ракмаиль, в Опадище он остановился прикупить яблок, а караван вел аж из Халифата. Вез вино, горный мед и сладости – это для голодающей-то страны! Впрочем, Ракмаиль не собирался сбывать свой товар на городском рынке: его ждал королевский управитель. – Хвала Господу, – усмехается почтенный купец, поглаживая ухоженную черную бороду, – король Золотого Полуострова пока не потерял аппетит, и его придворные тоже кушают по-прежнему. Кто бы сомневался… Почтенный Ракмаиль собирается выехать из Опадища с рассветом. Мы провожаем Васюру до Закатного тракта. Он немного мнется, вздыхает. Говорит, махнув рукой: – Удачи вам, ребята! И посылает Воронка в галоп. Мы долго смотрим вслед. Наутро караван трогается в путь. Нам определяют место в середине: под надзором проверенных людей. Впрочем, слишком уж на нас не косятся. Только раз, в первый день, подъехал Тувиль, старший из постоянных охранников, спросил: – И что вы забыли в той Таргале? Там ведь тоска зеленая, ни тебе гульнуть, ни выпить… Если на заработки, так ведь что заработаете, все и прожрете, при тамошней-то дороговизне. Таких вопросов мы ждали. – Наследство, – коротко и словно бы неохотно отвечает Ясек. – По правде сказать, безделица… папаша, жмот, упускать не хочет, а сам поехать побоялся. Ну, мы с ребятами все равно птицы вольные, я и сказал: «Половину нам, тогда смотаемся, утрясем дела». – И согласился? – А что ему оставалось, – ухмыляется Ясек. – Других дураков не нашлось. Дело, видно, насквозь понятное… во всяком случае, больше нас не расспрашивают. Только пошучивают – мол, много ли останется от нашей половины, если пройдемся отметить успех по корваренским кабакам… Спокойное путешествие кончилось: Ракмаиль хоть и бережет тяжко впряженных битюгов, но все-таки лишнего отдыха не позволяет. Еще бы, каждый день пути – прокорм коней и людей, каждая неделя – дюжина серебрушек на охранников. Почтенный купец умеет считать деньги. Но при этом – он идет через Волчий перевал, хотя через Вороний можно доехать на две недели быстрее. Конечно, это лишь доказывает его осторожность и благоразумие – у Вороньего рыщут вильчаки, да и Степь недалеко. Но еще – он то и дело отстает от каравана. Расспрашивает беженцев, говорит с трактирщиками, встречными купцами, лошадиными барышниками, с хозяевами пивоварен и маслобоен. Ох непрост этот почтенный купец! – Васюре бы стукнуть, – шепчет Ясек на ночевках. – Хоть бы на заставе остановился. Этакое шмыгало из виду упускать нельзя. До предела нагруженные подводы одолели предгорья – и Ракмаиль вовсе забывает о дневных привалах. По вечерам, брюзжа, льет коням на овес какое-то снадобье: для восстановления сил, поясняет нам Тувиль. О людских силах никто не заботится. Парни не протестуют, грызут на ходу сухари, поглядывают вверх. Над тропой висит тревога – словно сверлят спину чьи-то злые глаза, ждут… Даже спокойные, сонные битюги чуют неладное, косятся на лесистый пологий склон, на заросли папоротника и ежевики, беспокойно фыркают. Ночами спим в пол-уха, отгородясь кругом из наговоренной волосяной веревки. Часовые вглядываются в ночь «глазом совы», Ракмаиль то и дело обходит стоянку, проверяя защитный круг. Мы с Лекой недоуменно переглядываемся, Ясек открыто пожимает плечами. У нас-то мир с гномами! – Погодите, – бурчит Ракмаиль, – не были вы за перевалом, вот и хорохоритесь. Еще запроситесь обратно, как увидите, что в той Корварене творится, и на наследство на то плюнете. К перевалу выезжаем внезапно. Дорога вроде и не сильно в гору идет – но вот поворачиваем за скальный выступ в странных сине-зеленых потеках, и открывается впереди простор Золотого Полуострова. Заросшие лесом горы с проплешинами лужков и полей, нитка-речушка далеко внизу, редкие дымки. – Запоминайте, запоминайте, – суетится Ракмаиль. – Что запоминать-то? – спрашивает Ясек. – Дымы, дубина, – отзывается Тувиль. – Люди тут почти что не живут, а дымят гномьи топки. Стража на заставе за каждый замеченный гномий дым золотой дает! Тянемся вниз… еще поворот – и ехавший впереди Тувиль осаживает коня перед лежащим посреди тракта огромным валуном. «Что за пакость еще», – бурчит Ракмаиль. Навстречу неторопливо выходит гном. Останавливается прямо перед мордой Тувилева огненного жеребца. На сивобородом корявом лице – жутковатая ухмылка; узловатые пальцы небрежно обхватили широкий ремень; кривые ноги попирают землю с уверенностью хозяина. Ракмаиль пришпорил своего солнечной масти коня, выезжает вперед. – Доброго дня тебе, достопочтенный, – кланяется Тувиль. – Не могу ответить тем же, – гнусаво отвечает гном. – Там, внизу, людские караваны вне права и закона. Напрасно вы туда едете. Сворачивайте лучше к нам, мы заплатим честно за ваш товар. – Меня ждут в Корварене, – надменно роняет купец. – Я обещал. – Ну, раз обещал… – Гном оглядывает купца, чуть прищурясь, словно оценивает огранку редкого камня. Ухмыляется: – Э, что с тобой говорить. Ехай уж, раз такое дело. Я тебя предупредил. Гном отходит в сторону – и вместе с ним исчезает с тракта неподъемный валун, как и не было… – Благодарствую, – чопорно отвечает Ракмаиль. – Что стали, парни?! Двигаем! Ночуем на нашей заставе. Ракмаиль отсчитывает пошлину, добавляет пару золотых за постой и корм коням, покряхтев, приплачивает и за ужин для себя и охраны. Подводы выстроились во дворе, за высокой оградой. Парни заваливаются спать сразу после немудрящего ужина. Ясек встретил земляка, шумно радуется – и появляется у нашей подводы только за полночь, хмельной и довольный. Выезжаем с рассветом. Тракт бежит вниз, ежевичные заросли по обочине тонут в сумерках, поросшие лесом горы впереди скрывает туман, и Ракмаиль заметно нервничает. Ворчит что-то себе под нос, озирается по сторонам, то и дело, привставая на стременах и почти валясь на шею коню, хватается за подвешенный к уздечке амулет. Покрикивает напряженным полушепотом: «Смотрите, парни!» – и так всех утомил, что даже Тувиль не выдерживает, отвечает на очередное «смотрите»: – Хозяин, не заводи ребят, драться плохо будут. Смотрим. Через пару часов, как раз к началу дня, выезжаем к таргальской заставе. Ракмаиль еще раз бурчит свое «смотрите» и, прихватив мешочек с золотом, входит в будочку у ворот. Выходит нескоро. Покряхтев, велит сгрузить бочку с вином. – У них такие законы – или стража внаглую вымогательством промышляет? – тихонько спрашивает Лека. – Умолкни, – бормочет сквозь зубы Тувиль. Из будочки выходит стражник, стучит по бочке, делает ручкой: проезжайте, мол. Створки ворот неторопливо ползут в стороны. – Ясно, – усмехается Лека. – Двинули, – рявкает Ракмаиль. – Да глядите в оба! Караван въезжает на землю Таргалы. 5. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене Время… я уже потратил его бездумно много на поездку по степи, на неполный месяц пути, в котором ничего не происходило. В этот раз случиться могло что угодно, но Серж убедил меня не задерживаться чрезмерно, и я с ним согласился. Признаться, я почти поверил, что Серый погибнет в этом пути: ни я, ни Серж, ни брат библиотекарь не смогли придумать иной причины тому, что друг и побратим принца Валерия не упоминается ни в одном варианте сказания. Поэтому я смотрел на путь каравана глазами Леки. И каждый раз перед тем, как погрузиться в видение, напоминал себе: не смотри на рутину, Анже. Ищи события. Но каждый раз в глубине души молил Господа: пусть не станет этим событием гибель Сереги! Был сожженный мост. Пришлось разгружать телеги и перетаскивать груз через широкое, усыпанное скользкими камнями русло и узкий ручей посреди. С проклятиями поднимать тюки и бочки на обрывистый, заросший ежевикой берег. Сдерживая битюгов, чуть ли не на руках нести опустевшие телеги, обходя валуны, оскальзываясь и кляня все на свете… переправа заняла весь день. И счастье еще, что обошлось без засады на берегу. И без вывихов у оступавшихся на скользких камнях людей. Но день этот так всех измотал, что заснули, не дождавшись горячего ужина, а груз остался лежать кучей до утра, – и в путь отправились, отдохнув, поев и загрузив телеги, ближе к полудню. Был обвал, перегородивший дорогу, – и половина охранников помогала возчикам растаскивать камни, а другая, скорчившись за повозками, с самострелами наготове ждала нападения. Но, вот странность, – никто не напал. Кажется, даже купец не столько радовался этому, сколько пребывал в тягостном недоумении. Был не в меру наглый, по мнению Ракмаиля, гном – стоял себе посреди тракта, открыто, не таясь, всунув широкие ладони за кожаный ремень пояса, – ухмыльнулся, услыхав: «Не стреляйте покуда», – и сказал: – Плати, купец. Плати, и мы тебя не тронем, до самой Корварены доедешь спокойно. – Я уже платил на границе, – буркнул купец, сам отлично понимая, как смешно и жалко звучат эти слова. – Людям, – без тени смеха уточнил гном. – А здесь – наши угодья. Плати пошлину, честной купец! – Ладно, – Ракмаиль махнул рукой. – Сколько? – Половину. – Чего?! – Груза, – невозмутимо пояснил гном. – Половину твоего груза. – Да вы сдурели, уважаемые! Что ж это теперь, из-за вашей дурацкой войны мы не можем торговать?! – Э, вам ведь предлагали запродать груз, помните? И предупреждали… Нет, не надо! Не пытайтесь развязать бой, почтенный. Или вы хотите попросту провалиться под землю вместе со всем вашим товаром, лошадьми и людьми? Ракмаиль медленно опустил руку. Переспросил: – Половину груза? – Или весь, если удумаете драться. Вместе с вашими жизнями. Или – половину и свободный проезд в Корварену. Я так полагаю, в убыли вы не останетесь. Ракмаиль отличался редким здравомыслием. Правда, всю дорогу до Корварены он безбожно ругался, – но дорога и в самом деле прошла спокойно, единственным событием после гнома-вымогателя стала встреча с отрядом королевской гвардии в дне пути от столицы. Лека, Серега и Ясек постарались ничем не выделяться среди других охранников. Что же касается Ракмаиля – купец умудрился повернуть дело так, что гвардейцы проводили караван до самого дворца, а их командир обещал лично доложить королю о размере гномьих дорожных пошлин. Похоже, купец уже рассчитал, как получить выгоду и с привезенного товара, и с того, что остался «в загребущих лапах нелюди». УЧЕНЬЕ – СВЕТ 1. Мишо Серебряная Струна, менестрель – Принц рос, а дела в стране шли всё хуже. Король посылал против Подземелья рыцарей своих – но рыцари возвращались, не находя пути к врагу. Король разослал по стране гвардию – но гвардия нашла лишь бесславную гибель. И король, не умея найти гномов и дать им решительный бой, начал истреблять своих же подданных, тех, кто учился у гномов и торговал с ними. И Корварена лишилась лучших своих мастеров, и добрый доспех стал так дорог, что мало кто из рыцарей мог достойно снарядиться на битву. Хороший же клинок и вовсе невозможно стало купить, и те счастливцы, что владели оружием гномьей работы, берегли его пуще жизни. Мишо кашлянул. Взял чашку с водой. Поставил обратно. Вздохнул. – И год от года жизнь на Золотом Полуострове становилась всё хуже, и страна наводнялась разбойниками и нищими… по правде сказать, святые отцы, это кажется мне удивительным. И война с Подземельем, бесславная для короля Анри, но все же не прекращаемая… и это истребление собственного народа… много лет… будто бы короля снедала страсть, безумная и бестолковая, сжигающая разум и здравый смысл. Я не понимаю… но так было! – Человек ходит, Господь водит, – вздохнул светлейший отец Николас. – Не нам судить о путях Промысла Вышнего, ибо непознаваемы и неисповедимы… продолжай, сын мой. – И было так до того дня, когда принц Карел вступил в совершеннолетие. – Мишо отхлебнул-таки воды, вздохнул, на миг задумался. Его жизнерадостное круглое лицо помрачнело, и голос зазвучал глуше. – В тот день, когда возмужавший принц получил из рук отца родовой меч, меч первого вассала и наследника трона, сказал он: «Отец мой король, что за страну оставишь ты мне? Разоренную, обезлюдевшую и беззащитную! Ты проигрываешь эту войну, отец мой король! Так разреши мне уладить дело миром». Но король, которого уже тогда называли Грозным, в ответ отрекся от своего сына и первого вассала, от наследника своей короны – отрекся за трусость и малодушие, недостойные будущего короля. Так и объявили глашатаи – в Корварене и по всей Таргале. Принц, в имени которого жила надежда, стал никем. Безродным отщепенцем, человеком без герба и без чести. И только королева Нина, ведьма и провидица, верила в будущее сына и не лишала его права на честь в словах и мыслях своих. Но и она не решалась спорить с королем, защищая сына, – ведь молодой и храбрый воин не пропадет и в изгнании, а что станется с женщиной, если отречется от нее муж? И королева лишь молилась за сына, не зная, чем еще помочь ему. Мишо замолчал. Отец Николас встал, обвел братию строгим взглядом: – Лишь в испытаниях познается величие духа, ибо сказано: кого Господь любит, с того и взыскует. Сын мой, Мишо… я никогда не слышал столь полного сказания. Воистину ты не пожалел усилий, сын мой. Однако принято считать, что король отрекся от сына позже… – Это так, – поклонился Мишо. – Обычно рассказывают, что… Впрочем, я дойду еще до этого. Сейчас же так скажу: не только в Таргале помнят о святом Кареле. Мне пришлось постранствовать, отец мой… Как-то занесла меня судьба аж за Ограничное море, в Ич-Диару, город, в Империи зовущийся Светлая Песня. Там, на ярмарке, разговорился я с одним ханджаром, собратом по ремеслу. Он и рассказал мне, что в хрониках Великой Империи записана история Карела, принца Таргалы, как поучение потомкам и пример стойкости духа. И менестрели Империи изучают ее в числе прочих легенд и сказаний, и рассказывают честной публике, и немало удивляют ею простых людей, ведь в горах Великой Империи давным-давно не живут гномы… – И ты читал эти хроники, сын мой? – Нет, светлейший отец… кто б мне разрешил? Однако я попросил нового знакомца рассказать мне эту историю три раза кряду, и запомнил точно, и записал, придя на постоялый двор. По правде сказать, ханджарское сказание уступает нашему, очень уж оно коротко. Но начало его – как раз совершеннолетие принца Карела. Отречение, то, о чем рассказал я. И я подумал, что ведь могло случиться и так… – Но могло и иначе, – мягко возразил отец Николас. – От хроник Империи я бы не стал ждать беспристрастных суждений. Король Анри Грозный перессорился со всеми соседями… и кто поручится, что история его отречения от сына без малейшего повода к тому – не мстительная ложь? – Да, – пробормотал Мишо, – повод появится позже. Ударил колокол, сзывая на вечерние моления. – Назавтра мы ждем продолжения, сын мой! – И светлейший отец Николас простер руку, благословляя смущенного менестреля. 2. Корварена Рассчитываясь с временными охранниками, Ракмаиль вполне доволен жизнью. Глазки его блестят, толстая ладонь поглаживает бороду – и можно смело биться об заклад, что столь выгодной поездки у него давненько не случалось. – Я снова приеду в середине осени, а потом – весной, когда установится погода в горах, – говорит он Ясеку. – Если успеете закончить свои дела здесь, возьму вас на обратный путь. – Благодарствую, – отзывается Ясек. И друзья отправляются на поиски гостиницы. Столица Таргалы нравится принцу Валерию. Он глазеет на стены домов, сложенные из белого известняка и красного кирпича, на черепичные крыши, увенчанные затейливыми флюгерами, на тенистые садики и кованые калитки, на стекло в свинцовых переплетах распахнутых окон – и радуется, что не совсем чужой этому городу. Впрочем, гостиница разрушает очарование летней Таргалы. Берут там дорого, а кормят скудно, и физиономия хозяина отличается неприятной угрюмостью. Поэтому друзья там не задерживаются. Оставляют вещи, сами, не доверяя пьяному в зюзю конюху, расседлывают и кормят коней – и расходятся: Ясек бродить по Таргале просто так, а Лека и Серега – в поисках Университета. Надо признать, Университет они находят с трудом, хотя бродили вокруг него чуть ли не полдня. Искали-то – здание, а Университет оказывается городком на несколько кварталов, огороженным высокой кирпичной стеной, с воротами, выходящими на улицу Золотой Розы, и с калитками на Конюшенную, Каретную и переулок Веселого Ваганта. Ворота заперты, калитки отворены. Во всяком случае, калитка на Каретную, вросшая в землю, покосившаяся, оплетенная цветущим вьюнком, вряд ли бывала закрытой последние годы. Огромная площадь с утопающей в кленах часовней посередине поражает странным безлюдьем. Как-то по-другому Лека представлял себе Университет… шумным, суетным… Может, король Анри вовсе его закрыл? А что, очень даже просто, объявил сбор ополчения… вот ведь и на улицах совсем не так людно, как в Славышти, а мама рассказывала, что Корварена куда теснее… – Зайдем, – Серега толкает в бок, показывает на вывеску: кричаще вызолоченный кубок и ядовито-розовый поросенок. – Уж там-то будет хоть кто живой… И вправду, за полуоткрытой дверью, в остро пропахшем дрянной бормотухой подвальчике, обнаруживается достаточно доказательств того, что Лекины мысли об ополчении по меньшей мере преждевременны. Дюжина или около того вагантов, пьяных в дым, вяло тянут похабную песенку; трое по очереди мечут кости – проигравший подставляет лоб под щелбаны; еще одна компания с гоготом обсуждает какого-то мэтра Клауса, и Лека с некоторым удивлением слышит, что означенный мэтр за некий таинственный «прикорм» освобождает от посещения обязательных лекций. Спрашивать что-либо у этих пьяных рож явно бессмысленно. Серега пожимает плечами и пробирается к трактирщику. Толкует с ним пару минут. Возвращается, широко улыбаясь: – Все будет даже проще, чем мы думали. Пойдем. Квартира ректора занимает второй этаж университетского Управления. Друзья переглядываются, Серега поправляет дорожный мешок на плече, и Лека дергает золоченый шнур звонка. 3. О расценках на учебу – Вот, мэтр Клаус, – бодро докладывает слуга, – новые ваганты к нам в ученье. Аж с закатного побережья. Заходьте, молодые люди. Ректор, неопрятного вида сморщенный старикашка, пребывает в сумеречном состоянии духа, и появление двух новых вагантов немало его удивляет. – Надо же, – бормочет, шевеля острым носом, – учиться приехали… Видать, хорошо живут у себя на побережье. А что, молодые люди, гномы к вам туда пока не дошли? – Не видели, – пожимает плечами Лека. – Опять же, что гномам до рыбы в море, – усмехается Серега. И выкладывает на стол перед ректором огромную копченую камбалу. – А платить мы, уж не взыщите, господин ректор, будем дарами моря. С наличностью ныне ерунда какая-то творится, ну ни на что не хватает! Вот, это вам лично. – И дополняет одуряюще соблазнительную камбалу связкой крупных, с локоть, красноперок, с оттопыренными жабрами, серыми крапинками соли на сухих боках и аппетитно полными икряными брюшками. – Ученье – свет, – ободряется господин ректор. – Ибо делает нас внимательными к Свету Господню. А что, молодые люди, квартиру вы себе уже нашли? А то сестра моя жаловалась на днях, что дом ее стал слишком пуст с отъездом детей, и не прочь она слышать в нем молодые голоса, пусть даже и помешают они ее покою… Да, думает Лека, лучшие деньги в этом городе – те, которые съедобные, будь трижды благословенна предусмотрительность Васюры, еще год назад перекупившего поместье с двумя рыбацкими деревеньками недалеко от Готвяни: нынешнюю предполагаемую вотчину двух братьев-вагантов и их бездельника-слуги… Вечером, распрощавшись с мрачной гостиницей, трое друзей обживают второй этаж просторного дома в переулке Веселого Ваганта. Мадам Урсула, многословная и несколько нервная дама, чем-то неуловимо напоминающая норовистую лошадь, наблюдает за стелющей кровати горничной, не закрывая рта. – Так вы, значит, с побережья? Хорошо, как хорошо, что братец вспомнил о моей просьбе! Здесь стало слишком тихо. Со мной, знаете ли, жили два моих сына, да еще и жена старшего, хорошая девушка, милая и воспитанная, и ведь на сносях была, когда уехали! Позвали их, вишь… наплели, небось, семь миль до небес! Куда ехать, зачем ехать?! Везде сейчас плохо, а здесь все-таки столица. – Так уж и везде, – удивляется Серега. – Видно, на вашем побережье в самом деле гномам искать нечего. Но вот на Готвянь, говорят, пару недель назад напали пираты. И хотя налет отбили, от двух рыболовных шхун, что стояли у причала, остались одни головешки, а заодно и от таможенного склада. – Готвянь – богатый город, – пожимает плечами Лека, – а мы хоть и недалеко оттуда, но в такой глуши! Ну откуда пиратам знать о каждой деревеньке на побережье? Нет, мадам Урсула, у нас спокойно. – На тракте, правда, пошаливали, – Серега чешет шрам, – но там уж мы управились. – А мои-то в Себасту отправились, – вздыхает мадам Урсула. – Портовый город, говорят, купцы, рыба… обещались написать, да что-то молчат. И не знаем, добрались ли. – Мадам Урсула вытирает глаза большим клетчатым платком. – Устраивайтесь, молодые люди, как вам удобно, и спускайтесь вниз. Я чайник поставлю. 4. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене Университет – это интересно, думаю я. Не поучиться ли чему вместе с принцем Валерием? Ведь ученье – свет, ибо яснее показывает благость Света Господня… так говорят и приходские отцы, и монастырские, вот только учат мало, ведь все их время проходит в трудах. А я так хочу коснуться этого света… и, право, что в том плохого? Разве не интересно знать, чему и как учили в Смутные Времена? 5. О дворянской чести и прочей ерунде – Сегодня, молодые господа, речь у нас пойдет о символике наказания. – Сухонький, маленький, изрядно поседевший, похожий на потрепанную ворону мэтр Рене входит быстрым, молодым шагом, как всегда, начав говорить прямо от дверей, вспрыгивает на кафедру и окидывает аудиторию орлиным взором. – Утихомиривайтесь, господа, а не то я сразу перейду к практике. Лека и Серега обмениваются недоумевающими взглядами. Даже и название предмета мэтра Рене – «Уложения дворянской чести» – кажется вопиюще неуместным. В их-то возрасте о чести пора знать всё! А уж сегодняшняя тема… – Когда простолюдин лупит неверную жену, или мастер – ленивого ученика, или трактирщик – вороватого слугу, это понятно и правильно, но нет в этом ни чести, ни благородства. Вы же – благородные господа, и не пристало вам уподобляться черни. – Мэтр Рене пристукивает кончиками пальцев по дубовой кафедре. Как гвоздь вколачивает. – Конечно, благородный господин вправе наказать и жену-изменницу, и нерадивых домочадцев, а, скажем, командир просто-таки обязан расправиться как должно с нарушителем дисциплины. Но вам, любому и каждому из вас, и в гневе надлежит проявлять благородство. – Еще один гвоздь вонзается рядом с первым. – И то наказание, коему подвергнете вы виновного, должно в полной мере подтвердить ваше высокое происхождение. Посему оно обязано: первое – соответствовать как тяжести проступка, так и ситуации, смягчающей либо отягчающей его; второе – учитывать как ваше положение, так и положение наказуемого; третье – выглядеть в глазах очевидцев как необходимым, так и достаточным; четвертое – не оставлять сомнений… Мэтр Рене все вколачивает пункты-гвозди, и в Леке растет злость. Так бездарно проводить время! И ведь сидит полтора десятка великовозрастных оболтусов, ловят каждое слово, а потом еще и применять начнут! Этакий-то бред! В гневе нет чести, но хладнокровное наказание лишь тогда не будет мерзким, когда оно или назидательно, или милосердно. И что еще нужно знать об этом?! Лека искоса глядит на Серого. Побратим сидит, уставясь бешеными глазами в стену над головой мэтра Рене. Нет, затея отца с их учебой нравится Леке все меньше и меньше! Уж лучше бы они шатались без дела по Корварене, как Ясек! Кстати, и узнали бы больше, поскольку от лбов-соучеников толку в этом плане ноль. А другие предметы не умнее этого, и зачем молодые дворяне Таргалы протирают штаны в Университете, решительно непонятно! Заняться им, что ли, больше нечем?! Так все равно главный их интерес – заметелиться после лекций в «Пьяного поросенка». И это когда в стране война! Тратить время на «Суть Промысла Господнего», «Генеалогию благороднейших родов Таргалы», «Танцы вкупе с этикетом» и эти тупые «Уложения» – ну ведь слов нет, как нелепо! Правда, есть еще верховая езда, им она хоть и без надобности, но все ж не так тоскливо… а сегодня – первый урок фехтования, поглядим, на что похоже будет… нет, надо, надо прикормить мэтра ректора и добиться свободного посещения! Псу под хвост этакую учебу, нечистому в задницу! Принц Валерий тоскливо смотрит в окно, на подернутые первой желтизной верхушки кленов и острый шпиль университетской часовни. А мэтр Рене все вколачивает в кафедру пункты-гвозди, сноровисто и споро, и принц все больше утверждается в мысли, что они с Серегой заняты чем-то не тем… совсем не тем, чем надо бы. 6. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене И мне тоже становится тоскливо, так тоскливо… Серебряный волк подмигивает мне фиолетовым глазом. Серега… Нет, ну какие опасности могут быть в Корварене, в Университете?! Мы сами надумали себе страхов. Сергий, побратим будущего короля… да мало ли почему мог он не попасть в хроники?! Вот и похищение маленького Карела туда не попало, и свадьба Юлии… Серебряный волк с острым аметистовым глазом, почему твой хозяин так близок мне? Чужая жизнь, да… я окунался в нее много раз, но обычно, переживая видение, я чуть-чуть отстранен. Да, чужие мысли – как свои, и чужая боль может свести с ума, но где-то, в самой глубине души, помнишь – «не я». Не я – Юлия, Лека, Карел. Но – я, Серега. Ничьи мысли, воспоминания, чувства не поглощают меня настолько сильно и глубоко… Так что ж я, так и буду бежать от тебя… от себя?… 7. О шпагах и попойках – А ну, ра-за-брали учебные рапиры и стали в ряд! – В зал для фехтования стремительно врывается одетый в черное худощавый господин, смуглый, длинноусый и горбоносый, с возмутительно короткой, по корваренским меркам, стрижкой. Ханджар, что ли? И по акценту вроде похоже. – Живей, живей! Шевелись, а-бол-тусы, здесь вам не лекция! Ра-авней! Я маэстро Джоли, ваш учитель фехтования. Ты и ты! Сюда! – Длинный палец маэстро тычет поочередно в двух орясин с краю и указывает им на центр зала. – В пазицию! Пасматрю, на что годны, малакасосы! Эти-то ни на что, думаю я. Достаточно глянуть, как стоят… такая «пазиция» – разве что на девчонок впечатление производить. Робко дзенькают рапиры. – Да куда ж ты прешь?! – вопит маэстро. – Да, да, ты, дылда неуклюжая! Не драва колешь! – Я попросил бы вас выбирать выражения, господин учитель, – вспыхивает «дылда неуклюжая». – Я герцог Эймери, а не какой-то там дровосек. – Жалаете палучить удавлетворение, герцаг? – ядовито цедит маэстро. – Дать вам баевую шпагу? Или, может, на палашах? Парные даги? Сабли? Что же вы малчите? Научись защищать себя собственной шпагой, Эймери, а уж потом абижайся! И запомните, малакасосы – все вы переда мной равны! Здесь нет ни герцогов, ни принцев, ни безземельных младших сыновей. А есть – неумехи, и я должен их абучить. Кто не понял? Гробовое молчание воцаряется в зале. – Все поняли? Прадолжим! Пара в центре зала снова скрестила клинки – неумело, но старательно. Старательно, но, Свет Господень, как же неумело! И отец еще говорил, что в Таргале хорошие фехтовальщики! – Хватит. В строй. Две ветряных мельницы, а не фехтавальщики. Ты и ты! Следующая пара выходит на середину зала. Эти, мне кажется, половчей. Один проводит простенькую атаку, второй отбивает, делает ответный выпад… первый отмахивается, и я вижу – ошибается. Не ловкость это, а дурацкая самоуверенность… – В строй… ты и ты! Атака – защита – контрудар – касание… атака… на клинок… ну что ж он зевает?! Самое ж время выбить… Маэстро морщится, как от стакана уксуса. – Сонные мухи. Ты и ты! Я выхожу в центр зала. Выдыхаю, отгоняю ненужные мысли. Смотрю на противника. Крепкий, плотного сложения парень, полные губы сжаты, глаза прищурены… кого-то он мне напоминает… – В пазицию… начали! Выпад-отбил-выпад-уклонился-атаковал… мимо, удар, отбил… так, мне попался стоящий противник… атака-защита-атака-контрудар… кажется, у меня получается… Прочь мысли! Дзеннь, дзеннь, дзззин! Ого! А так?! Дзон-дзон-дзон-дззин! – Стоп! Харашо. Вы двое что-та можете. В строй. Ты и ты! Парень отирает пот со лба, улыбается. Кого же он мне напоминает?! Лека разделывается со своим быстро и красиво. Отбивает неуклюжую атаку, крутит рапиру противника – и она сама вылетает из неумелой руки. Я улыбаюсь. Кровь еще кипит возбуждением схватки… Свет Господень, как же мне нравится! Отец прав, у нас так не фехтуют. Я вышел против умелого соперника – и справился. Обязательно расскажу отцу, думаю я. В распахнутое окно врывается удар колокола. Маэстро Джоли окидывает растрепанную шеренгу острым взглядом: – Время вышла. Я в ужасе. Таких неумех еще не учил. Толку не будет! Что ж, папробую… Ты, ты, ты, ты… и ты. Астаньтесь, вам пару слов скажу. Астальные – праваливайте. Кагда следующий урок? Послезавтра? Вот да послезавтра и праваливайте. Видеть вас тошна, ей-богу. Никто не пробует задержаться. Кажется, этим лоботрясам так же тошно видеть маэстро Джоли, как ему их… на что они потратили свою жизнь до этого дня, хотел бы я знать! Дворянин, не умеющий шпагу взять, ха! Если они здесь все такие, удивляюсь, как Таргала до сих пор стоит… нет, но ведь отец тоже отсюда! Наверное, это нам с Лекой так несусветно повезло, попали в компанию остолопов, дубин стоеросовых… Маэстро оглядывает оставшихся. – Вас, если хатите, буду учить всерьез. Вы можете, толк будет. Залатой с носа за урок. – Я не могу, – вздыхает парень рядом со мной. – Денег нет. – Жаль. Ладна… абращу на тебя внимание на общих уроках. Иди. – Я тоже пойду, – бурчит другой. – Мне без надобности. – Как хочешь. Нас осталось трое – мы с Лекой и парень, с которым я стоял в паре. Маэстро смотрит на него: – Карел, верна? – Да, маэстро Джоли. Спасибо. Честно говоря, давно хотел с вами заниматься. – Пальщен, – насмешливо отзывается маэстро. – А вы? – Лека. – Серега. – Двенадцать Земель? – Нет, – отвечает Лека. – Мама оттуда, вот и дала родные имена. Да мы ничего, привыкли. – Хатите начать сегодня? – Да! – в один голос произносим мы. Маэстро улыбается: – У меня свабодные два часа с шести. Жду здесь. В зал входит следующая группа. – До вечера, маэстро, – говорит Карел. – Пошли, ребята, я угощаю! Клянусь Светом Господним, нам есть что отметить! – Только не в «Пьяного поросенка»! – отзывается Лека. – Вот еще, в эту дыру, – усмехается Карел. – Нет, нас ждет «Веселый вагант»! – Живей, живей! – доносится из-за закрытых дверей зала ехидный голос маэстро Джоли. – Шевелись, аболтусы, здесь вам не лекция! – Вы даже не представляете, как нам повезло, – продолжает Карел. – Я уже два года мечтал устроиться учеником к маэстро, но вы ведь слышали его: не важно, кто ты, важно, что ты можешь. А я от природы не слишком ловок. – Тренировался? – одобрительно спрашивает Лека. – Ох, еще как! – Карел смеется. Смех его, пожалуй, резок – но заразителен. – А ты, парень, молодец! Серега, да? Честно, мне понравилось! – Мне тоже. Я ведь первый раз так выложился. Даже не думал, что так могу! Не знаю, Карел, каков ты от природы, но меня заставил из шкуры вывернуться, серьезно тебе говорю! – А то ты меня не заставил, – снова смеется Карел. Мы выходим в калитку на Веселого Ваганта – и Карел кивает на вывеску через два дома: огромная кружка с пенным элем поверх толстой закрытой книги. – Значит, так: это самое приличное заведение в окрестностях Университета, здесь можно напиваться, но не принято буянить. Предупреждаю сразу, потому что единожды отличившихся второй раз сюда попросту не пустят. Мне было бы несказанно жаль потерять доверие здешнего хозяина. – Поняли, – отвечает Лека. – По чести сказать, я на все готов, лишь бы не пришлось снова переться в «Пьяного поросенка». «Веселый вагант» и вправду выглядит приличным заведением. Чисто, никакого тебе дыма, вони, копоти… аромат жаркого, белобрысая девчушка-хохотушка снует с подносом, разносит эль, отшучивается от назойливых ухажеров. – Мой любимый столик, – Карел машет рукой, показывая куда-то в полутемный угол. – Как всегда, свободен. Мари, солнышко, приветствую! Три эля! И перекусить, пожалуй. – Жаркое? Баранье, с чесноком, – Мари кокетливо улыбается – всем сразу и никому в отдельности. – Жаркое? – переспрашивает Карел. – Честно говоря, я голоден, как… как свора голодных псов, не меньше! – Еще бы, – ухмыляется Лека. Девчонка кивает и убегает на кухню. Очень скоро на столе перед нами красуются три глубокие тарелки, остро пахнущие бараниной и чесноком, три кружки с элем, блюдо с сыром и хлебом. – Недурно, – бормочет Лека. – А то! Я же говорил, приличное заведение! – Карел отхлебывает эля и принимается за жаркое. Мы с Лекой и не думаем отставать – тем более, и эль, и жаркое в самом деле оказываются очень даже недурны. – Карел, как ты считаешь, – Лека отодвигает в сторону полупустую кружку – третью, – и окидывает одобрительным взглядом не то остатки сыра, не то пробегавшую мимо хохотушку. – Удачу надо ловить за хвост? – А то! – Тогда предлагаю вот что. К Нечистому в задницу дурацкие «Уложения», побоку генеалогию… и танцы тоже туда же. Маэстро, думаю, только рад будет встречаться с нами каждый день, а я считаю, что учебные часы надо занять тем, чему в самом деле хочешь научиться. – Заниматься фехтованием днем, – Карел допивает свой эль, вскидывает над головой руку и звонко щелкает пальцами: – Повтори, детка! Хорошая мысль, да… только Рене – та еще сволочь, настучит ректору… Я-то отверчусь, а вам несдобровать. – Нам? – переспрашивает Лека. – Нам несдобровать? Ха! В гробу я видал твоего Рене вместе с его «Уложениями». Так по рукам? – По рукам, – решительно подтверждает Карел. Кого же он мне напоминает? – Правда, ну ее к Нечистому, такую учебу. Раньше еще законоведение было, математика, морское дело, история, торговля, управление хозяйством… все разваливается, и Университет тоже. Приличные наставники давно разбежались. Жаль, что я не родился лет на десять раньше. А лучше на двадцать. ТРИ ДРУГА, ТРИ ВАГАНТА 1. Мишо Серебряная Струна, менестрель – Я помню вчерашний наш разговор, светлейший отец Николас, – Мишо Серебряная Струна на миг склоняет голову, – но все-таки хочу довести до конца то сказание, что услышал в Ич-Диаре. Хотя бы потому, что приблизился к той поре жизни принца Карела, о которой всяк говорит по-своему, и не узнать уже, где правда, а где домыслы. Отец Николас, улыбнувшись, кивает. – Между тем, – кашлянув, начинает менестрель, – Карел не покинул родную страну, как думал король. Ведь в душе своей оставался он вассалом отца своего и будущим королем. И он отправился странствовать по Таргале в поисках пути спасения для нее. И те беды, что видел он, и разоренные деревни, и опустелые поместья, и разбойники, от коих приходилось ему отбиваться, лишь укрепляли его в помыслах о мире с Подземельем. Но настал день, когда переполнилась чаша горестей в душе Карела, и понял он, что мало толку в благих помыслах, пока дела не подкрепляют их. В тот день Карел стал искать встречи с врагами отца своего. Мишо обводит глазами притихшую братию. Все здесь знали сказание о святом Кареле, все уже поняли, к чему ведет неторопливое повествование лучший менестрель Золотого Полуострова. Как раз к тому, о чем всяк в Таргале говорит по-своему… и как же повернет дело Серебряная Струна? В такие минуты Мишо вполне осознает свою власть! – Однако другая встреча была ему суждена. Случилось так, что сначала принц столкнулся на горной дороге, в опустошенных войною краях, с родичем, сыном Марготы, сводной своей сестры, королевы Двенадцати Земель. Принц Валерий ехал с посольством в Корварену – и в предгорьях, у горы Зеленчаковой, повстречал одинокого путника, бредущего из последних сил, потерявшего коня, измученного незажившими ранами. Мишо улыбается. – Впрочем, некоторые менестрели Полуострова утверждают, что Карел просто поехал встречать посольство. А кое-кто считает, что и посольство, и Карел встретились уже в Подземелье. Как знать? Важно одно: они все-таки встретились… Менестрель отхлебывает и продолжает: – Они были очень разные, два родича-принца. Карел унаследовал могучую стать отца, его пристальный взгляд и злую усмешку, и нравом обладал столь же горячим и неистовым. А Валерий, сын Марготы и внук Лютого, был легок в кости, хоть и силен, – и на мир смотрел с открытой и ясной улыбкой. Если позволено мне будет сравнение, скажу так: Карел напоминал то скалу, то яростное пламя, Валерий же – быстрый веселый ручей. Но одним оказались они схожи – благородством помыслов и поступков, и безудержной отвагой, и воинским мастерством. И эта схожесть свела двух принцев в миг опасности и сдружила до конца их дней. Брат Серж смотрит на Анже. Парень сидит среди послушников и слушает на первый взгляд с тем же внимательным благоговением, что и остальные, – но глаза его насмешливо щурятся, а губы дрожат в тщетных попытках удержать улыбку. 2. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене Вовсе не так они встретились, думаю я. Не так красиво и героически, как рассказывают менестрели… просто и буднично. Самым обычным образом, как и пристало молодым парням. И Валерий не с посольством, и Карел не в изгнании. Вместе фехтуют, вместе пьют. Еще, пожалуй, по девкам вместе отправятся. Я понимаю вдруг, что завидую им. Их свободе, шпаге в руке, великим делам впереди. И пусть грешно это, завидовать, – но я совсем не стыжусь. Их жизнь имела смысл… не зря ведь помнят о ней спустя столько лет. А кто вспомнит обо мне? 3. Осенняя Корварена Идут дни, похожие один на другой, как дождевые капли. Лека и Серега не ходят больше ни на лекции мэтра Рене, ни на уроки танцев. Утром отправляются бродить по Корварене с Ясеком, к обеду идут в Университет – на урок маэстро Джоли. Два часа работы шпагой, посиделки в «Веселом ваганте» с Карелом, вечер… впрочем, об этом лучше не надо. Однажды Корварена расцветает флагами с королевским гербом, в Университете отменяют занятия, и на перекрестки выкатывают бочки с вином из королевских подвалов: король Анри вручает принцу Карелу меч наследника и первого вассала и объявляет о его помолвке. Совершеннолетие наследника трона случается не каждый день и даже не каждый год; и Корварена добросовестно гудит с утра до поздней ночи. В тот день Ясек встречается с Васюриным связным и приносит пачку писем. Леке – от отца, Сереге – от матери и сестры, Ясеку – от матери и, как ни странно, Стешки. Письма читают и перечитывают почти целый день. Потом обмениваются новостями, потом идут бродить по пьяному насквозь городу, спускаются на набережную, смотрят на золотую от закатного солнца Реньяну и говорят о Славышти. На следующий день с Карелом встречаются не у маэстро, как обычно, а на улице Яблонь, где-то за час до занятий. Он бредет, хмуро глядя под ноги, почему-то в форменном гвардейском берете, лиловом с бело-фиолетовым кантом, и сам весь бледный до лиловости, до странности мятый, с опухшими глазами, настолько непохожий на себя обычного, что Серый насмешливо свистит, а Лека сочувственно спрашивает: – Напраздновался, что ль? – Ненавижу, – стонет Карел. – Свет Господень, ну кто придумал эти праздники… Посольства, гости, речи, посвящения… Убил бы! У меня ж руки трясутся, я не то что шпагу, вилку не удержу! Я ж даже не поспал… – Стой, стой, стой… Карел! Так это ты, выходит, принц? – А ты не знал? – Карел останавливается и смотрит на Леку со странным выражением робкого счастья в опухших глазах. – А откуда б я знал? – разводит руками Лека. – Никто мне, извини, не доложил, с кем я пьянствую! – Ну, прости, – Карел ехидно фыркает, и все трое дружно хохочут. – Умойся, – советует Серега. – А лучше – в Реньяну окунись. С головой. Серьезно тебе говорю. Знаешь, как сразу взбодришься? – Бр-р-р, – Карел ежится. Растирает ладонями лицо. – Хотел бы я знать, хоть один кабак открыт в такую рань, после вчерашнего разгула? – Дома не мог? – Да я сбежал, даже завтрака не дождался… А давайте в самом деле к Реньяне спустимся? – Ну-ну, – усмехается Серега. Реньяна, сморщенная холодным утренним ветром, стыло-серая, желания купаться не вызывает. Карел спускается к воде, долго плещет себе в лицо, фыркает. Вытирается беретом, буркнув под нос: – А, плевать… – Ну, теперь ты выглядишь малость получше, – заявляет Лека. – Тяжелое дело праздники. Сочувствую. Давай постучимся к «Веселому ваганту», авось постоянным посетителям не откажет в раннем завтраке. С того дня, я вижу, Карел совсем по-другому смотрит на своих товарищей по урокам фехтования. Бывает, бродит вместе с ними по Корварене, рассказывая что-то, показывая любимые уголки столицы. И вечерние похождения трех вагантов все чаще бывают общими. Пожалуй, только теперь их отношения становятся похожи на настоящую дружбу. Непохоже, что до этих дней были у принца Карела друзья… уж очень внове оказывается для него все, что несет простая, без всяких задних мыслей приязнь. И то сказать, сокурсники его никак не походят на людей, с которыми приятно общаться чистому душой человеку… На компанию, каждый день с шумом идущую в «Пьяного поросенка», Карел смотрит с откровенной брезгливостью. Как-то выцедил сквозь зубы: – Ворье… падальщики. Тянут последнее из своих вассалов, гребут все, до чего могут безнаказанно дотянуться, – и ради чего? Ужраться до поросячьего визга и пойти по девкам. И плевать, что будет завтра или через год… Флер войны висит над столицей короля Анри. В упадке пребывает не только Университет… можно даже сказать – не столько. В оружейных рядах торгуют дрянными ножами. Заезжий купец-ханджар, окруженный любопытствующими, ломит за степной булат совершенно запредельную цену. С обиходным товаром, на первый взгляд, дело обстоит лучше – но мадам Урсула как-то говорит, что такой посуды, как раньше, сейчас не найдешь и днем с огнем. Хлебный рынок удручает пустотой. Загоны для скота так давно стоят пустыми, что даже запах выветрился. – Откуда трактирщики берут продукты? – удивляется однажды Серега. – Кто-то ездит по деревням, – пожимает плечами Карел. – Кто на купцов надеется. А сколько их попросту закрылись, ты знаешь? Люди не живут… они ждут худшего и гадают, какой будет зима. Я помню, что за карнавалы устраивались в Корварене на осеннее равноденствие… Последний был пять лет назад, но уже тогда я понял – что-то случилось в мире, потому что тот карнавал ни в какое сравнение не шел с прежними. Я перебираю дни осени, отыскивая важное. Я слушаю обрывки разговоров: о Таргале, о гномах, о безнадежно проигранной войне… Да, принц Карел считал войну проигранной. И уж ему-то было не все равно, что станется с Таргалой завтра или через год! – Этой весной нам надо ждать еще одной войны, – мрачно говорит он. – Нас придут завоевывать, а мы не сможем защищаться! Да и не станем. Тем, кто переживет эту зиму, будет все равно. Двенадцать Земель или Великая Империя… Может, даже Ольв, если наберется наглости. Видит Господь, сил у него хватит… много ли на нас нужно теперь. Лека слушает хмуро. Ему хочется открыться… Он ценит дружбу Карела и предвидит неприятный разговор, когда тот узнает правду. Тем более, что Карел прав… во всем прав. 4. Карел, наследный принц Таргалы Утро обещало славный солнечный денек, и вот поди ж ты… Разгоряченные двухчасовым уроком маэстро Джоли, мы высовываемся на улицу – и шарахаемся от проливного дождя и леденящего ветра. Подходит маэстро, фыркает сердитым котом. – Адалжить плащи, парни? – Хорошо бы, – клацая зубами, отвечает Карел. – Ну так пашли. Впервые мы входим в комнату маэстро за фехтовальным залом. Я мельком, скрывая невежливое любопытство, оглядываюсь. Стол, простые деревянные стулья, огромный шкаф, железная печка… оружие – в стойках, по стенам, даже на столе. – Тепло, – блаженно выдыхает Карел, подходя к печке. – Любишь пагреться? – Еще как. Лека подходит к столу. Говорит: – Какой жестокий кинжал. Вслед за ним я осторожно трогаю необычно зазубренный край аспидно-черного клинка. – Нож кланаваго убийцы, – бурчит маэстро. – В самам деле чуть не стоил мне жизни. Нарочно не убираю далеко – харошее напоминание. – О чем?! – Аб астарожности. Я тагда сапляком был… думал, недостойно мастера клинка азираться по сторонам, даже если точна знаешь, что нападут. Между прочим, ка мне вчера мэтр Рене падхадил. Пагаварить. – Обо мне? – оглядывается от печки Карел. – Чего это принц вместо его уложений искусство боя изучает? Маэстро Джоли, вы не догадались отправить его жаловаться сразу королю? – Я ему предложил выяснить, кто прав, исхадя из его же уложений, – скалится маэстро. – И даже уступил выбар аружия. Но он саслался на разницу в возрасте и ломоту в костях. Мы дружно хохочем. – Так его, – стонет Карел. В дверь заглядывает кто-то из старшекурсников: – Маэстро Джоли, мы пришли. – Сейчас. – Маэстро ныряет в шкаф, вытягивает три плотных плаща с капюшонами. – Ладна, парни, берите и да завтра. – Спасибо, маэстро! – Карел накидывает плащ и вдруг хмурится. – Да, если вдруг мэтр Рене возникнет еще раз, прошу, скажите мне! Я ему, заразе, так о себе напомню… Теперь непогода беснуется напрасно. – Благословенна будь запасливость маэстро, – смеется Лека, подставляя лицо дождю. – И теплый кров «Веселого ваганта», крошка Мари, горячее жаркое… Пожалуй, нам надо поторопиться! Из «Ваганта» уходим нескоро. Очень уж неохота брести домой сквозь непогоду, очень уж уютно горели здесь свечи, и эль сегодня казался особенно вкусным. Но, может быть, мы зря засиделись. Дождь все так же хлещет наотмашь, и ветер так же рвет плащи, но теперь к непогоде прибавилась сумрачная мгла слишком быстро наступившего вечера. Нам-то с Лекой хорошо, думаю я, а вот Карелу топать и топать… Мы останавливаемся у дверей дома мадам Урсулы. – До завтра, – отвернув лицо от ливня, прощается Карел. – Не хочешь коня взять? – предлагает Лека. – Дойду, – отмахивается Карел. Уже через какой-то десяток шагов его плотная фигура растворяется в прошитых дождем сумерках. Лека берется за дверной молоток и говорит: – Неспокойно мне, Серый. Кошки душу дерут. Зря мы его отпустили. Я смотрю вслед Карелу… Где же он? Будь дело в Славышти, я поднял бы Леку на смех. Но Корварена… – Знаешь, – говорю, – лучшее, что можем мы сделать сейчас, – пойти следом. Но сначала забеги домой и возьми амулеты. А я постою здесь… послушаю. Этот город, Лека… Не знаю, что тебе в нем нравится! Меня он тревожит, и только. Лека кивает и колотит в дверь. Через пару минут мы бежим вдогонку Карелу. Мгла сгустилась, кажется, еще больше, – но теперь, с «глазом совы», мы прекрасно видим каждую щель в булыжной мостовой, каждую трещинку в кладке стен… даже – каждую каплю дождя. И, вывернув из переулка на улицу Яблонь, сразу видим вдалеке Карела. Он идет против ветра, пригнувшись и придерживая капюшон… На какой-то миг моя тревога и Лекины дерущие душу кошки кажутся в самом деле смешными. И тут Лека, вскрикнув, рвется вперед: поперек дороги перед Карелом возникают низкие коренастые силуэты. Карел не сразу их замечает. Проходит еще несколько шагов. Останавливается. Пятится, рвет из ножен шпагу… Не чуя ног, оскальзываясь, я все-таки удивляюсь – в который раз! – его шпаге. Уже видны все детали схватки: лица напавших… Это вот и есть – гномы?! Но постойте, те, которых видели мы в дороге, не слишком-то похожи на этих! Широкие ладони сжимают не то длинные топоры, не то короткие алебарды… сеть… сеть?! Что ж они, живьем хотят?! Но шпага Карела, Тень, оправдывает свое имя. Даже «глазом совы» ее почти невозможно разглядеть. Смазанная полоска тьмы, тень в тени, оружие бретера и авантюриста, но не принца… Вот она разрубила сеть, ушла из-под удара гномьего… как, кстати, эта штука называется? – Карел, сзади! – ору я. Лека молча наддает. Нам чуть-чуть осталось, совсем чуть-чуть… Карел прыгает вбок, оступается… как он мог оступиться?! Снова Тень встречается с сетью… Ближний к Карелу гном подсекает длинным древком ноги принца, и… Карел летит в одну сторону, Тень – в другую… Взметнулась над упавшим сеть… Лека хватает ее, рвет на себя, встречает шпагой дернувшегося вперед гнома. Становится над Карелом, давая ему время подняться. Я иду по кругу, вьюном, не задерживаясь ради схватки с кем-то одним, отвлекая внимание, опасаясь скрещивать шпагу с широкими лезвиями знаменитой гномьей стали, но успевая – прах меня забери, успевая! – чиркнуть кончиком клинка то руку, то оскаленную страшную рожу, а то и горло. Не ахти какие вояки из этих подземельных… видно, другим сильны, раз Анри до сих пор их не раздавил! И только я так думаю – странное оцепенение начинает сковывать руки. Немеют пальцы, ладонь сжимает эфес, но не чувствует его… Гномьи чары? Ох, как я испугался!.. Но я ведь вижу – вижу и шпагу в своей руке, и подходящие цели для удара! – и если поначалу я бил, лишь бы попасть, создавая кутерьму и сутолоку, то теперь – начинаю убивать. Леденея от страха, понимая – не выстоим… их ведь еще десятка два, откуда только понабежали… и они расступаются, перестают лезть в ближний бой, а оцепенение все сильней, руки наливаются тяжестью, легкий – легкий?! – кожаный колет не дает вздохнуть, плащ давит на плечи каменной плитой… Грохочут копыта, и голос Карела: «Сюда, сюда! Ко мне!» У него длинный кинжал в руке, стоят с Лекой спина к спине… гномы невесть как исчезают, словно растворяются в каменной кладке монастырской стены, и подоспевшие гвардейцы видят только нас троих. И – трупы. С десяток, пожалуй, убитых подземельных. Вот и ладно, не плащом же маэстро клинок обтирать… Оцепенение проходит. Вдыхаю полной грудью дождь и студеный ветер, разжимаю побелевшие пальцы. Шпага вползает в ножны неохотно. Ну да – первое ее настоящее дело… – Мой принц! Вы целы? – Вроде да. Вы вовремя, лейтенант. Лека, Серега… как вы-то здесь оказались?! – Скажи спасибо его кошкам, – киваю на Леку. – Каким кошкам? – растерянно переспрашивает Карел. – А тем, что душу ему драть начали. – Я глупо улыбаюсь. Напряжение неравного боя выходит дрожью. Вот вам Корварена – шкатулка с двойным дном, город, источенный гномьими ходами… Откуда ждать нападения в другой раз? Гвардейцы обшаривают улицу, чуть ли не носами водят по стене… Карел подбирает Тень, шепчет: – Цела, моя хорошая!.. Мир, казавшийся цельным во время схватки, распадается на кусочки, разрозненные, но вполне реальные: Лека, все еще сжимающий шпагу, с обрывком сети в левой руке; темная лужа под гномьим трупом; дождь, нудный и равнодушный; конь, фыркая, переступает копытами; глаза Карела под сползшим на лоб беретом: «Если б не вы…» Острый взгляд лейтенанта и его чуть дрожащий голос: – Думаю, мой принц, вам стоит пригласить своих друзей во дворец. Как ни крути, а без их помощи… И – почти беззвучный шепот Леки: – Влипли! 5. Королева Нина – Они могли убить меня… успели бы запросто. Но эти сети… – Карела трясет. Да, по чести говоря, и не только его! – Сэр Оливер, они хотели захватить в плен принца Таргалы! Боже мой, представляю, что сказал бы отец! – Боюсь, не представляешь, – бурчит в седые усы капитан королевских гвардейцев. – Боюсь, и я не представляю… Широкая парадная лестница устлана ковром поверх искрящегося мрамора, наши быстрые шаги почти не слышны. Странно, но во дворце тоже – малолюдно. Собственно, пока нам не встретилось ни души, кроме дежурных гвардейцев. Впрочем, время позднее… – Клянусь Светом Господним, если б не Лека с Серегой да матушкин амулет, вам бы и представлять не пришлось! – Уж это точно… узнал бы доподлинно. – А что за амулет? – спрашивает Лека. – Охранительный, специально от гномьего колдовства. Сюда… – Карел сворачивает в открывающийся с площадки небольшой зальчик, открывает упрятанную за тяжелой бархатной портьерой дверь и пропускает нас вперед. – Ну вот, теперь вы мои гости. Располагайтесь. – Мокрый плащ летит на пол, Карел выдергивает из-под ворота шнурок – серебро и изумруды, немного похоже на тот шнурок, что прячется сейчас под рукавом Лекиного камзола. – Мне матушка сделала, давно уже. А то б, пока вы прибежали, меня как раз бы уволочь успели. Ты разве не почуял гномьи чары? – Нет, – растерянно отвечает Лека. – Я почуял… – Меня пробирает запоздалая дрожь. – Еще как почуял, прах меня забери! Страшная штука. Еще немного, и я бы просто сдох на месте… Слуга в цветах короны – незаметная тень – уносит плащи. Другой – тише привидения – ставит на стол тяжко груженый поднос. Запах – слюнки текут. Третий расставляет стеклянные бокалы, распечатывает бутыль. Честно говоря, это беззвучное мельтешение действует на нервы. – Все свободны, – резко кидает Карел. Берет бутыль, разливает на четверых знаменитое «имперское розовое». Рука его подрагивает. – Ребята… Серега, Лека… спасибо. Пьем. Терпкое, сладкое с горчинкой… огонь и брызги, полуденное солнце и утренний ветер. Дрожь отпускает. Зато наваливается отодвинутая до поры усталость. Уютные у Карела кресла, здесь бы и заснул… – Как это было? – Сэр Оливер подается вперед. – Что ты чувствовал, парень? – Руки онемели… Я шпагу даже не ощущал, бьюсь – а как будто не я бьюсь. Будто я в камень превращаюсь… – Меня передергивает, даже вспоминать жутко, только думаю: нет, вовремя помощь подоспела, ох как вовремя! – Да… – Капитан горбится, опускает глаза. – Карел, мальчик мой, ты прав… они хотели захватить вас. Не сдох бы ты, парень. Просто двигаться бы не смог, и повязали б тебя как миленького. Ты гляди, какие… Свет Господень, ведь на лету сообразили! – Что? – спрашивает Карел. – Не понимаешь? Мальчик мой, неужели ты глупей нелюди подземельной? Подумай! Им не просто принц нужен был. Тех, кто пришел тебе на помощь, они тоже решили взять живьем. Лека присвистывает. – А, ты понял? – Да что?! – кричит Карел. – Орудие давления, – объясняет Лека. – Им нужно что-то от тебя. Чего-то добиться. Человек, который зовет принца по имени, может оказаться хорошим подспорьем, когда этого принца надо принудить… да все равно, к чему. Карел ругается. Витиевато, красиво и зло. Я аж заслушиваюсь: не подозревал за ним таких талантов. Вбегает королева, и мы спешим встать. Белая, как первый снег, тонкая, как ветка ивы… молодая и красивая настолько, что не в матери бы ее Карелу, а в невесты – но я сразу почему-то понимаю: мать… – Карел, сын мой! Ты жив, хвала Господу! – Матушка! – Карел улыбается. Не привычной мне уже кривоватой, то ироничной, то злой ухмылкой, унаследованной от Грозного, а мягко и нежно. – Матушка, вот мои друзья. По чести, это их прежде всего надлежит благодарить: они подоспели мне на помощь в тот миг, когда я был обезоружен и повержен. Матушка, знакомьтесь: Лека, Серега. Мы глубоко кланяемся. Королева расцветает улыбкой: – Право же, Карел, ты мог бы познакомить нас и раньше! Я рада, молодые люди, что у моего сына появились друзья. Чем я могу отблагодарить за его спасение? – Дружба не требует наград, моя госпожа, – снова кланяется Лека. Я спешу повторить поклон. Прямой взгляд королевы тревожит меня, и я вздыхаю свободнее, когда ее внимание вновь обращается к сыну. – Я ждала тебя раньше, Карел. Твой отец уехал в Готвянь. – Без меня?! Мы ведь хотели… – Я помню. Он велел передать, что ждет тебя там через десять дней. И знаешь, Карел… – взгляд королевы скользит по нашим лицам, и я снова холодею: ну как узнает?! – пригласи друзей с собой. – Хороший совет, матушка, – снова улыбается Карел. – Ты разрешишь им сегодня переночевать у меня? – Карел! Что за глупый вопрос! Неужели я бы отказала? Да я бы с ума сошла от беспокойства, вздумай они сейчас возвращаться домой… – Мои комнаты защищены от гномов, – вполголоса объясняет Карел, когда королева вышла. – Матушка не любит зря волноваться. ГОТВЯНЬ, КОРОННЫЙ ГОРОД 1. Карел, наследный принц Таргалы – Отец подарил его мне в последний день рождения, – говорит Карел. – Подарочек с подвохом, надо признать! Приморский торговый город… Всю весну и все лето я пытался разобраться, что здесь к чему, и знали б вы, как рад был сбежать в университет. Лучше бы чего попроще подарил, честно говоря. Вот хоть коня. – Проба сил в правлении? – улыбается Лека, сдерживая Барса, чтобы держался вровень с гнедым Карела. Наши кони рвутся вперед: видно, мерный шаг привычных к строю гвардейских великанов им не по нраву. – Можно подумать, от меня на самом деле хоть что-то зависит, – неприкрытая горечь сквозит в голосе Карела. – Угораздило родиться принцем! Я замечаю мимолетную усмешку Леки и думаю: интересное воспитание получает наследный принц Таргалы! В восемнадцать лет – ни опыта правления, ни воинской службы за плечами. И даже чести учиться у маэстро Джоли добился сам. Можно подумать, Грозному все равно, каким вырастет его единственный сын! И еще я думаю, что Лека со стыда бы сгорел, вздумай кто отрядить два десятка гвардейцев для его охраны. Правда, у нас нет войны, и на дорогах спокойно; хотя и патрули встречаются чаще, чем здесь… Передовой десяток придерживает коней у постоялого двора. – Переночуем здесь, мой принц? – спрашивает лейтенант… По мне, вопрос больше похож на приказ! Вот ей-богу, я бы из вредности велел ехать дальше! – На ваше усмотрение, – отвечает Карел. Мы спешиваемся, алый закат бьет в глаза, и я думаю: моя вредность была бы не ко времени! – Устал как собака, – вполголоса, только для нас, признается Карел. – День верхом, не шуточки! – Меньше надо на лекциях штаны просиживать, – хмыкает Лека. – И коня из стойла выводить каждый день, а не два раза в год. О чем ты говоришь, думаю я. Ведь у бедняги Карела даже коня своего нет! Красавец гнедой – из гвардейской конюшни, такое же приложение к нынешнему статусу первого вассала и наследника, как форменный берет… как два десятка охраны в дороге! – Хорошо бы, – вздыхает Карел. – Боже мой, какую битву я выдержал из-за этой сволочи Рене… Первый раз в жизни набрался наглости просить отца – и, Свет Господень, знали б вы, чего пришлось наобещать взамен! Трактирщик лебезит перед лейтенантом: «чего изволят ваши милости», «сию минуту» и «самое лучшее, только для ваших милостей» сыплются из него, как горох из дырявого мешка. Карел оглядывает мрачным взглядом тесный зал, чуть заметно пожимает плечами и садится за дальний от входа столик. Вытягивает ноги, страдальчески вздыхает. Кивает поднесшей вино служанке: – Благодарю. Отхлебывает. Кривится. Бормочет: – Если бы не эта дурацкая война… И остаток вечера угрюмо молчит. 2. Готвянь встречает господина Со стен воют дурными голосами трубы, и по шпилю ратушной башни ползет рывками вверх фиолетово-белый флаг. Карел выступает во главе отряда, два десятка гвардейцев из охранения превращаются в почетный эскорт. Мы с Лекой отстаем. После дня ожесточенных споров Карел согласился-таки, чтобы мы въехали в его город неофициально. Договорились встретиться у ратуши завтра утром. – Если сможешь, – уточнил Лека. – Представляю, сколько на тебя навалят! – Отобьюсь, – мрачно пообещал Карел. От самых ворот мы ведем коней в поводу, и отряд с принцем во главе все удаляется, а вместе с ним – нестройные приветственные возгласы, какофония труб, перешептывания: «Принц! Принц!» – Да, – говорит Лека. – Сказать по чести, я ему не завидую. Вот уж точно, угораздило! – Побродим? – предлагаю я. По первому взгляду Готвянь мне нравится. Вроде и схожа она с Корвареной: те же белые стены, острые черепичные крыши, булыжник мостовой, усыпанный золотом кленовой листвы, но – неуловимо другая. Может, все дело в ветре? Он здесь резкий, холодный – и пахнет чем-то невероятно свежим, бодрым, и в то же время затхлым… море? – Интересно, в какой стороне море? – спрашивает Лека. – До ужаса любопытно глянуть, на что похоже! Серый, вот скажи, как это нас угораздило за всю жизнь ни разу не увидеть моря?! Я хватаю за плечо бегущего мимо мальчишку: – Малый, к морю куда? – Там, – машет он рукой. Вывернулся и мчится дальше, туда, где вопят трубы, встречая принца. А мы медленно идем вниз по узкой улочке, навстречу непривычно свежему ветру. Старик вслушивается в далекие трубы с чуть заметной горькой ухмылкой. Он стоит на пороге трактира, и его острый, совсем не стариковский взгляд скользит по мне, бежит дальше – и возвращается. Мы с Лекой приостанавливаемся, разглядывая вывеску – клыкастую, увенчанную гребнем змеиную голову, вздымающуюся из волн. Очень уж живой она выглядит, будто художник не просто видел зверюгу собственными глазами, но и удирал от ее зубов – и удрал, верно, чудом. Старик шагает нам навстречу, стягивая мятый берет. – И подумать только, ведь эти трубы должны были приветствовать вас, молодой господин. И флаг на ратуше реял бы в вашу честь… алый с белым… Я ежусь под пристальным взглядом. И спрашиваю, холодея: – Что ты городишь? – Разве вы не… – Старик тревожно оглядывается. – Нет, я не мог ошибиться! Ваша мать, молодой господин… ее ведь зовут Юлией? – Откуда ты знаешь? – спокойно спрашивает Лека. – Свет Господень, одно лицо! Отец панночки Юлии… это был его город. А потом добрый наш король объявил его мятежником, а панночку выдал замуж. И Готвянь стала коронным городом. Но не все успели позабыть… Так… похоже, наш собеседник не из тех, кому нравятся перемены… что ж, могло быть и хуже. Правильно мы сделали, отказавшись идти с Карелом. – Я не хочу лишних разговоров, – говорю старику. – Боже упаси! Вы, молодой господин, имеете право требовать. Я не из тех, кто забывает добро, и я обязан вашей семье. – Как зовут тебя? – спрашиваю. – Олли. Просто Олли. – Забавно… мне всегда нравилось сочетание белого с алым. – Что удивительного, – улыбается Лека, – ведь госпожа Юлия предпочитает эти цвета. Теперь мы знаем, почему. Что скажете, почтенный Олли, об этом трактире? Море морем, а пожалуй что и перекусить пора… – Трактир мой. То есть сейчас-то все больше сын с женой хозяйнуют… Заходите, прошу вас, молодые господа. Для нас это честь. Через пару минут стол перед нами едва не ломится. Мясо белое и красное, рыба жареная и запеченная с грибами, вино трех сортов, белый хлеб, сыр и паштет… Лека приподнимает брови. Я лезу в кошелек: – Почтенный Олли, мы ценим ваше гостеприимство… но не те ныне времена, чтобы… Нет, не отказывайтесь. Прах меня забери, в Корварене так не кормят! Что-то в глазах Олли подсказывает мне, что и в Готвяни так кормят не всех… но он берет все-таки деньги, кланяется и отходит. Кажется, снова вышел на улицу слушать волны и далекие трубы. 3. Монах по приговору Монах собирал подаяние. Обычное дело, по Корварене таких ходит – не счесть. Этот был, похоже, стар. Впрочем, седая борода сама по себе еще ничего не значит, а глаза из-под низко надвинутого капюшона глянули на нас остро и пристально. – Во славу Господа, – Лека опускает в кружку полупенс. – Во славу… – Я протягиваю руку с монетой, встречаюсь с монахом взглядом и столбенею. Свет освещает его лицо… монета падает из враз ослабевших пальцев, вертится на столе, монах прихлопывает ее тяжелой ладонью и тихо предлагает, кивнув на свободный стол в темном углу: – Поговорим. Я иду за ним, как во сне. Потому что взаправду – такого просто быть не может! – Дед? – шепотом спрашиваю я. – Гляди-ка, узнал, – удивляется монах. – Или догадался? Я пожимаю плечами. – Я даже не знаю, за кого ее отдали, – глухо произносит он. – Говорили, за простого гвардейца. Правда? – Да. – Будь он проклят… – Не смей! Они любят друг друга, мама с ним счастлива, клянусь! – Счастлива? – Он горько усмехается. – Я слышал, он калека. И увез ее куда-то сразу после… после свадьбы. – А говорил, не знаешь. – В тех слухах, что доходят до нашей обители, мало правды. Где она? У него имение? – Матушка – первая дама королевы Марготы. Ну, отец тоже при деле… Не такой уж он и калека. Фехтовать меня он учил. И неплохо выучил. – Я не спросил твоего имени. – Сергий. Серега. – А его? – Ты взаправду хочешь знать? Ожье. – Ты один у них? – Еще Софи. – Я невольно улыбаюсь. – Ей уже пятнадцать. – Невестится, поди, – усмехается дед. – Если бы! – Улыбка моя расплывается во весь рот… как всегда, когда речь о сестренке. Люблю я ее. – Оторва, верхом любому мальчишке фору даст. С нами хотела, веришь? – Так, разговор дошел до сути… – Глаза деда полыхают яростным огнем непонятного мне чувства. – Что вы здесь делаете? И, кстати, «вы» – это кто? – Я с другом. – Я оглядываюсь на Леку. – Мы вроде как учимся. – Вроде как? – Ну, учебой это не назовешь. Университет, ха! Убиение времени. – Впереди зима. Голод и холод. Время власти Подземелья. Лучше бы вам вернуться домой. – Ну… Дед насмешливо наблюдает за моим смятением. Потом наклоняется ближе: – Послушай, не очень прилично с твоей стороны врать мне в лицо. Вы шпионите для Двенадцати Земель, так? Я смотрю в его яростные глаза… Ненависть, вот что это за чувство! Он был господином Готвяни, напоминаю я себе. Ладно… была не была! – И что? Побежишь доносить? Могучий кулак ударяет в столешницу. – Сопляк! Стол подпрыгивает. Звякает серебро в кружке. Посетители оглядываются на нас – и отворачиваются. Кроме Леки. Лека в один миг оказывается у нашего столика. И говорит с преувеличенным удивлением: – Вроде раньше я не замечал за тобой способности приводить в бешенство святых отцов… Фигушкин не в счет, само собой. Простите моего друга… Дед ощутимым усилием разжимает кулак. Мне кажется, с этим простым движением уходят и все обуревавшие его чувства. – Вы простите. Я погорячился, а это недостойно моего нынешнего положения. Вы можете вернуться к вашему ужину, молодой человек. – Имей в виду, – говорю я, – у меня нет секретов от побратима. Лека, это мой дед. Лека, не глядя, придвигает стул. Садится. Говорит: – То-то мне знакомым почудился… Как Софи на него похожа-то. Как мне вас называть, господин? – А никак, – кривится дед. – Имена у нас в обители – смех один. Брат Смирение, брат Милосердие, брат Непорочность… ну их в пень. Ненавижу. В общем, так, парни. Не надо дурацких ответов на глупые вопросы. Вы можете мне верить, клянусь в том Светом Господним и памятью о прежних днях. Я готов помочь. Все, что в моих силах. Деньги, убежище, совет… – Ради мести? – спрашиваю тихо. – Но ведь это – твоя страна… – Давно ты здесь? – Пару месяцев. – Оно и видно. Для этой страны, внучек, любые перемены будут только к лучшему. Таргала катится в пропасть. Эта зима станет для нее последней, готов спорить на собственную душу… и только одно может спасти ее – падение доброго нашего короля. – Дед едко усмехается. – Новый король – у которого хватит ума договориться с Подземельем. – Карел? – Этот щенок? Да он шагу не ступит без разрешения старого волка… Нет, здесь нужен мятеж, а он – верный сын. К сожалению. Вдалеке ударяет колокол. Раз, другой… третий. – Мне пора, – выдыхает дед. Я вскакиваю: – Мы проводим! Я… я не хочу так сразу расстаться с тобой. Дед скупо улыбается. Лека кличет Олли, говорит: – Мы вернемся. – В любое время, молодые господа! Я сдаю комнаты, если вам нужно… Мы переглядываемся. – Почему нет, – говорю. – Так я приготовлю, – кивает старый трактирщик. – Можете хоть среди ночи приходить, стукнете в ставень, что под вывеской, я открою. – Олли, – негромко зовет дед, – спасибо. – Рад служить, господин, – так же тихо отвечает Олли. – И… рад, что вы встретились. – Чудные дела, – говорю, когда мы выходим на улицу. – Вот уж не думал, что встречу здесь деда… – Олли у меня капитаном стражи был. Соображает быстро, и глаз до сих пор верный. Надо же, как тебя выцепил! На Юличку, говорит, парень похож, – а ты ведь и не сказать, чтоб вылитый… так, в глазах что-то. Судьба, думаю. – Дорогу-то запоминайте… – Дед сворачивает в сбегающий на самый берег переулочек. – Пригодится. У нас при обители гостиница для странников, имен там никто не спрашивает и дел тоже. Если вдруг укрыться – лучше места не найдете. – Плохо тебе там? – спрашиваю я. – Душно. Тошно. Не для меня такая жизнь. Брат Покаяние, тьфу! – Дед… а давай с нами! Ты даже можешь нас и не ждать, мы втроем тут, Ясек тебя проводит до нужного человека, а тот через горы переведет. Мама обрадуется… – Я клялся, – глухо отвечает дед. – Иначе кто б меня за ворота выпустил, я ж по приговору там. Никуда мне уже не деться… не уйти. Мы выходим к морю, сворачиваем на бегущую вдоль берега тропку. Здесь остро пахнет водорослями и солью, совсем рядом разбиваются о камни прозрачно-серые волны, и временами до нас долетают брызги. Вдалеке, у самого горизонта, белеют паруса. – Свет Господень, – выдыхает дед, – как же я ненавижу эту коронованную сволочь… 4. Карел, наследный принц Таргалы Сегодняшнее утро почему-то напоминает мне другое… Утро после совершеннолетия Карела. Нет, нынче он не бледный до лиловости, и вряд ли будет плескать себе в лицо водой из фонтана… но некоторая помятость есть, есть. И тени под глазами… опять, что ль, не спал ночь? А что, очень может быть: Готвянь только начала просыпаться, на улицах лишь редкие рыбаки, спешащие на рынок, и ратуша в рассветном тумане кажется призрачной. – Побродим? – спрашивает Карел. – Пройтись надо… засиделся. – К морю, – предлагаю я. Вчера, возвращаясь из обители, мы с Лекой долго не могли свернуть с тропки над берегом: очень уж завораживает эта даль, этот запах, шорох волн… и почему-то всплывает в памяти степь перед рассветом. – Пусть к морю. Мне лишь бы ногами перебирать… думается лучше. – Что-то смурной ты какой-то, – говорю. – Совсем делами завалили? Карел не сразу отвечает. Идет, уставясь под ноги… и вдруг отвечает: – Знаете… кажется, я решился. – На что? – спрашивает Лека. – Поговорить с отцом. О мире с Подземельем. О том, что нельзя так больше, мы просто не выдержим, запас прочности вычерпан до дна… – Ты никогда не говорил с ним об этой войне? – Боже мой, нет! – Карел даже головой мотнул. – Это та тема, от которой он свирепеет. Но нельзя же все время молчать! Ведь все хуже и хуже… В конце концов, я уже совершеннолетний, а это включает право голоса в королевском совете. – Карел, – Лека останавливается, – я хочу задать тебе один вопрос. Не в обиду и не для ответа. Ты осознаешь риск? Карел пожимает плечами: – Думаю, да. – Не уверен, – бурчит Лека. – Ладно… в конце концов, он же твой отец. Хотя, скажу честно, не нравится мне эта затея. – Предложи что-нибудь лучшее, – Карел почти кричит. – Хоть что-то! Что угодно, лишь бы был толк! – Карел… всё, что приходит мне на ум, еще хуже. – Вот и молчи. – Молчу, – вздыхает Лека. – Просто я боюсь, вот и всё. Кошки душу дерут. Глупо, наверное. А я смотрю на Карела, упрямо сжавшего губы, – и вспоминаю обидные слова деда: «Щенок, он шагу не ступит против воли старого волка». Ты ошибся, дед. И, прах меня забери, я этому рад. – Лека, это его страна, – говорю. – Он прав. Ты прав, Карел, слышишь? Уж кто-кто, а ты имеешь право беспокоиться о будущем Таргалы. – Я и не говорю, что не прав. – Лека передергивает плечами. – Просто мне тревожно. – Да и мне не так чтоб спокойно, – хмуро признается Карел. – Вы-то как, устроились? Может, все-таки ко мне? – Если б ты только знал, как мы устроились, – улыбаюсь, вспомнив вчерашний ужин и сегодняшний завтрак, – ты сам сбежал бы к нам. Серьезно тебе говорю! Улица выводит нас к порту. Здесь, верно, вообще не спали… Карел рассеянно обозревает бестолковую на наш неопытный взгляд сутолоку и сворачивает на мощеную ровной известняковой плиткой набережную. Я приостанавливаюсь, рассматривая стоящий у причала корабль. Никогда не думал, что они настолько… так огромны. Потемневший борт нависает над головой, как крепостная стена, а свернутые паруса кажутся отсюда, снизу, вровень с облаками. – Нравится? – рядом останавливается молодой, чуть старше Карела парень. – Моя. Игрушка! Таким голосом Вагрик говорил о своем Ясмине… – Хорошенькая игрушка, – бормочу я. – С такой управиться… – Да ладно! – Парень довольно усмехается. – Ты, видать, приезжий? Надолго в Готвянь? – Как получится, – неопределенно отвечаю я. – А потом? – В Корварену. – Я думал, может, морем куда собрался. Ищу фрахт. Я хочу спросить, что за штука такая – фрахт, но тут к нам подбегает мальчишка и дергает моего собеседника за рукав: – Вик, слышь, Вик! Тебя в конторе какой-то хмырь спрашивает! Важный – страх! Конторские перед ним на цырлах! – Вот прям-таки меня? – Ну! – Бывай, парень! – Вик хлопает меня по плечу, поворачивается и шагает прочь. А я бегу догонять ребят. – Когда ты думаешь… этот разговор? – спрашивает Лека. – Лучше, наверное, вечером… То есть, конечно, лучше было бы с утра, но на утро отец уже назначил прием старшин. – Завтра утром, – быстро говорит Лека. – Нет. Мне бы до вечера не раздумать… Лека, ну неужели я совсем уж трус: так выгадывать время для разговора с собственным отцом! – Я бы назвал это дипломатией, – серьезно отвечает Лека. – Уж больно разговор серьезный. – Сегодня вечером, – Карел поправляет берет и зло щурится. – Тогда так… – Лека кладет ладонь Карелу на плечо, сжимает. – Мы будем ждать тебя. Возле ратуши, у фонтана. С обеда… мало ли, вдруг ты раньше… и – хоть до ночи. Хоть до утра, Карел, слышишь? Обещай мне… – Лека запинается. – Что? – Обещай, что ты выйдешь к нам после этого разговора, что бы ни случилось. Обещай, что тебе помешает выйти только арест. – Арест?! Лека… ты спятил. – Может быть. Так обещаешь? Карел? – Лека, что за ерунда… хорошо, обещаю. Но с чего ты… – Я извинюсь, если окажется, что ерунда, – глухо отвечает Лека. – С удовольствием извинюсь. 5. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене Брат библиотекарь провожает нас до садовой калитки. – Знаешь, Серж, я… – Анже! Ну отвлекись ты хоть на пару минут от этого дознания. Посмотри, что за благодать вокруг… хочешь, я тебя с Серебряной Струной познакомлю? А то слов нет, как надоело его сагу по полпорции в день получать. Пожалуй, я и в самом деле отвлекся на пару минут – на раздумья о знакомстве с Мишо. Но… нет, не ко времени! Не до того. – Гнетет меня Лекина тревога, Серж. Будто и впрямь что случится. Да ведь и может: уж то, что Лютый на мир с Подземельем не пошел, мы знаем точно! – А я, чтоб ты знал, о тебе тревожусь. Гонишь… как там Лека твой говорил: «Как на вражьи похороны»? Я улыбаюсь. – Серж, я обещаю – обещаю, слышишь? – рассчитывать свои силы. Усталым я туда не полезу. – И на том спасибо, – шутливо благодарит Серж. – Значит, к тебе и за работу? – Да. Я отдохнул у брата библиотекаря, и до ужина полно времени. Жаль, что нет у нас хоть чего из вещей Карела… 6. Вечер в «Морском змее» – Он выгнал меня, – произносит Карел – незнакомым, чужим и мертвым голосом. – То есть? – Лека откровенно радуется: ведь взаправду ждал ареста Карела, и последний час мы всерьез обсуждали, как могли бы его вытащить. – Не захотел говорить? – Да нет, – бесцветно возражает Карел, – поговорили. Рука его поднимается к непокрытой голове – и падает. Прах меня забери!.. Я оглядываюсь на ратушу. Кажется, я понимаю, как они поговорили. – Уйдем отсюда, – говорю. – Потом все разговоры. Карел, пошли с нами… Ну, встряхнись! Пойдем. Его приходится брать за локоть и тащить. – Куда? – наконец спрашивает он. – В «Морского змея». К нам. Хочешь выпить? – Да… Нечистый меня задери, да. – Ну так вперед! Я ускоряю шаг, свирепо глянув на Леку: «Молчи пока!» – но Лека, кажется, и сам уже понял. Мы долго идем молча. Первым заговаривает Карел. – Он выслушал. А потом… Свет Господень, таким я его не видел! Поговорили, да! – И Карел хрипло смеется. Я распахиваю дверь «Морского змея», впихиваю Карела внутрь. – Ты боялся моего ареста? – Карел берет Леку за плечи, трясет. – Нет, он всего лишь меня выгнал. Вытурил. Взашей, Нечистый меня раздери… – Тебя, кажется, это удивило? – спрашивает Лека. – Выпьешь? – Да. На оба вопроса – «да». Мик, молодой хозяин, уже подбегает с вином. Видно, углядел – что-то не так. – Еще вина, – приказывает Лека. – И закуски. Плотной. – Сию минуту! Карел выпивает кубок вина залпом, как воду. Вряд ли он чувствует вкус. У него трясутся руки, вино переливается на подбородок, капает на воротник. – Налей еще, – просит он. Мчится слуга, сгружает на стол еще два кувшина вина, поднос с холодным мясом, хлебом и сыром, тарелки с жареной рыбой. Я кладу на хлеб два куска мяса, протягиваю Карелу: – На, заешь. Не надо тебе напиваться. Легче все равно не станет, серьезно тебе говорю. – Не станет, – кивает Карел. Берет еще кубок. Выпивает. Роняет кубок на стол; недопитый глоток растекается по стоешнице кровавой лужицей. Карел смотрит на хлеб с мясом и снова тянется к вину. – Хватит! – Лека придерживает его руку. – Серега дело говорит. Заешь. И скажи все-таки: чему ты удивлен? Я говорил тебе, что толку не будет. – Я… ну да, я удивлен. Я, нечистый меня задери, больше чем удивлен… я поражен, ошеломлен и не знаю что еще. Он должен бы понимать, что ждет нас. А он… – Карел берет-таки хлеб, но до рта не доносит; руки дрожат, мясо падает на стол, в винную лужицу, расплескивая кровавые брызги. – Он чуть не убил меня. Он… Я видел его всяким, но никогда – таким. Или… или вы тоже считаете меня трусом? Бесхарактерным слизняком, гномьей соплей? – Карел смеется, хрипло, мотая головой… В глазах его блестят слезы. – Вот я удивлен, а ты, – он тычет трясущимся пальцем в Леку, – нисколечко! Он ведь отрекся от меня по всей форме – а ты не удивлен. Почему, а? – Сказать тебе? – Лека смотрит на Карела долгим взглядом, наливает себе вина. – Хорошо. Я скажу, почему не удивлен, почему говорил, что толку не будет… Почему не стану звать тебя к себе домой, хотя очень этого хочу… Знаешь что, Карел, нечего нам здесь делать. Закончим ужин в комнате. Хозяин! – Да, господин. – Всё – к нам в комнату. – Еще вина? – Да! – Карел поднимается, широкие ладони тяжело ложатся на столешницу. – Еще столько же. – Как прикажете, господин. – Пойдем, Карел. – Ты обещал сказать… почему ты не удивлен, а? – Пойдем в комнату, там скажу. Я отстаю от них на пару шагов. Говорю Мику и подошедшему на шум Олли: – Не надо вина. Он и так разошелся, от вина только хуже станет. – Что-то случилось, молодой господин? – Да. Случилось… Вы все узнаете сами, почтенный Олли. Вся Таргала узнает… Или я не понимаю этого короля. Мы, наверное, уедем поутру, Олли. Спасибо вам. – Что вы, молодой господин! Вам спасибо! По нынешним временам редко кто платит полновесной монетой… а вы ведь знали, что я принял бы вас и так. Хлопает задняя дверь, на миг впустив вой ветра и далекий гул штормового прибоя. Олли подзывает служанку, кивает на наш стол: – В комнату к молодым господам. Всё, кроме вина. Я выскакиваю во двор, переглядываюсь с Лекой. Карел стоит, запрокинув голову, ловит лицом редкую морось. Спрашивает глухо: – Нужно ли ждать весну? Я и так знаю, что она принесет… Я не хочу этого видеть. 7. Ночь молчания Мы покидаем Готвянь на рассвете. Я расплатился с Олли, он собрал еды в дорогу. Карел молчит. Вчера он долго стоял во дворе «Морского змея», глядя в темное небо. А когда вошел-таки в комнату, попросил: – Не говори ничего сейчас, Лека, друг… Хватит с меня на сегодня. О том, какой я малодушный трус, ты не скажешь ничего нового. А что я глупец – я понял и сам. Хватит. Остальные откровения оставь на завтра. – Поешь хотя бы. – Не хочу. – Карел упал на кровать, лицом в подушку, плечи его мелко затряслись. Лека покачал головой и молча погасил лампу. Не знаю, заснул ли Карел – а мы с Лекой не спали. Сидели, прижавшись друг к другу плечами. Молчали. Смотрели на Карела – глаза привыкли к темноте, и его движение мы бы не пропустили. Но он не шевелился. – Вставай, – сказал Лека, когда предрассветные сумерки опустились на мир звенящей дождем тишиной. – Вставай, Карел. Не надо нам здесь оставаться. Карел сел, тряхнул головой: – Ты о чем? – Хочешь еще поговорить с отцом? – Я?! Боже упаси, нет! – А с матушкой? Карел встал. Поймал Лекино плечо: – Как ты догадался? – Просто, – вздохнул Лека. – Представил себя на твоем месте. – Неприглядное, должно быть, зрелище, – хмыкнул Карел. – Знаешь что? Зря ты вчера не дал мне напиться. – Успеешь. – Я хотел вчера… Мне стало бы легче. – Ошибаешься. – Я что, не имею права?! – вспылил Карел. – У меня что, не только чести не осталось, но и головы на плечах?! Свет Господень! Меня надо водить за ручку и вытирать сопли?! – Знаешь что? – Я подошел к Карелу вплотную и взглянул ему в глаза… больные и бешеные глаза опозоренного рыцаря. – Это я вчера велел хозяину не приносить вина. Хочешь, дай мне в морду? Серьезно, Карел. Может, тебе станет легче. – Не станет, – буркнул Карел. – Поехали, раз уж решили. Но вечером… Помните постоялый двор, в котором мы ночевали перед Готвянью? Так вот, там я напьюсь. Нам все равно надо где-то ночевать, а там… там самое отвратительное пойло из всех, что я пробовал в жизни. Таким только и надираться с горя. И – обещайте, что не станете меня останавливать. – Ладно, – Лека затянул дорожный мешок, взвалил на плечо. – Если не начнешь буянить. Пошли. Мы гоним коней навстречу рассвету, и впервые в жизни скачка не доставляет мне удовольствия. Пустая дорога летит под копыта, моросит нудный и холодный, истинно осенний дождь, а я думаю: Таргале не избежать войны. Если не мы, то Империя. И глупо пропускать Империю вперед. Но… куда же девать тогда нашу дружбу с Карелом? ГНЕВ КОРОЛЯ 1. Смиренный Анже, послушник монастыря Софии Предстоящей, что в Корварене Пробовать «самое отвратительное пойло» у меня нет ни малейшего желания. Поэтому я снова беру в руки серебряную змейку Лекиного амулета. Я слышу хриплый смех Карела… хлопает дверь, шуршит дождь… забрехал невдалеке пес… – У Таргалы нет больше принца! Слышите, нет! Король будет править вечно, до самого конца! – Заткнись! Еще не хватало тебе загреметь в каталажку. – За что?! За правду? – За оскорбление короны. – Лека, друг… постой. Скажи – ты мне друг? – Да! Да, да, да! Успокоился? Пойдем спать, Карел. Завтра ты пожалеешь, что сегодня перебрал… Нет, не хочу я стать свидетелем этакому безобразию! Вряд ли Лека станет раскрывать свою тайну пьяному вдрызг собеседнику. Дальше, дальше! В Корварену. Вот они, ее белые стены и черепичные крыши, и жухлые яблони, и рано облетевшие клены. И разносится по пустынным улицам зычный голос герольда: «Карел, сын мой и наследный принц, лишается отныне прав на наследие мое, на имя мое и герб мой!» Герои моего дознания, идущие по улице Яблонь к переулку Веселого Ваганта, прекрасно его слышат. – Я горжусь дружбой с тобой, слышишь, Карел? Клянусь в том Светом Господним и кровью своей! – В тебе достаточно и храбрости, и чести, и твой отец только потому не видит этого, что привык судить людей по себе. Я пошел бы с тобой в любую драку, хоть на смерть – только позови. А ведь Мишо оказался прав, думаю я. Раскопал же… ведь ни один менестрель, кроме него, не рассказывает о том, что Лютый отрекся от сына еще тогда… до его плена в Подземелье. «Подземелье чтит принца Карела и всегда будет чтить, – слышу я гнусавый гномий голос, в котором печаль и торжество. – Мы помним, какой путь прошел он ради мира». Память людей коротка, но я – я не забуду никогда, Карел. Я не знаю, что еще тебе предстоит – теперь я вижу, нельзя полагаться на легенды, – но и того, что пережил ты в эти две ночи и два дня, хватило бы иному, чтобы сломаться. Правда, тебе повезло на друзей. 2. Друзья – Во всей этой истории есть по крайней мере одна хорошая сторона, – говорит Карел. Похоже, после отвратительной ночной попойки и дня бешеной скачки ему и впрямь стало легче. Они ведут уставших коней в поводу, сапоги шуршат в ворохах кленовых листьев, глашатай смолк, и на Корварену опустилась тишина. На улицах ни души – хотя какой чудный денек! Впрочем, улица Яблонь всегда пустынна, а переулок Веселого Ваганта оживает разве что после лекций. – То, что тебе удалось напиться до свинского состояния и даже побуянить? Да, это достижение! – А то! Но я о другом. Мне не придется жениться. – Ну да, – Лека усмехается, – ты ж помолвлен… я все забываю спросить – кто невеста? – А, какая-то кукла из ханджарских принцесс. – Ясно… – Что тебе ясно? – не слишком дружелюбно интересуется Карел. – Сначала император выдает за тебя дочку, потом приходит на помощь зятю, – Лека передергивает плечами. – В итоге Таргала возвращается в материнское лоно Великой Хандиарской Империи. – А ты соображаешь, друг мой Лека, – тянет Карел. – Пришло время откровенности, Карел. И, боюсь, у тебя будет причина обидеться: ведь мы знакомы уже два месяца, а ты не знаешь обо мне правды. – Ну и? – Моя мать – Марго, твоя сестра. – Свет Господень! – Карел останавливается. – А отец? – Андрий, – пожимает плечами Лека. – А ты что подумал? – Да так, извини. Я, наверное… постой! Так значит, ты шпионишь для Двенадцати Земель? – Где ты видел шпионящего принца, Карел?! Я учусь. Правда, матушка чересчур высокого мнения о Корваренском Университете… но зато мне понравилась Корварена. – А ты? Честно говоря, на телохранителя ты не похож. – А на друга? – Он мой побратим! – Принц Валерий смотрит на Карела и передергивает плечами. – Понял? – А почему вы тайно здесь? Если не шпионите? Лека… Валерий, ты ведь мог приехать официально, тебя бы приняли с почетом… – Последний разговор с отцом не излечил тебя от наивности? Карел, я здесь тайно, потому что мой отец знает, чего можно ждать от моего деда. Так что – нет здесь никакого Валерия. Я – Лека. А это – Серега, мой брат. И то, что ты теперь знаешь обо мне… я тебя как друга прошу, Карел, пусть это останется тайной. – Прежде всего – от короля Анри Грозного? Ладно. Нужна тебе моя клятва? – Карел, ну что ты несешь! Я тебе верю и без клятв. А что до сих пор не говорил… ну извини. Я не тебя боялся. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/alla-gorelikova/serebryanyy-volk-ili-doznavatel/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.