Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Преодоление духовного материализма

Преодоление духовного материализма
Преодоление духовного материализма Чогъям Ринпоче Трунгпа Самадхи (Ориенталия) Представленный в данной книге цикл бесед широко известного на Западе тибетского учителя Чогьяма Трунгпы Ринпоче – выдающегося мастера медитации, учёного, художника – прежде всего исследует, каким образом люди вовлекаются в духовный материализм, какие формы самообмана подстерегают начинающих. Автор рассматривает основные отличительные признаки подлинно духовного пути, излагая классический буддийский подход к духовности. Чогьям Трунгпа Преодоление духовного материализма © Chogyam Trungpa, 1973 © ООО «Открытый Мир», перевод, 2009 © ООО «Ориенталия», 2014 *** Посвящается Марпе Чокьи Лодро, основоположнику традиции кагью Об авторе Чогьям Трунгпа Ринпоче родился в 1939 или 1940 году в провинции Кхам в Восточном Тибете. Уже в раннем детстве признанный перерождением одного из тулку рода Трунгпа, он получил особое воспитание и традиционное монастырское образование. «Тулку» означает «тело эманации» (то, что на Западе обычно называют инкарнацией); Трунгпа – это его родовое имя, в буквальном переводе – «присутствующий»; Чогьям – сокращённая форма имени, означающего «Океан Дхармы», одного из множества имён, которые он получил в ходе обучения; наконец, Ринпоче – это титул, который означает «драгоценный» и обычно используется в отношении всех почитаемых учителей. Его основными учителями были Джамгон Конгтрул из Шечена, Дилго Кхьенце Ринпоче и Кхенпо Гангшар. Будучи важнейшим учителем линии кагью, Чогьям Трунгпа также получил образование в соответствии с традициями школы ньингма, старейшей из четырёх основных школ тибетского буддизма. Он был приверженцем экуменистического движения римэ, что значит «несектарный». Он стремился сделать доступными все ценные учения различных школ, свободные от сектантства и соперничества. Всю свою жизнь Ринпоче старался донести полученные им учения до самой широкой аудитории. В качестве составной части своего тибетского образования Чогьям Трунгпа изучал и практиковал художественные дисциплины – каллиграфию, поэзию, танцы и живопись тханка. После интенсивной и длительной подготовки в области медитации и философии он стал одиннадцатым в династии учителей, достигших высоких ступеней духовной реализации, и верховным настоятелем комплекса монастырей Сурманг. Под его руководством в монастыре жили и практиковали более 600 учеников. Китайская оккупация Тибета положила конец мирной монашеской жизни. Разрушались храмы, сжигались бесценные тексты, тибетцам запрещалось соблюдать национальные обычаи и практиковать духовные учения. В 1959 году, в возрасте 20 лет, Трунгпа Ринпоче решил покинуть родину и совершил почти невозможное – вместе с другими монахами он перешёл пешком через Гималаи в Индию. Этот невероятный переход описан в книге Ринпоче «Рождённый в Тибете». До 1963 года, по просьбе Его Святейшества Далай-ламы XIV, Чогьям Трунгпа был духовным наставником в школе для молодых лам в Далхаусе, в Индии. После трёх лет, проведённых в Индии, он отправился в Англию. В Оксфорде, как стипендиат, он изучал сравнительное религиоведение, западную философию, искусство, английский язык, а также давал учение своим первым западным ученикам. В это же время он изучал японское искусство составления цветочных композиций. Ринпоче получил степень преподавателя школы Согэцу японского искусства аранжировки цветов. Проведя в Оксфордском университете четыре года, он переехал в Шотландию, где основал первый в Западном полушарии центр медитации и изучения тибетского буддизма – Самье Линг. Ринпоче понимал, что донести учение до западных учеников можно, лишь став одним из них, преодолев все культурные барьеры и социальные предрассудки. Он приложил всю свою энергию, знания и интуицию, чтобы адаптировать и изложить глубокие учения буддизма во времена расцвета контркультуры на Западе. Вскоре Чогьям Трунгпа принимает решение отказаться от монашеского сана и работать в качестве мирского учителя. Несомненное влияние на это решение имела и автокатастрофа, которая привела к частичному параличу левой стороны тела Ринпоче. В 1969 году он публикует книгу «Медитация в действии» – первую из четырнадцати книг о духовном пути, изданных при его жизни. Уже в следующем году происходит новый поворот в жизни Ринпоче. Он вступает в брак с Дианой Пибус, а позднее получает приглашение на преподавательскую работу в США. В 1970 году Трунгпа посетил Соединённые Штаты и Канаду, где его учение вызвало необычайный интерес и получило широкое признание. Северная Америка стала основным полем деятельности Ринпоче до конца его жизни. В начале семидесятых в Америке Трунгпа жил бок о бок со своими учениками самой обычной жизнью, носил клетчатую рубаху и джинсы, участвовал в вечеринках, играл на барабанах бонго. Поселившись в Боулдере, Колорадо, он много путешествовал по стране, читая лекции. В это время Чогьям Трунгпа создаёт свой первый в Северной Америке центр медитации «Хвост Тигра» в Барнете, штат Вермонт, ныне известный как «Карме Чолинг». Ринпоче был основателем и президентом Института Наропы, первого официально аккредитованного в Северной Америке буддийского колледжа, а ныне университета нового типа, где созерцательные формы занятий сочетаются с программами обучения свободным искусствам. Тёплые близкие отношения сложились у Чогьяма Трунгпы с Сюнрю Судзуки Роси – выдающимся мастером дзен-буддизма, который фактически принёс дзен в Америку. В 1974 году по приглашению Ринпоче Америку посетил Гьялва Кармапа XVI, который встретился с учениками Трунгпы Ринпоче. Род Трунгпа традиционно принадлежит к школе кагью тибетского буддизма, но многие наставники Ринпоче были последователями школы ньингма. Хотя в практическом отношении методы этих двух школ во многом отличны, Чогьям Трунгпа сумел совместить в своей практике и обучении характерные черты обеих традиций. В Англии Ринпоче обучал своих первых учеников преимущественно с позиций школы ньингма, но после переезда в Америку в его методе преподавания возобладали черты школы кагью. Ринпоче также познакомил своих последователей с иными духовными традициями: японским дзен, тибетским бон и, наконец, Шамбалой. Ринпоче фундаментально изменил отношение европейцев и американцев к буддизму. Его смелость, благородство и сострадание поражали людей до глубины души. Он никогда не уставал терпеливо разъяснять ученикам смысл Учения, помогая им преодолеть устоявшиеся на Западе шаблоны: буддизм отрицает жизнь, буддизм проповедует холодное равнодушие, буддизм – это религия нигилистов и мазохистов. Страстный, энергичный, вдохновлённый и глубоко заинтересованный благом каждого ученика, каждого живого существа, Ринпоче меньше всего напоминал карикатурного буддиста с застывшим лицом и безжизненными глазами. Люди начинали видеть практичность буддийских учений, делая их частью своей повседневной жизни, реализовывая скрытые доселе возможности и силы, учась управлять своей жизнью и судьбой. За несколько лет Ринпоче построил самую большую буддийскую общину на Западе, с более чем 100 центрами по всему миру и с сотнями тысяч учеников. Международная ассоциация Ваджрадхату, основанная им в 1973 году, координировала деятельность этих центров. Сейчас в мире имеется более 150 таких центров, которые стали называться Медитационными Центрами Шамбалы. Кроме того, ныне существует множество медитационных групп, практикующих в линии передачи буддизма Шамбалы. Его сын Сакьонг Мипхам Ринпоче продолжает традицию Ваджраяны и буддизма Шамбалы и является ныне живущим держателем этих линий передачи. В 1986 году Чогьям Трунгпа переехал в Галифакс, в провинции Новая Шотландия, в Канаде, где скончался 4 апреля 1987 года. Он прожил сорок семь лет, семнадцать из них в Северной Америке; он сделал очень много и на очень многих людей оказал самое непосредственное и глубокое влияние. В течение десяти лет он преподавал учение Шамбалы. На фоне человеческой истории такая работа кажется незначительной; но за этот короткий период он привёл в действие могучую силу подлинной доброты, способную по-настоящему изменить мир. Учения Шамбалы говорят о построении здорового общества, основанного на принципах справедливости, равенства и терпимости, где все члены, от лидера правительства до простого рабочего, сознательно культивируют уважение и признание достоинства каждого человека. Это учение даёт людям, не желающим примыкать к религиозной традиции, возможность работать с собой и с окружающим миром, оставаясь при этом нетеистичными, или же продолжать следовать другим религиозным системам. Это учение настолько естественно и понятно, что его принимает каждый человек, независимо от возраста и общественного положения. Учение Шамбалы наилучшим мыслимым способом выражает человеческую доброту, которая внутренне присуща любой культуре. В то же время эти идеи легко входят в повседневную жизнь. В этом и состоит их уникальность. Они прямо и естественно выражают мудрость и достоинство жизни. Это учение оставил нам Трунгпа Ринпоче, чьё благородство и заботу о нашем мире невозможно переоценить. Он был не только провозвестником тибетской традиции буддизма для западной культуры; он дал новую жизнь уже забытой универсальной традиции Пути воина. Он был бесконечно терпелив и благожелателен, он верил, что каждый придёт к собственному полноценному пониманию Пути. Некоторые книги Видьядхары Чогьяма Трунгпы Ринпоче, переведённые на русский язык: «Преодоление духовного материализма» «Медитация в действии» «Шамбала: священный путь воина» «Миф свободы и путь медитации» «Махамудра» «Аспекты практики» «Проблески Абхидхармы» «Тантра» Введение Представленный цикл лекций был прочитан в Боулдере, штат Колорадо, осенью 1970 и весной 1971 года. Тогда в Боулдере мы как раз создавали свой медитационный центр, Карма Дзонг. Хотя мои ученики в большинстве своём относились к движению по духовному пути со всей серьёзностью, они вносили в свою практику много путаницы, непонимания и ожиданий. Поэтому я счёл нужным предложить им общий обзор пути и некоторые предостережения относительно существующих на нём опасностей. Теперь мне кажется, что опубликование этих бесед могло бы принести пользу всем тем, кто чувствует интерес к духовным практикам. Правильное движение по духовному пути – весьма тонкий процесс, здесь нельзя допускать наивной поспешности. Могут появиться многочисленные отклонения и боковые тропы, которые ведут к искажённой, эгоцентрической версии духовности. Мы можем обманывать себя, полагая, что развиваем духовность, тогда как вместо этого с помощью духовной практики лишь усиливаем свою эгоцентричность. Такое фундаментальное искажение можно назвать духовным материализмом. Эти беседы прежде всего рассматривают, каким образом люди вовлекаются в духовный материализм, какие многочисленные формы самообмана подстерегают начинающих. После этого обзора отклонений и заблуждений мы рассмотрим основные отличительные признаки подлинно духовного пути. Здесь изложен классический буддийский подход – классический не в смысле его формальности, а в смысле изложения самой сути буддийского понимания духовности. Хотя буддийский путь не является теистическим, он не противоречит теистическим дисциплинам. Различия в путях являются скорее различиями в расставлении акцентов и в методах. Основные проблемы преодоления духовного материализма являются общими для всех духовных дисциплин. Буддийский подход начинается с признания наших заблуждений и нашего страдания и направлен на раскрытие источника их происхождения. Теистический подход начинается с величия Божьего и направлен на возвышение сознания до переживания присутствия Бога. Но, поскольку препятствиями на пути общения с Богом являются наши заблуждения и отрицательные качества, теистическому подходу также приходится иметь с ними дело. К примеру, духовная гордыня – проблема теистических дисциплин в той же мере, что и буддизма. Согласно буддийской традиции, духовный путь представляет собой процесс преодоления нашего заблуждения и раскрытия пробуждённого состояния ума. Когда эго и сопутствующая ему паранойя затмевают пробуждённое состояние ума, оно приобретает характер глубинного инстинкта. Таким образом, вопрос не в том, чтобы «построить» пробуждённое состояние ума, а скорее в том, чтобы сжечь затмевающие его заблуждения. В процессе сжигания этих заблуждений мы обнаруживаем, или открываем, просветление. Если бы процесс был иным, пробуждённое состояние ума было бы продуктом причин и условий, являлось бы их следствием, а потому было бы подвержено переменам и неминуемому распаду. Всё, что создано, рано или поздно должно умереть; и если бы просветление было результатом такого созидания, тогда для эго всегда оставалась бы возможность вновь утвердить себя, вызвать возврат к состоянию заблуждения. Просветление постоянно, потому что мы не произвели его, а только открыли. В буддийской традиции для объяснения открытия просветления часто используется аналогия солнца, появляющегося из-за облаков. В практике медитации мы устраняем заблуждения эго, чтобы получить проблеск состояния пробуждённости. Отсутствие неведения, подавленности и паранойи открывает необычайный взгляд на жизнь; мы обнаруживаем иной способ бытия. Сущность заблуждения заключается в том, что человек обладает ощущением личности, которая кажется ему непрерывной, постоянной и прочной. Когда возникает какая-нибудь мысль, эмоция или какое-то событие, также возникает и ощущение, что существует кто-то, кто осознаёт происходящее. Вот и сейчас вы ощущаете, что вы читаете эти слова. Такое ощущение личности в действительности является преходящим, непостоянным событием, которое нам в нашем заблуждении кажется вполне прочным и непрерывным. Поскольку мы считаем свою ошибочную точку зрения правильной, мы изо всех сил пытаемся поддержать и укрепить эту «реальную личность». Мы стараемся питать её удовольствиями и ограждать от боли. Опыт постоянно угрожает нам выявлением преходящей природы личности, поэтому мы непрестанно стараемся исключить любую возможность обнаружения нашего подлинного состояния. «Но, – можете спросить вы, – если наше подлинное состояние есть пробуждённое состояние ума, почему мы так усиленно избегаем осознания этого факта?» Дело в том, что мы настолько поглощены своим ошибочным ви?дением мира, что считаем этот мир реальным, единственно возможным миром. Борьба за то, чтобы поддерживать ощущение прочной, непрерывной личности, – это и есть деятельность эго. Однако эго лишь отчасти удаётся оградить нас от боли. Именно неудовлетворённость, которая сопровождает эту борьбу эго, вдохновляет нас на пересмотр того, что мы делаем. Поскольку в нашем осознании себя всегда существуют разрывы, становится возможным и некоторое прозрение. Для описания функций эго в тибетском буддизме пользуются интересной метафорой. Там говорится о трёх Владыках материализма – это Владыка формы, Владыка речи и Владыка ума. Ниже мы рассматриваем особенности трёх Владык. Здесь слова «материализм» и «невротический» относятся к деятельности эго. Понятие Владыки формы подразумевает невротическое стремление к физическим удобствам, безопасности и удовольствию. Наше высокоорганизованное техническое общество отражает нашу чрезмерную озабоченность, стремление управлять нашим физическим окружением так, чтобы защитить себя от раздражающего воздействия сырых, грубых, непредсказуемых аспектов жизни. Бесшумные лифты, расфасованное мясо, кондиционированный воздух, туалеты со сливом, скрытые от окружающих похороны, программы пенсионного обеспечения, продукция массового потребления, метеорологические спутники, бульдозеры, лампы дневного света, работа с девяти утра до пяти вечера, телевидение – всё это попытки создать управляемый, безопасный, предсказуемый, приятный мир. Но понятие Владыки формы не относится к созданным нами физически приятным и безопасным жизненным ситуациям как таковым. Оно связано скорее с невротической чрезмерной озабоченностью, которая побуждает нас создавать всё это, пытаться контролировать природу. Эго упорно стремится обезопасить и развлечь себя, пытаясь избежать какого бы то ни было раздражения. Таким образом мы цепляемся за свои удовольствия, за свою собственность, мы боимся перемен или пытаемся ускорить перемены, стараемся создать для себя гнёздышко или игровую площадку. Говоря о Владыке речи, имеют в виду использование интеллекта применительно к нашему миру. Мы определяем ряд категорий, которые служат нам как бы рычагами, способами обращаться с явлениями. Наиболее полно развитые продукты этой тенденции – идеологии, системы идей, которые объясняют, оправдывают и освящают нашу жизнь. Национализм, коммунизм, экзистенциализм, христианство, буддизм – все они обеспечивают нас устойчивыми правилами действия, отождествления, идентификации, объяснения того, как и почему вещи происходят именно таким, а не иным образом. Опять-таки, пользование интеллектом само по себе не является функцией Владыки речи. Владыка речи – это склонность эго истолковывать всё, что ему угрожает или раздражает его, таким образом, чтобы нейтрализовать угрозу или превратить её в нечто «положительное» с точки зрения эго. Понятие Владыки речи относится к использованию концепций в качестве фильтров, отгораживающих нас от прямого восприятия того, что есть. Концепции принимаются слишком серьёзно; они используются как инструменты, придающие прочность нашему миру и нам самим. Если мир вещей, обладающих наименованиями, действительно существует, тогда существует также и «я» как одна из таких имеющих наименование вещей. Мы не хотим оставлять никакого места для угрожающих нам сомнений, неуверенности или смятения. Понятие Владыки ума относится к попыткам сознания поддерживать ощущение самого себя. Владыка ума осуществляет свою власть, когда мы пользуемся духовными и психологическими дисциплинами как средствами поддержания нашей поглощённости собой, сохранения нашего чувства себя. Наркотики, йога, молитва, медитация, транс, разные виды психотерапии – всё это можно использовать подобным образом. Эго способно обратить в свою пользу всё что угодно, даже духовность. Если, например, вы узнали о какой-то особенно благотворной технике медитации в духовной практике, тогда отношение эго к ней проявляется в том, что оно прежде всего рассматривает её как привлекательный объект, а затем уже стремится её испробовать. В конечном счёте, поскольку эго кажется прочным образованием и неспособно по-настоящему постигнуть что бы то ни было, оно может только подражать. Таким образом эго пытается проверить практику медитации и медитативного образа жизни и подражать им. Изучив все уловки и приёмы игры в духовность, мы автоматически пытаемся имитировать духовность, поскольку подлинная вовлечённость потребовала бы полного устранения эго, а в действительности мы менее всего на свете хотим полностью отказаться от своего «я». Однако мы неспособны пережить на опыте то, чему пытаемся подражать; мы в состоянии лишь найти некое пространство в рамках всё того же эго, которое представляется нам тождественным подражаемому. Эго переводит всё в показатели своего собственного здоровья и своих собственных качеств. Создав такую удачную имитацию, эго испытывает чувство большого достижения и возбуждения – ибо оно наконец-то создало ощутимое подтверждение собственной индивидуальности, добилось успеха. Если нам удаётся добиться успеха в сохранении поглощённости собой при помощи духовных техник, тогда подлинное духовное развитие становится весьма маловероятным. Привычки нашего ума становятся настолько сильными, что сквозь них трудно пробиться. Мы можем даже зайти настолько далеко, что достигнем совершенно демонического состояния «абсолютного эгоизма». Хотя Владыка ума является самым могущественным в разрушении духовности, всё же двое других тоже могут управлять нашей духовной практикой. Возвращение к природе, уединённость, простые, спокойные, одухотворённые люди – всё это может быть способами защиты от раздражения, всё может быть проявлением Владыки формы. Или может случиться так, что религия снабдит нас разумными доводами в пользу создания безопасного гнезда, простого, но уютного дома, приобретения комфортного партнёра в браке, нахождения стабильной и лёгкой работы. Также и Владыка речи бывает вовлечён в духовную практику. Следуя какому-нибудь духовному пути, мы можем заменить новой религиозной идеологией наши старые верования, но будем продолжать пользоваться этой новой идеологией в невротическом режиме. Какими бы возвышенными ни были наши идеи, если мы принимаем их чересчур серьёзно и используем для сохранения своего эго, мы всё ещё находимся во власти Владыки речи. Проанализировав свои действия, мы, вероятно, в большинстве случаев согласимся, что находимся под властью одного или более Владык. «Ну и что из этого? – можно услышать вопрос. – Это всего лишь описание состояния человека. Да, мы знаем, что наши технологии не могут защитить нас от войны, преступлений, болезней, экономической нестабильности, тяжёлого труда, старости и смерти; и наши идеологии также неспособны защитить нас от сомнений, неуверенности, смятения и дезориентированности; наши многочисленные методы психотерапии тоже не в состоянии предотвратить утрату временно достигнутых нами высших состояний сознания, защитить от следующих за ними разочарования и тоски. Но что же мы можем поделать? Трое Владык кажутся слишком уж могущественными, свергнуть их нам не под силу; да мы и не знаем, чем их заменить». Обеспокоенный этими вопросами, Будда исследовал весь процесс, в силу которого устанавливается правление трёх Владык. Он пожелал узнать, почему наш ум следует за ними и нет ли какого-нибудь иного пути. И он открыл, что трое Владык соблазняют нас, создавая фундаментальный миф о том, что мы являемся устойчивыми, реальными существами. Но этот миф в конечном счёте оказывается ложью; это огромный обман, гигантская ложь, и это корень нашего страдания. Для того чтобы совершить это открытие, ему пришлось пробиться сквозь очень хитроумную защиту, созданную тремя Владыками для того, чтобы их подданные не раскрыли этот глубочайший обман, источник их власти. И мы никоим образом не сможем освободиться от господства трёх Владык, пока, подобно Будде, не преодолеем слой за слоем их искусную защиту. Система защиты трёх Владык построена из материала нашего ума. Этот материал используется ими таким образом, чтобы поддерживать основной миф о нашей прочности и реальности. Для того чтобы увидеть, как работает этот процесс, нам необходимо исследовать собственный опыт. «Но как же нам провести такое исследование? – можете вы спросить. – Какой метод или инструмент для этого использовать?» Метод, который открыл Будда, – это медитация. Он обнаружил, что получить ответ посредством борьбы невозможно. И только тогда, когда в этой борьбе возникали перерывы, к нему приходили прозрения. Он начал понимать, что внутри него существует некоторое разумное качество пробуждённости, которое обнаруживается только при условии отсутствия борьбы. Таким образом, практика медитации включает в себя умение «отпускать», «не вмешиваться» или «пребывать в покое». Существует множество неверных представлений относительно медитации. Некоторые люди считают её особым состоянием ума, похожим на транс; другие думают, что это приёмы тренировки, какой-то умственной гимнастики. Но медитация не является ни первым, ни вторым, хотя она действительно способна совладать с невротическим состоянием ума. Работать с невротическими состояниями ума вполне возможно и даже не так трудно. Такое состояние обладает энергией, динамикой и определённым шаблоном. Практика медитации подразумевает невмешательство, т. е. стремление идти вместе с этим шаблоном, вместе с этой энергией и динамикой. Так мы узнаём, как обращаться с этими факторами, как вступить во взаимоотношения с ними – не в том смысле, чтобы заставить их созревать так, как этого хотелось бы нам, а в смысле познания того, чем они являются, в смысле работы с их шаблоном. Есть одна история о Будде, которая повествует, как однажды он дал наставления известному мастеру игры на ситаре. Желая практиковать медитацию, музыкант спросил: «Нужно ли мне подчинить свой ум или нужно оставить его таким, каков он есть?» Будда ответил: «Вот ты – великий музыкант; так скажи мне, как ты настраиваешь струны своего инструмента?» Музыкант ответил: «Я натягиваю их не слишком сильно и не оставляю их слишком свободными». «Точно так же и в практике медитации, – сказал Будда, – ты не должен ничего навязывать уму насильно, однако не должен и позволять ему блуждать». Таково учение Будды. Мы предоставляем уму возможность быть таким, каков он есть, с полной открытостью, чувствуем поток энергии, не стараясь подчинить его, но и не позволяя ему полностью выйти из-под контроля; мы движемся вместе с энергией ума, следуя характеру её движения. Это и есть практика медитации. В целом подобная практика необходима потому, что наша модель мышления, наш образ жизни во внешнем мире, очерченный рамками концепций, оказываются или чрезмерно манипулятивными, мы как бы навязываем их всему миру, или они становятся совсем уж безумными и бесконтрольными. Поэтому практика медитации должна начинаться с самого внешнего слоя «я», с отвлекающихся рассудочных мыслей, которые непрерывно проносятся сквозь ум, т. е. с нашей умственной болтовни. Владыки используют рассудочное мышление как первую линию обороны, как пешек в своих усилиях одурачить нас в этой партии. Чем больше мы порождаем мыслей, тем более занят наш ум, тем сильнее мы убеждены в собственном существовании. Поэтому Владыки непрестанно стараются активизировать эти мысли, сделать так, чтобы они постоянно набегали одна на другую, чтобы за ними нельзя было ничего рассмотреть. В подлинной медитации мы не имеем намерения создавать поток мыслей и не имеем намерения их подавлять. Мы просто даём им возможность возникать самопроизвольно и становиться выражением глубинного разума. Они становятся выражением точности и ясности пробуждённого состояния ума. Если мы прорываемся сквозь препоны постоянного порождения перекрывающих друг друга мыслей, тогда Владыки прибегают к возбуждению эмоций, чтобы отвлекать нас. Возбуждающее, красочное, драматическое качество эмоций захватывает наше внимание, как будто мы смотрим увлекательный кинофильм. В практике медитации мы не поощряем эмоции и не подавляем их. Мы видим их со всей ясностью, даём им возможность быть такими, каковы они есть, – и благодаря этому более не позволяем им служить средством развлечения и отвлечения. Таким образом, они становятся неистощимым источником энергии для выполнения бескорыстного действия. В отсутствие мыслей и эмоций Владыки пускают в ход ещё более мощное оружие – понятия. Присваивание обозначений явлениям создаёт чувство определённого, прочного «мира вещей». Такой прочный мир внушает нам успокоительные мысли о том, что и мы представляем собой нечто прочное, обладающее непрерывностью. Мир существует, поэтому существую и я – воспринимающий этот мир. Медитация позволяет видеть прозрачность понятий, так что присваивание обозначений более не служит средством овеществления, или уплотнения нашего мира и образа нас самих, существующего в нашем уме. Оно становится просто актом различения. Владыки располагают ещё и другими защитными механизмами, однако рассмотрение их в данном контексте было бы слишком сложным. Благодаря исследованию собственных мыслей, эмоций, понятий и других видов психической деятельности Будда открыл, что у нас нет необходимости бороться ради доказательства своего существования, нет необходимости подчиняться власти трёх Владык материализма. Нет необходимости бороться, чтобы стать свободными; само по себе отсутствие борьбы и есть свобода. Это состояние свободы от «я» равнозначно достижению состояния будды. Можно сказать, что процесс медитативной практики преобразования ума, выражающего стремления «я», в ум, выражающий глубинную разумность и просветлённость, – это и есть подлинный духовный путь. Духовный материализм Мы пришли сюда, чтобы узнать кое-что о духовности. Я убеждён в искренности таких намерений, однако нам необходимо исследовать их природу. Проблема состоит в том, что эго способно обратить в свою пользу всё что угодно, даже духовность. Эго постоянно старается накапливать и использовать духовные учения для собственных целей. Эти учения принимаются как нечто внешнее – внешнее по отношению к «я», – что-то вроде доктрины, которой мы пытаемся подражать. В действительности же мы не хотим отождествить себя с этими учениями, не хотим стать ими. Поэтому, если наш учитель говорит об отречении от «я», мы делаем попытки как-то имитировать это отречение – принимаем надлежащий вид, совершаем соответствующие движения и жесты, но не хотим по-настоящему пожертвовать ни одной частицей своего образа жизни. Мы становимся искусными актёрами: и вот, прикидываясь глухонемыми по отношению к подлинному смыслу учений, мы находим известное удовлетворение в том, что играем в последователей духовного пути. Всякий раз, когда мы начинаем ощущать какой-то конфликт, какое-то расхождение между нашими действиями и духовными учениями, мы немедленно истолковываем ситуацию таким образом, чтобы сгладить этот конфликт. Толкователем выступает само эго в роли духовного советника. Всё это похоже на положение в какой-нибудь стране, где церковь отделена от государства. Если политика государства оказывается чуждой учениям церкви, тогда правитель реагирует на это автоматически: он идёт к главе церкви, своему духовному советнику, и просит у него благословения. А глава церкви придумывает какое-нибудь оправдание политике и даёт своё благословение под тем предлогом, что правитель является защитником веры. Именно таким образом всё совершается и в уме отдельной личности, причём эго выступает здесь в роли как правителя, так и главы церкви. Если мы хотим постичь истинную духовность, нам необходимо преодолеть подобное рационалистическое толкование наших действий и духовного пути. Однако справиться с этим нелегко, поскольку мы видим всё сквозь фильтр философии и логики эго, которое заставляет факты казаться ясными, точными и весьма логичными. На любой вопрос мы пытаемся найти оправдывающий нас ответ. Чтобы успокоить самих себя, мы старательно подгоняем под свою интеллектуальную схему любой аспект собственной жизни, который мог бы внести в неё сумятицу. И наши усилия настолько серьёзны и торжественны, настолько непосредственны и искренни, что трудно отнестись к ним с подозрением; мы всегда доверяем «безошибочности» своего духовного советника. Неважно, чем именно мы пользуемся для самооправдания – мудростью священных книг, диаграммами или чертежами, математическими вычислениями, эзотерическими формулами, фундаменталистской религией, глубинной психологией или любым иным механизмом. Всякий раз, когда мы начинаем оценивать, решать, следует нам что-то делать или нет, сделать нам то или другое, мы уже соотносим свою практику или своё знание с определёнными категориями, противопоставляем одно другому – это и есть духовный материализм, ложная духовность нашего духовного советника. Каждый раз, когда у нас возникает двойственное представление, например, «я делаю это потому, что хочу достичь особого состояния сознания, особого состояния бытия», мы автоматически отделяем себя от реальности того, чем мы являемся. Если же мы спросим себя, что же плохого в оценке, в том, что мы становимся на ту или иную сторону, – на это можно дать следующий ответ: когда мы выносим вторичное суждение «я должен делать это и должен избегать того», мы всё усложняем, и это уводит нас далеко в сторону от фундаментальной простоты нашей природы. Простота медитации означает, что мы просто переживаем на опыте обезьяний инстинкт эго. Если же мы возлагаем на нашу психологию нечто большее, она становится обременительной, плотной маской, чем-то вроде железных доспехов. Важно увидеть, что главный путь любой духовной практики заключается в том, чтобы выйти из-под бюрократического надзора эго. Это значит выйти из-под влияния постоянных желаний эго добиться более высокой, более духовной, более внемирской версии знания, религии, добродетели, суждения, успокоения или чего бы то ни было, к чему стремится это отдельное «я». Нужно выйти из сферы духовного материализма. Если мы не выйдем из этой сферы, если мы в действительности будем практиковать духовный материализм, тогда в конце концов мы можем обнаружить, что обладаем целой коллекцией духовных путей. Возможно, мы почувствуем, что эти духовные накопления весьма драгоценны для нас. Мы изучили столь многое, может быть, мы изучили западную или восточную философию, практиковали йогу; может быть, мы учились у целого десятка великих мастеров. Мы чего-то достигли, чему-то научились. Мы уверены, что накопили огромные знания. И всё же, хотя мы прошли через всё это, нам всё ещё нужно от чего-то отказаться. Абсолютно непостижимо! Как это могло случиться? Просто невероятно! Но, как ни печально, так оно и есть. Наши обширные коллекции знаний и опыта – это лишь часть демонстрации эго, часть его грандиозного хвастовства. Мы выставляем всё это напоказ перед целым миром, поступая таким образом, мы уверяем себя в том, что существуем в безопасности и неприкосновенности как «духовные» люди. Но мы просто создали лавку древностей, антикварный магазин. Мы можем быть специалистами по Древнему Востоку, по средневековому христианству или по какой-нибудь другой древней цивилизации или целой эпохе – тем не менее это всего лишь очередной антикварный магазин. Прежде чем мы наполнили его таким множеством вещей, у нас была прекрасная комната: выбеленные стены, очень простой пол, а под потолком ярко горела лампа. Посредине комнаты находилось единственное произведение искусства, и оно было великолепно. Все, кто входил в комнату, включая и нас самих, любовались этим великолепием. Но мы не чувствовали удовлетворения и думали: если один этот предмет делает комнату красивой, я достану побольше редких вещей, и она станет ещё красивее. Таким образом, мы начали собирать вещи, а в результате получился хаос. В поисках красивых вещей мы обшарили весь мир – Индию, Японию, много разных стран. И всякий раз мы находили там какую-нибудь антикварную редкость – потому что всегда имели дело только с одним предметом, видели, что он красив, думали, что он будет красивым и в нашем магазине. Но когда мы привозили его домой и помещали в своём магазине, он терял свою уникальность и становился ещё одним дополнением к коллекции хлама. Предмет более не излучал красоту в окружении множества других прекрасных вещей. Он более ничего не значил. Вместо комнаты, наполненной прекрасными древностями, мы создали кладовую для хлама! Правильное приобретение состоит не в том, чтобы собрать большое количество информации или красивых вещей, а в том, чтобы полно оценить каждый индивидуальный объект. Это весьма важно. Если вы по-настоящему чувствуете ценность великолепного объекта, тогда вы полностью отождествляетесь с ним и забываете себя. Это подобно тому, как если бы вы смотрели чрезвычайно интересный, захватывающий фильм, забывая при этом, что вы – зритель. В такой момент мира не существует – всё ваше существо становится сюжетом кинофильма. Это отождествление, полное вовлечение в предмет. Итак, действительно ли мы почувствовали вкус этого единственного великолепного объекта, этого единственного духовного учения? Прожевали его как следует? Проглотили? Или мы просто считаем его частью нашей обширной и всё разрастающейся коллекции? Я делаю на этом особый акцент, поскольку знаю, что все мы пришли к учению и практике медитации не для того, чтобы заработать больше денег, а потому, что мы действительно хотим учиться, хотим развивать себя. Но если мы считаем знание какой-то старинной драгоценностью, «древней мудростью», объектом коллекционирования – мы находимся на ложном пути. Поскольку это касается преемственности прямой линии учителей, знание не передаётся из рук в руки подобно старинной драгоценности. Правильнее будет сказать, что наставник переживает истину учения и передаёт её своему ученику как вдохновение. Это вдохновение пробуждает ученика, как до него был пробуждён его учитель. Затем тот передаёт учение другому ученику, и таким образом процесс передачи становится непрерывным. Учения всегда современны; это не «древняя мудрость», не какая-то старая легенда. Учения не передаются как обычная информация, как традиционные народные предания, которые дед рассказывает своим внукам. Всё это происходит не так. Передача – это подлинный опыт. В тибетских писаниях есть изречение: «Знание необходимо раскалить, выковать и отчеканить подобно чистому золоту, тогда его можно носить как украшение». Поэтому, когда вы получаете духовное наставление от другого человека, вы не принимаете его слепо на веру: вы раскаляете его, отбиваете молотом, куёте, пока не появляется яркий благородный цвет золота. Затем вы изготавливаете из него украшение, выбирая рисунок, который вам нравится, и надеваете украшение на себя. Таким образом, Дхарма применима к любой эпохе, пригодна для любого человека, ибо она обладает живым качеством. Недостаточно подражать мастеру или гуру; вы не стараетесь стать точной копией своего учителя. Учение – это индивидуальное, личное переживание, оно остаётся таковым до нынешнего его держателя. Вероятно, многие из моих читателей знакомы с историями о Тилопе и Наропе, Наропе и Марпе, Марпе и Миларепе, Гампопе, а также о других учителях линии кагью. Для них знание было живым опытом, и оно остаётся таковым для нынешних держателей линии. Различны только детали их жизненных ситуаций. Учения обладают качеством свеже испечённого тёплого хлеба: он всё ещё горяч и свеж. Каждый пекарь должен применять общие знания о том, как испечь хлеб именно из его теста и в его печи. Затем ему необходимо лично убедиться в готовности этого хлеба: надо разрезать его свежим и съесть тёплым. Нужно сделать учение собственным достоянием и затем практиковать его. Здесь нет обмана вроде представлений о коллекционировании знаний. Мы должны работать со своими индивидуальными переживаниями. Когда мы в замешательстве, мы не можем обратиться к своей коллекции знаний и попытаться найти в ней какое-то подтверждение или утешение: «Учитель и всё учение на моей стороне». Духовный путь не таков – это одинокое индивидуальное путешествие. Вопрос: Считаете ли вы, что духовный материализм – это сугубо американская проблема? Ответ: Всякий раз, когда в какую-то страну приходят учения из-за рубежа, обостряется проблема духовного материализма. В данный момент нет сомнения в том, что Америка представляет собой плодородную почву, готовую для учений. Именно потому, что Америка так плодородна, так ищет духовности, – она почти неизбежно станет привлекать шарлатанов. Шарлатаны не избрали бы шарлатанство, если бы их не вдохновляли на это. В других обстоятельствах они бы стали грабителями банков или бандитами, поскольку им хочется заиметь деньги и стать знаменитыми. Америка так напряжённо ищет духовности, что религия становится лёгким способом заработать денег и прославиться. Вот мы и видим шарлатанов как в роли учеников, чела, так и в роли гуру. Я думаю, что как раз сейчас Америка вызывает особый интерес. Вопрос: А вы сами приняли какого-нибудь духовного учителя в качестве гуру – какого-нибудь конкретного, живого духовного учителя? Ответ: В настоящее время у меня нет гуру. Физически я оставил своих гуру и учителей в прошлом, в Тибете, однако учения остаются со мной и продолжают действовать. Вопрос: За кем же вы следуете, хотя бы частично? Ответ: Ситуации – вот голос моего гуру, присутствие моего гуру. Вопрос: После того как Будда Шакьямуни достиг просветления, остался ли в нём некий отпечаток эго, который, собственно, и оставил ему возможность распространять своё учение? Ответ: Учение просто случилось. Он не имел желания учить или не учить. Он провёл семь недель, сидя в тени дерева или шагая по берегу реки. Затем кто-то ему повстречался, и Будда начал говорить. Здесь нет выбора; вы просто здесь, открытая личность. Затем представляется ситуация и случается учение. Это то, что называется «деятельностью будды». Вопрос: Трудно не проявлять алчности по отношению к духовным приобретениям. Является ли это страстное желание приобретения чем-то, что следует отбросить на пути? Ответ: Вы должны дать первому импульсу угаснуть. Ваше первое импульсивное влечение в сторону духовности, возможно, приведёт вас на какую-то особую духовную сцену; но если вы работаете с этим импульсом, то он постепенно угасает и на определённой стадии становится скучным, однообразным. Это полезная весть. Понимаете ли, жизненно важно по-настоящему вступить во взаимоотношения с самим собой, с собственным опытом. Если этих взаимоотношений нет, тогда духовный путь становится опасным, превращается в чисто внешнее развлечение и перестаёт быть естественным личным переживанием. Вопрос: Если вы принимаете решение искать выход из состояния неведения, вы можете быть почти полностью уверенным в том, что всё, что вы делаете и считаете полезным для себя, окажется благотворным для эго и на самом деле станет преградой на пути. Всё, что кажется вам правильным, будет ошибочным, всё, что не переворачивает вас вверх тормашками, принесёт вам гибель. Есть ли какой-то выход из этого положения? Ответ: Если вы совершаете какое-то действие, кажущееся вам правильным, это не означает, что оно ошибочно, – по той простой причине, что понятия «правильного» и «неправильного» совершенно не соответствуют действительности. Вы работаете не на какой-то стороне, не на стороне «хорошего», не на стороне «плохого»; вы работаете со всей полнотой целого, за пределами «этого» и «того». Я бы сказал, что существует целостное действие. Частичного действия нет, но всё, что мы делаем, оперируя понятиями «хорошее» и «плохое», представляется частичным действием. Вопрос: Если вы чувствуете, что пребываете в крайнем замешательстве и стараетесь найти из него выход, вам может показаться, что вы стараетесь чересчур усердно. А если совсем не проявлять старания, не значит ли это, что мы лишь дурачим самих себя? Ответ: Да, но это не значит, что человеку следует жить крайностями – слишком усердствовать или совсем не прилагать усилий. Работая, нужно идти по так называемому «срединному пути», пребывая в совершенном состоянии «бытия самим собой». Мы можем описывать это состояние при помощи множества слов, но его нужно осуществить в действительности. Если вы по-настоящему начнёте жить, следуя «срединному пути», то вы узнаете, что это значит, вы обнаружите это сами. Следует позволить доверять самим себе, полагаться на собственную разумность. Мы – потрясающие существа, мы обладаем колоссальными внутренними возможностями. Нам просто нужно оставаться такими, каковы мы есть. Ничто внешнее не в состоянии нам помочь. Если вы не желаете дать себе возможность расти, тогда вы вступаете в процесс саморазрушения и замешательства. Это саморазрушение; вас не разрушает кто-то другой. Оно и оказывается действенным именно потому, что это – саморазрушение. Вопрос: Что такое вера? Полезна ли она? Ответ: Вера может быть простодушием, доверием, вера может быть слепой; или она может быть твёрдой уверенностью, которую невозможно разрушить. Слепая вера не обладает вдохновением. Она очень наивна и не является творческой, хотя нельзя назвать её и разрушительной. Она не может быть творческой, потому что между вами и вашей верой никогда не было никакой связи, вы никогда не имели общения друг с другом. Вы просто слепо и полностью принимали какое-то убеждение, принимали его очень наивно. В случае же веры в качестве уверенности существует живая причина для такой уверенности. Вы не ожидаете, что вам таинственным образом будет предоставлено некое сформированное заранее решение. Вы работаете с существующими ситуациями без страха, без всяких сомнений относительно своей вовлечённости. Этот подход является чрезвычайно творческим и позитивным. Если вы обладаете твёрдой уверенностью, вы настолько доверяете себе, что вам нет необходимости обращаться к самоконтролю. Это абсолютная уверенность, полное понимание того, что совершается сейчас; и поэтому вы не колеблетесь по поводу выбора иных путей или же необходимых способов действия в каждой новой ситуации. Вопрос: Что руководит нами на пути? Ответ: В действительности нет никакого особенного руководства. Фактически, если кто-то ведёт вас, это уже вызывает подозрения, потому что вы полагаетесь на нечто внешнее. Когда вы полностью остаётесь самими собой, это и есть руководство, но это руководство не следует понимать как наличие авангарда, потому что нет предводителя, за которым вы должны следовать. Вам не нужно идти у кого-то в хвосте, вы просто плывёте вперёд. Иными словами, предводитель не идёт впереди вас, а шагает вместе с вами. Вопрос: Не могли бы вы сказать немного больше о том, как медитация разрушает предохранительный механизм эго? Ответ: Предохранительный механизм эго заключается в обращении к самоконтролю, что на самом деле является ненужной разновидностью самонаблюдения. В основе медитации не лежит медитирование на каком-то определённом предмете при помощи самоконтроля; медитация – это полное отождествление с той техникой, которую вы применяете. Поэтому в такой практике медитации не будет никаких усилий, чтобы обезопасить себя. Вопрос: Я живу как будто на духовной свалке, среди старого хлама. Как мне сделать из этого простую комнату с одним красивым предметом? Ответ: Для того чтобы развить правильную оценку своей коллекции, вам надо начать с одного предмета; нужно найти первую ступень, источник вдохновения. Может быть, если бы вы тщательно изучили всего одну часть материала, вам не пришлось бы пересматривать остальные предметы в своей коллекции. Этим единственным предметом может быть, к примеру, дорожный указатель, который вам удалось стащить где-нибудь в Нью-Йорке, что-то совершенно незначительное. Но необходимо начинать с одной вещи, увидеть её простоту, грубое качество этого предмета из кучи хлама или этой красивой старой вещи. Если бы нам удалось начать лишь с одной вещи, тогда это было бы равноценно одному предмету в пустой комнате. Я думаю, что вопрос здесь в том, чтобы найти первую ступень. Поскольку мы располагаем таким множеством предметов в своей коллекции, значительная часть проблемы состоит в том, что мы не знаем, с чего начать. Следует позволить своему инстинкту определить, какая вещь станет первой. Вопрос: Почему вы думаете, что люди так охраняют своё эго? И почему так трудно избавиться от своего эго? Ответ: Люди боятся пустотности пространства, отсутствия общества, отсутствия тени. Это может оказаться ужасающим переживанием – не иметь никого близкого, ничего, с чем возможны взаимоотношения. Идея этого состояния способна вызвать сильнейший страх. Идея, но не само подлинное переживание. Обычно это боязнь пространства: нам страшно представить, что мы не сможем утвердиться на какой-то прочной почве, что мы утратим свою идентичность как устойчивую, твёрдую и определённую вещь. Это переживание может оказаться весьма пугающим. Покорность На этом этапе мы, возможно, пришли к заключению, что нам следует отбросить все уловки духовного материализма; иными словами, необходимо отбросить старания улучшить и защитить себя. Возможно, на мгновение проникнув в тот факт, что наша борьба тщетна, мы захотим покориться, полностью отказаться от своих усилий самозащиты. Но сколь многие из нас действительно сумеют это сделать? Всё не так просто и легко, как мы могли бы подумать. До какой степени мы способны по-настоящему отказаться от усилий и раскрыться? В какой момент мы опять начнём защищаться? В этой лекции мы рассмотрим покорность, в частности на основе взаимоотношений между работой над невротическими состояниями ума и работой с личным гуру, учителем. Покорность «гуру» может означать, что ваш ум раскрывается по отношению к жизненным ситуациям, равно как и по отношению к вашему личному учителю. Однако, если наш способ существования и вдохновение работают в сторону раскрытия ума, тогда мы почти непременно найдём также и личного гуру. Поэтому в нескольких следующих беседах мы подробнее остановимся на взаимоотношениях с личным учителем. Одно из затруднений в покорности гуру составляют наши предвзятые представления о нём, наши ожидания того, что должно произойти в его присутствии. Мы чрезмерно заняты идеями о том, что нам хотелось бы испытать в общении с учителем. «Я хотел бы увидеть то-то и то-то; лучше всего было бы увидеть это вот так; мне хотелось бы пережить именно такую ситуацию, потому что она в точности совпадает с моими ожиданиями и стремлениями». Таким образом мы пытаемся разложить всё по полочкам, привести ситуацию в соответствие с нашими ожиданиями; мы совсем не способны отказаться хотя бы от какой-то части собственного предвосхищения событий. Если мы ищем гуру или учителя, мы ожидаем, что это будет праведный, умиротворённый, спокойный, простой, к тому же мудрый человек. Когда мы обнаруживаем, что он не отвечает нашим ожиданиям, мы испытываем разочарование и сомнения. Для того чтобы установить подлинные отношения учителя и ученика, нам необходимо отбросить все заранее созданные представления по поводу того, какими именно должны быть эти взаимоотношения, какими должны оказаться условия раскрытия и покорности. «Покорность» означает полное самораскрытие, стремление выйти за пределы мечтаний и ожиданий. Покорность означает также признание сырых, грубых, неуклюжих, отталкивающих качеств своего «я» – и не только признание, но и отказ от них. Обычно мы находим это очень трудным. Хотя мы можем ненавидеть себя, мы в то же время находим в ненависти к себе особого рода занятие. Невзирая на тот факт, что нам, возможно, не нравится то, чем мы являемся, и несмотря на то, что мы находим подобное самоосуждение болезненным, мы всё же не в состоянии полностью от него отказаться. Если мы перестанем критиковать самих себя, нам покажется, что мы теряем своё привычное занятие, как будто кто-то лишил нас работы. Нам будет нечем заняться, если нам придётся отказаться от всего этого; не будет ничего, за что можно держаться. В сущности, самооценка и самокритичность представляют собой невротические тенденции, которые проистекают из нашей недостаточной уверенности в себе; здесь под «уверенностью» понимается способность видеть то, чем мы являемся, знать, чем мы являемся, знать, что мы можем позволить себе раскрыться. Мы можем позволить этим сырым и грубым невротическим качествам «я» капитулировать, можем выйти из круга своих мечтаний и предвзятых идей. Мы должны отказаться от своих надежд и ожиданий, как и от страхов, и двигаться прямо по направлению к разочарованию, работать с разочарованием, войти в него, сделать его своим образом жизни; а это очень трудная вещь. Разочарование – добрый признак изначальной разумности. Его нельзя сравнить ни с чем: столь оно точно, очевидно, непосредственно и остро. Если нам удаётся раскрыться, мы внезапно начинаем видеть, что наши ожидания несущественны в сравнении с реальностью ситуаций, с которыми мы сталкиваемся. А это автоматически приносит чувство разочарования. Разочарование – лучшая из колесниц, которой следует воспользоваться на пути Дхармы. Оно не подтверждает существования нашего эго и его наваждений. Однако, если мы погружены в духовный материализм, если мы рассматриваем духовность как некую часть нашего накопления учёности и добродетелей, если духовность становится способом создания репутации, тогда, разумеется, весь процесс самоотдачи оказывается полностью искажённым. Если мы рассматриваем духовность как способ создания удобства и покоя, тогда всякий раз, испытывая нечто неприятное, переживая разочарование, мы стараемся дать этому факту рассудочное объяснение: «Конечно же, это акт мудрости со стороны гуру; потому что я знаю, я совершенно уверен, что гуру не делает ничего в ущерб мне. Гуруджи – совершенное существо, и всё, что он делает, правильно. Всё, что он делает, делается для меня, потому что он – на моей стороне. Так что я могу себе позволить раскрыться, могу без опасений покориться ему. Я знаю, что гуру ведёт меня по верному пути». В подобном отношении есть что-то не совсем правильное. В лучшем случае оно простодушно и наивно. Мы очарованы вызывающим благоговение, вдохновляющим, величественным и красочным аспектом «гуруджи». Мы не смеем вообразить себе никакого иного отношения. Мы вырабатываем в себе убеждение, что всё переживаемое нами представляет собой часть нашего духовного развития. «Я сделал это, я пережил это, я достиг всего своими силами, я знаю почти всё, потому что прочёл книги, и они подтверждают мои представления, мою правоту, мои идеи. Всё совпадает». Мы можем также проявлять сдержанность иного рода, по-настоящему не проявляя покорности и не капитулируя, поскольку мы чувствуем себя этакими утончёнными, умудрёнными и почтенными людьми. «Разумеется, мы не можем отдаться этой грязной заурядной уличной картине реальности». У нас появляется чувство, что каждый раз, когда мы делаем шаг на пути, по которому идём, мы ступаем прямо на лепесток лотоса, и мы вырабатываем особую логику, которая соответствующим образом объясняет всё, что с нами происходит. Если мы падаем, мы заранее обеспечиваем себе мягкое падение, предотвращаем внезапный толчок. Но покорность не включает в себя подготовку мягкого падения; она означает просто падение на твёрдую обычную почву где-то на каменистой дикой окраине. Если мы открыты, то падаем на то, что есть. Согласно традиции, покорность символизируется такими видами практики, как простирание – это акт падения на землю с жестом покорности. В то же время мы раскрываемся психологически и полностью отдаёмся, отождествляя себя со всем самым низким, признавая свои несовершенные и грубые качества. Нет ничего, что мы боялись бы утратить, поскольку мы отождествили себя с самыми низкими элементами. Делая это, мы готовимся к тому, чтобы стать пустым сосудом, пригодным для восприятия учения. В буддийской традиции существует основополагающая формула: «Я принимаю прибежище в Будде, я принимаю прибежище в Дхарме, я принимаю прибежище в Сангхе». Я принимаю прибежище в Будде как в образце покорности, образце признания отрицательной стороны, как части нашего естества, открытости по отношению к ней. Я принимаю прибежище в Дхарме, в «законе существования», в жизни как она есть. Я готов открыть глаза на все обстоятельства жизни как они есть. Я не желаю считать их духовными или мистическими, но я желаю видеть жизненные ситуации такими, какими они в действительности являются. Я принимаю прибежище в Сангхе. «Сангха» – это «сообщество людей на духовном пути», «спутники». Я готов разделить своё переживание жизни во всей её полноте с товарищами по странствию, по исканиям, с теми, кто шагает вместе со мной. Я не хочу опираться на них, чтобы обрести поддержку; я желаю лишь идти вместе с ними. Существует очень опасная склонность – во время движения по пути опираться на других. Когда в группе людей все опираются друг на друга, тогда, если случится кому-то упасть, упадут и все остальные. Поэтому мы не хотим опираться на кого-то другого. Мы просто идём вместе бок о бок, плечом к плечу, работая друг с другом, двигаясь вместе. Этот подход к покорности, эта идея принятия прибежища весьма глубока. Неправильный способ искать прибежище заключает в себе стремление укрыться – это поклонение горам, богам солнца и луны, всевозможным другим божествам; мы поклоняемся им просто потому, что они кажутся нам более великими, чем мы сами. Такого рода принятие прибежища подобно реакции малыша, который говорит: «Если ты побьёшь меня, я скажу маме». Малыш думает, что его мать – это великая личность, архетип всемогущества. Если он подвергается опасности, он автоматически обращается за помощью к матери, непобедимой, всеведущей, всемогущей личности. Ребёнок верит, что мать может защитить его, верит, что она является единственным человеком, способным спасти его. Искать прибежище в материнском или отцовском начале – это поистине признаться в собственном поражении, ибо такой искатель прибежища не имеет никакой глубинной силы, не обладает подлинным вдохновением. Он постоянно занят оценкой чужой силы, большей или меньшей. Если мы малы, тогда кто-то больший способен сокрушить нас. Мы ищем прибежище, потому что не можем позволить себе быть малыми, оставаться без защиты. При этом мы стремимся к самооправданию: «Я такое малое существо, но я признаю Ваше величие. Я хочу поклоняться вам, принять участие в вашем великом бытии. Пожалуйста, защитите меня!» Покорность не связана с тем, насколько мы низки и глупы, какими возвышенными и проникновенными хотим стать. Она не имеет ничего общего с уровнями и оценками. Наоборот, мы отдаёмся потому, что хотим общаться с миром, «как он есть». Нам не надо классифицировать себя, считать себя учёными или невеждами. Мы знаем, на чём стоим, поэтому делаем жест покорности, раскрытия, который означает общение, соприкосновение, непосредственный контакт с предметом нашей покорности. Мы не испытываем смущения относительно богатой коллекции своих качеств, сырых и грубых, красивых и чистых. Мы предоставляем их все предмету нашей покорности. Глубинный акт покорности не содержит в себе поклонения какой-то внешней силе; он скорее означает совместную работу с вдохновением, так что человек становится открытым сосудом, который можно наполнить знанием. Таким образом, открытость и покорность являются необходимой подготовкой для работы с духовным другом. Мы признаём своё фундаментальное богатство, вместо того чтобы проливать слёзы над воображаемой нищетой и скудостью собственного бытия. Мы понимаем, что достойны получить учения и воспользоваться теми богатейшими возможностями, которые даруют эти духовные знания. Гуру Приступая к изучению духовных дисциплин, мы сталкиваемся с проблемой наших взаимоотношений с учителем, ламой, гуру – как бы мы ни называли то лицо, которое, как мы ожидаем, откроет нам духовное понимание. Эти слова, особенно термин «гуру», приобрели на Западе значения и ассоциации, которые вводят в заблуждение и, как правило, увеличивают путаницу в вопросе о том, что значит проходить обучение под руководством духовного учителя. При этом я не хочу сказать, что на Востоке понимают, как вступать во взаимоотношения с гуру, а на Западе этого не понимают. Данная проблема является всеобщей. Люди всегда начинают изучение духовных дисциплин, когда у них уже сформировались устоявшиеся идеи относительно того, что они от этого получат, как следует вести себя с лицом, от которого, как они полагают, будет получено ожидаемое знание. Само представление о том, что мы получим нечто от гуру – счастье, спокойствие ума, мудрость, всё то, чего мы ищем, – является одним из самых сложных предубеждений. Поэтому я думаю, что полезно будет рассмотреть, каким образом некоторые известные ученики решали проблему взаимоотношений с духовностью и духовным учителем. Возможно, эти примеры окажутся как-то связаны и с нашими духовными исканиями. Одним из самых известных тибетских мастеров, а также одним из главных гуру линии кагью, к которой принадлежу и я, был Марпа, ученик индийского гуру Наропы; в свою очередь Марпа был учителем Миларепы, самого знаменитого своего духовного сына. Марпа служит примером человека, стоявшего на пути к тому, чтобы стать личностью, добившейся успеха в жизни своим трудом. Он родился в семье земледельцев, но с юных лет был честолюбив и избрал своей стезёй учёность и путь священника, твёрдо решив преуспеть в этом. Мы можем только вообразить, какие колоссальные усилия и решимость понадобились сыну земледельца для того, чтобы он смог добиться положения священнослужителя местной религиозной традиции. В Тибете X века для такого человека существовало не так уж много способов достичь высокого положения – он мог сделаться разбойником, купцом или священником. Вступление в местное духовенство в то время было приблизительно равносильно получению званий врача, юриста и преподавателя колледжа одновременно. Марпа начал изучать языки, среди них санскрит, классический тибетский и разговорный язык Северной Индии того времени. После почти трёхлетних занятий он стал достаточно подготовленным, чтобы начать зарабатывать деньги в качестве учёного; на эти деньги он продолжал свои занятия по изучению религии и со временем стал буддийским священнослужителем. Такое положение принесло ему некоторую степень известности в округе; однако честолюбивый Марпа стремился к большему. Хотя он к тому времени был женат и имел семью, он продолжал откладывать деньги, пока не накопил большую сумму золотом. Тогда он объявил родным, что собирается отправиться в Индию, чтобы получить там новые знания. В то время Индия была мировым центром буддизма: там находился университет Наланда; это была родина величайших буддийских святых и учёных. Марпа имел намерение собрать и изучить тексты, неизвестные в Тибете, привезти их на родину и перевести, чтобы таким образом достигнуть положения великого учёного-переводчика. В те времена, как и до самого недавнего прошлого, путешествие в Индию было долгим и опасным; так что родители и семья Марпы старались отговорить его от этой затеи. Но он остался твёрд и пустился в путь со своим приятелем, сотоварищем по учению. После нескольких месяцев нелёгкого пути они перешли через Гималаи, достигнув Индии, и продолжили путь до Бенгалии, где каждый пошёл своим путём. Оба имели хорошую подготовку в области языков и религии и потому решили искать для себя учителей отдельно друг от друга, в соответствии со своими предпочтениями. Перед расставанием они договорились о том, чтобы вновь встретиться и вместе возвратиться домой. Ещё во время путешествия через Непал Марпа случайно услышал об учителе Наропе. То был человек огромной известности. Одно время он возглавлял университет Наланда, бывший, пожалуй, величайшим центром буддийской науки во всей истории буддизма. Однако на вершине своей карьеры Наропа, почувствовав, что понимает смысл учений, но не подлинное их значение, оставил свой пост и пустился на поиски гуру. В течение двенадцати лет он с жесточайшими трудностями проходил обучение под руководством учителя Тилопы, пока наконец не достиг духовной реализации. К тому времени, когда Марпа услыхал о нём, Наропа считался одним из величайших буддийских святых, когда-либо живших на Земле. Естественно, Марпа принялся его разыскивать. В конце концов Марпа разыскал Наропу; тот жил в нищете в простой хижине в лесах Бенгалии. Марпа ожидал найти такого великого учителя в центре какого-нибудь высокоорганизованного религиозного окружения; поэтому он испытал некоторое разочарование. Впрочем, его несколько смущала непривычная обстановка чужой страны; желая найти объяснение увиденному, он предположил, что, по всей вероятности, таков образ жизни индийских учителей. К тому же слава Наропы перевесила его разочарование; поэтому он отдал Наропе большую часть своего золота и попросил преподать учение. Марпа объяснил, что он женатый человек, священник, учёный и земледелец из Тибета, что он не желает отказываться от своей обустроенной жизни, а хочет собрать тексты, вернуться в Тибет и перевести их, чтобы заработать на этом ещё денег. Наропа очень легко согласился на просьбу Марпы, дал ему наставления, и всё пошло гладко. Спустя некоторое время Марпа решил, что собрал достаточно учений для своих целей, и стал собираться домой. Он добрался до гостиницы в большом городе, где присоединился к своему товарищу по путешествию. Оба решили посидеть вместе и сопоставить результаты своих усилий. Когда приятель Марпы увидел то, что он собрал, он рассмеялся и сказал: «То, что ты собрал, никому не нужно! Тексты этих учений уже есть в Тибете. Тебе следовало найти что-нибудь более захватывающее и редкостное. Вот я нашёл необыкновенные учения, получив их от великих мастеров». Разумеется, Марпа был чрезвычайно разочарован и потрясён, ведь он проделал столь долгий путь со множеством трудностей и с большими затратами, поэтому он решил вернуться к Наропе и попытать счастья ещё раз. Когда он пришёл к хижине Наропы и попросил более редкостное, экзотическое, более «продвинутое» учение, Наропа, к его удивлению, ответил: «Жаль, но сейчас ты не можешь получить это учение от меня. Тебе придётся пойти к другому человеку по имени Кукурипа и получить учение от него. Путь к нему труден, потому что Кукурипа живёт на острове, расположенном посередине ядовитого озера. Но это как раз тот человек, которого тебе надо увидеть, если ты хочешь получить это учение». К этому времени Марпа совсем отчаялся, он решил рискнуть и отправиться в путешествие. Кроме всего прочего, если этот Кукурипа обладает учением, которое ему не в состоянии дать даже сам великий Наропа, если к тому же он обитает посреди ядовитого озера, тогда он должен быть весьма необыкновенным учителем, великим мистиком. И вот Марпа отправился в путь. Ему удалось переправиться через озеро; высадившись на острове, он начал искать Кукурипу. Он нашёл старика индийца, жившего в грязи среди сотен собак. Ситуация была по меньшей мере нелепой, однако Марпа всё же попытался поговорить с Кукурипой. Но всё, что он услышал, было сплошной бессмыслицей, Кукурипа нёс полнейший вздор. Положение стало почти невыносимым – не только потому, что речь Кукурипы была недоступной пониманию, но ещё и потому, что Марпе постоянно приходилось быть настороже из-за сотен собак. Едва лишь ему удавалось подружиться с одной из них, как другая начинала рычать и норовила укусить его. Наконец, выйдя из себя, Марпа отбросил все попытки, больше не пытался делать записи и оставил всяческие намерения получить какую бы то ни было тайную доктрину. И в этот момент Кукурипа заговорил с ним совершенно вразумительным и понятным языком, а собаки перестали его беспокоить. И Марпа получил учение. Закончив обучение у Кукурипы, он ещё раз вернулся к своему гуру, Наропе. Наропа сказал: «А теперь ты должен вернуться в Тибет и учить. Недостаточно получить только теоретическое учение. Тебе необходимо пройти через определённый жизненный опыт. Тогда ты сможешь вернуться сюда ещё раз и учиться дальше». Марпа снова повстречался со своим другом по исканиям; вместе они отправились в далёкое обратное путешествие в Тибет. Товарищ Марпы также изучил очень многое, оба везли с собой кипы рукописей и по пути беседовали о том, что узнали. Вскоре Марпа начал ощущать какую-то неловкость по отношению к своему другу: ему стало казаться, что тот всё более настойчиво старается выяснить, какие учения собрал Марпа. Их разговоры каким-то образом всё время возвращались к этому предмету, пока наконец товарищ не решил, что Марпе удалось добыть более ценные учения, и поэтому стал проявлять настоящую зависть. И когда они на плоту пересекали реку, товарищ Марпы принялся жаловаться на то, что он придавлен грузом, который они везут, что ему неудобно сидеть. Он стал пересаживаться на другое место, как бы стараясь устроиться поудобней, и при этом ухитрился столкнуть в реку все рукописи Марпы. Марпа в отчаянии пытался спасти их, но тщетно – его рукописи пропали! Все тексты, которые он собирал с такими невероятными трудностями, исчезли в одно мгновение. И вот так Марпа вернулся в Тибет с чувством большой потери. Он много рассказывал о своих путешествиях и занятиях, однако у него не было никаких основательных подтверждений собственных знаний и переживаний. Тем не менее он провёл несколько лет в работе, он учил людей, и через некоторое время, к своему удивлению, он начал понимать, что его записи оказались бы для него бесполезными, даже если бы ему удалось их спасти. Будучи в Индии, он делал заметки лишь о тех аспектах учения, которых не понимал, и не записывал те поучения, которые составляли часть его собственного опыта. И только через несколько лет он обнаружил, что эти поучения стали частью его самого. Сделав такое открытие, Марпа утратил всякую охоту извлечь выгоду из полученных учений. Он более не беспокоился о том, чтобы заработать деньги или приобрести авторитет; вместо этого он почувствовал вдохновенное стремление достичь просветления. Поэтому он снова собрал золотой песок для подношения Наропе, чтобы ещё раз совершить путешествие в Индию. На этот раз он отправился в путь полный желания увидеть своего гуру и получить от него подлинное учение. Но следующая встреча Марпы с Наропой оказалась совершенно иной, чем раньше. Наропа казался очень холодным и бесстрастным, почти враждебным. Его первыми словами были: «Рад тебя снова видеть. Сколько золота ты принёс за моё учение?» Марпа собрал много золота, но он хотел сохранить кое-что для себя в возмещение расходов и на возвращение домой. Поэтому он развязал мешок и подал Наропе только часть того, что там было. Взглянув на подношение, Наропа сказал: «Нет, этого мало. За мои наставления надо отдать больше золота. Отдай мне всё, что у тебя есть». Марпа отдал ещё немного, и Наропа снова потребовал всё; так продолжалось до тех пор, пока наконец Наропа не рассмеялся и не сказал: «Ты думаешь, что своим обманом сможешь купить моё учение?» Тогда Марпа уступил и отдал Наропе всё имевшееся у него золото. И тут его ожидало потрясение: Наропа взял мешки и стал швырять золотой песок в воздух! Внезапно Марпу охватило крайнее смятение, он просто обезумел, не в состоянии понять происходящее. Ведь он усердно зарабатывал это золото, чтобы купить столь желанное учение. Да и сам Наропа, казалось, нуждался в золоте, соглашаясь учить Марпу в обмен на него. И вот он выбрасывает это золото! Тогда Наропа сказал ему: «Какая мне нужда в этом золоте? Для меня весь мир – золото». Это был великий момент откровения для Марпы. Он раскрылся и оказался способным получить учение. После этого он надолго остался у Наропы, и его обучение было весьма суровым; но теперь он не просто слушал поучения, как это было раньше, ему приходилось прокладывать себе путь через них. Ему пришлось отказаться от всего, что он имел, – не только от материального обладания, но и от всего, что он удерживал в уме; всё должно было уйти. Это был постоянный процесс раскрытия и покорности. В случае с Миларепой ситуация развивалась совсем иначе. Миларепа был крестьянином, гораздо менее учёным и утончённым, чем Марпа на момент его встречи с Наропой; к тому же он совершил много преступлений, в том числе и убийство. До крайности несчастный, он жаждал просветления и был готов заплатить любую цену, которую потребует Марпа. Поэтому Марпа требовал заплатить ему на самом буквальном физическом уровне: он заставил его выстроить один за другим несколько домов; а когда каждый из них был готов, Марпа требовал, чтобы Миларепа разрушал дом и относил камни туда, где их нашёл, чтобы они не портили вида. Всякий раз, приказывая Миларепе разрушить дом, Марпа придумывал какую-нибудь нелепую причину. То он говорил, что был пьян, когда приказывал построить дом, то утверждал, что вообще никогда не заказывал именно такой дом. И всякий раз Миларепа, полный страстного желания получить учение, разрушал дом и начинал строить новый. Наконец Марпа велел построить башню в девять этажей. Миларепа испытывал невероятное физическое напряжение, когда таскал камни и строил башню; закончив работу, он отправился к Марпе и ещё раз попросил об учении. Но Марпа возразил: «Ты хочешь получить учение просто так, за то, что выстроил для меня эту башню? Нет, боюсь, что тебе придётся ещё раз поднести мне дар как плату за посвящение». К тому времени у Миларепы не осталось никакой собственности, потому что он тратил всё время на строительство домов. Но жена Марпы Дагмема пожалела его и сказала: «Эти башни, которые ты построил, – такой чудесный знак преданности и веры. Конечно, муж не будет против, если я дам тебе несколько мешков ячменя и свиток ткани, чтобы ты заплатил ими за посвящение». И вот Миларепа принёс ячмень и ткань в круг учеников, где учил Марпа, и предложил их в качестве своей платы вместе с дарами других учеников. Но Марпа, узнав эти дары, пришёл в ярость и закричал на Миларепу: «Лицемер, эти вещи принадлежат мне. Ты пытаешься обмануть меня!» – и буквально вытолкал Миларепу из круга посвящённых. На этот раз Миларепа утратил всякую надежду когда-либо упросить Марпу преподать ему учение. В отчаянии он решил убить себя – и уже собирался сделать это, когда Марпа пришёл к нему и сказал, что теперь он готов для того, чтобы получить учение. Процесс получения учения зависит от того, насколько ученик готов что-то отдать взамен; необходима какая-то психологическая отдача, какой-нибудь дар. Вот почему, прежде чем мы сможем говорить о взаимоотношениях между учителем и учеником, нам необходимо рассмотреть отдачу, раскрытие, отказ от ожиданий. Существенный момент заключается в том, чтобы отречься, раскрыться, предстать перед гуру в своём подлинном виде, а не пытаться изображать достойного ученика. Не имеет значения, сколько вы готовы заплатить, правильно ли вы себя ведёте, достаточно ли вы умны, чтобы безошибочно отвечать своему учителю. Эта процедура не похожа на собеседование перед поступлением на работу или на покупку нового автомобиля. Получите вы работу или нет – зависит от того, как вы себя зарекомендовали, от того, как вы одеты, насколько тщательно вычищены ваши туфли, как хорошо вы говорите, как приятны ваши манеры. А если вы покупаете автомобиль, всё упирается в ваши деньги и в вашу кредитную историю. Но когда дело касается духовности, требуется нечто большее. Здесь мы не устраиваемся на работу, не наряжаемся, чтобы произвести на возможного работодателя благоприятное впечатление. Такие уловки попросту неуместны в общении с гуру, потому что он видит нас насквозь. Его позабавит то, что мы оделись официально именно для собеседования. В подобной ситуации располагающие жесты ни к чему; фактически они бесполезны. Мы должны проявить подлинную преданность в нашем раскрытии перед своим учителем, должны быть готовы отбросить свои предвзятые мнения. Так, Миларепа предполагал, что Марпа окажется великим учёным, благочестивым человеком, облачённым в одеяние йогина с чётками в руках, что он будет повторять мантры, заниматься медитацией. Вместо этого он увидел, что Марпа работает на земле, распоряжается работниками и сам ходит за плугом. Боюсь, что на Западе словом «гуру» злоупотребляют. Лучше говорить о «духовном друге», поскольку учения подчёркивают взаимность встречи двух умов. Это скорее обоюдное общение, чем взаимоотношения господина и слуги между высокоразвитым существом и презренным заблуждающимся. Во взаимоотношениях господина и слуги такое высокоразвитое существо может представляться нам не только восседающим на своём высоком сиденье, но даже парящим в воздухе, левитирующим, взирающим на вас с высоты. Его голос кажется пронизывающим, наполняющим собой пространство. Каждое его слово, каждое покашливание, каждое движение являют собой знак мудрости. Но всё это лишь грёзы. Гуру должен быть духовным другом, который общается с нами и раскрывает нам свои качества, как это было во взаимоотношениях Марпы и Миларепы, а также Наропы и Марпы. Марпа представил своё качество йогина-земледельца. Оказалось, что у него была жена и семеро детей, а потому он держал хозяйство и возделывал землю, чтобы прокормить себя и семью. Но эта деятельность была лишь обычной частью его жизни. Он заботился о своих учениках точно так же, как заботился о семье и об урожае. Он был настолько основательным человеком, обращавшим внимание на каждую деталь своей жизни, что оказался способным быть не только сведущим отцом и земледельцем, но также и компетентным учителем. В образе жизни Марпы не было никакого физического или духовного материализма. Он не подчёркивал элемент духовности и не пренебрегал семьёй или своей физической связью с землёй. Если вас не захватил материализм в физической или духовной области, тогда вы попросту не впадаете в крайности. Бесполезно также выбирать себе в качестве гуру кого-нибудь просто потому, что это известная личность, человек, который приобрёл славу, написав множество книг и обратив тысячи или миллионы людей. Вместо этого нашим критерием должно быть то, способны мы или нет к общению с этой личностью, к общению непосредственному и полному. В какой степени мы вовлечены в самообман? Если мы действительно раскрываемся для своего духовного друга, тогда мы просто обязаны работать вместе с ним. Но способны ли мы говорить с ним откровенно и должным образом? Знает ли он что-либо о вас? Знает ли он что-либо о себе? Действительно ли гуру способен видеть сквозь ваши маски, общаться с вами непосредственно и должным образом? В поисках учителя именно это должно быть важно для вас, а не его слава или мудрость. Есть интересный рассказ о том, как несколько человек решили отправиться к одному великому тибетскому наставнику и учиться у него. Они уже кое-что изучали у других лам и теперь решили сосредоточить свои усилия и учиться именно у этого человека. Всем им хотелось стать его учениками, и они добивались того, чтобы он их принял; но великий учитель не принял ни одного из них. «Я приму вас лишь при одном условии, – заявил он. – А именно: если вы будете готовы отречься от своих предыдущих учителей». Все пришедшие умоляли принять их, говорили, как они преданны, как высока репутация гуру, как сильно им хочется учиться под его руководством. Но он отказался принять их, если они не согласятся на его условие. Наконец, все собравшиеся, кроме одного, решили отречься от предыдущих учителей, у которых они фактически многому научились. Гуру казался удовлетворённым, когда они сделали это, и велел всем прийти к нему на следующий день. Но когда они вернулись, он сказал: «Я понимаю всё ваше лицемерие. На следующий раз вы пойдёте к другому учителю и отречётесь от меня. Так что убирайтесь прочь!» И он выгнал их всех, за исключением единственного человека, который счёл ценным то, чему учился раньше. Человек, которого он принял, не стал разыгрывать лживую игру, не пытался понравиться гуру, притворяясь не тем, кем он был на самом деле. Если вы собираетесь подружиться с духовным учителем, вы должны сделать это просто и открыто, так, чтобы общение было общением между равными, а не стараться завоевать расположение гуру. Для того чтобы гуру принял вас как друга, вам необходимо полностью раскрыться. Вам, вероятно, придётся пройти ряд проверок у своего духовного друга. Эти проверки случаются в обычных жизненных ситуациях, и все они принимают форму разочарования. На какой-то ступени вы станете сомневаться в том, что духовный друг вообще питает к вам какое-либо чувство, какую-либо эмоцию. Здесь вы имеете дело с собственным лицемерием. Лицемерие, притворство и основные ухищрения эго чрезвычайно прочны; у них очень толстая кожа. Мы склонны облачаться в доспехи, надевая одну защитную одежду на другую. Это лицемерие оказывается столь плотным, столь многоплановым, что едва лишь мы удаляем один слой доспехов, как под ним обнаруживается другой. Впрочем, мы надеемся, что полностью нам раздеться не придётся, что достаточно снять только несколько слоёв, чтобы выглядеть вполне прилично. И тогда мы появляемся в новых доспехах с такой заискивающей физиономией. Но наш духовный друг вовсе не носит доспехов; это – обнажённая личность. В сравнении с его обнажённостью мы кажемся одетыми в цемент. У нас настолько плотные доспехи, что друг не в состоянии почувствовать текстуру нашей кожи, нашего тела. Он не может даже как следует разглядеть наше лицо. Существует множество рассказов о взаимоотношениях учителя и ученика в прошлые времена; в них повествуется о том, как ученику приходилось совершать множество длительных путешествий и подвергаться бесчисленным трудностям, пока его обаяние и побуждение не начнут истощаться. Это и является главным моментом: наше побуждение искать нечто само по себе является препятствием. Когда это побуждение начинает истощаться, тогда проявляется наша фундаментальная нагота, тогда имеет место встреча двух умов. Говорится, что первая ступень встречи с духовным другом подобна посещению супермаркета: мы возбуждены, мы мечтаем о самых разнообразных вещах, которые собираемся купить, – иными словами, мы думаем о богатстве личности духовного друга, о её ярких чертах. Вторая ступень подобна явке в суд, как если бы вы были преступником. Вы неспособны соответствовать требованиям духовного друга, и вы начинаете испытывать смущение, потому что знаете: ему известно о вас столько же, сколько и вам самим, а это чрезвычайно стеснительно. На третьей ступени, когда вы приходите навестить духовного друга, зрелище напоминает вам картину с коровой, которая со счастливым видом пасётся на лугу. Вы просто любуетесь её спокойствием и окружающим пейзажем, а затем идёте дальше. Наконец, четвёртая ступень подобна камню на дороге: вы даже не обращаете на него внимания, а просто проходите мимо. Вначале имеет место своего рода ухаживание за гуру, любовная история. Насколько вы способны завоевать расположение этой личности? Присутствует стремление быть ближе к духовному другу, потому что вы действительно хотите учиться, вы чувствуете по отношению к нему искреннее восхищение. Однако в то же время друг производит на вас весьма пугающее впечатление – он смущает вас. Или ситуация не соответствует вашим ожиданиям, или возникает неловкое чувство: «Может быть, я не способен целиком и полностью раскрыться». Развивается отношение одновременной любви и ненависти, своеобразный процесс отдачи и бегства. Иными словами, мы начинаем какую-то игру – мы желаем раскрыться гуру, быть вовлечёнными в этот роман с ним и вместе с тем желаем убежать от него. Если мы подходим к духовному другу чересчур близко, мы начинаем чувствовать его ошеломляющее воздействие. Как гласит старая тибетская пословица: «Гуру подобен огню: подойдёшь слишком близко – обожжёшься, стоишь далеко – не согреешься». Такого рода ухаживание имеет место со стороны ученика. Вы стремитесь приблизиться к учителю, но тут же обжигаетесь, и тогда вам хочется совсем убежать. В итоге взаимоотношения становятся весьма реальными и прочными. Вы начинаете осознавать, что желание быть ближе к гуру и желание отдалиться от него – это просто ваша собственная игра. Она не имеет ничего общего с реальной ситуацией, а является всего лишь вашей галлюцинацией. Гуру, или духовный друг, всегда здесь, всегда горит – это жизненный огонь. Вы можете играть с ним или не играть – дело ваше. Затем взаимоотношения с духовным другом приобретают весьма творческий характер. Вы принимаете обе ситуации – как переполненности им, так и отстранённости от него. Если он решает играть роль ледяной воды, вы принимаете это; если он решает играть роль опаляющего пламени, вы принимаете и это. Ничто не в состоянии поколебать вас, и вы приходите к примирению с ним. На следующей ступени, приняв всё, что может сделать ваш духовный друг, вы начинаете терять своё собственное вдохновение, потому что вы полностью покорились, целиком сдались. Вы чувствуете, что уменьшились до размеров пылинки. Вы незначительны, вы начинаете ощущать, что единственный мир, который существует, – это мир духовного друга, мир гуру. Ситуация подобна той, которая бывает, когда вы смотрите захватывающий фильм; он настолько интересен, что вы становитесь его частью; и вот уже нет ни вас, ни зала, ни стульев, ни зрителей, ни друзей, сидящих рядом. Существует только фильм. Эта ступень называется «периодом медового месяца», когда всё видится как часть центрального существа, гуру. Вы – не более чем бесполезная незначительная личность, которую постоянно подпитывает это великое, восхитительное центральное существо. Всякий раз, когда вы чувствуете слабость, усталость или скуку, вы идёте и просто садитесь в этом кинозале, а вас развлекают, взбадривают, восстанавливают ваши силы. На этом этапе культ личности гуру становится явным. Гуру – это единственная существующая в мире личность, живая и вибрирующая. Сам смысл вашей жизни зависит от него; если вы умираете, то умираете ради него, если живёте, то остаётесь в живых ради него, так как сами вы несущественны. Однако такое увлечение духовным другом не может продолжаться вечно. Рано или поздно его интенсивность должна угаснуть, и вам придётся встать перед собственной жизненной ситуацией и собственной психикой. Это похоже на окончание медового месяца после женитьбы. Вы по-прежнему ощущаете возлюбленного или возлюбленную в фокусе вашего внимания, но начинаете также обращать внимание на его или её жизненный стиль. Вы обнаруживаете то, что делает этого человека учителем и находится вне пределов его индивидуальности и личности. Таким образом, на сцену выступает также и принцип «универсальности гуру». Каждая проблема, с которой вы встречаетесь в жизни, оказывается частью вашего брака. Всякий раз, сталкиваясь с трудностями, вы слышите голос гуру. Это тот момент, когда вы начинаете обретать независимость от гуру как возлюбленного, ибо каждая ситуация становится выражением учения. Сначала вы покорились духовному другу. Затем вы общались с ним, играли с ним. А теперь вы пришли к состоянию полной открытости. В результате этой открытости вы начинаете видеть, что качеством гуру обладает каждая жизненная ситуация; вы видите, что все ситуации в жизни предоставляют вам возможность быть такими же открытыми, какими вы бываете в общении с гуру; следовательно, все вещи способны стать вашим гуру. Медитируя в строгом уединении в долине Сокровищ Красной Скалы, Миларепа имел живое видение своего гуру Марпы. Ослабевший от голода, истощённый суровыми природными условиями, он вышел из пещеры, чтобы собрать дров, – и потерял сознание. Придя в себя, он взглянул на восток и увидел белое облако в том направлении, где жил Марпа. С великой и страстной тоской он запел песнь мольбы, говоря Марпе, как сильно он жаждет оказаться подле него. И вот ему в видении явился Марпа на белом снежном льве; Марпа сказал Миларепе примерно следующее: «Что делается с тобой? Или у тебя нервное расстройство? Ты постиг Дхарму, поэтому продолжай медитацию». Миларепа обрёл спокойствие и вернулся в свою пещеру для медитации. Его доверие к Марпе и зависимость от него в данном случае указывают на то, что он ещё не освободился от понятия гуру как индивидуального, личного друга. Однако, вернувшись в пещеру, Миларепа обнаружил, что она полна демонов; их тела были размером с большой палец руки, а глаза – огромными, как кастрюли. Он испробовал все возможные ухищрения, чтобы заставить их прекратить насмешки и не мучить его; но демоны не уходили, пока Миларепа в конце концов не прекратил эти игры, не распознал собственного лицемерия и не отдался состоянию открытости. Начиная с этого момента мы отмечаем необычайную перемену в его песнях, ибо он научился отождествлять себя с универсальным качеством гуру, не ограничиваясь лишь взаимоотношениями с Марпой как индивидуальной личностью. Духовный друг становится частью вас, оставаясь при этом внешней индивидуальной личностью. Гуру, и внутренний, и внешний, играют очень важную роль в проникновении внутрь вашего лицемерия, в его выявлении. Гуру может быть личностью, действующей подобно зеркалу, отражающему вас; или же форму духовного друга принимает ваша собственная изначальная разумность. Когда начинает действовать внутренний гуру, вы больше не можете уклоняться от потребности открыться. Изначальная разумность преследует вас повсюду; вы не можете убежать от собственной тени – «большой брат наблюдает за вами!». Однако это не какие-нибудь внешние существа, которые следят за нами и преследуют нас; мы сами себя преследуем. За нами наблюдает наша собственная тень. Мы могли бы взглянуть на это с двух разных точек зрения. Можно видеть в гуру какого-то духа, который следит за нами и высмеивает наше лицемерие. В понимании того, чем мы на самом деле являемся, вполне могло бы присутствовать и некое демоническое качество; тем не менее здесь всегда налицо и творческое качество духовного друга, которое также становится частью нас самих. Изначальная разумность постоянно присутствует в жизненных ситуациях. Она бывает настолько острой и проницательной, что на определённой стадии вы уже не в состоянии от неё избавиться, даже если бы и захотели. Иногда она выражается в форме суровости, иногда в виде ободряющей улыбки. В тантрической традиции сказано, что вы не видите лица гуру, а всё время видите лишь его выражение. Будет ли оно улыбающимся, ухмыляющимся или сердито нахмуренным – оно остаётся частью каждой жизненной ситуации. Изначальная разумность, татхагатагарбха, или природа будды, всегда присутствует во всяком переживании, которое приносит нам жизнь; укрыться от него невозможно. Недаром в учении сказано: «Лучше не начинать, но если ты уже начал, лучше закончить». Поэтому вам лучше не вступать на духовный путь, если вы не чувствуете, что должны это сделать. А если вы уже сделали единственный шаг по этому пути, вы уже действительно вступили на него и не можете отступить. Нет пути к отступлению. Вопрос: Побывав в разных духовных центрах, я чувствую, что личность, подобная Марпе, должна представлять весьма проблемное явление для большинства приверженцев этих учений. Потому что перед нами человек, который как будто не делает ничего из того, что, как утверждают, приводит на путь. Он не аскет, не отрекается от мирской жизни; он занят своими повседневными делами. Это обыкновенный человек и вместе с тем, несомненно, это учитель с громадным потенциалом. Является ли Марпа единственным человеком, который использовал большую часть возможностей нормальной жизни, не подвергая себя при этом невероятным лишениям аскетизма и тяготам очистительной дисциплины? Ответ: Конечно, Марпа – это пример возможностей, которые открыты для нас всех. Однако в действительности он следовал строжайшей дисциплине и усердно упражнялся во время пребывания в Индии. Упорно занимаясь под руководством индийских учителей, он подготовил свой путь. Но я думаю, что нам необходимо понять истинный смысл слов «дисциплина» и «аскетизм». Основная идея аскетизма – вести жизнь в соответствии с Дхармой, т. е. обладать фундаментальным здравым смыслом. Если вы находите, что вести обычную жизнь разумно, то это и есть Дхарма. В то же время вы можете найти, что жизнь аскета-йогина, как она описана в текстах, могла бы оказаться выражением безумия. Всё зависит от индивида. Вопрос здесь в том, что будет разумным для вас, что окажется по-настоящему прочным, здравым, устойчивым подходом к жизни. Будда, например, не был религиозным фанатиком, который пытается действовать в соответствии с каким-то высоким идеалом. Он всего лишь общался с людьми – просто, открыто и очень мудро. Его мудрость возникла из запредельного здравого смысла; его учение было разумным и открытым. Проблема заключается в том, что людей беспокоит конфликт между религиозным и мирским. Они находят очень трудным примирить так называемое «высшее сознание» с практическими делами повседневной жизни. Но категории высшего и низшего, религиозного и мирского никак не связаны с тем подходом к жизни, который основан на глубинном здравом смысле. Марпа был всего лишь обычным человеком; он был поглощён переживанием каждой детали своей жизни. Он никогда не старался быть кем-то особенным; когда он терял самообладание, выходил из себя и бил учеников, он просто делал это, никогда не играл и не притворялся. С другой стороны, религиозные фанатики всегда стараются жить согласно какой-то предполагаемой модели того, как всё должно быть; они пытаются расположить к себе людей, действуя упорно и яростно, как будто сами являются совершенно чистыми и добрыми людьми. Но я полагаю, что такие старания доказать, что вы хороши, указывают на своеобразный страх. А Марпе ничего не надо было доказывать; он был просто очень разумным, обычным уважаемым человеком – и в то же время весьма просветлённой личностью. Фактически он является отцом линии кагью; от него проистекают все учения, которые мы изучаем и практикуем. Вопрос: Есть одно дзенское выражение: «Сначала горы – это горы, ручьи – это ручьи. Затем горы – это не горы и ручьи – не ручьи. Но в конце горы – снова горы и ручьи – снова ручьи». Так вот, не находимся ли мы на той ступени, где горы – не горы и ручьи – не ручьи? Однако вы здесь подчёркиваете качество обычности. Не должны ли мы пройти через период «необычного», прежде чем сможем быть действительно обычными людьми? Ответ: Марпа был сильно потрясён, когда погиб его сын; один из учеников спросил: «Вы говорили нам, что всё иллюзия; а как насчёт смерти вашего сына? Не иллюзия ли это?» Марпа ответил: «Верно, но смерть моего сына – это сверхиллюзия». Когда мы впервые переживаем подлинную обычность – это нечто весьма необычайно обычное, настолько, что мы можем сказать, что горы – это не горы или ручьи – не ручьи. Ибо мы видим их столь обычными, видим их с такой чёткостью, такими, «как есть». Эта необычайность проистекает из переживания открытия. Но в конце концов такая сверхобычность, такая чёткость становятся повседневным событием, чем-то таким, с чем мы живём всё время, чем-то подлинно обычным, – и мы оказываемся опять там, откуда начали: горы – это горы, а ручьи – это ручьи. Тогда мы способны избавиться от напряжения. Вопрос: А как вы сбрасываете доспехи? Как вы раскрываетесь? Ответ: Вопрос не в том, как вы это делаете. Для раскрытия не существует какого-то ритуала, церемонии или формулы. Первое препятствие – сам вопрос «как?». Если вы не сомневаетесь в себе, не следите за собой, вы просто делаете это. Мы не размышляем над тем, как вызвать рвоту, нас просто рвёт. Нет времени раздумывать об этом; это просто происходит. Если мы сильно напряжены, то мы почувствуем сильнейшую боль и не сумеем как следует очиститься. Мы будем пытаться проглотить рвоту, бороться с этим нездоровым состоянием. Нам надо научиться расслабляться, когда мы испытываем тошноту. Вопрос: Когда жизненные ситуации становятся вашим гуру, имеет ли значение то, какую форму они принимают? Имеет ли значение, в какой ситуации вы себя обнаруживаете? Ответ: У вас нет никакого выбора. Всё, что происходит, есть выражение гуру. Ситуация может быть болезненной или вдохновляющей; но в этой открытости, когда вы видите ситуацию как гуру, страдание и наслаждение суть одно и то же. Посвящение В большинстве своём люди, которые пришли ко мне учиться, сделали это потому, что слышали лично обо мне, о моей репутации учителя медитации, тибетского ламы. А сколько людей пришло бы, столкнись мы впервые на дороге или в каком-нибудь ресторане? Такая встреча очень немногих побудила бы изучать буддизм и медитацию. Людей, кажется, скорее вдохновляет тот факт, что я – учитель медитации из экзотического Тибета, одиннадцатое воплощение Трунгпа тулку. И вот люди приходят ко мне в поисках посвящения, посвящения в буддийское учение и в сангху, т. е. общину людей, практикующих путь медитации. Но что же в действительности означает посвящение? Существует давняя великая традиция передачи мудрости линии буддизма от одного поколения медитирующих к следующему, и эта передача связана с посвящением. Но что же это такое? Кажется, полезно проявить в этом вопросе некоторый цинизм. Людям хотелось бы получить посвящение – хотелось бы стать членом некого клуба, получить титул, приобрести мудрость. Лично я не желаю играть на людских слабостях, на желании людей получить нечто экстраординарное. Есть люди, которые купят картину Пикассо просто из-за имени художника, заплатят тысячи долларов, не размышляя, является ли то, что они покупают, истинным произведением искусства. Они покупают отзывы о художнике, его имя, принимая репутацию и молву за гарантию художественной ценности. В таком действии нет обоснованной разумности. Или может случиться так, что какой-то человек вступает в некий клуб, получает посвящение в особую организацию, потому что чувствует себя изголодавшимся, ничего не стоящим. А группа является сытой, богатой, и ему хочется, чтобы кто-то подпитал и его. Он получает пищу, становится упитанным, как он и ожидал. Но что же дальше? Кто кого обманывает? Не себя ли самого обманывает какой-нибудь гуру, раздувая своё эго? «У меня огромная толпа последователей, и все они получили посвящение». Или же он обманывает своих учеников, приводя их к убеждению, что они стали более мудрыми и более духовными просто потому, что вступили в его организацию и получили удостоверения монахов, йогинов или какие-то иные титулы? Можно получить так много разных титулов; но разве эти названия, эти удостоверения приносят нам хоть какую-нибудь реальную пользу? Как вы думаете? Будем смотреть фактам в лицо: получасовая церемония не приводит нас к следующей ступени просветления. Я лично испытываю огромную преданность и доверие к буддийской линии и силе учений, но не в такой же простодушной форме. Мы должны подходить к духовности с обоснованной разумностью. Если мы идём слушать какого-то учителя, нам не следует позволять себе увлекаться его репутацией и харизмой; нам необходимо должным образом пережить каждое слово его лекции, каждый аспект той техники медитации, которой он учит. Мы должны установить ясные и разумные взаимоотношения с учением и человеком, который нас учит. Такая разумность не имеет ничего общего с чрезмерной эмоциональностью или идеализированием гуру, ничего общего с легковерным приятием впечатляющих рекомендаций, со вступлением в какой-то клуб, способный обогатить нас. Дело не в том, чтобы найти мудрого гуру, у которого можно купить или украсть мудрость. Истинное посвящение означает честные и открытые взаимоотношения между нами и духовным другом. Поэтому нам нужно сделать некоторое усилие, чтобы обнажить самих себя и свой самообман. Мы должны покориться и раскрыть неприглядные и грубые качества своего эго. Санскритский эквивалент слова «посвящение» – абхишека, что означает «окропить», «излить», «помазать». А если есть излияние, то должен быть и сосуд, куда можно излить нечто. Если мы действительно преданно стремимся раскрыться перед духовным другом должным образом, всецело, если мы становимся сосудом, куда может излиться общение, тогда гуру тоже раскроется – произойдёт посвящение. Таково значение понятия «абхишека», или «встреча двух умов» – учителя и ученика. В таком раскрытии нет заискивания, попыток понравиться духовному другу или произвести на него благоприятное впечатление. Это скорее похоже на ситуацию, когда врач понял, что ваши дела плохи. Он забирает вас из дома, если нужно – насильно, и делает операцию, не применяя при этом обезболивания. Возможно, вы сочтёте такой способ жестоким и болезненным, однако впоследствии вы начнёте понимать, как дорого стоит подлинное общение, подлинное соприкосновение с жизнью. Денежные пожертвования на какое-нибудь духовное дело, физическое служение, оказываемое конкретному гуру, – ничто из этого не означает, что мы на самом деле посвятили себя раскрытию. Более вероятно, что все эти обязательства просто являются способом доказать, что мы стоим на стороне «правого дела». Гуру кажется мудрой личностью; он знает, что делает, и нам хотелось бы оказаться на его стороне, на стороне добра, на безопасной стороне, чтобы обеспечить себе благополучие и успех. Но как только мы присоединились к его стороне, стороне здравомыслия, устойчивости и мудрости, мы, к своему удивлению, обнаруживаем, что нам совершенно не удалось обезопасить себя, потому что мы посвятили этому лишь наш фасад, наше внешнее обличье, наши доспехи. Мы себя не посвятили целиком и полностью. Тогда мы вынуждены раскрываться сзади. С ужасом мы обнаруживаем, что нет места, куда можно было бы убежать и укрыться. Нас застигли в тот момент, когда мы прячемся за фасадом, мы обнажены со всех сторон, с нас сорваны все доспехи и вся защита, которые мы носили. Больше негде спрятаться. Какой ужас! Всё раскрыто: и наше мелкое притворство, и наше самомнение. В этот момент мы можем осознать, что наши неуклюжие попытки натянуть на себя маску всегда были бессмысленными. И всё же мы пытаемся дать разумное объяснение этой болезненной ситуации, найти какой-то способ предохранить себя, истолковать наше затруднительное положение таким образом, чтобы удовлетворить эго. Мы смотрим на своё положение, рассматриваем его и так, и эдак; наш ум оказывается чрезвычайно занят. Эго обладает своеобразным профессионализмом, оно невероятно действенно. Когда мы думаем, что работаем над продвижением вперёд, пытаясь очистить и опустошить себя, оказывается, что на самом деле мы движемся назад, стремясь обезопасить и заполнить себя. Путаница продолжается и усиливается до тех пор, пока мы в конце концов не обнаружим, что полностью растеряны, утратили почву под ногами, что у нас нет ни исходного пункта, ни середины, ни конца, поскольку наш ум настолько переполнен нашими собственными защитными механизмами, что единственной альтернативой для него остаётся сдаться и не вмешиваться. Наши остроумные решения и мудрые идеи не приносят никакой пользы, потому что мы переполнены невероятным множеством идей; мы не знаем, какие из них выбрать, какие из них снабдят нас наилучшим способом работы над собой. Наш ум загромождён выдающимися, интеллектуальными, логичными, научными и хитроумными предположениями. Но их оказывается так много, что мы не можем сообразить, какое из них принять. В конце концов мы могли бы отбросить все эти сложности и просто дать возможность проявиться пространству, просто прекратить прилагать усилия. Это и есть тот момент, когда действительно имеет место абхишека – окропление и излияние, – потому что мы оказываемся открыты, мы по-настоящему отбрасываем все попытки что-либо сделать, отбрасываем всю свою занятость и загромождённость. Наконец-то мы вынуждены по-настоящему остановиться, а это случается с нами так редко! Мы располагаем огромным множеством защитных механизмов, сформированных из тех знаний, которые мы получили, из книг, которые мы прочли, из переживаний, которые мы испытали, из мечтаний и фантазий, которые нам пригрезились. Но в конце концов мы начинаем задаваться вопросом: что же в действительности значит духовность? Или это просто попытки быть религиозными, благочестивыми и добрыми? Или это стремление узнать больше, чем знают другие люди, узнать больше о смысле жизни? Что такое духовность на самом деле? Нам всегда доступны знакомые теории и доктрины нашей традиционной религии, но каким-то образом они дают не те ответы, которые мы ищем; они оказываются слишком уж неэффективными, неприменимыми. Поэтому мы отходим от доктрин и догм той религии, в которой были рождены. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/chogyam-rinpoche-trungpa/preodolenie-duhovnogo-materializma/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 164.00 руб.