Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Республика ШКИД Леонид Пантелеев Григорий Георгиевич Белых Автобиографическая повесть Григория Белых и Леонида Пантелеева «Республика ШКИД» рассказывает о жизни вчерашних беспризорников-подростков послереволюционного Петербурга, нашедших себя и свою судьбу в Школе социально-трудового воспитания имени Достоевского (ШКИД). Республика «ШКИД» – самая неоднозначная «педагогическая поэма», и, возможно, именно своей неправильностью повесть привлекает внимание читателей всех возрастов и по праву относится к классике советской литературы. Повесть «Республика ШКИД» входит в Перечень «100 книг» по истории, культуре и литературе народов Российской Федерации, рекомендуемых к самостоятельному прочтению. Республика ШКИД Григорий Белых, Леонид Пантелеев Первые дни Посвящаем эту книгу товарищам по школе имени Достоевского. * * * Основатели республики Шкид. – Воробышек в роли убийцы. – Сламщики. – Первые дни. На Старо-Петергофском проспекте в Ленинграде среди сотен других каменных домов затерялось облупившееся трехэтажное здание, которому после революции суждено было превратиться в республику Шкид. До революции здесь помещалось коммерческое училище[1 - Коммерческое училище – среднее учебное заведение, дававшее образование для работы в сфере предпринимательства и содержавшееся на средства купечества. В доме 19 по Старо-Петергофскому проспекту располагалось Коммерческое училище Общества ревнителей коммерческого образования.]. Потом оно исчезло вместе с учениками и педагогами. Ветер и дождь попеременно лизали каменные стены опустевшего училища, выкрашенные в чахоточный серовато-желтый цвет. Холод проникал в здание и вместе с сыростью и плесенью расползался по притихшим классам, оседая на партах каплями застывшей воды. Так и стоял посеревший дом со слезящимися окнами. Улица с очередями, с торопливо пробегающими людьми в кожанках словно не замечала его пустоты, да и некогда было замечать. Жизнь кипела в других местах: в совете, в райкоме, в Потребиловке[2 - Потребиловка – магазин потребительской кооперации (т. е. принадлежащий не государству, а объединению пайщиков.]. Но вот однажды тишина здания нарушилась грохотом шагов. Люди в кожанках, с портфелями, пришли, что-то осмотрели, записали и ушли. Потом приехали подводы с дровами. Отогревали здание, чинили трубы, и наконец прибыла первая партия крикливых шкетов-беспризорников, собранных неведомо откуда. Много подростков за время революции, голода и гражданской войны растеряли своих родителей и сменили семью на улицу, а школу на воровство, готовясь в будущем сделаться налетчиками. Нужно было немедленно взяться за них, и вот сотни и тысячи пустующих, полуразрушенных домов снова приводили в порядок, для того чтобы дать кров, пищу и учение маленьким бандитам. Подростков собирали всюду. Их брали из «нормальных» детдомов, из тюрем, из распределительных пунктов, от измученных родителей и из отделений милиции, куда приводили разношерстную беспризорщину прямо с облавы по притонам. Комиссия при губоно[3 - Губоно – губернский отдел народного образования.] сортировала этих «дефективных», или «трудновоспитуемых», как называли тогда испорченных улицей ребят, и оттуда эта пестрая публика распределялась по новым домам. Так появилась особая сеть детских домов-школ, в шеренгу которых стала и вновь испеченная «Школа социально-индивидуального воспитания имени Достоевского», позднее сокращенная ее дефективными обитателями в звучное «Шкид». Фактически жизнь Шкиды и началась с прибытия этой маленькой партии необузданных шкетов. Первые дни новорожденной школы шли в невообразимом беспорядке. Четырнадцати- и тринадцатилетние ребята, собранные с улицы, скоро спаялись и начали бузить, совершенно не замечая воспитателей. Верховодить сразу же стал Воробьев, прозванный с первого дня Воробышком – отчасти из-за фамилии, отчасти из-за своей внешности. Он был маленький, несмотря на свои четырнадцать лет, и за все пребывание в школе не вырос и на полдюйма. Пришел Воробей вместе с парнем, по фамилии Косоров, из нормального детского дома, где он собирался убить заведующего школой. Как-то летним вечером Воробьева по приказу завдетдомом не пустили гулять, и он поклялся жестоко отомстить за такое зверство. На другой день Косоров – его верный товарищ – достал ему револьвер, и Воробьев пошел в кабинет заведующего. Косоров стоял у дверей и ждал единственного выстрела – другого не могло быть, так как в револьвере был один патрон. Что произошло в кабинете, осталось неизвестным. Выстрела Косоров так и не услышал, а видел только, как раскрылась дверь и разъяренный заведующий стремительно протащил за шиворот бледного Воробья. Впоследствии Воробьев рассказывал, что, когда он скомандовал «руки вверх», заведующий упал на колени и лишь осечка испортила все дело. За это неудавшееся покушение и за целый ряд других подвигов Воробья перевели в Шкиду. Вместе с ним был переведен и его верный товарищ – Косоров. «Косарь», в противоположность Воробью, был плотным здоровяком, но всегда ходил хмурый. Таким образом, соединившись в «сламу», они дополняли друг друга. Жить «на сламу» означало жить в долгой и крепкой дружбе. «Сламщики» должны были всем делиться между собой, каждый должен был помогать своему другу. Придя в Шкиду, сламщики сразу поставили дело так, что остальные шесть шкетов боялись дохнуть без их разрешения, а заика Гога стал подобострастно прислуживать новым заправилам. Состав педагогов еще не был подобран. Воспитанникам жилось вольготно. День начинался часов в одиннадцать утра, когда растрепанная кухарка вносила в спальню вчерашний обед и чай. Не вставая с кровати, принимались за шамовку[4 - Шамовка – еда, от «шамать» (жарг.) – есть.]. Воробей, потягиваясь на кровати, грозно покрикивал тоненьким голосом на Гогу: – Подай суп! Принеси кашу! Гога беспрекословно выполнял приказания, бегая по спальне, за что милостиво получал в награду папироску. Шамовки было много, несмотря на то что в городе, за стенами школы, сидели еще на карточках с «осьмушками»[5 - осьмушка – восьмая часть фунта (например, хлеба), т. е. около 50 граммов.]. Происходило это оттого, что в детдоме было пятнадцать человек, а пайков получали на сорок. Это позволяло первым обитателям Шкиды вести сытную и даже роскошную жизнь. Уроков в первые дни не было, поэтому вставали лениво, часам к двенадцати, потом сразу одевались и уходили из школы на улицу. Часть ребят под руководством Гоги шла «крохоборствовать», собирать окурки, другая часть просто гуляла по окрестным улицам, попутно заглядывая и на рынок, где, между прочим, прихватывала с лотков зазевавшихся торговцев незначительные вещицы, вроде ножей, ложек, книг, пирожков, яблок и т. д. К обеду Шкида в полном составе собиралась в спальне и ждала, когда принесут котлы с супом и кашей. Столовой еще не было, обедали там же, где и спали, удобно устраиваясь на койках. Сытость располагала к покою. Как молодые свинки, перекатывались питомцы по койкам и вели ленивые разговоры. «Крохоборы» разбирали мерзлые «чинаши», тщательно отдирая бумагу от табака и распределяя по сортам. Махорку клали к махорке, табак к табаку. Потом эта сырая, промерзлая масса раскладывалась на бумаге и начиналась сушка. Сушили после вечернего чая, когда с наступлением зимних сумерек появлялась уборщица и, громыхая кочергой и заслонками, затапливала печку. Серенький, скучный день проходил тускло, и поэтому поминутно брызгающая красными искрами печка с веселыми язычками пламени всегда собирала вокруг себя всю школу. Усевшись в кружок, ребята рассказывали друг другу свои похождения, и тут же на краю печки сушился табак – самая дорогая валюта школы. Полумрак, теплота, догорающие в печке поленья будили в ребятах новые мысли. Затихали. Каждый думал о своем. Тогда Воробей доставал свою балалайку и затягивал тоскующим голосом любимую песню: По приютам я с детства скитался, Не имея родного угла. Ах, зачем я на свет появился, Ах, зачем меня мать родила… Песню никто не знал, но из вежливости подтягивали, пока Гога, ухарски тряхнув черной головой, не начинал играть «Яблочко» на «зубарях». «Зубари», или «зубарики», были любимой музыкой в Шкиде, и всякий новичок прежде всего старательно и долго изучал это сложное искусство, чтобы иметь право участвовать в общих концертах. Для зубарей важно было иметь слух и хорошие зубы, остальное приходило само собой. Техника этого дела была такая. Играли на верхних зубах, выщелкивая мотив ногтями четырех пальцев, а иногда и восьми пальцев, когда зубарили сразу двумя руками. Рот при этом то открывался широко, то почти совсем закрывался. От этого получались нужной высоты звуки. Спецы по зубарям доходили до такой виртуозности, что могли без запинки сыграть любой самый сложный мотив. Таким виртуозом был Гога. Будучи заикой, он не мог петь и всецело отдался зубарикам. Он был одновременно и дирижером, и солистом шкидского оркестра зубарей. Обнажив белые крупные зубы, Гога мечтательно закидывал голову и быстрой дробью начинал выбивать мелодию. Потом подхватывал весь оркестр, и среди наступившей тишины слышался отчаянный треск зубариков. Лица теряли человеческое выражение, принимали тупой и сосредоточенный вид, глаза затуманивались и светились вдохновением, свойственным каждому музыканту. Играли, разумеется, без нот, но с чувством, запуская самые головоломные вариации, и в творческом порыве не замечали, как входил заведующий. Это означало, что пора спать. В первые дни штат Шкиды был чудовищно велик. На восемь воспитанников было восемь служащих, хотя среди них не было никого лишнего. Один дворник, кухарка, уборщица, завшколой, помощница зава и три воспитателя. Завшколой – суровая фигура. Грозные брови, пенсне на длинном носу и волосы ежиком. Начало педагогической деятельности Виктора Николаевича уходило далеко в глубь времен. О днях своей молодости он всегда вспоминал и рассказывал с любовью. Воспитанники боялись его, но скоро изучили и слабые стороны. Он любил петь и слушать песни. Часто, запершись во втором этаже в зале, он садился за рояль и начинал распевать на всю школу «Стеньку Разина» или «Дни нашей жизни». Тогда у дверей собиралась кучка слушателей и ехидно прохаживалась на его счет: – Эва, жеребец наш заржал! – Голосина что у дьякона. – Шаляпин непризнанный!.. Завшколой переехал в интернат с первого дня его основания и поселился во втором этаже. От интерната квартиру заведующего отделял один только зал, который в торжественные минуты назывался «Белым залом». Стены Белого зала были увешаны плохими репродукциями с картин и портретами русских писателей, среди которых почетное место занимал портрет Ф. М. Достоевского. В качестве помощницы заведующего работала его жена, белокурая немка Элла Андреевна Люмберг, или просто Эллушка, на первых порах взявшая на себя роль кастелянши[6 - Кастелянша заведует хранением и выдачей одежды и белья.], но потом перешедшая на преподавание немецкого языка. Они-то и являлись основателями школы. Воспитателей было немного. Один – студент, преподаватель гимнастики, получивший кличку Батька. Другой – хрупкий естествовед, влюбленный в книжки Кайгородова о цветах, мягкий и простодушный человек, потомок петербургских немцев-аптекарей. Прежде всего «ненормальный» питомник не принял его трудно выговариваемого имени. Герберта Людвиговича сперва переделали в Герб Людовича, потом сократили до Герб Людыча, потом любовно и просто стали звать Верблюдычем и наконец окончательно закрепили за ним имя Верблюд. Однако Верблюда любили за мягкость, хотя и смеялись над некоторыми его странностями. А их у него было много. То подсмотрят ребята, как Верблюдыч перед сном начинает танцевать в кальсонах, напевая фальшивым голосом мазурку, то вдруг он начнет мучить шкидцев, настойчиво разучивая гамму на разбитом пианино, которое не в добрый час оказалось у него в комнате. Музыка у Верблюдыча была второй страстью после цветов. Однако все же он играть ни на чем не умел и за все свое пребывание в школе не поразил шкидцев ни одним новым номером, кроме гаммы. Третий педагог был ни то ни се. Он скоро исчез со шкидского горизонта, обидевшись на маленький паек и на слишком тяжелую службу у «дефективных». Впоследствии он был спортинструктором Всеобуча[7 - Всеобуч – (система) всеобщего обучения. В первой редакции (2937) – «Всевобуч» (всеобщее военное обучение), в 1918–1923 годах – система военной подготовки советских граждан.], а оттуда перешел в мясную лавку на должность «давальца». Цыган из Александро-Невской лавры Здравствуйте, сволочи! – Викниксор. – Бальзам от скуки. – Первый поэт республики. – Однокашник Блока. – Цыган в ореоле славы. Недолго тянулись медовые дни ничегонеделания. Постепенно комплект воспитанников пополнился, появились и приходящие ученики, такие, которых отпускали после уроков домой. Открылись три класса, которые завшколой назвал почему-то отделениями. Начались занятия. Меньше стало свободного времени для прогулок. К тому же завернули морозы, и ребята все больше отсиживались в спальне, мирно коротая зимние вечера. В один из таких вечеров, когда весь питомник, сгрудившись, отогревался у печки, в спальню вошел Виктор Николаевич, а за ним показалась фигура парня в обтрепанном казенном пальто. «Новичок», – решили мысленно шкидцы, критически осматривая нового человека. Завшколой откашлялся, взял за руку парня и, вытолкнув вперед, проговорил: – Вот, ребята, вам еще один товарищ. Зовут его Николай Громоносцев. Парень умный, хороший математик, и вы, надеюсь, с ним скоро сойдетесь. С этими словами Виктор Николаевич вышел из комнаты, оставив ребят знакомиться. Колька Громоносцев довольно нахально оглядел сидевших и, решив, что среди присутствующих сильнее его никого нет, независимо поздоровался: – Здравствуйте, сволочи! – Здравствуй, – недружелюбно процедил за всех Воробьев. Он сразу понял, что этот новичок скоро будет в классе коноводом. С появлением Громоносцева власть уходила от Воробья, и, уже с первого взгляда почувствовав это, Воробышек невзлюбил Кольку. Между тем Колька, нимало не беспокоясь, подошел к печке и, растолкав ребят, сел у огня. Ребята посторонились и молча стали оглядывать новичка. Вызывающее поведение и вся его внешность им не понравились. У Кольки был зловещий вид. Взбитые волосы лезли на прямой лоб. Глаза хитро и дерзко выглядывали из-под темных бровей, а худая мускулистая фигура красноречиво утверждала, что силенок у него имеется в достатке. Путь, но которому двигался Громоносцев к Шкиде, был длинный путь беспризорного. Пяти лет он потерял отца, а позже и мать. Без присмотра, живя у дальних родственников, исхулиганился, и родственники решили сплавить юнца поскорее с рук, сдав его в Николо-Гатчинский институт[8 - Гатчинский Никольский сиротский институт – образовательное учреждение для сирот офицеров и гражданских чиновников. Основан в 1837 году по приказу Николая I на базе сельского воспитательного дома, существовавшего в гатчине с начала XIX века. В 1855 получил имя в память об основателей. В 1918 году упразднен. На его месте некоторое время действовал детский дом, где, очевидно, и воспитывался Цыган.]. Родственники получили облегчение, но институт не обрадовался такому приобретению. Маленький шкетик Колька развернулся вовсю: дрался, ругался, воровал и неизвестно чем закончил бы свои подвиги, если б в это время институт не расформировался. Но Колька – сирота, и его переводят в другое заведение, потом в третье. Колька так много сменил казенных крыш, что и сам не мог их перечислить, пока наконец воровство не привело его в Александро-Невскую лавру. Когда-то лавра кишела черными монашескими скуфьями и клобуками[9 - Скуфья, клобук – головные уборы православного духовенства и монахов.], но к прибытию Кольки святая обитель значительно изменила свою физиономию. Исчезли монахи, а в бывших кельях поселились новые люди. Тихие кельи превратились в общие и одиночные камеры, в которых теперь сидели несовершеннолетние преступники. Лавра была последней ступенью исправительной системы. Отсюда было только две дороги: либо в тюрьму, либо назад в нормальный детдом. Попасть в лавру считалось в те годы самым большим несчастьем, самым страшным, что могло ожидать молодого правонарушителя. Провинившихся школьников и детдомовцев пугали Шкидой, но если уж речь заходила о лавре – значит, дело было швах, значит, парень считался конченным. И вот Колька Громоносцев докатился-таки до лавры. Три месяца скитался он по камерам, наблюдая, как его товарищи по заключению дуются самодельными картами в «буру», слушал рассказы бывалых, перестукивался с соседями, даже пытался бежать. В темную зимнюю ночь он с двумя товарищами проломили решетку камеры и спустились на полотенцах во двор. Поймали их на ограде, через которую они пытались перелезть. Отсидев тридцать суток в карцере, Колька неожиданно образумился. Однажды, явившись к заведующему, твердо заявил: – Люблю математику. Хочу быть профессором. Категорическое заявление Кольки подействовало. Громоносцева перевели в Шкиду. В тот же день, рассмотрев поближе новичка, шкидцы держали совет: – Как его прозвать? – Трубочистом назовем. Эва, черный какой! – Жуком давайте. – Нет. – Ну, так пусть будет – Цыган. – Во! Правильно! – Цыган и есть. Колька снисходительно слушал, а когда приговор был вынесен, улыбнулся и небрежно сказал: – Мне все равно. Цыган так Цыган. … – А почему вы школу зовете Шкид? – спрашивал Колька на уроке, заинтересованный странным названием. Воробышек ответил: – Потому что это, брат, по-советски. Сокращенно. Школа имени Достоевского. Первые буквы возьмешь, сложишь вместе – Шкид получится. Во, брат, как, – закончил он гордо и добавил многозначительно: – И все это я выдумал. Колька помолчал, а потом вдруг опять спросил: – А как зовут заведующего? – Виктор Николаевич. – Да нет… Как вы его зовете? – Мы? Мы Витей его зовем. – А почему же вы его не сократили? Уж сокращать так сокращать. Как его фамилия? – Сорокин, – моргая глазами, ответил Воробышек. – Ну, вот: Вик. Ник. Сор. Звучно и хорошо. – И правда, дельно получилось. – Ай да Цыган! – И в самом деле, надо будет Викниксором[10 - Прототип Викниксора – Виктор Николаевич Сорока-Росинский (1882–1960) учился с поэтом Александром Блоком на историко-филологическом факультете Санкт-петербургского университета.] величать. Попробовали сокращать и других, но сократили только одну немку. Получилось мягкое – Эланлюм. Оба прозвища единогласно приняли. Однажды Викниксор, бывший Виктор Николаевич Сорокин, любитель всего нового и оригинального, зашел к ребятам и, присев на подоконник, мягко, по-отечески заговорил: – Вы, ребята, скучаете? – Скучаем, – печально ответили ребята. – Надо, ребята, развлекаться. – Надо, – поддакнули опять шкидцы. – Ну, если так, то у меня есть идея. Школа наша расширяется, и пора нам издавать газету. Ребята погмыкали, но ничего не ответили, и Викниксору пришлось повторить предложение: – Давайте издавать газету. – Давайте, Виктор Николаевич. Только… – замялся Косарь, – мы это не умеем. Может, вы сделаете?.. Предложение было смелое, но Викниксор согласился: – Хорошо, ребята, я вам помогу. На первых порах нужно руководство. Так что – ладно, устроим. Скоро о беседе забыли. Но завшколой, увлеченный своей идеей, не остыл. Каждый вечер в маленькой канцелярии дробно стучала пишущая машинка. Это готовился руками самого Викниксора первый номер шкидской газеты. В то же время питомник стал замечать рост популярности Цыгана. Колька ужо не ходил мокрой курицей, новичком, а запросто, по-товарищески беседовал с завшколой и долгие вечера коротал с ним за шахматной доской. – Ишь, стерва, подлизывается к Викниксору, – злобно скулили ребята, поглядывая на ловкого фаворита, но тот и в ус не дул и по-прежнему увивался около зава. – Не иначе как кляузником будет, – разжигал массы Воробей. Ребята слушали и озлоблялись, но Цыган не обращал внимания на хмурившихся товарищей, хотя было обидно, что до сих пор с ним никто не желал дружить, а тем более повиноваться ему так, как повиновались Воробышку. Дело в том, что Шкида только тогда начинала уважать своего товарища, когда находила в нем что-нибудь особенное – такое, чего нет у других. У Воробья это было. У него имелась балалайка, паршивая, расстроенная в ладах балалайка, и умение кое-как тренькать на ней. Из всех воспитанников никто этой науки не осилил, и поэтому единственного музыканта уважали. У Цыгана еще не было случая завоевать расположение товарищей, но он искал долго, упорно и наконец нашел. Однажды, сидя в кабинете завшколой за партией в шахматы, Колька, победив три раза подряд, четвертую игру нарочно провалил. Приунывший Викниксор повеселел. Несмотря на свои пятнадцать лет, Колька хорошо играл в шахматы, и завшколой редко выигрывал. Поэтому он очень обрадовался, когда загнанный и зашахованный его король вдруг получил возможность дышать, а через шесть ходов Колька пропустил важное передвижение и получил мат. – Красивый матик. Здорово вы мне влепили, – притворно восторгался Цыган, разваливаясь в кожаном кресле. – Очень красивый мат, Виктор Николаевич. Викниксор расцвел в улыбке. – Что? Получил? То-то, брат. Знай наших. Цыган минуту выждал, тактично промолчав, и дал Викниксору возможность насладиться победой. Потом, переменив тон, небрежно спросил: – Виктор Николаевич, а как насчет газеты? Будете выпускать или нет? – Как же, как же. Она уже почти готова, – оживился Викниксор. – Только вот, брат, материалу маловато. Ребята не несут. Приходится самому писать. – Да, это плохо, – посочувствовал Колька, но Викниксор уже увлекся: – Ты знаешь, я и название придумал, и даже пробовал сам заголовок нарисовать, но ничего не вышло, плохо рисую. Зато весь номер уже перепечатан, только уголок заполнить осталось. Я пробовал и стихи написать, да что-то неудачно выходит. А ведь когда-то гимназистом писал, и писал недурно. Помню, еще, бывало, Блок мне завидовал. Ты знаешь Блока – поэта знаменитого? – Знаю, Виктор Николаевич. Он «Двенадцать» написал. Читал. – Ну вот. Так я с ним в гимназии на одной парте сидел, и вот, бывало, сидим и пишем стихи, все своим дамам сердца посвящали. Так ведь, представь себе, бывало, так у меня складно выходило, что Блок завидовал. – Неужели завидовал? – удивлялся Колька. – Да. А вот теперь совсем не могу писать – разучился. – А я ведь с вами, Виктор Николаевич, как раз об этом и хотел поговорить, – деликатно вставил Цыган. Завшколой удивленно взглянул. – Ну-ну, говори. Колька помялся. – Да вот тоже, вы знаете, попробовал стишки написать, принес показать вам. – Стишки? Молодец. Давай, давай сюда. – Они, Виктор Николаевич, так, первые мои стихи. Я их о выпуске стенгазеты написал. – Вот, вот и хорошо. Тон заведующего был такой ободряющий и ласковый, что Колька уже совсем спокойно вытащил свои стихи и, положив на стол, отошел в сторону. Завшколой взял листочек и стал читать вслух; Ура, ребята! В нашей школе Свершилось чудо в один миг. И вот теперь висит на стенке Своя газета – просто шик. Прочтя первый куплет, Викниксор помолчал, подумал и сказал: – Гм. Ничего. Колька, чуть не прыгая от радости, выскочил из кабинета. В спальню он вошел спокойный. Ребята по-прежнему сидели у печки. При его входе никто даже не оглянулся, и Кольку это еще больше обозлило. – Ладно, черти, узнаете, – бормотал он, укладываясь спать. * * * Через пару дней Шкида действительно узнала Громоносцева. – Ты видел, а? – Что? – Вот чумичка. Что! Пойди-ка к канцелярии, Позек-сай, газету выпустили школьную. «Ученик» называется. – Ну? – Ты погляди, а потом нукай. Громоносцев-то у нас… – Что Громоносцев? – Погляди – увидишь! Шли толпами и смотрели на два маленьких листика. Четвертую часть всей газеты занимал заголовок, разрисованный карандашами. Читали напечатанные бледным шрифтом статейки без подписи о методах воспитания в школе, потом шмыгали глазами по второму листку и изумленно гоготали: – Ай да Цыган! Ловко оттяпал. – Прямо поэт. Колька и сам не поверил, когда увидел свои стихи рядом с большой статьей Викниксора, но под стихами стояло: «Ник. Громоносцев». Оставалось верить и торжествовать. Стихи были чуть-чуть исправлены и первое четверостишие звучало так: Ура, ребята! В нашей школе Свершилось чудо в один миг! У канцелярии на стенке Висит газета «Ученик». Газета произвела большое впечатление. Читали ее несколько раз. Вызывал некоторое недоумение заголовок, представлявший собою нечто странное. По белому полю полукругом было расположено название «Ученик», а под ним помещался загадочный рисунок – головка подсолнуха с оранжевыми лепестками, внутри которого красовался черный круг с двумя белыми буквами: «Ш. Д.», вписанными одна в одну – монограммой. Что это означало, никто не мог понять, пока однажды за обедом непоседливый Воронин не спросил при всех заведующего: – Виктор Николаевич, а что означает этот подсолнух? – Подсолнух? Да, ребята… Я забыл вам сказать об этом. Это, ребята, наш герб. Отныне этот герб мы введем в употребление всюду. А значение его я сейчас вам объясню. Каждое государство, будь то республика или наследственная монархия, имеет свой государственный герб. Что это такое? Это – изображение, которое, так сказать, аллегорически выражает характер данной страны, ее историческое и политическое лицо, ее цели и направление. Наша школа – это тоже своеобразная маленькая республика, поэтому я и решил, что у нас тоже должен быть свой герб. Почему я выбрал подсолнух? А потому, что он очень точно выражает наши цели и задачи. Школа наша состоит из вас, воспитанников, как подсолнух состоит из тысячи семян. Вы тянетесь к свету, потому что вы учитесь, а ученье – свет. Подсолнух тоже тянется к свету, к солнцу, – и этим вы похожи на него. Кто-то ехидно хихикнул. Викниксор поморщился, оглядел сидящих и, найдя виновного, молча указал на дверь. Это означало – выйти из-за стола и обедать после всех. Под сочувствующими взглядами питомника наказанный вышел. А кто-то ядовито прошипел: – Мы подсолнухи, а Витя нас лузгает! Настроение Викниксора испортилось, и продолжать объяснение ему, видимо, не хотелось, поэтому он коротко заключил: – Подсолнух – наш герб. А теперь, дежурный, давай звонок в классы. Таким образом, в один день республика Шкид сделала два ценных приобретения: герб и национального поэта Николая Громоносцева. Популярность сразу перешла к нему, и первой крысой с тонувшего Воробьиного корабля был Гога, решительно пославший к черту балалаечника и перешедший на сторону поэта. Воробышек был взбешен, но продолжать борьбу он уже не мог. Тщетно перепробовал он все средства: писал стихи, которые и сам не мог читать без отвращения, пробовал рисовать, – Шкида холодно отнеслась к его попыткам, и Воробей сдался. Цыган торжествовал, а слава поэта прочно укрепилась за ним несмотря на то, что газета после первого номера перестала существовать, а сам Громоносцев надолго оставил свои поэтические опыты. Янкель пришел Кладбищенские рай. – Нат Пинкертон действует. – Гришка достукался. – Богородицыны деньги. – «Советская лошадка». – Гришка в придачу к брюкам. – Янкель пришел. Еще маленьким, сопливым шкетом Гришка любил свободу и самостоятельность. Страшно негодовал, когда мать наказывала его за то, что, побродивши в весенних дождевых лужах, он приходил домой грязным и мокрым. Не выносил наказаний и уходил из дому, надув губы. А на дворе подбивал ребят и, собрав орду, шел далеко за город, через большое кладбище с покосившимися крестами и проваливающимися гробницами к маленькой серенькой речке. И здесь наслаждался. Свобода успокаивала Гришкины нервы. Он раздевался и начинал с громким хохотом носиться по берегу и бултыхаться в мутной, грязной речонке. Поздно приходил домой и, закутавшись, сразу валился на свой сундук спать. Гришка вырос среди улицы. Отца он не помнит. Иногда что-то смутно промелькнет в его мозгу. Вот он видит себя на белом катафалке, посреди улицы. Он сидит на гробу высоко над всеми, а за ними идут мать, бабушка и кто-то еще, кого он не знает. Катафалк тащат две ленивые лошади, и Гришка подпрыгивает на деревянной гробовой доске, и Гришке весело. Это все, что осталось у него в памяти от отца. Больше он ничего вспомнить не мог. Кузница дворовая с пылающим горном стала его отцом. Мать работала прачкой «по господам», некогда было сыном заниматься. Гришка полюбил кузницу. Особенно хорошо было смотреть вечером на пылающий кровавый горн и нюхать едкий, но вкусный дым или наблюдать, как мастер, выхватив из жара раскаленную полосу, клал ее на наковальню, а два молотобойца мощными ударами молотов мяли ее, как воск. Тяжелые кувалды глухо ухали по мягкому железу, и маленький ручник отзванивал такт. Выходило красиво – как музыка. До того сжился с кузницей Гришка, что даже ночевать стал вместе с подмастерьями. Летом заберутся в карету непочиненную – усядутся. Уютно, хорошо, потом подмастерья рассказывают страшные сказки – про чертей, мертвецов, про колокольню с двенадцатью ведьмами. Слушает Гришка – мороз кожу выпузыривает, а не уходит – жалко оставить так историю, не узнав, чем кончится. Так бежало детство. Потом мать повела в школу, пора было взяться за дело, да Гришка и не отвиливал, пошел с радостью. Учиться хотелось по разным причинам, и главной из них были книжки брата с красивыми обложками, на которых виднелись свирепые лица, мелькали кинжалы, револьверы, тигры и текла красная хромолитографская кровь[11 - Хромолитография – способ цветной плоской печати, в котором печатной формой служит (для каждого цвета своя) каменная или металлическая пластина.]. Гришка оказался способным. То, что его товарищи усваивали в два-три урока, он схватывал на лету, и учительница не могла нахвалиться им за его ретивость. Однако успехи Гришкины на первом же году кончились. Читать он научился, писать тоже. Он вдруг решил, что этого вполне довольно, и с яростью засел за «Пинкертонов». Никакие наказания и внушения не помогали. Гришка в самозабвении, затаив дыхание, носился с прославленным американским сыщиком по следам неуловимых убийц, взломщиков и похитителей детей или с помощником гениального следопыта Бобом Руландом пускался на поиски самого Ната Пинкертона[12 - Нат Пинкертон – герой детективных рассказов, популярных в начале ХХ века. Его прототип, Аллан Пинкертон, основал в 1850 году крупнейшее в США детективное агентство. Пинкертон литературный тоже был сыщиком; брошюрки с описаниями его подвигов рассчитаны были на невзыскательного читателя. Возник даже термин «пинкертоновщина», объединивший всю подобную бульварную литературу, герои которой в общем-то разнились только именами (Ник Картер, Иван Путилин, Антон Кречет.], попавшего в лапы кровожадных преступников. Так два года путешествовал он по американским штатам, а потом мать грустно сказала ему: – Достукался, скотина. Из школы вышибли дурака. Что мне с тобой делать? Гришка был искренне огорчен, однако ничего советовать матери не стал и вообще воздержался от дальнейшего обсуждения этого сложного вопроса. С грехом пополам пристроила мать «отбившегося от рук» мальчишку в другую школу, но Гришка уже считал лишним учение и по выходе из дому прятал сумку с книгами в подвал, а сам шел на улицу, к излюбленному выступу у ювелирного магазина, где стояла уличная часовня. Здесь он садился около кружки с пожертвованиями и двумя пальцами начинал обрабатывать ее содержимое. Помогала этой операции палочка. Заработок был верный. В день выходило по двугривенному и больше. Потом пришла война, угнали на фронт брата. Гришку опять вышибли из школы за непосещение. Некоторое время отсиживался он дома, но мать упорно стояла на своем, и вот третья по счету классная доска начала маячить перед Гришкиными глазами. С революцией Гришка и у себя сделал переворот. На глазах у матери он твердо отказался учиться и положил перед ней потрепанный и видавший виды ранец. Напрасно ругалась мать, напрасно грозилась побить – он стоял на своем и упорно отказывался. И вот мать махнула на него рукой, и Гришка вновь получил свободу. Таскался по кинушкам, торговал папиросами, потом даже приобрел санки и сделался «советской лошадкой». Часами стоял он у вокзалов, ожидая приезда спекулянтов-мешочников, которым за хлеб или за деньги отвозил по адресу багаж. Но работа сорвалась: слабовата была «лошадка». Однажды, в тусклый зимний вечер, накинув на плечи продранную братнину шинель и обрядив свои сапки, Гришка направился к Варшавскому встречать дальний поезд. Улицы уже опустели. Тихо посвистывая, Гришка подъехал к вокзалу и стал на свое обычное место у выхода. «Лошадок» уже собралось немало. Гришка поздоровался со своими соседями и, поудобнее усевшись на санки, стал ждать. То и дело со всех сторон прибывали новые саночники, ждавшие «хлебного» поезда. На углу, у лестницы, кучка ребят-лошадок ожесточенно нападала на новичков, тоже приехавших с саночками в поисках заработка. – Чего к чужому вокзалу приперли? Вали вон! Новички робко топтались на месте и скулили: – Не пхайся! Местов много. Вокзал некупленный, где хотим, там и стоим! Поезд пришел. Началась давка. Саночники наперли, яростно вырывали из рук ошалевших пассажиров мешки. – Прикажете отвезти, земляк? – Вот санки заграничные! – За полтора фунта на Петроградскую сторону! Гришка, волоча за собой санки, тоже уцепился было за сундук какой-то бабы и робко предложил: – Куда прикажете, гражданка? Но гражданка, не поняв Гришку, жалобно заголосила: – Ах, паскуда! Караул! Сундук тянут! Гришка, смущенный таким оборотом дела, выпустил сундук. Через мгновение он увидел, как тем же сундуком завладел какой-то верзила, с привычной сноровкой уговаривавший перепуганную старуху: – Вы не волнуйтесь, гражданочка. Свезем в лучшем виде, прямо как на лихачах! Становилось тише. Уже «лошадки» разъехались по всем направлениям, а Гришка все стоял и ждал. Остались только он да две старушонки с детскими саночками. На заработок не было уже никакой надежды, но домой ехать с пустыми руками не хотелось. Вдруг из вокзала вышел мужик, огляделся и гаркнул: – Эй, совецкие! – Есть, батюшка, – прошамкали старушки. – Пожалуйте, гражданин, – тихо проговорил Гришка. Мужик оглядел трех саночников и с сомнением пробормотал: – Да нешто вам свезти? Потом выбрал Гришку и стал выносить мешки, туго набитые картошкой. Гришка испугался. Его сани покряхтывали от тяжести. Ужо некуда было класть, а мужик все носил. Гришка хотел было отказаться, но потом с отчаянием решил: – Эх, была не была, вывезу! И повез. Везти нужно было далеко, за заставу. Гришка весь вымок от пота, руки его немели, веревка резала грудь, а он все вез. Вечером он, разбитый, пришел домой и принес с собой целых три фунта черного, каленого, смешанного с овсом хлеба. Заработок был по тем временам крупный, но зато и последний. Гришка надорвался. Дело обернулось совсем плохо. Дома не было даже хлеба, а Гришке нужны были деньги. Он курил и любил лакомиться лепешками с салом на толкучке. Потихоньку стал он воровать из дома вещи: то бабушкину золотую монету, то кофейник. Потом как-то сразу все открылось. Терпение родительницы лопнуло, и мать, побегав неделю, отвезла Гришку за город в детскую трудовую колонию. Колония помещалась в монастыре. Тут же в монастыре было и кладбище. Голодно было, но весело. Полюбил Гришка товарищей, полюбил могилки и совсем было забыл дом, как вдруг разразилось новое несчастье. К городу подступали белые. Шли войска, тянулись обозы, артиллерия. Рассыпалась колония по огородам, и, пользуясь случаем, запасались воспитанники картошкой, капустой, редькой и прочей зеленью. Тут Гришка, под наплывом чувств, вдруг вспомнил родных и начал снабжать их краденой снедью. Тревожно было в городе. Ухали совсем близко орудия, и стекла дзинькали в окошках. Окутались улицы проволокой и мешками с песком. Настроение у всех приподнятое. У Гришки тоже. Он пришел в любимый монастырь, в последний раз посмотрел на резные окна и белые кресты на могилках и, стащив две пары валенок из кладовой, ушел, с тем чтобы больше не возвращаться. Потом еще приют, еще кражи. Распределительный пункт с трудом отделался от мальчика, дав направление о переводе в Шкиду. Но взяли его только тогда, когда вместе с ним в приданое послали две пары брюк, постельное белье, матрац и кровать. К тому времени у Гришки выработались свои взгляды на жизнь. Он стал какой-то холодный ко всему, ничто не удивляло его, ничто не трогало. Рассуждал он, несмотря на свои четырнадцать лет, как взрослый, а правилом себе поставил: «Живи так, чтоб тебе было хорошо». Таким пришел Гришка в Шкиду[13 - Подробно о Гришкином детстве рассказано в повести Г. Белых «Дом веселых нищих». Изд. «Детская литература», Ленинград, 1965 г.]. Пришел он утром. Его провели к заведующему в кабинет. Вид школы Гришке понравился, но при входе в кабинет зава он немного струхнул. Вошел тихо и, притворив дверь, стал оглядывать помещение. «Буржуем живет», – подумал он, увидев мягкие диваны и кресла, а на стенах фотографии в строгих черных рамках. Викниксор сидел за столом. Увидев новичка, он указал ему рукой на кресло. – Садись. Гришка сел и притих. – Мать есть? – Есть. – Чем занимается? – Прачка она. – Так, так. – Викниксор задумчиво барабанил пальцами по столу. – Ну а учиться ты любишь или нет? Гришка хотел сказать «нет», потом раздумал и, решив, что это невыгодно, сказал: – Очень люблю. Учиться и рисовать. – И рисовать? – удивился заведующий. – Ну? Ты что же, учился где-нибудь рисовать? Гришка напряг мозги, тщетно стараясь выпутаться из скверного положения, но залез еще глубже. – Да, я учился в студии. И меня хвалили. – О, это хорошо. Художники нам нужны, – поощрительно и уже мягче протянул Викниксор. – Будешь у нас рисовать и учиться. Викниксор порылся в бумагах и, достав оттуда лист, проглядел его, внимательно вчитываясь: – Ага. Твоя фамилия Черных. Ну ладно, идем, Черных. Я сведу тебя к товарищам. Викниксор крупными шагами прошел вперед. Гришка шел сзади и критически осматривал зава. Сразу определил, что заведующему не по плечу клетчатый пиджак, и заметил отвисшее голенище сапога. Невольно удивился: «Ишь ты. Квартира буржуйская, а носить нечего». Прошли столовую, и Викниксор дернул дверь в класс – Гришку сперва оглушил невероятный шум, а потом тишина, наступившая почти мгновенно. Он увидел ряды парт и десятка полтора застывших как по команде учеников. Между тем Викниксор, позабыв про новичка, минуту осматривал класс, потом спокойно, не повышая голоса и даже как-то безразлично, процедил: – Громоносцев, ты без обеда! Воронин, сдай сапоги, сегодня без прогулки! Воробьев, выйди вон из класса! – За что, Виктор Николаевич?! Мы ничего не делали! Чего придираетесь-то! – хором заскулили наказанные, но Викниксор, почесав за ухом, не допускающим возражения тоном отрезал: – Вы бузили в классе, – следовательно, пеняйте на себя! А теперь вот представляю вам еще новичка. Зовут его Григорий Черных. Это способный и даровитый парень, к тому же художник. Он будет заниматься в вашем отделении, так как по уровню знаний годится к вам. Класс молчал и оглядывал новичка. С виду Гришка, несмотря на свои светлые волосы, напоминал еврея, и особенно бросался в глаза его нос, длинный и покатый, с загибом у кончика. Минуту они стояли друг против друга – класс и Гришка с Викниксором. Потом завшколой, еще раз почесав за ухом и ничего не сказав, вышел из класса. Цыган подошел поближе к насторожившемуся новичку, минуту молча осматривал его, потом вдруг отошел в сторону и, давясь от смеха, указывая пальцем на Гришку, хихикнул: – Янкель[14 - Янкель – идишская (т. е. принятая среди российских евреев, говоривших на идише – языке, возникшем в Средневековье на основе немецкого с добавлением семитских и славянских элементов и с древнееврейским алфавитом) форма имени Яков.] пришел! Смотрите-ка, сволочи. Еврей! Типичный блондинистый еврей! Гришка обиделся и огрызнулся: – А чего ты смеешься-то? Ну, предположим, еврей… А ты-то на кого похож? Типичный цыган черномазый!.. Такой выходки никто не ожидал, и класс одобрительно загоготал: – Ай да Янкель! Сразу Цыгана угадал. – Коля, слышишь? Цыган издалека виден. Колька сам был немало огорошен ответом и уже собирался проучить новичка, как вдруг выступил Воробышек; – Чего пристаете к парню? Зануды грешные! Осмотреться не дадут. – Потом он, уже обращаясь к Гришке, добавил: – Иди сюда, Янкель, садись со мной. – Да я совсем не Янкель, – протестовал Гришка, но Воробей только махнул рукой. – Это уж, брат, забудь и думать! Раз прозвали Янкелем, значит – ша! Теперь Янкель навеки! Гришка минуту постоял под злобным взглядом Кольки, мысленно взвешивая – схватиться с ним или нет, потом решил, что невыгодно, и пошел за Воробьем. – Ты Цыгана не бойся. Он сволочь порядочная, но мы ему намылим шею, зря беспокоишься. А тебя он теперь не тронет, – тихо проговорил Воробей, сидя рядом с Гришкой. Гришка молчал и только изредка улавливал краем уха зловещий шепот черномордого противника: – Янкель пришел. Янкель воюет. Но класс не поддержал Кольку. Янкель уже завоевал сочувствие ребят, к тому же не в обычае шкидцев было травить новичков. Где-то за стеной зазвенел колокольчик. – Уроки начинаются, – объяснил Воробей и добавил: – Теперь, Янкель, мы с тобой все время будем сидеть на этой парте. Хорошо? – Хорошо, – удовлетворенно кивнул Янкель и впервые почувствовал, что наконец-то найден берег, найдена тихая пристань, от которой он теперь долго не отчалит. За стеной звенел колокольчик. Табак японский Янкель дежурный. – Паломничество в кладовую. – Табак японский. – Спальня пирует. – Роковой обед. – Скидавай пальто. – Янкель-живодер. – Око за око. – Аудиенция у Викниксора. – Гога-Азеф[15 - Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) – российский революционер-провокатор. Был одним из руководителей партии эсеров – социалистов-революционеров и главой ее Боевой (т. е. ответственной за совершение терактов) организации. Одновременно – секретный сотрудник Департамента полиции. Здесь его фамилия используется в качестве нарицательного: доносчик.]. – Смерть Янкелю? – Мокрая идиллия. Как показало время, Викниксор был прав, когда отрекомендовал нового воспитанника даровитым, способным парнишкой. Так как способный Янкель уже около недели жил в Шкиде, то решили, что пора испробовать его даровитость на общественной работе. Особенно большой общественной работы в то время в Шкиде не было, но среди немногих общественных должностей была одна особо почетная и важная – дежурство по кухне. Дежурный, назначавшийся из воспитанников, прежде всего обязан был ходить за хлебом и другими продуктами в кладовую, где седенький старичок эконом распоряжался желудками своих питомцев. Дежурный получал продукты на день и относил их на кухню к могущественной кухарке, распределявшей с ловкостью фокусника скудные пайки крупы и селедок таким образом, что выходил не только обед из двух блюд, но еще и на ужин кое-что оставалось. Янкеля назначили дежурным, но так как это поле деятельности ему было незнакомо, то к нему приставили помощником и наставником еще одного воспитанника – Косаря. * * * Когда зимние лучи солнца робко запрыгали по стенкам спальни, толстенький и меланхоличный Косарь хмуро поднялся с койки и, натягивая сапоги, прохрипел: – Янкель, вставай. Ты дежурный. Вставать не хотелось: кругом, свернувшись калачиком, распластавшись на спине или уткнувшись носом в подушку, храпели восемь молодых чурбашек, и так хотелось закутаться с головой в теплое одеяло и похрапеть еще полчаса вместе с ними. За стеной брякал рояль. Это Верблюдыч, проснувшийся с первым солнечным лучом, разучивал свою гамму. Верблюдыч сидел за роялем, – это означало, что времени восемь часов. Янкель лениво зевнул и обратился к Косарю: – Курить нет? – Нету. Потом оба кое-как оделись и двинулись в кладовку. Кладовая находилась на чердаке, а площадкой ниже, в однокомнатной квартирке, жил эконом. От лестницы эту квартиру отделял довольно длинный коридор, дверь в который была постоянно замкнута на ключ, и нужно было долго стучаться, чтобы эконом услышал. Янкель и Косарь остановились перед дверью в коридор. Косарь, лениво потягиваясь, стукнул кулаком по двери, вызывая эконома, и вдруг широко раскрыл заспанные глаза. Дверь открылась от удара. – Ишь ты, тетеря. Забыл закрыть, – покачал головой Косарь и, знаком позвав Янкеля, пошел в темноту. Добрались ощупью до другой двери, открыли и вошли в прихожую, залитую солнечным светом. В прихожей было так тепло и уютно, что заспанные общественники невольно медлили входить в комнату эконома, наслаждаясь минутами покоя и одиночества. В этот момент и случилось то простое, но памятное дело, в котором Янкель впервые выказал свои незаурядные способности. Косарь стоял и силился побороть необычайную сонливость, упорно направляя все мысли к одному: надо войти к эконому. В момент, когда, казалось, сила воли поборола в нем лень и когда он хотел уже нажать ручку двери, вдруг послышался голос Янкеля, странно изменившийся до шепота: – Курить хочешь? Хотел ли курить Косарь? Еще бы не хотел! Поэтому вся энергия, собранная на то, чтобы открыть дверь, вдруг сразу вырвалась в повороте к Янкелю и в энергичном возгласе: – Хочу! – Ну, так, пожалуйста, кури. Вон табак. Косарь проследил за взглядом Янкеля и замер, упершись глазами в стол. Там правильными рядами лежали аккуратненькие коричневые четвертушки табаку. По обложке наметанный глаз курильщика определил: высший сорт Б. Пачек сорок – было мысленное заключение практических математиков. Взглянули друг на друга и решили, не сговариваясь: 40 ? 2 = 38. Авось не заметят недостачи. Так же молча подошли к столу и, положив по пачке в карман, вышли на цыпочках из комнаты. * * * Сонную тишину спальни нарушил треск двери, и два возбужденных шпаргонца[16 - Шпаргонец (жарг.) – паренек, шкет.] ворвались в комнату. – Ребята, табак! Восемь голов мгновенно вынырнули из-под одеял, восемь пар глаз заблестело масляным блеском, узрев в поднятых руках Косаря и Янкеля аппетитные пачки. Первым оправился Цыган. Быстро вскочив с койки и исследовав вблизи милые четвертушки, он жадно спросил: – Где? Дежурные молча мотнули головами по направлению к комнате эконома. Цыган сорвался с места и скрылся за дверьми. Спальня притихла в томительном ожидании. – Ура, сволочи! Есть! Громоносцев влетел победоносно, размахивая двумя пачками табаку. Пример заразителен, и никакие силы уже не могли сдержать оставшихся. Решительно всем захотелось иметь по четвертке табаку[17 - Четвертка – пачка весом в четверть фунта, т. е. около 100 граммов.], и, уже забыв о предосторожностях, спальня сорвалась и, как на состязаниях, помчалась в заветную комнату… Через пять минут Шкида ликовала. Каждый ощупывал, мял и тискал злосчастные пакетики, так неожиданно свалившиеся к ним. Черный, как жук, заика Гога, заядлый курильщик, страдавший больше всех от недостатка курева и собиравший на улице «чиновников», был доволен больше всех. Он сидел в углу и, крепко сжимая коричневую четвертку, безостановочно повторял: – Таб-бачок есть. Таб-бачок есть. Янкель, забравшись на кровать, глупо улыбался и пел: Шинель английский, Табак японский, Ах, шарабан мой… На радостях даже не заметили, что на подоконнике притулилась лишняя пачка, пока Цыган не обратил внимания. – Сволочи! Чей табак на подоконнике? У всех есть? – У всех. – Значит, лишняя?.. – Лишняя. – Ого, здорово, даже лишняя! – Тогда лишнюю поделим. А по целой пачке заначим. – Вали! – Дели. Согласны. Лишнюю четвертку растерзали на десять частей. Когда дележку закончили, Цыган грозно предупредил: – Табак заначивайте скорее. Не брехать. Приходящим ни слова об этом. Поняли, сволочи? А если кого запорют, сам и отвиливай, других не выдавай. – Ладно. Вались. Знаем… В это утро воспитатель Батька, войдя в спальню, был чрезвычайно обрадован тем обстоятельством, что никого не надо было будить. Все гнездо было на ногах. Батька удовлетворенно улыбнулся и поощрительно сказал: – Здорово, ребята! Как вы хорошо, дружно встали сегодня! Цыган, ехидно подмигнув, загоготал: – Ого, дядя Сережа, мы еще раньше можем вставать. – Молодцы, ребята. Молодцы. – Ого, дядя Сережа, еще не такими молодцами будем. Между тем Янкель и Косарь снова пошли в кладовую. Эконом еще ничего не подозревал. Как всегда ласково улыбаясь, он не спеша развешивал продукты и между делом справлялся о новостях в школе, говорил о хорошей погоде, о наступивших морозах и даже дал обоим шкидцам по маленькому куску хлеба с маслом. Янкель молчал, а Косарь хмуро поддакивал, но оба вздохнули свободно только тогда, когда вышли из кладовой. Остановившись у дверей, многозначительно переглянулись. Потом Янкель сокрушенно покачал головой и процедил: – Огребем. – Огребем, – поддакнул Косарь. * * * День потянулся по заведенному порядку. Утренний чай сменился уроками, уроки – переменами, все было как всегда, только приходящие удивлялись: сегодня приютские не стреляли у них, по обыкновению, докурить «оставочки», а торжественно и небрежно закуривали свои душистые самокрутки. В четвертую перемену, перед обедом, Янкель забеспокоился: пропажа могла скоро открыться, а у него до сих пор под подушкой лежал табак. Подстегивали его и остальные, уже успевшие спрятать свою добычу. Не переводя духа взбежал он по лестнице наверх в спальню, вытащил табак и остановился в недоумении. Куда же спрятать? Закинуть на печку? Нельзя – уборка будет, найдут. В печку – сгорит. В отдушину – провалится. Янкель выскочил в коридор, пробежал до ванной и влетел туда. Сунулся с радостью под ванну и выругался: кто-то предупредил его – рука нащупала чужую пачку. В панике помчался он в пустой нижний зал, превращенный в сарай и сплошь заваленный партами. С отчаянной решимостью сунул табак под ломаную кафедру и только тогда успокоился. Спускаясь вниз, Янкель услышал дребезжащую трель звонка, звавшего на обед. Вспомнил, что он дежурный, и сломя голову помчался на кухню. Надо было нарезать десять осьмушек – порций хлеба для интернатских, – ведь это была обязанность дежурного. Шкидский обед был своего рода религиозным обрядом, и каждый вновь приходящий питомец должен был твердо заучить обеденные правила. Сперва в столовую входили воспитанники «живущие» и молча рассаживались за столом. За другой стол садились «приходящие». Минуту сидели молча, заложив руки за спины, и ерзали голодными глазами по входным дверям, ведущим в кухню. Затем появлялся завшколой с тетрадочкой в руках и начинался второй акт – перекличка. Ежедневно утром и вечером, в обед и ужин выкликался весь состав воспитанников, и каждый должен был отвечать: «Здесь». Только тогда получал он право есть, когда перед его фамилией вырастала «птичка», означающая, что он действительно здесь, в столовой, и что паек не пропадет даром. Затем дежурный вносил на деревянном щите осьмушки и клал перед каждым на стол. После этого появлялась широкоскулая, рябоватая Марта, разливавшая неизменный пшенный суп на селедочном отваре и неизменную пшенную кашу, потому что, кроме пшена да селедок, в кладовой никогда ничего не было. Постное масло, которым была заправлена каша, иногда заменял тюлений жир. По сигналу Викниксора начиналось всеобщее сопение, пыхтение и чавканье, продолжавшееся, впрочем, очень недолго, так как порции супа и каши не соответствовали аппетиту шкидцев. В заключение, на сладкое, Викниксор произносил речь. Он говорил или о последних событиях за стенами школы, или о каких-нибудь своих новых планах и мероприятиях, или просто сообщал, на радость воспитанникам, что ему удалось выцарапать для школы несколько кубов дров. Точка в точку то же повторилось и в день дежурства Янкеля, но только на этот раз речь Викниксора была посвящена вопросам этическим. С гневом и презрением громил завшколой ту часть несознательных учеников, которая предается отвратительному пороку обжорства, стараясь получить свою порцию поскорее и вне очереди. Речь кончилась. Довольна ли была аудитория, осталось неизвестным, но завшколой был удовлетворен и уже собирался уйти к себе, чтобы принять и свою порцию селедочного бульона и пшенной каши, как вдруг всю эту хорошо проведенную программу нарушил эконом. Он старческой, дрожащей походкой выпорхнул из двери, подковылял к заву и стал что-то тихо ему говорить. Шкидцы нюхом почуяли неладное, физиономии их вытянулись, и добрая пшенка, пища солдат и детдомовцев времен гражданской войны и разрухи, обычно скользкая, неощутимая и гладкая, вдруг сразу застряла в десяти глотках и потеряла свой вкус. В воздухе запахло порохом. Эконом говорил долго, – пожалуй, дольше, чем хотелось шкидцам. Десять пар глаз следили, как постепенно менялось лицо Викниксора: сперва брови удивленно прыгнули вверх и кончик носа опустился, потом тонкие губы сложились в негодующую гримасу, пенсне скорбно затрепетало на горбинке, а кончик носа покраснел. Викниксор встал и заговорил: – Ребята, у нас случилось крупное безобразие! Экстерны беззаботно впились в дышавшее гневом лицо зава, ожидая услышать добавочную речь в виде второго десерта, но у живущих сердца робко екнули и разом остановились. – В нашей школе совершена кража. Какие-то канальи украли из передней нашего эконома одиннадцать пачек табаку, присланного для воспитателей. Ребята, я повторяю: это безобразие. Если через полчаса виновные не будут найдены, я приму меры. Так что помните, ребята!.. Это была самая короткая и самая содержательная речь из всех речей, произнесенных Викниксором со дня основания Шкиды, и она же оказалась первой, вызвавшей небывалую бурю. За словами Викниксора последовало всеобщее негодование. Особенно возмущались экстерны, для которых все это было неожиданным, а интернатским ничего не оставалось делать, как поддерживать и разделять это возмущение. Буря из столовой перелилась в классы, но полчаса прошло, а воров не нашли. Таким образом, автоматически вошли в силу «меры» завшколой, которые очень скоро показали себя. После уроков у интернатских отняли пальто. Это означало, что они лишены свободной прогулки. Это был тяжелый удар. Само по себе пришло тоскливое настроение, и хотя активное ядро – Цыган, Воробей, Янкель и Косарь старались поддерживать дух и призывать к борьбе до конца, большим успехом их речи уже не пользовались. Напрасно Цыган, свирепо вращая черными глазами и скрипя зубами, говорил страшным голосом: – Смотрите, сволочи, стоять до последнего. Не признаваться!.. Его плохо слушали. Долгий зимний вечер тянулся томительно и скучно. За окном, покрытым серыми ледяными узорами, бойко позванивали трамваи и слышались окрики извозчиков. А здесь, в полутемной спальне, томились без всякого дела десять питомцев. Янкель забился в угол и, поймав кошку, ожесточенно тянул ее за хвост. Та с отчаянной решимостью старалась вырваться, потом, после безуспешных попыток, жалобно замяукала. – Брось, Янкель. Чего животную мучаешь, – лениво пробовал защитить «животную» Воробей, но Янкель продолжал свое. – Янкель, не мучь кошку. Ей тоже небось больно, – поддержал Воробья Косарь. Кошкой заинтересовались и остальные. Сперва глядели безучастно, но, когда увидели, что бедной кошке невтерпеж, стали заступаться. – И чего привязался, в самом деле! – Ведь больно же кошке, отпусти!.. – Потаскал бы себя за хвост, тогда узнал бы. В спальню вошел воспитатель. – Ого, Батька пришел! Дядя Сережа, дядя Сережа, расскажите нам что-нибудь, – попробовал заигрывать Цыган, но осекся. Батька строго посмотрел на него и отчеканил: – Громоносцев, не забывайтесь. Я вам не батька и не Сережа и прошу ложиться спать без рассуждений. Дверь шумно захлопнулась. Долго ворочались беспокойные шкидцы на поскрипывающих койках, и каждый по-своему обдумывал случившееся, пока крепкий, властный сон по одолел их тревоги и под звуки разучиваемого Верблюдычем мотива не унес их далеко прочь из душной спальни. * * * Рано утром Янкель проснулся от беспокойной мысли: цел ли табак? Он попытался отмахнуться от этой мысли, по тревожное предчувствие не оставляло его. Кое-как одевшись, он встал и прокрался в зал. Вот и кафедра. Янкель, поднатужась, приподнял ее и, с трудом удерживая тяжелое сооружение, заглянул под низ, по табаку не увидел. Тогда, потея от волнения, он разыскал толстую деревянную палку, подложил ее под край кафедры, а сам лег на живот и стал шарить. Табаку не было. Янкель зашел с другой стороны, опять поискал: по-прежнему рука его ездила по гладкой и пыльной поверхности паркета. Он похолодел и, стараясь успокоить себя, сказал вслух: – Наверное, под другой кафедрой. Опять усилия, ползание и опять разочарование. Под третьей кафедрой табаку также не оказалось. – Сперли табак, черти! – яростно выкрикнул Янкель, забыв осторожность. – Тискать у товарищей! Ну, хорошо! Злобно погрозив кулаком в направлении спальни, он тихо вышел из зала и зашел в ванную. Когда он снова показался в дверях, на лице его уже играла улыбка. В руке он держал плотно запечатанную четвертку табаку. * * * – Элла Андреевна! А как правильно: «ди фенстер» или «дас фенстер»[18 - Окно (нем.). Ди, дас – артикли женского и среднего рода соответственно.]? – Дас. Дас. Эланлюм любила свой немецкий язык до самозабвения и всячески старалась привить эту любовь своим питомцам, поэтому ей было очень приятно слышать назойливое гудение класса, зазубривавшего новый рассказ о садовниках. – Воронин, о чем задумался? Учи урок. – Воробьев, перестань читать посторонние книги. Дай ее сюда немедленно. – Элла Андреевна, я не читаю. – Дай сюда немедленно книгу. Книга Воробьева водворилась на столе, и Эланлюм вновь успокоилась. Когда истек срок, достаточный для зазубривания, голос немки возвестил: – Теперь приступим к пересказу. Громоносцев, читай первую строку. Громоносцев легко отчеканил по-немецки первую фразу: – У реки был берег, и на земле стоял дом. – Черных, продолжай. – У дома стояла яблоня, на яблоне росли яблоки. Вдруг в середине урока в класс вошел Верблюдыч и скверным, дребезжащим голосом проговорил, обращаясь к Эланлюм: – Ошень звиняйсь, Элла Андреевна. Виктор Николайч просил прислать к нему учеников Черний, Громоносцев унд Воробьев. Разрешите, Элла Андреевна, их уводить. – Не Черный, а Черных! Научись говорить, Верблюд! – пробурчал оскорбленный Янкель, втайне гордившийся своей оригинальной фамилией, и захлопнул книгу. По дороге ребята сосредоточенно молчали, а обычно ласковый и мягкий Верблюдыч угрюмо теребил прыщеватый нос и поправлял пенсне. Невольно перед дверьми кабинета завшколой шкидцы замедлили шаги и переглянулись. В глазах у них застыл один и тот же вопрос: «Зачем зовет? Неужели?» Викниксор сидел за столом и перебирал какие-то бумажки. Шпаргонцы остановились, выжидательно переминаясь с ноги на ногу, и нерешительно поглядывали на зава. Наступила томительная тишина, которую робко прервал Янкель. – Виктор Николаевич, мы пришли. Заведующий повернулся, потом встал и нараспев проговорил: – Очень хорошо, что пришли. Потрудитесь теперь принести табак! Если бы завшколой забрался на стол и исполнил перед ними «танец живота», и то тройка не была бы так удивлена. – Виктор Николаевич! Мы ничего не знаем. Вы нас обижаете! – раздался единодушный выкрик, но завшколой, не повышая голоса, повторил: – Несите табак! – Да мы не брали. – Несите табак! – Виктор Николаевич, ей-богу, не брали, – побожился Янкель, и так искренне, что даже сам удивился и испугался. – Вы не брали? Да? – ехидно спросил зав. – Значит, не брали? Ребята сробели, но еще держались. – Не-ет. Не брали. – Вот как? А почему же ваши товарищи сознались и назвали вас? – Какие товарищи? – Все ваши товарищи. – Не знаем. – Не знаете? А табак узнаете? – Викниксор указал на стол. У ребят рухнули последние надежды. На столе лежали надорванные, помятые, истерзанные семь пачек похищенного табаку. – Ну, как же, не брали табак? А? – Брали, Виктор Николаевич! – Живо принесите сюда! – скомандовал заведующий. За дверьми тройка остановилась. Янкель, сплюнув, ехидно пробормотал: – Ну вот и влопались. Теперь табачок принесем, а потом примутся за нас. А на кой черт, спрашивается, брали мы этот табак! – Но кто накатил, сволочи? – искренне возмутился Цыган. – Кто накатил? Этот злосчастный вопрос повис в воздухе, и, не решив его, тройка поползла за своими заначками. Первым вернулся Янкель. Положил, посапывая носом, пачку на стол зава и отошел в сторону. Потом пришел Воробей. Громоносцева не было. Прошла минута, пять, десять минут – Колька не появлялся. Викниксор уже терял терпение, как вдруг Цыган ворвался в комнату и в замешательстве остановился. – Ну? – буркнул зав. – Где табак? Цыган молчал. – Где, я тебя спрашиваю, табак? – Виктор Николаевич, у меня нет… табаку… У меня… тиснули, украли табак, – послышался тихий ответ Цыгана. Янкеля передернуло. Так вот чей табак взял он по злобе, а теперь бедняге Кольке придется отдуваться. Рассвирепевший Викниксор подскочил к Цыгану и, схватив его за шиворот, стал яростно трясти, тихо приговаривая: – Врать, каналья? Врать, каналья? Неси табак! Неси табак! Янкелю казалось, что трясут его, но сознаться не хватало силы. Вдруг он нашел выход. – Виктор Николаевич! У Громоносцева нет табака, это правда. Викниксор прекратил тряску и гневно уставился на защитника. Янкель замер, но решил довести дело до конца. – Видите ли, Виктор Николаевич. Одну пачку мы скурили сообща. Одна была лишняя, а одну… а одну вы ведь нашли, верно, сами. Да? Так вот это и была Громоносцева пачка. – Да, правильно. Мне воспитатель принес, – задумчиво пробормотал заведующий. – Из ванной? – спросил Громоносцев. – Нет, кажется, не из ванной. Сердце Янкеля опять екнуло. – Ну, хорошо, – не разжимая губ, проговорил Викниксор. – Сейчас можете идти. Вопрос о вашем омерзительном поступке обсудим позже. * * * Кончились уроки; с шумом и смехом, громко стуча выходной дверью, расходились по домам экстерны. Янкель с тоской посмотрел, как захлопнулась за последним дверь и как дежурный, закрыв ее на цепочку, щелкнул ключом. «Гулять пошли, задрыги. Домой», – тоскливо подумал он и нехотя поплелся в спальню. При входе его огорошил невероятный шум. Спальня бесилась. Лишь только он показался в дверях, к нему сразу подлетел Цыган: – Гришка! Знаешь, кто выдал нас, а? – Кто? – Гога – сволочь! Гога стоял в углу, прижатый к стене мятущейся толпой, и, напуганный, мягко отстранял кулаки от носа. Янкель сорвался с места и подлетел к Гоге. – Ах ты подлюга! Как же ты мог сделать зто, а? – Д-д-да я, ей-богу, не нарочно, б-б-ратцы. Не нарочно, – взмолился тот, вскидывая умоляющие коричневые глаза и силясь объясниться. – В-ви-ви-тя п-пп-озвал меня к се-бе и г-говорит: «Ты украл табак, мне сказали». А я д-думал, вы сказали, и с-сознался. А п-потом он спрашивает, к-как мы ук-крали. А я и ск-казал: «Сперва Ч-черных и Косоров п-пошли, а п-потом Громоносцев, а потом и все». – А-а п-потом и в-все, зануда! – передразнил Гогу Янкель, но бить его было жалко – и потому, что он так глупо влип, и потому, что вообще он возбуждал жалость к себе. Плюнув, Янкель отошел в сторону и лег на койку. Разбрелись и остальные. Только заика остался по-прежнему стоять в углу, как наказанный. – Что-то будет? – вздохнул кто-то. Янкель разозлился и, вскочив, яростно выкрикнул: – Чего заныли, охмурялы! «Что-то будет! Что-то будет!» Что будет, то и будет, а скулить нечего! Нечего тогда было и табак тискать, чтоб потом хныкать! – А кто тискал-то? – Все тискали. – Нет, ты! Янкель остолбенел. – Почему же я-то? Я тискал для себя, а ваше дело было сторона. Зачем лезли? – Ты подначил! Замолчали. Больше всего тяготило предчувствие висящего над головой наказания. Нарастала злоба к кому-то, и казалось, дай малейший повод, и они накинутся и изобьют кого попало, только чтобы сорвать эту накопившуюся и не находящую выхода ненависть. Если бы наказание было уже известно, было бы легче, – неизвестность давила сильнее, чем ожидание. То и дело кто-нибудь нарушал тишину печальным вздохом и опять замирал и задумывался. Янкель лежал, бессмысленно глядя в потолок. Думать ни о чем не хотелось, да и не шли в голову мысли. Его раздражали эти оханья и вздохи. – Зачем мы пошли за этим сволочным Янкелем? – нарушил тишину Воробей, и голос его прозвучал так отчаянно, что Гришка больше не выдержал. Ему захотелось сказать что-нибудь едкое и злое, чтобы Воробей заплакал, Но он ограничился только насмешкой: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/leonid-panteleev/respublika-shkid-137106/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Коммерческое училище – среднее учебное заведение, дававшее образование для работы в сфере предпринимательства и содержавшееся на средства купечества. В доме 19 по Старо-Петергофскому проспекту располагалось Коммерческое училище Общества ревнителей коммерческого образования. 2 Потребиловка – магазин потребительской кооперации (т. е. принадлежащий не государству, а объединению пайщиков. 3 Губоно – губернский отдел народного образования. 4 Шамовка – еда, от «шамать» (жарг.) – есть. 5 осьмушка – восьмая часть фунта (например, хлеба), т. е. около 50 граммов. 6 Кастелянша заведует хранением и выдачей одежды и белья. 7 Всеобуч – (система) всеобщего обучения. В первой редакции (2937) – «Всевобуч» (всеобщее военное обучение), в 1918–1923 годах – система военной подготовки советских граждан. 8 Гатчинский Никольский сиротский институт – образовательное учреждение для сирот офицеров и гражданских чиновников. Основан в 1837 году по приказу Николая I на базе сельского воспитательного дома, существовавшего в гатчине с начала XIX века. В 1855 получил имя в память об основателей. В 1918 году упразднен. На его месте некоторое время действовал детский дом, где, очевидно, и воспитывался Цыган. 9 Скуфья, клобук – головные уборы православного духовенства и монахов. 10 Прототип Викниксора – Виктор Николаевич Сорока-Росинский (1882–1960) учился с поэтом Александром Блоком на историко-филологическом факультете Санкт-петербургского университета. 11 Хромолитография – способ цветной плоской печати, в котором печатной формой служит (для каждого цвета своя) каменная или металлическая пластина. 12 Нат Пинкертон – герой детективных рассказов, популярных в начале ХХ века. Его прототип, Аллан Пинкертон, основал в 1850 году крупнейшее в США детективное агентство. Пинкертон литературный тоже был сыщиком; брошюрки с описаниями его подвигов рассчитаны были на невзыскательного читателя. Возник даже термин «пинкертоновщина», объединивший всю подобную бульварную литературу, герои которой в общем-то разнились только именами (Ник Картер, Иван Путилин, Антон Кречет. 13 Подробно о Гришкином детстве рассказано в повести Г. Белых «Дом веселых нищих». Изд. «Детская литература», Ленинград, 1965 г. 14 Янкель – идишская (т. е. принятая среди российских евреев, говоривших на идише – языке, возникшем в Средневековье на основе немецкого с добавлением семитских и славянских элементов и с древнееврейским алфавитом) форма имени Яков. 15 Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) – российский революционер-провокатор. Был одним из руководителей партии эсеров – социалистов-революционеров и главой ее Боевой (т. е. ответственной за совершение терактов) организации. Одновременно – секретный сотрудник Департамента полиции. Здесь его фамилия используется в качестве нарицательного: доносчик. 16 Шпаргонец (жарг.) – паренек, шкет. 17 Четвертка – пачка весом в четверть фунта, т. е. около 100 граммов. 18 Окно (нем.). Ди, дас – артикли женского и среднего рода соответственно.