Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Ночные тайны королев

Ночные тайны королев
Ночные тайны королев Жюльетта Бенцони Браки венценосных особ всегда вызывали всеобщий интерес, и лишь немногие знали, сколько слез пролили принцессы, выданные замуж во имя процветания их стран. Но они были женщинами, и нередко место нелюбимого мужа занимал на их ложе красавец – фаворит. Иногда в объятиях любовников эти женщины искали ответного чувства, иногда – мстили своим супругам за унижения и попранное достоинство. Но были среди них и страстные натуры, для которых любовные похождения были смыслом жизни. Такой была Мессалина, супруга императора Клавдия, и знаменитая француженка королева Марго… Монаршие альковы лишь до поры до времени хранили свои тайны, а потом рождались легенды о жизни и любви прекрасных королев. Жюльетта Бенцони Ночные тайны королев 1. Мессалина – распутная императрица Осенним вечером 43 года преторианская стража заметила двух девиц, выскользнувших из ворот императорского дворца на Палатинском холме. Солдаты приняли их за спешащих домой служанок и проводили обычными грубыми шуточками, нисколько не удивившись, что ответа не последовало. И велико было бы изумление стражников, узнай они, что эти молодые женщины – не кто иные, как всемогущая императрица Мессалина, третья жена божественного Клавдия, и ее служанка Мирталия, облеченная особым доверием своей госпожи! Незадолго до полуночи Мессалина вышла из бальнеума – роскошной мраморной ванны, – вытерлась льняной простыней и открыла дверь в свою новую спальню, расположенную в северном крыле дворца. Совсем недавно Клавдий разрешил ей переехать в это крыло, удовлетворив просьбу жены, опасавшейся вновь забеременеть. В комнате было жарко и душно – в окно врывалось горячее дыхание римской ночи. Остановившись перед овальным зеркалом из полированного металла, юная императрица сбросила простыню и принялась разглядывать себя. Она была среднего роста, с тонкой талией и пышной грудью. На обрамленном смоляно-черными волосами смуглом лице, сохранявшем мягкое, немного задумчивое выражение, сияли огромные изумрудные глаза и ярким пятном выделялись влажные, пухлые и слегка вывернутые губы. Мессалина осталась довольна собой: она была не только красива, но и обаятельна и знала, что нравится мужчинам. – Подай мне светлый парик, – велела она служанке. – Который, о божественная? – тихо спросила Мирталия, словно тень возникшая на пороге спальни. – С косами на темени… Или нет, лучше с хвостом, – решила Мессалина. – И принеси духи, – напомнила она. Из большого сундука Мирталия достала светлый парик и подала его Мессалине, а затем, отойдя в сторону, принялась перебирать флаконы в подвесном шкафчике. Выбрав пузырек тонкого синего стекла в форме птички, служанка отломила кончик длинного хвоста и опрыскала свою госпожу драгоценной эссенцией. – Ох, мои любимые, – прошептала Мессалина, с наслаждением вдыхая аромат мускуса. Она не могла, да и не хотела отказывать себе в удовольствии использовать дорогие благовония даже в те дни, когда отправлялась в непотребные заведения в Субуре… Первое время преданная служанка дрожала от страха, но вскоре привыкла к тому, что по вечерам супруга императора все чаще надевала яркие юбки и светлый парик продажной женщины, сделанный из волос рабынь, вешала на грудь сверкающие янтарные ожерелья, покрывала лицо толстым слоем белил, а соски – золотой краской и, приказав Мирталии сопровождать ее, через потайную дверцу покидала дворец на Палатине. Набросив на голову тонкое покрывало, никем не узнаваемая, Мессалина пешком пересекала ночной город, оставляя за собой храмы и виллы римской знати, торговые улицы с лавками сапожников и суконщиков. С наступлением сумерек жизнь в Риме не затихала: по мощенным камнем улицам грохотали повозки, которым только в ночные часы разрешалось двигаться по городу, плавно катили изящные дорожные экипажи, скрипели подводы, груженные мясом и овощами. Царившую на узких улочках кромешную тьму время от времени рассеивало пляшущее пламя факелов. Ничего не стоило попасть под колеса! Но самая большая неприятность угрожала тем незадачливым прохожим, кто слишком приблизился к стенам домов: как только темнело, из окон прямо на улицу лились помои и нечистоты, летели черепки битой посуды… Виллы патрициев и дома зажиточных горожан давно остались позади, уступив место жалким лачугам, тянувшимся вдоль Тибра до самой пристани. Это и была Субура. Здесь хозяйничали попрошайки, собирались воры, грабители, падшие женщины и всякое отребье. В тамошние притоны любили заглядывать гладиаторы и лодочники с реки. Весь этот сброд неплохо себя чувствовал даже по соседству с римскими палачами, селившимися тут с незапамятных времен. И никого не пугал вид окровавленных бичей, вывешенных для просушки у дверей их домов. Восемнадцатилетняя императрица, по праву считавшаяся первой римской красавицей, спешила в Субмеммиум – грязную и тесную улицу проституток и беглых рабов. В огромных окнах притонов хозяева выставляли напоказ свой товар. Средняя цена мальчика или девочки не превышала двух ассов, столько же стоили две чаши простого вина. Но если товар был уж очень хорош, могли потребовать и двадцать ассов… Мессалина уверенно шагала вперед, она прекрасно знала эти места. Между притонами ютились крохотные мастерские ремесленников, стояли тележки зеленщиков. Бойкая торговля не прекращалась и ночью. Но выгоднее всего было держать харчевню. В кабаках не переводились посетители. В нижнем этаже пили и играли в кости, а потом гости поднимались наверх или отправлялись в дальние, выходящие в сад комнаты. У входа в такого рода заведение рядом с вывеской нередко красовалось изображение фаллоса, якобы предохранявшее от сглаза, на самом же деле прозрачно намекавшее на побочный источник доходов предприимчивого хозяина… Но что же привело в эти злачные места божественную императрицу? Неужели болезненное любопытство, которое обуревало многих патрицианок, жаждавших увидеть грязные простыни и женщин с набеленными лицами, услышать ругань недовольных клиентов, почувствовать запах прогорклого масла?.. О том, что влекло в Субуру Мессалину, можно только догадываться. Проституткой позволялось стать любой женщине, и некоторые знатные римские матроны вносили свои имена в официальные списки продажных женщин, чтобы спасти свою жизнь, ибо согласно закону семейного права супружеская неверность каралась смертью. Статус проститутки спасал легкомысленных жен, поскольку речь уже шла не о прелюбодеянии, а о профессии, разрешенной законом. А Мессалина? Она тоже боялась разоблачения? Вряд ли… Скорее всего ею владело желание прикоснуться к пороку, узнать цену самой себе – она хотела, чтобы ее покупали те, кто видел в ней женщину, а не императрицу. Когда она впервые попала в Субуру, перед дверью какого-то кабака происходила обычная для этих мест ссора. Толстяк с потной физиономией и размалеванная девица спорили, не стесняясь в выражениях. Оба пронзительно визжали, и Мессалина не сразу догадалась, чем был вызван скандал. Оказалось, что девица, торговавшая собой в ближайшем притоне, вознамерилась навсегда распрощаться с грубияном-хозяином. Причина у нее была более чем уважительная: нелегким трудом она скопила необходимую для выкупа сумму и собиралась отныне работать самостоятельно. Однако хозяин, с которым она уже расплатилась, требовал, чтобы девица отработала ночь до конца, и грозил ей побоями за неповиновение. Она пользовалась в притоне наибольшим успехом, и сейчас ее дожидались шестеро ценителей платной любви, которые, не получив обещанного, наверняка бы разнесли кабак и избили хозяина. Ссора непременно переросла бы в потасовку с участием многочисленных зевак, если бы в дело не вмешалась Мессалина. – Оставь ее в покое, – обратилась она к содержателю притона. – Если хочешь, я заменю ее. Верную Мирталию охватил ужас: императрица в непотребном доме! Что будет, если эта неслыханная весть достигнет чужих ушей! Судьба самой Мирталии не вызывала сомнений… Бледная как полотно, служанка застыла на месте, не сводя со своей госпожи широко раскрытых глаз. Хозяин притона с изумлением уставился на юную особу, готовую занять освободившееся место продажной девицы. – Кто ты? – спросил он. – Я тебя не знаю. – Меня зовут Лициска, – ответила Мессалина. – Я родом из Греции. Ограничившись внешним осмотром, хозяин поспешно заключил сделку и пригласил женщину в кабак. Мирталии, назвавшейся недужной сестрой гречанки Лициски, он приказал подождать в углу и побаловаться дешевым вином. Тем временем Мессалина уже исчезла в тесной каморке, отгороженной от общего зала полуистлевшей занавеской. Не прошло и минуты, как занавеску приподнял покрытый шрамами гладиатор. За первым клиентом последовали другие. Несчастной Мирталии казалось, что ночи не будет конца… Только на рассвете женщины покинули кабак. Мессалине, которая ощущала необыкновенный прилив сил, пришлось поддерживать служанку – та от страха еле держалась на ногах. – В следующий раз я приду сюда одна, – заявила недовольная императрица. – О госпожа! – пролепетала Мирталия. – Вы сказали: в следующий раз?.. – Я провела удивительную ночь, – ответила Мессалина, подталкивая вперед испуганную девушку. Дальнейших объяснений не требовалось: Мессалина собиралась продолжить начатое… С тех пор Мирталия потеряла счет ночам, которые ей пришлось проводить у входа в притон, куда неизменно направлялась Мессалина. Императрица приказывала служанке оставаться на улице, отодвигала занавеску с дырками – для любителей подглядывать – и исчезала в грязной клетушке. Там уже ждал ее клиент, капитан судна, доставлявшего в Остию драгоценный хрусталь. Он был одним из первых мужчин, потерявших из-за нее голову. Этот неотесанный египтянин умел быть нежным – он был без ума от ее красоты, голоса, манеры любить… Капитан не спешил приниматься за дело, он долго ласкал ее, целовал, старался возбудить, ждал ответного чувства – будто она и не шлюха вовсе, а его возлюбленная. Время летело незаметно. – Лициска! – в каморку вдруг ворвался хозяин. – Ты работаешь или развлекаешься?! Этот человек заплатил за один час, а прошло уже два! Тебя ждут другие клиенты! Он торопил ее, недовольно ворча, но в глубине души поздравлял себя с невероятной удачей: Лициска пользовалась у клиентов огромным успехом. Она предлагала свою наготу, и плебеи в восторге глазели на нее. С томным видом она принимала всех, кто платил ей должную цену. Когда же он, хозяин, отпускал своих красоток домой, она, обессилев, но не насытившись, уходила последней, неохотно поднявшись с убогой циновки. Скоро, очень скоро он, ее хозяин, расширит свое заведение… Почти светало, но на улице зазывалы все еще надрывали глотки, привлекая клиентов, и те заглядывали за занавеску, пытаясь в чаду лампады рассмотреть товар. – Ненасытная Марция обслуживает всех! – Сюда! Идите сюда! Здесь вас научат любить по-восточному! – Кому малолетку? У нас есть мальчики и девочки на любой вкус, им нет еще и десяти! Запах прогорклого масла смешивался с вонью пота и фекалий: в Субуре не было ни уборных, ни сточных канав, и зловонные ручьи текли посреди улиц. В темном уголке у дверей кабака блевал пьяница. На перекрестке толпился народ: там с лотков торговали горячими лепешками, жаренным на углях мясом, дрянным вином и возбуждающими плотские желания настойками на травах. Близилось утро, но очередь стремившихся поразвлечься не уменьшалась. Навстречу любителям платной услады вдоль покрытых копотью стен пробирались те, кто уже утолил свой пыл. В соседнем притоне вспыхнула ссора: огромный пьяный армянин, весь заросший черными волосами, орал, что его обманули и что он не собирается бросать деньги на ветер. – Я того, что ты хочешь, делать не стану! – визжала шлюха. – Отправляйся в хлев, коли тебе скоты надобны! Одни попытались оттащить армянина прочь, другие заступались за него, желая развязать кровавую потасовку, столь частую в здешних местах. В Субуре общественный порядок не охранялся, городская стража туда не заглядывала, изуродованные трупы бросали в Тибр или закапывали на ближайшем пустыре. Здоровяк-армянин все больше распалялся; он то и дело замахивался на женщину, грозил ей кулаком. У дверей собиралась толпа. – Тебе нужна Лициска, – подсказал кто-то. – Да, да, именно Лициска. С ней ты о деньгах не пожалеешь! – подхватили люди. Хозяин притона насторожился, но, взглянув на великана, улыбнулся и жестом пригласил его в свой кабак. – Не пожалеешь, – шепнул он. Каморка Лициски ничем не отличалась от занавешенных тряпками клетушек других непотребных девок: на полу лежала циновка, покрытая грязной простыней, рядом стояли таз с водой и деревянная миска для заработанных монет. – А ты красавица! – удивился смущенный армянин. – Ты самая красивая во всей Субуре! – Только в Субуре? – спросила девица, всем телом прижимаясь к нему. – Ты когда-нибудь видел Мессалину? Говорят, краше нее нет женщины в мире? – Видел однажды, издали. Но она же императрица, – промямлил армянин. – Ну и что? Разве она не женщина? Признавайся, тебе бы хотелось взять ее? – допытывалась Лициска, пододвигая светильник, чтобы мужчина мог получше разглядеть ее тело. – Хватит болтать! – вдруг заявила она. – Иди ко мне и окажи мне почести, словно я императрица! В тот вечер Мирталии пришлось долго ждать свою госпожу: Мессалине не терпелось стать первой шлюхой империи. Дочери Марка Валерия Мессалы Барбато и Домиции Лепиды из древнего патрицианского рода только-только исполнилось шестнадцать. Однажды вечером к ней в спальню пришла мать. Присев на краешек постели, Домиция сказала: – Я вынуждена нарушить твой покой, девочка моя, но дело не терпит отлагательства. Мне тоже нелегко будет уснуть сегодня… – Задумавшись, она опустила голову, но тут же встрепенулась и объявила: – Калигула решил женить на тебе своего дядю Клавдия. Он стар и непривлекателен, ты его почти не знаешь, но возражать императору нельзя. Я могу лишь добавить, что Клавдий человек просвещенный и довольно мягкого нрава, а главное – он дядя самого императора… Домиция умолкла, не зная, что еще сказать дочери. Мессалина тоже молчала: возражать она не собиралась. У нее уже сложился собственный взгляд на жизнь. Богатство и знатность она получила от родителей, осталось только завоевать власть, и тогда она сможет играть людьми, точно куклами из слоновой кости, наподобие тех, что отец когда-то привез ей из Афин. Став женой Клавдия, она будет жить на Палатинском холме, рядом с императорским дворцом… Ее не волновало ни то, что Тиберию Клавдию Друзу Нерону в марте 38 года исполнилось пятьдесят, ни то, что она, Мессалина, станет его третьей женой – после мужеподобной могучей Ургуланиллы и нежной Петины. Ее не интересовали семейные неурядицы Клавдия. Девушка сразу решила, что, став супругой этого хотя и мягкосердечного, но занудного и неопрятного заики, она научится держать его на расстоянии. Ей и в голову не приходило, что неряшливый старый Клавдий отличался большим умом и ловко прикидывался дурачком, дабы, оставаясь в тени, не платить поборов и не привлекать к себе внимания родственников-императоров, уничтоживших всю его семью. О да, он опасался за свою жизнь и имел на то веские основания. Последний, седьмой ребенок полководца Друза и Антонии, Клавдий родился в Галлии, причем к тому времени четверо его братьев уже умерли, не выдержав тягот военной жизни. Клавдий рос болезненным и хилым и скорее всего разделил бы участь братьев, если бы Антония после смерти мужа не вернулась в Рим. Поселившись на Палатинском холме, в непосредственной близости от императорского дворца, Антония всю свою любовь отдала старшему сыну Германику, с отвращением оттолкнув Клавдия – хромого заику с вечно слюнявым ртом. Двоюродный дед Клавдия, божественный Август, и бабка Ливия только удивлялись, как столь прекрасные родители могли произвести на свет такого уродца, и никто не замечал (кроме разве что брата Германика), что под глуповатой внешностью скрывался свободный и глубокий ум, унаследованный Клавдием от отца. Именно этот придурковатый вид, который Клавдий со временем научился использовать, дал ему возможность заниматься любимыми науками и – единственному из всей семьи Августа, члены которой беспощадно истребляли друг друга! – сохранил жизнь. Одного лишь пристрастия Клавдий никогда не скрывал: он обожал женщин и постоянно искал их общества, несмотря на два неудачных брака. Радостный и возбужденный, он возжелал юную красавицу, и его ничуть не заботило, что Калигула пополнит богатым приданым Мессалины свою пустую казну. В доме Марка Валерия Мессалы уже несколько дней готовились к торжественной церемонии – самому пышному и священному брачному обряду, разрешенному только патрициям и членам императорской семьи. Была половина июня – самое прекрасное время для свадьбы. Садовники и цветочники прибыли с корзинами миртовых, оливковых и лавровых ветвей. Все двери украсили венками из разноцветных роз и белоснежных лилий, на стенах развесили новые драпировки из восточных шелков огненного оттенка – в тон фаты невесты. С вечера Мессалина не находила себе места. – Я не хочу надевать это безобразие! – сердилась она, отталкивая служанку, пытавшуюся расправить на ней свадебную тунику. Домиция Лепида терпеливо уговаривала дочь соблюдать старинные традиции. – Но это же не платье, а какая-то труба, да еще с поясом, который жмет в талии, – жаловалась Мессалина. На ее длинных ресницах блестели слезы. Домиция Лепида угостила дочь охлажденной водой с фруктовым соком, велела служанке принести орехи, фиги и разные сласти и принялась успокаивать девушку. – Дорогая моя, – убеждала она Мессалину, – так положено. Когда тебе наденут на голову оранжевую фату, ты должна принести в жертву богам свои игрушки и только потом лечь спать. – Но матушка, – противилась невеста, – этот наряд мне совсем не идет. Откуда вы взяли такое старье?! …Наутро борьба возобновилась. Мессалина ни за что не хотела делать прическу невесты. Ей казалось, что с уложенными вокруг головы под свадебный венок волосами, разделенными на шесть прядей с вплетенными в них шерстяными нитями, она выглядит нелепо. Ей не нравились и желто-шафранные сандалии, и только свадебные украшения – золотые серьги с подвесками старинной этрусской работы и яркий пояс в виде косички, которые Домиция Лепида надела своенравной дочери, – не вызывали нареканий Мессалины. Наконец невеста была готова: юное личико, покрытое слоем белил, спрятали под фатой, полыхавшей, словно пламя. Под дождем цветочных лепестков Мессалина прошла мимо наперсниц и предстала перед понтификом, десятью свидетелями и огромной толпой родственников, друзей и просто зевак, которые с раннего утра собрались возле дома новобрачной. Но самое главное – она наконец предстала перед взволнованным женихом. Горделиво вскинув голову, девушка посмотрела на Клавдия и вспомнила, что уже видела его в театре и во дворце, но тогда не обратила на него внимания. Однако сегодня Клавдий в белоснежной тоге с пурпурной каймой выглядел не таким уж убогим и даже казался моложе своих лет. Пять с лишним метров дорогой ткани, источавшей тонкий аромат изысканных благовоний и ниспадавшей красиво уложенными складками, скрывали его хромоту, узкие плечи и согбенную спину. На волосах жениха, начесанных на лоб, искрился обруч с драгоценными камнями. Присев рядом с Клавдием, невеста грациозно подала жениху краешек своей фаты. Тот уверенно поднял ее, и вдвоем под свадебным покрывалом они разломили лепешку и съели по кусочку, как велел старинный обычай. Брак начался счастливо, что и предрекли жрецы, принесшие в атриуме в день бракосочетания в жертву богам овцу. Клавдий был неутомим в постели, Мессалина же благосклонно принимала его ласки. Однако семейная идиллия продолжалась недолго. Судьба забросила Мессалину в императорский дворец, где происходили страшные события. Одно дело – с замиранием сердца слушать рассказы о Калигуле, совсем другое – жить при его дворе. Мессалина, правда, не участвовала в диких оргиях и жутких развлечениях императора. Избежать соперничества с женой Калигулы Цезонией и присутствия на императорских пирах ей удалось благодаря двум последовавшим одна за другой беременностям. Но больше всего ей помог Клавдий, научивший жену быть неприметной и вовремя уходить в тень. Мессалине, разумеется, не нравилась такая жизнь, но она понимала, что пока лучше подстраиваться под мужа. Она издали наблюдала за играми льстецов, которые часто выдавали себя жестом или словом, подслушивала сплетни, выведывала, кто их распускает. Она все понимала, все впитывала, всему училась – и ничто ее не удивляло и не пугало. Прежде всего она усвоила главное правило придворной жизни: именем императора можно было узаконить любое злодеяние, даже преступление. В будущем Мессалина сумеет воспользоваться этим уроком, дабы обеспечить себе всемогущество и неприкосновенность. …А тем временем назревали события, которые вскоре должны были изменить жизнь Клавдия и Мессалины. Однажды на выходе из театра Калигулу остановили сенаторы. Один из них внезапно нанес императору удар мечом по голове – но клинок соскользнул, и Калигула закричал. Ему немедленно зажали рот, заломили руки, и десяток мечей пронзили его грудь… Клавдий дожил до своих лет исключительно благодаря уму и особому чутью. Он – последний отпрыск некогда могущественной династии Юлиев-Клавдиев – как никто другой понимал, что неугоден многим. Услышав об убийстве Калигулы, Клавдий в панике спрятался за пологом в самой дальней комнате дворца. Он даже не попытался спасти ни жену, которая ждала второго ребенка, ни годовалую дочь Октавию. Мессалина видела, как убегал Клавдий, слышала грохот дверей. Вскоре эхо неровных шагов мужа угасло в зловещей тишине. Молодой женщине стало страшно. Она уже знала, что заговорщики убили Цезонию, не пощадили даже малолетнюю Друзиллу… Но вдруг раздались крики, а затем и здравицы: – Да здравствует Клавдий! – Да здравствует император! – Слава божественному Клавдию! Несчастного заику нашел и вытащил из укрытия преторианец, человек, который знал одно: Клавдий – брат великого, незабвенного Германика, любимца римских воинов. Мессалина хотела быть императрицей, и потому, подойдя к растерянному мужу, она прошипела сквозь стиснутые зубы: – Горе тебе, если ты откажешься! Клавдий, столько выстрадавший во время правления императора-деда, потом – императора-дяди и наконец – императора-племянника, согласно кивнул. Он решил попробовать, каково оказаться на вершине власти. Впрочем, выбора у него все равно не было. И преторианцы на плечах внесли перепуганного Клавдия в свой лагерь. Клавдию понравилось заниматься своей империей. В помощники себе он выбрал энергичных и образованных греков-вольноотпущенников, работавших когда-то у его матери, а потом во дворце Калигулы. Были среди них Нарцисс, Паллант и Полибий, сыгравшие затем заметную роль в судьбе Мессалины. На втором году супружества императрица родила сына Британника. Юная мать была само очарование. Целых два года она изображала счастливую супругу, была довольна собой, ей нравилось обожание придворных… Но однажды Мессалине вдруг все опротивело, и муж – в первую очередь. Ей были нужны новые эмоции и переживания. Она начала мечтать об утонченных развлечениях. Пока для удовлетворения ее темперамента было достаточно внимания мужчины средних лет, и она обратила взор на Аппия Силана – сенатора и искусного дипломата… Так развернулась жестокая интрига, положившая начало разрыву между Мессалиной и ее матерью Домицией Лепидой, успевшей уже овдоветь. Мессалина, сыграв роль свахи, устроила брак матери и Силана, но отчим не захотел смириться с бесстыдными предложениями падчерицы и однажды пожаловался жене на поведение Мессалины. Домиция Лепида, покраснев от стыда, вынуждена была признаться: – Мессалина хочет, чтобы я убедила тебя проводить ночи с нею… Однако Силан, хоть и знал, что рисковал головой, не уступил домогательствам императрицы, которая, уязвленная обидным отказом, поклялась ему отомстить. Мессалина сговорилась с Нарциссом – всемогущим секретарем Клавдия, – и они вместе составили план убийства Силана. Под предлогом покушения на императора Силана схватили и немедленно казнили, не позволив ему оправдаться. Итак, Мессалина впервые послала на смерть человека, виновного лишь в том, что он отверг ее любовь. После этого случая она перестала видеться с матерью. И все же убийство Силана на некоторое время нарушило покой Мессалины: ведь несчастный нравился ей, и к тому же она злоупотребила властью. Однако женщина быстро справилась с угрызениями совести. Красивая, очаровательная и бесстыдная, она решила завоевать как можно больше мужчин, но при этом предусмотрительно не отвергать и мужа. Велико было число смельчаков, проведших кто ночь, а кто всего час в постели любвеобильной императрицы. От них требовалась немалая смелость: иметь дело с Мессалиной значило рисковать жизнью, ибо почти всех ее любовников ждала скорая смерть. Ни до, ни после в Риме не случалось стольких несварений желудка и загадочных падений в Тибр… Но на злые языки не накинешь узду, и вскоре среди дворцовых слуг, красавцев-преторианцев и молодых патрициев поползли слухи, что миловаться с гремучей змеей безопаснее, чем с Мессалиной. С тех пор любой, кто замечал в зеленых глазах могущественной развратницы намек на вожделение, тут же придумывал предлог, чтобы поскорее покинуть дворец: кто сказывался больным, кто ссылался на необходимость наведаться на виллу в Кампаньи, которой угрожало нашествие саранчи, кто отправлялся выполнять срочный приказ императора, кто поспешно отбывал куда-нибудь подальше – даже на Рейн… На глаза Мессалине не боялись попадаться только старики и женщины. Лишенная радостей жизни, раздраженная, императрица злилась, не находя нового любовника, пока однажды говорливая Мирталия не поведала своей госпоже о нескольких часах счастья, которые подарил ей лодочник с Тибра. Рассказ юной гречанки подстегнул воображение Мессалины, и она без колебаний предприняла первую прогулку в Субуру. Посещения каморки, занавешенной грязной тряпкой с дырками для подглядывания, повторялись снова и снова. Зловонная Субура, преподносившая встречи с бесчисленными мужчинами, влекла ее все сильнее. Когда Клавдий во главе своих легионов отправился покорять Британию, его супруга стала покидать дворец каждую ночь, чтобы наслаждаться ласками лодочников, гладиаторов и воров. Мирталия, всякий раз дрожавшая от страха, считала свою госпожу безумной и приносила жертвы всем богам Олимпа, молясь, чтобы ужасный секрет никогда не раскрылся. Но напрасно она расходовала сестерции, желая умилостивить богов: о том, чем занималась по ночам Мессалина, уже давно знал Нарцисс. И вовсе не императрица открыла ему свою тайну. Обладавший глубокими знаниями и острым умом Нарцисс, давая дельные советы Клавдию, вскоре стал незаменимым помощником императора. Могущественный вольноотпущенник, столь искусно избавившийся от Силана (человека весьма образованного, возвышение которого могло помешать стремительной карьере самого Нарцисса), создал целую сеть соглядатаев и доносчиков. Рано или поздно до него должен был дойти слух о темпераментной Лициске, самой известной шлюхе в Субуре. Решив, что подобную особу было бы полезно использовать, Нарцисс отправил к ней переодетого слугу. Тот вернулся бледный как полотно и, обливаясь холодным потом, сообщил своему господину, что, несмотря на светлый парик и густой слой белил на лице, он узнал в Лициске Мессалину. Новость была столь же неожиданной, сколь и бесценной. Первым делом Нарцисс позаботился о том, чтобы остаться единственным человеком, узнавшим тайну императрицы. В тот же день незадачливый слуга споткнулся и упал с лестницы, да так неудачно, что свернул себе шею, а порочащие Мессалину сведения были упрятаны в недра секретарского архива. До поры до времени, разумеется… Но с некоторых пор Лициска все реже заглядывала в притон, а потом и вовсе перестала показываться в Субуре. Видимо, ей наскучило посещать улицу проституток… Внизу, на арене, лежали изуродованные трупы и громко стонали раненые. Сладковатый запах свежей крови щекотал ноздри, возбуждая зрителей. – Бей его! Кончай! – вопил Клавдий, размахивая руками. Сидящая рядом Мессалина делала вид, что ее очень занимают бои гладиаторов. Она хлопала в ладоши, кричала и опускала вниз большой палец, требуя смерти побежденного. Но все чаще ее взгляд останавливался на соседней трибуне, где вместе с друзьями сидел молодой белокурый красавец, не спускавший глаз с арены. Гай Силий, самый красивый мужчина в Риме, занимал блестящее положение в обществе: он стал уже почетным консулом, хотя на эту должность назначали только по достижении сорока трех лет. Однако бывают же исключения из правил! Почувствовав чей-то пристальный взгляд, молодой человек обернулся – и тут же по его спине пробежал холодок. Силий испугался. – Берегись, ты понравился императрице, – предостерег консула один из его друзей. – Пусть боги берегут меня, – отшутился Силий. Мессалина, вся в золотых украшениях, очаровательная в своем белом одеянии с наброшенной поверх великолепной накидкой зеленого переливчатого шелка, яркими вспышками света отражавшего солнечные лучи, смеялась и говорила подругам: – Поспорим, что он опять обернется? И Силий обернулся и впервые встретился глазами со взглядом императрицы. Оба вдруг почувствовали себя так, словно одни очутились в этом огромном цирке: окружающие будто куда-то исчезли. Силию не доводилось еще видеть женщину, которая была бы так зовуще привлекательна и вместе с тем так естественна, как юная императрица. Каждое ее движение было исполнено грации. Что бы она ни делала, все у нее получалось так изящно, что смотреть на нее было одно удовольствие. Его влекла к Мессалине какая-то необъяснимая сила, и он застыл на месте, пожирая ее глазами и осыпая в мыслях поцелуями… У выхода молодого консула поджидал слуга с приглашением на ужин во дворце. Юния, жена Силия, близкая подруга Агриппины, племянницы Клавдия, люто ненавидела Мессалину. Узнав о приглашении, она тихо сказала мужу: – Смотри, Силий. Ты знаешь, скольких она погубила… – Но это всего лишь приглашение на ужин, – пробормотал консул. – Поступай как считаешь нужным, но потом не говори, что я тебя не предупреждала, – зло бросила Юния и ушла в свои покои. Силий пожал плечами, безуспешно пытаясь скрыть замешательство. С наступлением сумерек он все же отправился на Палатин. В зале дворца его ждала одна только императрица. Ужин был великолепен, и тихая музыка совсем не мешала беседе. Юные рабы дивной красоты, с завитыми волосами и блестящими глазами, бесшумно сновали по залу, меняя блюда на столе. Сначала подали салат из зелени с крутыми яйцами, затем – пудинг из крапивы и абрикосы, запеченные с мятой. Пригубив вино с привкусом мирта, Силий отведал голубей, фаршированных отрубями, и морского окуня с сыром. Виночерпий почтительно посоветовал ему попробовать красного формийского и лишь после этого приступать к устрицам с Лукринского озера и лакомиться желе из козьего молока… Исход вечера был давно предрешен, но императрица ощущала какую-то странную неловкость. Пока Мессалина ждала Силия, ей казалось, что она сгорает от желания, но, оказавшись с ним наедине, женщина вдруг испугалась совершить неверный шаг. Прежде она всегда полагалась на свои чувства, однако на этот раз опасалась, что безоглядная страсть может отпугнуть любовника, а чувственность показаться вульгарной. Кончиками пальцев она легонько провела по руке мужчины. Этой малости оказалось довольно, чтобы внезапная дрожь сотрясла все его тело. Переполненный желанием, Силий судорожно вздохнул. – Я безумно в тебя влюбился, – прошептал он. – Я видела приближение твоей любви, – ответила Мессалина. – Мне следовало вовремя отослать тебя, но я всего лишь слабая женщина… И я не смогла справиться с собой, когда мне захотелось прикоснуться к тебе… В каждое свое слово Мессалина старалась вложить побольше нежности. Потрясенная, она вскоре осознала, что это не очередное увлечение, что она впервые в жизни по-настоящему полюбила… Когда Силий ушел, Мессалина уснула. О нет, она не утомилась, просто на нее снизошло доселе неизведанное умиротворение, ничуть не похожее на тяжелое забвение после привычных оргий. Силий вернулся домой глубокой ночью. Покинув покои Мессалины, он долго бесцельно бродил по городу – растерянный, не знающий, во что верить и на что надеяться. Но если он наивно полагал, что дело кончится одним свиданием, то он ошибался. Еще до полудня молодой консул получил лестные и вместе с тем тревожные знаки внимания: слуга Мессалины вручил ему старинный расписной кубок, из которого он пил вино прошлой ночью. – Неужели Юния была права? – прошептал обеспокоенный Силий, но, когда к вечеру от Мессалины принесли новое приглашение посетить дворец, сомнения тут же покинули его. Силий приказал банщику размять ему тело для придания членам гибкости. При одной лишь мысли о Мессалине молодой человек чувствовал, как по его жилам разливается огонь вожделения. Едва дождавшись часа, когда на город опустились сиреневые сумерки, молодой консул поспешил на свидание. Ему льстила страсть императрицы, сулящая к тому же немалые выгоды, но он также сознавал, сколь опасна эта связь. …Со временем Силий перестал бояться. Отправляясь во дворец, он старался не думать о возможном скандале и жестоком наказании, а от души радовался дорогим подаркам, внушая себе, что он не раб, а повелитель своей возлюбленной. Обуреваемая страстью императрица не замечала козней Агриппины, пытавшейся устроить будущее своего малолетнего сына Нерона, которого в мечтах она уже видела на императорском троне. Племянница льстила дяде, пересказывала сплетни о его жене и на все лады расхваливала Нерона, прося Клавдия усыновить способного мальчика… Мессалина тем временем подыскивала Силию достойное жилище, дабы без помех предаваться бурным любовным утехам. Вскоре, однако, ей надоело скрывать свою любовь. Безумие, свойственное ее натуре, толкало Мессалину на безрассудства. Пускай весь Рим знает о ее чувстве к Гаю Силию! Она засыпала любовника роскошными подарками. Рискуя опустошить комнаты на Палатине, она свозила в виллу молодого консула ценную мебель и домашнюю утварь. Но в доме Гая Силия хозяйкой была не она, а Юния, его законная супруга. При виде стройной фигурки Юнии Мессалина злобно хмурила брови. Сама она могла предаваться любви лишь в короткие дневные часы, тогда как Юния владела мужем все ночи напролет! Мессалина не собиралась долго терпеть такое! Она решила избавиться от соперницы, и помогла ей в этом некая Локуста, обладавшая обширными познаниями во врачевании, а также преуспевшая в магии и ворожбе. Локуста жила на самом краю непроходимого болота, что начиналось сразу за Капийскими воротами, и одиночество ей скрашивал чернокожий невольник – глухонемой урод, обязанный ухаживать за многочисленными гадюками, что поставляли яд, необходимый для зловещего ремесла колдуньи. Одни яды, приготовленные Локустой, убивали мгновенно, другие действовали медленно, не давая повода думать, что жертву отравили… Однажды, когда Силий отправился с Клавдием в Остию, где император вознамерился соорудить новый маяк, жене консула преподнесли целую корзину великолепных фруктов. Юния, привыкшая к августейшим подношениям, без раздумий отведала несколько персиков. Они оказались сущим объедением… Спустя две недели Гай Силий, облачившись в траурные одежды, зажег в саду своей виллы погребальный костер, простившись с безвременно почившей супругой. Не терзали ли его страшные подозрения? Скорее всего да, поскольку прежде, до появления роковой корзины, Юния никогда не жаловалась на здоровье; к тому же вместе с ней смерть унесла еще нескольких домочадцев, не устоявших перед искушением полакомиться фруктами, доставленными с Палатина. Но, догадываясь, что Мессалина готова была на все, лишь бы владеть любовником безраздельно, Силий не роптал. Стараниями императрицы он уже стал сенатором, а там… Кто знает, кто знает?.. Клавдий старел, трон мог освободиться в любой момент… Посему вдовец горевал недолго. «Устранить Клавдия не так уж и сложно, – думал Гай Силий, прохаживаясь по Лукулловым садам, посреди которых стояла его роскошная вилла. Еще недавно она принадлежала Валерию Азиатику, который – не без подсказки Мессалины – покончил жизнь самоубийством. – Аппетитные грибы… или же лечебный отвар, приготовленный по рецепту искусной Локусты, – и Клавдий с дымом погребального костра вознесется прямо на Олимп, где его давно ожидают божественные предшественники. Но Мессалина ненадолго переживет императора… Слишком уж много у нее врагов…» Гай Силий был прав. Мессалину ненавидели все: и женщины, и мужчины. Только верная Мирталия да отравительница Локуста были преданы императрице, остальные же жаждали ее крови. Но Мессалину ничто не могло испугать. Она уже придумала гениальный план, в котором не усматривала ни единого изъяна: она решила выйти замуж за любовника при живом супруге, да к тому же с согласия императора! А потом Клавдий смертельно занедужит, и ее ненаглядный Гай Силий – уже на правах мужа императрицы – легко взбежит по ступеням, ведущим к трону. – Это настоящее безумие, моя божественная! – заявил Силий, мужчина вроде бы трезвомыслящий и рассудительный. Но как известно, боги, лишая человека своего покровительства, прежде всего отнимают у него разум. И Гай Силий внезапно заключил: – Впрочем, надо попробовать. Если все тщательно подготовить, то… Было решено воспользоваться привычкой Клавдия в одиночестве прогуливаться вечером по садам Палатина. В охраняемые сады никому еще не удавалось проникнуть незамеченным, поэтому Клавдий не боялся покушения. Но однажды, туманным вечером, приближаясь к небольшому храму Аполлона в тисовой роще, Клавдий увидел древнего старика в лохмотьях, собиравшего сухие ветки. Сначала император подумал, что перед ним – не в меру усердный садовник, но потом заподозрил неладное, ибо рабы во дворце не носили тряпья. – Что ты тут делаешь? – крикнул Клавдий издали. Старик выглядел непомерно дряхлым, был бледен как смерть и тощ как скелет. Клавдий удивился, что человек в столь преклонном возрасте не опасался влажного тумана, грозящего обострением боли в суставах. – Собираю дрова для погребального костра, – ответил невольник дрожащим голосом. – Через девять дней на нем сожгут мужа Мессалины. Просвещенные умы, умудренные знаниями, презирали пророчества такого рода. И Клавдий, едва ли не самый образованный человек своего времени, не был исключением. Однако на сей раз он так испугался, что не сумел справиться со своим позорным заиканием. – Но ведь му-уж Ме-есса-алины, – с трудом выдавил он, – э-это са-ам им-император! – Ну и что? – прозвучало в ответ. – Мне велели собрать дрова для погребального костра – вот я и собираю. Если бы не хромота и страх, сковавший члены, Клавдий со всех ног бросился бы наутек, но он не смог сдвинуться с места. В конце концов, собравшись с духом, он приказал: – Назови свое имя, старик. – Алектон, – послышалось издали, и старик, явно не желая затягивать беседу, исчез, словно растаял в тумане. Внезапно обретя силы, припадая на короткую ногу, Клавдий заторопился во дворец. Призвав к себе верного Нарцисса, он велел узнать, числится ли среди садовников старик по имени Алектон. – Этого Алектона за дерзость следует проучить, – сказал Клавдий, ничего больше не объясняя. Нарцисс немедленно исполнил приказ, но, вернувшись, сообщил весьма неприятную для своего господина новость: – Уже два месяца, как садовника Алектона нет в живых! Клавдий провел отвратительную ночь. С головой забравшись под одеяло, он в отчаянии считал, сколько часов наберется в девяти днях, и пришел к выводу, что жить ему осталось совсем немного. Мессалина старательно утешала мужа, а потом, поразмыслив для виду, посоветовала ему обратиться за разъяснениями к старейшему авгуру Рима. Авгур, без промедления прибывший во дворец, не смог растолковать странное происшествие и найти выход, который устраивал бы императора, не завершившего еще своих земных дел. Прорицатель лишь беспомощно развел руками. – Потусторонние явления, – сказал он, – слишком серьезное предупреждение, чтобы им посмел воспротивиться смертный, будь он даже самим Великим понтификом.[1 - Клавдий был Великим понтификом и стоял во главе коллегии понтификов (римских священнослужителей), которая ведала составлением календарей, обрядами, жертвоприношениями и погребальным культом. Великий понтифик давал свое заключение при толковании знамений, обеспечивая тем самым согласие с богами.] Мессалина, с удовлетворением наблюдавшая за тем, как ее муж бледнел и все больше волновался, медленно подошла к нему и с расстановкой, словно соображая на ходу, произнесла: – Пророчество непременно сбудется, иначе и быть не может… Но ты должен спастись, супруг мой. Как ни жестока к нам судьба, мы сумеем ее обмануть. Вспомни, о чем сказал старик? – Как это о чем? О том, что я скоро умру, – ответил подавленный Клавдий. – Нет, божественный, он сказал, что умрет мой муж, и мы сделаем так, что на твоем месте окажется кто-нибудь другой! – воскликнула Мессалина. И она предложила Клавдию покинуть Рим, дабы вдали от Палатина он переждал опасный день. Тем временем она, его верная супруга, оставаясь во дворце, вступит в брак с кем-нибудь из старых проверенных друзей – ну, скажем, с Гаем Силием, неоднократно доказывавшим свою преданность и отвагу и достойным сыграть в роковой день опасную роль супруга Мессалины… – Мне все равно, кто на время займет твое место: главное, чтобы ты был жив и здоров, – заключила она. Старейший авгур высказался о замысле императрицы крайне неодобрительно. Клавдий же, напротив, заметно оживился – предложение жены показалось ему разумным. А так как у него было много неотложных дел, он, потирая руки, удалился, предоставив Мессалине объясняться с прорицателем. Поддался ли авгур на уговоры императрицы, убедила ли она его – неизвестно, зато нетрудно догадаться, что он понял: препятствуя ее странному плану, он рискует надолго распрощаться с радостями жизни в Риме… а то и с самой жизнью… На следующий день Клавдий объявил о своем скором отъезде в Остию, где строился дорогой его сердцу маяк, а Мессалина принялась готовиться к свадьбе с Гаем Силием, совершенно позабыв о том, что ее супруг – вовсе не такой простак, каким он казался. Осуществляя свой замысел, она отреклась от мужа, несколько лет бывшего ей опорой и защитой. Пути назад для нее уже не существовало. Вскоре состоялась свадьба, но шум и великолепие праздника жители Вечного города встретили молчанием. Народ чувствовал себя глубоко уязвленным: такого безобразия не помнили старики и не ожидали увидеть ни сенаторы, ни простолюдины. Тем временем Клавдий – умный, терпеливый Клавдий – ожидал в Остии дальнейшего развития событий. О том, что происходило в Риме, ему докладывали советники-вольноотпущенники, и прежде всего Нарцисс. Доверенное лицо императора, но одновременно и пособник Мессалины, он по коварству не имел себе равных. Хитрец заранее подсчитал, кто поддержит императрицу в заговоре против Клавдия, и убедился, что очень немногие встанут на ее сторону, причем все они – люди крайне ненадежные. Нарцисс не одобрял плана Мессалины, поскольку его вполне устраивал старый, уставший, легко управляемый Клавдий. Да и нетрудно было догадаться, что молодой тщеславный Силий, взойдя на престол, окружит себя своими людьми. С его приходом советников Клавдия не могло ожидать ничего хорошего. И Нарцисс, посоветовавшись с Паллантом и другими приближенными Клавдия, решил, что настало время разоблачить заговорщиков. Вооружившись доносами о похождениях Мессалины-Лициски, а также другими свидетельствами измены императрицы, секретарь отправился в Остию. Клавдий знал о любовных приключениях Мессалины – то ли ему доносили, то ли сам догадался, – но по обыкновению держался в стороне от бурной дворцовой жизни, предпочитая заниматься своим портом, маяком и строительством нового, самого большого зернохранилища. Однако ему и в голову не приходило, что Мессалина замышляла его убийство. Узнав от Нарцисса о заговоре, перепуганный Клавдий согласился искать защиты в лагере преторианцев. Придворный лекарь попотчевал императора успокоительной настойкой, Нарцисс же позаботился о том, чтобы никто не беспокоил его господина. Прежде всего он подумал о том, как воспрепятствовать Мессалине встретиться с мужем. Зная мягкое сердце Клавдия, готового простить жене любые сумасбродства, вольноотпущенник, опережая войска, поспешил в Рим… Солнце клонилось к закату, но пир, устроенный Мессалиной и Силием в императорских садах, был в самом разгаре, когда императрице доложили, что из Остии в Рим движутся войска. Мессалина во внезапном порыве страха припала к широкой груди любовника. Силий, предчувствуя неладное, но стараясь сохранять спокойствие, отстранил женщину. – Пойду на Форум, – сказал он, поднимаясь с пиршественного ложа. – Посмотрю, что там происходит. Провожая Силия взглядом, Мессалина вдруг заметила, что многие гости покинули свои места. Вскоре она осталась одна. Сад опустел в мгновение ока, даже слуги попрятались во дворце. Лишь верная Мирталия в нерешительности переминалась с ноги на ногу и бросала на свою госпожу встревоженные взгляды. – Беги в мою спальню, возьми черную тунику с золотым шитьем, позолоченные сандалии и жемчужное ожерелье, – велела ей Мессалина. – Извести мою мать о моем скором прибытии. Одень детей и веди их к ней. Поторапливайся! Опасаясь оставаться в императорском дворце, Мессалина решила укрыться в доме матери. Ей требовалось время, чтобы осмыслить происходящее и приготовиться к встрече с Клавдием. Она знала, что мягкосердечный супруг при виде ее слез не устоит и простит ей любые проступки. Но роковой просчет Мессалины состоял в том, что она все еще доверяла Нарциссу; вольноотпущенник же не мог допустить, чтобы встреча супругов состоялась. Секретарь Клавдия торжествовал. Наконец-то ему выпал случай отомстить всем врагам: и сенаторам, пренебрежительно отзывавшимся о нем, и приверженцам Мессалины, готовым свидетельствовать о его пособничестве императрице. Опасаясь, что Клавдий простит Мессалину, Нарцисс именем государя поспешно вершил суд и расправу во дворце на Палатине. Многие в тот день сложили головы. Последним погиб Гай Силий, не оказавший, впрочем, сопротивления и даже слова не произнесший в свое оправдание. Не прося у Клавдия помощи, Нарцисс уничтожил всех заговорщиков. Осталась одна только Мессалина. Призвав к себе верного слугу, секретарь передал ему подделанный приказ императора казнить Мессалину. Было прохладное утро, влажный туман еще окутывал сад, когда Домиция Лепида и Мессалина вышли на прогулку. В последнее время мать и дочь снова сблизились. Мессалина изменилась, она вновь стала ласковой и кроткой. В порыве нежности молодая женщина обняла мать. Топот, вдруг раздавшийся за оградой, вселил надежду в сердце Мессалины. Она подумал, что Клавдий призвал ее к себе. Но ворвавшиеся в сад преторианцы вели себя крайне непочтительно, а их центурион молча протянул своей недавней повелительнице остро заточенный кинжал. Смертельно побледнев, Мессалина в панике отступила назад, ища спасения у матери. – Возьми кинжал, – прошептала Домиция на ухо дочери. – Ты должна сделать это сама… Мессалина, подчинившись, взяла острый клинок, но не смогла вонзить его себе в грудь. – Это не больно, – обняв Мессалину, тихо сказала Домиция. – Ты ничего не почувствуешь… Но Мессалина слишком любила жизнь, чтобы проститься с ней столь скоро. Она сделала еще одну отчаянную попытку, но дрогнувшая рука не удержала кинжал – лезвие, расцарапав ей грудь, со звоном упало на камни садовой дорожки… Тогда, блеснув в лучах восходящего солнца, короткий меч центуриона молниеносно погрузился в сердце Мессалины, и молодая женщина со стоном упала в объятия матери. Клавдий не отдавал приказа о казни жены, но весть о ее кончине воспринял спокойно. Недавно он побывал в доме Гая Силия на Пинции. Знакомая роскошная вилла, окруженная Лукулловыми садами (гордость Валерия Азиатика, старинного друга Клавдия), пробудила многие воспоминания. И Клавдий разрыдался, как ребенок, увидев собственную мебель и даже личные свои вещи, украшавшие дом изменника Силия. С тех пор он больше не говорил о Мессалине. Несколько месяцев спустя Клавдий объявил, что утомлен воздержанием и желает взять в супруги самую благородную женщину Рима – собственную племянницу Агриппину, сына которой – Нерона – он давно усыновил. – Агриппина красивая, умная женщина, – сказал цезарь. – Опыт горькой юности и двух прежних браков научил ее многому. Надеюсь, что она станет Британнику хорошей мачехой. Мой мальчик нуждается в материнской ласке. Правда, для этого брака требовалось издать новый закон, допускающий кровосмешение, но сенат пошел на это с готовностью, и многие сенаторы, как если бы у них не было иных забот, едва ли не на коленях умоляли Клавдия нарушить злосчастный обет и вновь жениться для блага государства. Вскоре император нашел утешение в объятиях Агриппины, и с этих пор словно свежий ветер повеял над Римом. Никто больше не пытался перещеголять друг друга в распутстве, так что нравы улучшились и заметно смягчились. Агриппина велела доставить ей списки всех римских всадников и сенаторов и безжалостно исключила из них имена тех, кто славился безнравственностью или в чем-нибудь особо провинился. Клавдий, давно уже исполнявший обременительную для него должность цензора, благодарно принимал советы своей умной, искушенной в политике жены. Под влиянием Агриппины он воспрял духом и даже решил заняться государственными делами, в чем ему, как всегда, помогали верные Нарцисс и Паллант. 2. Изабелла, королева Англии В 1199 году в Валенсии, при дворе короля Кастилии, жили две прелестные маленькие принцессы – Уррака и Бланка. Девочки скучали в мрачном замке, а единственным их развлечением были песни и рассказы заезжих менестрелей о страшной резне, учиненной маврами, занимавшими в те времена Гренаду, Кордову, Севилью и крепость Гибралтар, которую неверные называли Джаб-эль-Тарик. Наслушавшись ужасных историй, принцессы по ночам дрожали от страха и горячо молили господа о том, чтобы Он покарал и изгнал из Испании кровожадных мавров. Такое времяпрепровождение нельзя было назвать ни беззаботным, ни приятным, однако в самой Валенсии ничего страшного, к счастью, не происходило: часы, дни и месяцы текли медленно, и девочки тосковали. И вот однажды ненастным зимним днем в Кастилию приехала Элеонора Аквитанская – мать английского короля и бабушка принцесс – и своим появлением вызвала переполох в замке. Старой королеве было уже восемьдесят, но, несмотря на преклонный возраст, она сочла необходимым повидаться со своим зятем Альфонсом VIII Кастильским, дабы обсудить с ним дело государственной важности. – Как вам, возможно, известно, – едва ли не с порога заявила королева, – мой сын Иоанн, недавно занявший престол незабвенного Ричарда, хочет подписать мирный договор с Филиппом Августом. Было бы неплохо скрепить этот союз еще и брачными узами, выдав замуж за Людовика Французского[2 - Людовик Французский, наследник престола, сын Филиппа II Августа и Изабеллы де Эно, его первой жены.] одну из ваших дочерей. Сначала Альфонс Кастильский, которого приезд тещи застал врасплох, несколько удивился той беззастенчивости, с какой английский монарх распоряжался судьбой своих племянниц, но, сообразив, что в один прекрасный день он, Альфонс, может стать свекром французского короля, согласно кивнул. – И на которой же из моих дочерей принц решил жениться? – спросил он пожилую даму. – Принц ничего решать не может, – резко ответила Элеонора, недовольная несообразительностью зятя. – Ему всего двенадцать лет, и за него все решения принимает отец. – Ну да, разумеется, – поспешно согласился Альфонс и тут же задумчиво произнес, украдкой поглядывая на тещу: – Значит, об этом надо спросить короля Франции, не так ли? – Совершенно верно, сын мой. Поскорее шлите гонцов в Париж, – сказала Элеонора и наконец улыбнулась покладистому Альфонсу. Вскоре в Валенсию прибыли послы французского монарха, получившие приказ доставить в Париж ту из принцесс, которая покажется им более привлекательной. Французам сразу понравилась старшая из сестер, и они уже готовились объявить, что Филипп Август остановил свой выбор именно на ней, когда Альфонс VIII торжественно произнес: – Принцесса Уррака! Услышав столь странное имя, послы смутились и повернулись ко второй девочке. – Принцесса Бланка! – представил Альфонс свою младшую дочь. Французы облегченно вздохнули. – Ваша старшая дочь очаровательна, однако королеву Франции так звать не могут. Поэтому мы имеем честь просить у вас, Ваше Величество, руки вашей дочери Бланки для нашего принца Людовика. В марте 1200 года Бланка простилась с сестрой и родителями и вместе с бабушкой отправилась во Францию. Но едва они прибыли в Бордо, как старая королева внезапно объявила внучке о своем горячем желании уйти в монастырь. Оставив принцессу на попечение архиепископа Эли де Мальмора, она поселилась в аббатстве Фонтевро, где покоились останки ее возлюбленного сына Ричарда Львиное Сердце. В мае Бланка наконец приехала в Нормандию и в одном из замков, построенных на берегу Сены, встретилась со своим дядюшкой Иоанном Безземельным. Отрядив гонца к Филиппу Августу и Людовику на противоположный берег реки, Иоанн сообщил им о прибытии принцессы. На следующий день, двадцатого мая, в шатре, установленном в поле, оба монарха должны были скрепить подписями и печатями мирный договор между Францией и Англией. – Женившись на принцессе Бланке, ваш сын станет моим племянником, – проговорил Иоанн, – и я обещаю вам, Филипп, передать Людовику все мои владения на континенте, если бог откажет мне в наследнике. Англия и Франция должны жить в мире. – Никогда больше мы не должны воевать, – согласился Филипп Август, и оба государя подписали договор. Однако долгожданную свадьбу на некоторое время пришлось отложить. Принца и принцессу было попросту некому венчать, потому что Папа Иннокентий III, разгневанный тем, что во французском замке Этамп уже много лет безвинно томилась королева Ингеборга, наложил на Францию интердикт и во всем королевстве запретил священникам совершать любые религиозные обряды. Принцу Людовику предложили отправиться в Англию, где он мог бы без всяких помех жениться на Бланке, однако предложение это показалось Филиппу Августу весьма подозрительным. И все же он согласился отпустить сына, но с одним условием: чтобы до возвращения молодых Иоанн Безземельный оставался во Франции. Короля Англии не оскорбило столь явное недоверие, и он с удовольствием принял «приглашение» Филиппа Августа, тем более что вовсе не собирался уезжать в Англию. Дело в том, что Иоанну нравилось жить на континенте. Через три месяца после своей коронации, которая состоялась двадцать седьмого мая 1199 года, он пересек море и провел осень и зиму в благословенной Аквитании. Иоанн давно правил Англией – еще с тех пор, как Ричард Львиное Сердце (бравый рыцарь и хороший трубадур, но никудышный монарх) оставил его регентом, отправляясь в 1190 году в крестовый поход в Святую землю. Прозванный Безземельным, Иоанн вступил на престол спустя полгода после смерти Ричарда, сраженного стрелой у стен замка Шалю. Поговаривали, что Ричард осаждал этот французский замок, желая отомстить королю Филиппу Августу за свое пленение в Германии. Умирая, он назвал новым королем Англии Иоанна, обойдя старшего брата и его юного наследника Артура Бретонского. Таким образом Ричард оставил Безземельному в наследство не только английское государство, но и неизбежные династические распри. Новый год и новый век Иоанн встретил в Бордо. Там он предавался увеселениям, которые устраивал для своего сюзерена один из его могущественных вассалов – Эймар Тайфер, граф Ангулемский. Весной граф собирался выдать замуж за Гуго Лузиньянского, графа де ла Марша, тоже бывшего вассалом английского короля, свою единственную дочь Изабеллу. Иоанн дал слово присутствовать на торжествах и даже обещал лично повести невесту к алтарю. Эймар Тайфер любил роскошь и очень гордился своим богатством, своим городом и красотой своей дочери. Пятнадцатилетняя Изабелла и впрямь была чудо как хороша – живая, грациозная, с огромными зелеными глазами. Но все ее достоинства с лихвой перекрывались одним недостатком: юная красавица буквально источала надменность. Годом раньше из многочисленных поклонников она сама выбрала себе в женихи Гуго Лузиньянского. Благородного происхождения, богатый и привлекательный – под стать невесте, – молодой человек был, согласно всеобщему убеждению, прямым потомком феи Мелюзины, а также наследником иерусалимских королей, что весьма льстило дочери графа Ангулемского. А поскольку Гуго к тому же нравился всем дамам в Аквитании, Изабелла тоже в него влюбилась. Казалось бы, юная невеста должна была с замиранием сердца ждать бракосочетания, но за год многое изменилось, и Изабелла больше не стремилась стать женой Гуго. Да, она была им увлечена, но увлечение прошло, как только бароны Аквитании, выступив против короля Ричарда, потерпели первое поражение. Верный себе английский монарх – за жестокость прозванный Львиное Сердце – прибыл в Ангулем, собираясь сурово покарать бунтарей. Многие головы упали бы с плеч, если бы не вмешательство Филиппа II Августа, пригрозившего Плантагенету немедленной расправой. Ричард, хотя и разгневался, был вынужден уступить и согласиться на переговоры. Однако они не состоялись, ибо английский король погиб. Аквитанские бароны вздохнули с облегчением, но Изабелла почувствовала себя униженной. Гуго Лузиньянский и ее отец потерпели постыдное поражение и теперь жизнью своей и всем своим достоянием обязаны были французскому королю. Гордая девушка стала относиться к жениху с еле скрываемым презрением, и ее не могло утешить даже обещание нового короля Англии почтить свадьбу своим присутствием. Первая встреча с Иоанном сильно разочаровала Изабеллу. Дочь графа Ангулемского надеялась увидеть копию Ричарда Львиное Сердце, красоту и отвагу которого воспевали менестрели, а перед ней предстал тридцатичетырехлетний толстяк с заурядной внешностью. Глаза у него бегали, а губы кривились в неприятной улыбке. Вдобавок оказалось, что при ходьбе он виляет бедрами, а Изабелла этого не выносила. Однако корона красит любого, и девушка решила не замечать недостатков короля. Она даже была бы готова вовсе забыть о них, если бы не присутствие ревнивого Гуго, постоянно напоминавшего, что он – ее жених. Молодой граф волновался, поскольку знал, что незадолго до поездки на континент Иоанн развелся с женой, Гадвизой Глочестерской, и в надежде пополнить казну подыскивал себе невесту побогаче. Встреча Иоанна с Изабеллой протекала согласно канонам придворной галантности, изобретенной Элеонорой Аквитанской еще до того, как она стала английской королевой. Изабелла, присев в глубоком реверансе, склонила головку – словно цветок, поникший от жгучих лучей солнца; Иоанн же, пораженный ее красотой, на время лишился дара речи. Придя в себя, он приветствовал девушку, вспомнив все правила кодекса любви, придуманного его матерью для салона в Пуатье.[3 - Этот салон, насчитывавший двадцать дам, а также несколько трубадуров и кавалеров, известных своим умением ухаживать за женщинами, Элеонора создала для того, чтобы изучать проблемы любви. В основу его и был положен вышеупомянутый кодекс, состоявший из тридцати одной статьи и начинавшийся известным изречением: «С браком не кончается любовь».] За трапезой, сидя бок о бок с Изабеллой, Иоанн был сама любезность, чего жених не замечать не мог. Гуго сидел подавленный, озабоченно грызя ногти, но терпение его вскоре иссякло. Вскочив из-за стола, он напомнил девушке, что ее будущий супруг – он, Гуго Лузиньянский… – Разве, будучи невестой, девушка должна проявлять непочтительность к другим мужчинам, тем более к самому королю? – ответила жениху Изабелла словами из кодекса любви. – Если вы столь ревнивы, вам следует жениться на уродине… Через несколько дней Иоанн уехал на переговоры с Филиппом Августом. Переговоры эти окончились весьма удачно: был подписан мирный договор, скрепленный браком Людовика Французского и Бланки Кастильской, племянницы английского короля. И вот уже Иоанн спешит обратно в Ангулем, чтобы, выполняя обещание, данное графу Тайферу, повести к алтарю его дочь. Ранним утром из домов, украшенных разноцветными флажками и гербами графов Ангулемских и Лузиньянских, высыпали горожане. Все они направлялись к белому, недавно построенному собору святого Петра. Стражники, вытянувшись цепью, сдерживали напор толпы. Солнечные лучи, проникая внутрь храма сквозь каменное кружево главной розетки, усиливали свет сотен свечей, создавая золотистый фон для фигур священников, застывших на пороге собора. Когда в конце улицы появился конный кортеж, раздались приветственные крики и здравицы. Так горожане встречали графа Эймара, его красавицу дочь и короля Иоанна, оказавшего своему вассалу великую честь. Мало кто обращал внимание на Гуго Лузиньянского. Лишь давние поклонницы глядели ему вслед, сожалея, что не они оказались на месте невесты… У лестницы, ведущей к дверям собора, всадники спешились, и Иоанн, взяв невесту за руку, стал медленно подниматься по усыпанным цветами каменным ступеням. Под торжественные звуки органа и громкие песнопения они вступили под своды храма. Рука девушки дрогнула в королевской длани. Ничего не видя вокруг, Изабелла думала о короле. Она чувствовала себя королевой. Как же ей хотелось, чтобы путь к алтарю растянулся на многие лье! Какая жалость, что она опрометчиво обручилась с Гуго до того, как повстречалась с Иоанном! Словно отвечая на безмолвную мольбу Изабеллы, Иоанн, остановившись у алтаря, не пожелал отпускать ее руку. В первый и последний раз в жизни он проявил настоящую решительность. Епископ с трудом поверил своим ушам, когда прозвучало повелительное: – Объявляю о своей воле немедленно взять в жены сию юную девицу! Поднявшийся шум заглушил ответ растерянного прелата. Граф Эймар застыл в недоумении, а Гуго, побагровев от гнева, бросился на соперника. К счастью, его вовремя остановили ангулемцы, и кулак жениха не нанес оскорбления Его Величеству. Иоанн, не преминув напомнить, что вассалы обязаны беспрекословно повиноваться своему сюзерену и быть благодарными за оказанное им высочайшее благоволение, преклонил колени, заставляя Изабеллу сделать то же самое. А что же она? Юную невесту такой поворот событий нимало не удручил, напротив, она попросила отца не прекословить королю, а несостоявшемуся мужу посоветовала смириться с поражением. Гуго, в бешенстве проклиная венценосного разлучника, выбежал из храма. Епископу пришлось обвенчать Иоанна Безземельного, короля Английского, и Изабеллу Ангулемскую, уже стоявших на коленях у алтаря. Сразу после церемонии Иоанн в сопровождении немногочисленной свиты вместе с юной женой сел на коня и поспешно покинул Ангулем. Смельчаком он никогда не был и теперь не желал рисковать жизнью, полагая, что оскорбленный жених, горя жаждой мести, может призвать своих рыцарей к оружию. Пышной свадебной трапезой пришлось пренебречь. Изабелла и ее супруг, глотая дорожную пыль, торопились в Шинон, где и провели брачную ночь. Ах, эта желанная ночь! По крайней мере, такой она была для короля Иоанна; Изабелла же, оказавшись в объятиях малознакомого тучного мужчины, вдруг с сожалением подумала о прекрасном Гуго. Сначала в Шиноне, потом в Нормандии и наконец в Вестминстере и Виндзоре она считала дни, с нетерпением ожидая завершения затянувшегося медового месяца. Супружество разочаровало ее. Сутками напролет Изабелла томилась взаперти, ибо король не разрешал ей выходить из опочивальни даже тогда, когда восполнял едой силы, истраченные в постели. Однако Иоанн не мог полностью отказаться от своих монарших обязанностей, посему время от времени Изабелла все же стала покидать свои покои, дабы сопровождать супруга в поездках по стране. Ревнивый и злобный Иоанн ни на мгновение не оставлял жену одну и любого, на ком Изабелла остановила взгляд, немедленно предавал мучительной смерти. Молодая женщина, жалея придворных красавцев, опускала очи долу, опасаясь навлечь на них беду. Иоанн так усердствовал в исполнении своих супружеских обязанностей, что к октябрю, когда голову Изабеллы наконец увенчала вожделенная корона, она мечтала лишь о покое. Молодая королева уже поняла, что жестокий, лживый и слабохарактерный Иоанн был самым обыкновенным тираном. В довершение всего он оказался трусом. От всех жизненных невзгод он искал забвения в объятиях жены… Тем временем из Ангулема приходили неутешительные вести. Возглавив мятеж баронов в Пуату, Гуго Лузиньянский предал своего сюзерена. Отвергнутый жених намеревался завоевать английские владения на континенте и присоединить их к французской короне. Однако благодаря мужеству и самоотверженности войск Иоанна этого не произошло, хотя Гуго, разбитый, но не усмиренный, призвал на подмогу Филиппа Августа. Давняя вражда вновь разгоралась, словно и не было мирного договора между Францией и Англией. Вдруг вспомнив о том, что Иоанн, герцог Нормандский, вступив на английский престол, не принес вассальной присяги своему французскому повелителю, Филипп Август вызвал его на суд пэров Франции. Иоанн не подчинился, несмотря на уговоры Изабеллы, твердившей, что Филиппу следует объявить войну, а взбунтовавшихся баронов – примерно наказать. Но ее супруг наотрез отказывался переплыть Ла-Манш, поскольку не питал иллюзий насчет своих полководческих талантов. К тому же он ненавидел походную жизнь. – Лучше подождем, радость моя, – сказал он жене. – Говорят, что Гуго Лузиньянский собрался жениться, а это значит, что спокойствие воцарится само собой… – Как это – собрался жениться?! – вознегодовала Изабелла, которую странным образом потрясла неожиданная новость. – Давно пора, – презрительно заметил Иоанн, бросив на жену ревнивый взгляд. Изабелла нахмурила брови. Она не допускала и мысли о том, что ее можно забыть и уже тем более на кого-то променять. Молодая женщина искренне считала, что мужчина, которого она хоть на мгновение одарила своей благосклонностью, обязан вечно хранить ей верность. Она, словно бы забыв, что бросила жениха у алтаря, долгими бессонными ночами представляла, как безутешный Гуго с крепостной стены своего замка с тоской глядит в сторону далекой Англии… – Какая наглость! – воскликнула Изабелла, неукротимое воображение которой рисовало теперь совсем иную картину: Гуго, обнимая прелестную девушку, с улыбкой клянется ей в вечной любви… В то время как она, Изабелла, вынуждена день за днем терпеть домогательства опостылевшего мужа! Тут красавица вдруг спохватилась, вспомнив о стоявшем рядом супруге. – Невероятная наглость! – повторила она с не меньшим пылом и добавила: – Как он посмел бунтовать против своего короля! Отношения с Францией все больше обострялись. Иоанн опять отказался явиться на суд пэров, особо вознегодовавших после убийства Артура Бретонского, племянника Филиппа Августа. В смерти этого молодого человека, заявившего о своих правах на английский престол, обвинили Иоанна. Но даже весть о том, что Филипп получил из рук аббата в Сен-Дени орифламму, чтобы идти на Англию войной, не заставила Плантагенета покинуть Лондон. Вскоре было получено известие, которого и следовало ожидать: Капетинг лишил английского короля его владений на севере Франции. В 1204 году с падением Шато-Гайара, крепости, любовно возведенной Ричардом Львиное Сердце, пала вся Нормандия. Про мирный договор, заключенный благодаря усилиям Элеоноры Аквитанской, давно позабыли, и даже две невесты, ее стараниями ставшие королевами в двух враждующих государствах, ни разу не вспомнили о нем. А тем временем старая королева в возрасте восьмидесяти двух лет скончалась в Фонтевро и навечно упокоилась под величественными сводами старинной обители рядом со своим возлюбленным сыном Ричардом Львиное Сердце. Теперь некому было ратовать за мир. Изабелла негодовала. – Вы не король! – с презрением бросила она в лицо мужу. – И даже не мужчина! Но Иоанн только потянулся и зевнул. – Что вам за дело до земель, которые Филипп рано или поздно все равно бы отвоевал? Разве без них у вас мало владений? – спросил он. Такого малодушия Изабелла стерпеть не смогла. Обладая отвагой мужчины, она рвалась в бой. И для начала заперлась в своей спальне. Однако это нисколько не помогло: вместо того, чтобы объявить войну Франции, Иоанн занялся дверью, которую отказывались для него открыть. Каждый вечер он умолял, требовал и даже угрожал взломать злосчастную дверь, но неизменно слышал в ответ: – Перед лицом Всевышнего я поклялась жить в чистоте, пока супруг мой мечом не завоюет земли Филиппа Французского. Если же муж силой заставит меня изменить обету, я наложу на себя руки… Так говорила Изабелла, втайне уже решившая отгородиться от Иоанна более надежной преградой, чем несколько дубовых досок. Вскоре она покинула замок, по веревочной лестнице спустившись из окна своей опочивальни, и с несколькими верными людьми отплыла во Францию. Мужу она сообщила, что, оскорбленная его бездействием, уезжает к отцу в Ангулем и будет жить в Бордо. В родном доме Изабелла почувствовала себя счастливой: наконец-то она обрела свободу! К тому же королева прекрасно знала, что за годы замужества она ничуть не подурнела, а, напротив, родив двоих детей, обрела приятную округлость форм. Молодые люди в Ангулеме, как и прежде, теряли из-за нее головы. Самым настойчивым из них оказался Жоффруа де Ронкон, когда-то уже предлагавший красавице свое сердце. Молодой и красивый Жоффруа блистал отвагой, и Изабелла, недолго думая, упала в его объятия. С ним она познала прелесть измены и поняла, какую ошибку совершила, храня верность Иоанну. Однако Жоффруа быстро наскучил Изабелле, и молодая женщина обратила свой взор на других мужчин. На какое-то время предметом ее вожделений стал поэт по имени Савари де Молеон… Вскоре его место занял следующий любовник… Но одно дело – изменять Иоанну, и совсем другое – расстаться с ним навсегда. Английская корона не утратила для Изабеллы своей притягательности, поэтому стоило королю явиться в Бордо и призвать к себе супругу, как Изабелла, мгновенно позабыв о всех своих увлечениях, поспешила к мужу, заставив его прождать всего две недели. Напрасно Эймар Тайфер, беспокоясь за дочь, пытался удержать ее от столь опасного шага. Он ошибался, а Изабелла оказалась правой: ей ничто не угрожало. Иоанн, уже не чаявший увидеть жену, встретил ее с превеликой радостью. – Прости меня, любовь моя, – прошептал он. – Я был не прав. Изабелла великодушно простила его и впустила в свою спальню. Иоанн был на седьмом небе от счастья, и про Филиппа Августа на время забыли… Новый медовый месяц венценосные супруги продолжили в Англии. Казалось, ничто больше не может помешать их счастью. Однако время меняет людей, и Изабелла, в первые годы замужества покорная и тихая, теперь не собиралась отказывать себе в удовольствиях, к которым привыкла в Ангулеме. В отчем доме она поняла, что значит властвовать над мужчинами, и научилась пользоваться этой властью, даже злоупотреблять ею. В Англии, среди тех, кто осмеливался ухаживать за нею, Изабелла выбрала графа Ковентри – красивого и обаятельного молодого человека, который вскоре оказался в ее постели. В своем алькове она теперь была безраздельной хозяйкой: Иоанну дозволялось посещать жену, только когда она сама этого желала. Опасаясь, что любимая королева снова сбежит к отцу, Иоанн сделал вид, что смирился со столь необычным требованием супруги. Но он вовсе не был глупцом. Ревнивый и недоверчивый английский монарх давно заподозрил неладное. Его насторожила внезапная потребность Изабеллы в уединении, и Иоанн распорядился следить за женой. Вскоре выяснилось, что в маленький замок в окрестностях Лондона, который в свое время Иоанн подарил супруге и который королева частенько посещала, исправно наведывается молодой граф Ковентри. Его визиты всегда совпадали с присутствием в замке Изабеллы. Других доказательств измены Иоанну не потребовалось… Однажды вечером королева обнаружила над своим ложем красавца Ковентри – связанного по рукам и ногам, задушенного, подвешенного вместо балдахина. Королева поспешно покинула некогда уютную загородную резиденцию и вернулась в Лондон, опасаясь и за свою жизнь. Однако король, удовлетворившись суровым предостережением, не позволил себе ни единого упрека, да и Изабелла ни словом не обмолвилась о страшной находке в своей опочивальне. Молодой граф исчез, и вскоре все о нем забыли… Но с тех пор супруги повели друг с другом странную войну: стоило Изабелле подыскать себе нового любовника, как его постигала участь графа Ковентри. Так было с молодым трубадуром из Гиени, так было с неким красавцем рыцарем… По мнению Иоанна, он нашел замечательный способ одновременно выказать супруге как свою осведомленность в ее делах, так и свое неодобрение. Упрекать ее вслух он не смел: любовь замыкала ему уста. После смерти очередного воздыхателя Изабелла на время сдалась и подарила мужу третьего ребенка, искренне сожалея о том, что нельзя переложить на Иоанна тяготы вынашивания и родов еще одного отпрыска королевской фамилии. Семейные дрязги отнюдь не способствовали процветанию Англии. Слежка за женой лишала короля покоя и отнимала время, столь необходимое для правления страной. На несчастных подданных английского монарха одна за другой обрушивались беды. В июне 1214 года в битве под Бувином англичане потерпели поражение, причем постыдное, ибо войска Иоанна, выступившего наконец против Филиппа Августа в коалиции с Оттоном Брюнсвиком, императором Священной Римской империи, многократно превосходили силы французов. Оскорбленные английские бароны принудили Иоанна подписать Великую хартию вольностей, а Папа Иннокентий III пригрозил низложить бездарного монарха. Бароны даже заявили, что не желают больше подчиняться Иоанну Безземельному, и предложили корону Плантагенетов французскому государю. Филипп Август согласился взойти на английский престол и послал свои войска в Англию, но папский легат в Париже, кардинал Гулон, посоветовал ему не вмешиваться в чужие дела. Опасаясь осложнений в отношениях с Римом (а Филиппу Августу было чего опасаться, поскольку сам он пережил отлучение от церкви, а на его королевство была наложена епитимья), французский монарх внял увещеваниям папского посла. Однако принц Людовик, наследник престола, не поддержал отца. – Ваше Величество, – сказал он, – английская корона по праву принадлежит мне. Разве вы забыли, что супруга моя Бланка – внучка королевы Элеоноры и дочь родной сестры короля Иоанна – может наследовать английский престол? Я же не вправе отвергать королевство, составляющее приданое моей жены… И двадцатого мая Людовик с флотом в шестьсот кораблей покинул Кале, устремившись к Дувру. Второго июня принц уже был в Лондоне. Жители английской столицы восторженно встретили Людовика, а бароны в Вестминстерском аббатстве торжественно поклялись ему в верности. Приняв присягу, принц обосновался во дворце, считая себя полноправным властелином Англии. Иоанн, вынужденный покинуть свою столицу, кипел от злобы. С ним случались нервные припадки, которые приближенные приняли за первые признаки сумасшествия. Но то был лишь бессильный гнев трусливого короля. Изабелла чувствовала себя униженной и оскорбленной. Муж вызывал у нее одно лишь омерзение. Опасаясь за свою жизнь, он пустился в бегство, принуждая жену следовать за ним по всей стране. Возмущению Изабеллы не было предела, а тут еще король в спешке потерял свою золотую корону, утонувшую в болотах графства Линкольн. В наказание Изабелла немедленно закрыла перед ним двери своей спальни, и Иоанн, дабы утешиться, стал есть и пить за четверых. Путешествуя по стране, Изабелла собирала сторонников, готовых поддержать ее в борьбе за английский престол. При одной мысли о том, что английскую корону – если ее удастся найти! – наденет француз, ей становилось дурно. Разве она не подарила англичанам наследника престола? Однако при живом муже ей было трудно уговорить баронов поддержать наследного принца Генриха… И тут, словно осознав, что он больше никому не нужен, Иоанн Безземельный внезапно скончался. Семнадцатого октября 1216 года он съел на ужин густой навар из персиков, замоченных в вине и сидре; ночью у него начались колики, и наутро он умер. Впрочем, поговаривали, что короля отравили… Десятилетнего Генриха привезли в Глочестер, где его немедленно короновал папский нунций. У английских баронов не было причин ненавидеть ребенка, более того, они рассчитывали воспользоваться малолетством монарха, поэтому Людовика Французского поспешно покинули те, кто пригласил его в Англию и присягал ему на верность. Однако Людовик, вместо того чтобы внять голосу разума и вернуться во Францию, решил защищать свои права на английский престол. Отстаивать корону помогала мужу Бланка. Она собрала флот, который под предводительством Евстахия Монаха, знаменитого пирата, выплыл из Кале, направляясь к английским берегам. Но на этот раз счастье изменило пирату: в морском бою он потерпел поражение, и Людовик был вынужден вернуться во Францию, потеряв надежду воцариться в Англии. Вскоре, однако, судьба подарила ему французскую корону, ибо в июне 1223 года скончался Филипп Август. Через несколько дней в Реймсе состоялась коронация Людовика VIII и Бланки Кастильской. А Изабелла? Она стала королевой-матерью, но в Англии у нее не было сторонников, и спустя три года после смерти супруга Изабелла вернулась в родной Ангулем. Узнав, что Гуго Лузиньянский тоже овдовел, она решила наконец осчастливить бывшего жениха. Но судьба к Гуго не благоволила, и счастья с Изабеллой он не нашел. Ему пришлось смириться с тем, что женился он на властной и непредсказуемой женщине, которая относилась к мужу как к слуге. Время шло. Людовик VIII скончался, и на французский престол взошел новый государь – Людовик IX, в будущем прозванный Святым. Опасаясь потерять власть, Бланка Кастильская сама подыскала юному сыну супругу – принцессу Прованскую Маргариту, которую Людовик полюбил всем сердцем. И вскоре опасения Бланки стали сбываться: Маргарита пожелала править вместе со своим супругом. Тем временем сестра Маргариты, Элеонора Прованская, стала невесткой королевы Изабеллы, выйдя замуж за Генриха III. Умная и властолюбивая Элеонора имела огромное влияние на своего супруга, интересовалась всеми делами королевства, принимала важные решения и давала ценные советы сановникам и министрам. О своих успехах она писала Маргарите. Восхищаясь сестрой и немного завидуя ей, молодая французская королева пыталась играть активную роль в политике страны и втайне от свекрови часто принимала английских послов, а также самостоятельно решала кое-какие вопросы. Обе королевы-матери, Бланка Кастильская и Изабелла Ангулемская, судьбы которых столь странно и причудливо сплелись, не без сопротивления, но все же были вынуждены уступить место молодым. Франция, в течение многих лет раздираемая войнами, переживала расцвет. Развивались ремесла, торговля и сельское хозяйство, везде царили порядок и закон, дороги стали безопасными, а королевские финансисты так хорошо вели дела, что Людовик IX мог уменьшать и даже отменять налоги. Увы, благополучие страны вскоре пошатнулось, и случилось это по вине Изабеллы Ангулемской. В июне 1241 года Людовик подарил своему брату Альфонсу, к тому времени достигшему совершеннолетия, Рыцарский орден и вручил акт о владении графством Пуатье. Событие это отмечалось весьма пышно, а когда празднества подошли к концу, король с Альфонсом прибыли в Пуатье, чтобы аквитанские вассалы поклялись в верности королевскому брату. Среди давших клятву верности был и Гуго Лузиньянский, граф де ла Марш, не подозревавший о том, скольких неприятностей будет ему стоить этот вассальный поклон. Изабелла Ангулемская встретила супруга градом упреков: – Как вы посмели присягать на верность какому-то принцу, если Пуатье – моя вотчина?! – сердилась на мужа завистливая и властолюбивая женщина. – Разве вы забыли, что я не просто графиня Ангулемская, но прежде всего королева Английская, мать правящего Англией государя?! И никому никогда я не стану подчиняться! Гуго, поддавшийся ее наущениям, собрав отряд, вернулся в Пуатье и объявил Людовику, что отказывается от присяги и готов сражаться за свои права. Поскольку короля сопровождала небольшая свита, он счел разумным не противоречить Лузиньяну и вместе с графом отправился в его владения. После двух дней переговоров, ознакомившись с требованиями Гуго, Людовик согласился принять условия графа де ла Марша. Довольный победой, Гуго вернулся к жене, но застал супругу в ярости. Она явилась в покои, которые недавно занимал французский король, приказала вытащить из сундуков все одежды и посуду, а из покоев – мебель, словно хотела изгнать из города даже дух королевского присутствия, и отправила все это в Ангулем. Огорченный и озадаченный, граф, ничего не понимая, с опаской взирал на супругу. – Дорогая, объясните, в чем дело? – тихо спросил он. – Выйдите вон, – завопила в ответ Изабелла. – Подлый, ничтожный человек, вы так и не поняли, что вас лишили наследства?! Оставьте меня, я не желаю вас видеть! И рассерженная Изабелла уехала в Ангулем. Прошло дней пять, графиня не возвращалась, и обеспокоенный граф поспешил в Ангулем. Но своенравная Изабелла запретила пускать мужа в замок, и целых три дня Гуго гостил у тамплиеров. Наконец один из монахов устроил ему встречу с женой. – Дорогая, – нежно обратился Гуго к Изабелле, – я ничего не понимаю. Скажите, почему вы столь глубоко возненавидели Людовика? – Разве вы забыли? – внезапно разрыдалась Изабелла, – что в Пуатье мне три дня пришлось дожидаться, пока король соизволил принять меня? А когда в конце концов меня допустили к нему, то я нашла его в спальне? Людовик сидел на одной половине ложа, а Маргарита – на другой вместе с графиней Шартрской, которой она все время что-то шептала на ухо. Они не поднялись, когда я вошла, и даже не предложили мне сесть! Мне! Английской королеве! Они смертельно оскорбили меня! Я… Я не могу больше говорить об этом, мне слишком больно и обидно… Они унизили меня! Надеюсь, господь накажет их за мои страдания! Напрасно Гуго старался объяснить жене, что Людовик пошел на уступки, удовлетворив все требования его, графа де ла Марша. Изабелла стояла на своем и упорно призывала мужа взбунтоваться. Она очень кстати вспомнила о старом испытанном средстве – запираться в опочивальне и оттуда выдвигать свои условия. – Вы должны объявить королю войну, – требовала Изабелла, не открывая двери. – И немедленно! Гуго, послушный воле жены, возглавил лигу баронов, недовольных правлением Людовика. Созвав рыцарей, граф де ла Марш отправился в Пуатье и, представ перед графом Альфонсом, заявил: – Я не признаю вас своим сюзереном и отказываюсь от принесенной присяги. Под изумленными взглядами рыцарей, которые присутствовали при этой сцене, Гуго развернулся на каблуках и покинул замок. Итак, война, которой желала Изабелла, вскоре началась. Обещавшие содействие англичане высадились в Руане. Кровопролитные сражения следовали одно за другим, и в конце концов войска Людовика одержали победу. Обезумевшая от ярости Изабелла подослала к Людовику убийц, снабдив их ядом. Но заговор раскрыли, и спустя несколько недель мятеж был окончательно подавлен. Английский король спешно отплыл в Англию, а Гуго с Изабеллой явились к Людовику, чтобы на коленях молить о прощении… Прощение было им даровано, но Изабелла опять почувствовала себя оскорбленной – она считала себя королевой и королевой решила умереть. Оставив мужа, она облачилась во вдовьи одежды и отправилась в аббатство Фонтевро. Через три года она скончалась и упокоилась рядом со своей свекровью – неутомимой Элеонорой Аквитанской, с которой она никогда не встречалась. Гуго Лузиньянский, потеряв ту, которую он боготворил, вместе с сыновьями, рожденными Изабеллой, отправился в Святую землю, чтобы принять участие в крестовом походе, объявленном Людовиком IX в июне 1248 года. Он погиб в битве под Думьятой… А вторая королева? Что сталось с Бланкой Кастильской? Отправляясь в крестовый поход вместе с женой, двумя братьями и отрядами рыцарей, Людовик возложил бремя королевской власти на плечи матери, провозгласив ее регентшей Франции. Королева-мать проводила сына до аббатства Клюни. Со слезами на глазах она попрощалась с Людовиком. Никогда больше они не увидели друг друга. Весть о кончине Бланки Кастильской застала Людовика в Яффе. Через несколько недель королевский флот покинул Палестину. Французский король после шестилетнего отсутствия возвращался домой… 3. Маргарита, Жанна и Бланка Бургундские – порочные принцессы Ночь на четырнадцатое марта 1314 года выдалась холодная, но, несмотря на ветер, яростными порывами налетавший с реки, парижане толпами прибывали на место казни тамплиеров. На небольшом Еврейском острове посреди Сены, где обычно мирно паслись коровы и козы, палачи соорудили огромный костер, на вершине которого, привязанные к столбам, стояли осужденные – Великий магистр Ордена рыцарей-тамплиеров Жак де Молэ и приор Нормандии Жоффруа де Шарнэ. От галереи королевского дворца костер отделяла лишь узкая протока, и ничто не мешало Филиппу Красивому, его сыновьям и членам Королевского совета наблюдать за казнью. Филипп IV стоял у самой балюстрады. Это был высокий, широкоплечий, атлетического сложения мужчина c белокурыми, чуть рыжеватыми, вьющимися волосами до плеч. Правильное, невозмутимо спокойное лицо государя поражало удивительной красотой, а огромные голубые глаза – неподвижным ледяным взглядом. Жак де Молэ повернул голову к королевской галерее. Взгляды Филиппа и семидесятидвухлетнего Великого магистра скрестились, будто эти люди (одного из которых вознесло над всеми право рождения, а другого – случайности судьбы) все еще мерились силой. Они неотрывно смотрели друг на друга, и никто не знал, какие мысли, чувства и воспоминания проносились в эту минуту в головах двух заклятых врагов. Король махнул рукой, и палач поднес пучок горящей пакли к куче хвороста, сложенного у подножия костра… Черный дым, столбом поднявшись вверх, закрыл обоих старцев, но вскоре ветер, раздувая пламя, рассеял едкую завесу, и глазам короля, его сановников и толпе парижан открылась жуткая картина: Жоффруа де Шарнэ, приор Нормандии, весь охваченный огнем, рвался прочь от рокового столба. Он кричал от нестерпимой боли, и на его побагровевшем лице явственно проступил длинный белый рубец – давний след удара мечом, полученного в жестоком бою с неверными. Великий магистр, задыхаясь в дыму, что-то говорил своему другу, видимо, пытаясь подбодрить его, но рев пламени заглушал его слова… Когда поленья осели, огонь взмыл вверх, и пламя охватило платье Жака де Молэ. В мгновение ока второй старец превратился в пылающий факел. Вдруг из пламенного ада послышался устрашающий голос: – Позор! Позор вам всем! Ибо здесь гибнут невинные! Великий магистр, пожираемый пламенем, по-прежнему глядел на королевскую галерею. Его громовой голос внушал ужас. Толпа попятилась… – Папа Климент! Рыцарь Гийом де Ногарэ! Король Филипп!.. Не пройдет и года, как я призову вас на суд божий, и воздастся вам справедливая кара! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена! Пророческий глас потонул в реве пламени. Еще несколько минут Великий магистр боролся со смертью, но веревки лопнули, и Жак де Молэ рухнул в бушующий огонь. И только поднятая вверх почерневшая рука с угрозой вздымалась к небесам… Парижане, напуганные проклятием тамплиера, застыли на месте, и лишь тяжелые вздохи и шепот выражали растерянность и тревожное ожидание толпы. Люди невольно обращали взоры к галерее, где все еще стоял король и неотрывно смотрел на обуглившуюся руку, застывшую в жесте, предающем проклятию. Сорокашестилетний, не знавший слабости король уже двадцать девять лет правил Францией. Немногословный по натуре Филипп с годами становился все молчаливее и молчаливее. Почти тридцать лет он наблюдал, как пресмыкались перед ним люди; по их походке, по глазам, по тону голоса он определял, чего они от него ждали и на что рассчитывали. Государь знал, сколь велико их тщеславие, а главное – чего каждый из них стоил. Умный, настойчивый и скрытный владыка, Филипп многими деяниями на благо королевства отметил свое царствование. И никогда король не усомнился в своей правоте, считая себя непогрешимым. Поэтому и осмелился он в завершение семилетнего судилища над Орденом тамплиеров отправить на костер, словно заурядного колдуна, самого Великого магистра. Испугало ли короля проклятие? Вряд ли. Скорее всего Филипп думал о том, как повлияет оно на настроение парижан. Когда богатый и могущественный Орден прилюдно уничтожали, народ откровенно злорадствовал. Но страшные слова проклятия, прозвучавшего с костра, могли сказаться на отношении подданных к своему государю… Так оно и случилось: с той ночи народ невзлюбил Филиппа Красивого. Неблагодарные французы с легкостью позабыли постоянную заботу, которую проявлял о них этот король, учредивший Генеральные штаты, отменивший крепостную зависимость селян от своих сеньоров, обуздавший знать, уравнявший в правах провинции, строивший крепости и поддерживавший мир. Зато все заговорили о том, что золотые монеты день ото дня становятся легче и стоят дороже, что бунты кончаются виселицами и что все должны беспрекословно покоряться королевской власти. И только два человека всегда поддерживали короля в его начинаниях: Ангерран де Мариньи, коадъютор, правитель королевства, и Гийом де Ногарэ, хранитель печати, канцлер Франции. Оба они присутствовали при казни, и одного из них – Гийома де Ногарэ – проклял тамплиер. Именно Гийом де Ногарэ, уроженец окрестностей Тулузы, вероятный последователь еретиков-катаров,[4 - Катары – члены религиозной секты, отрицавшие плотскую жизнь и практиковавшие самоубийства. Секта эта распространилась на юге Франции в конце XII – начале XIII века. Родители Ногарэ были ее членами.] бывший королевский судья сенешальства Бокер, ставший главным вершителем правосудия королевства и одним из советников государя, некогда поднял руку на престарелого Папу Бонифация VIII, отвесив ему пощечину латной рукавицей. Он же заправлял на протяжении семи лет страшным судилищем над тамплиерами, лично проводя допросы. Бесчувствием Ногарэ мог соперничать с заправскими палачами: он ни разу даже не побледнел, слушая мольбы о пощаде и предсмертные крики истязаемых жертв. Проклятие Жака де Молэ вызвало на его лице лишь саркастическую улыбку. Ногарэ пожал плечами: он исполнял свой долг и не усматривал за собой ни малейшей вины. Никогда еще во Франции не было столь сурового хранителя печати… Рядом с Филиппом Красивым, Мариньи и Ногарэ на балконе дворцовой галереи стояли три королевских сына. Увы, только один из них – средний, тоже Филипп, граф Пуатье, – радовал отца. Старший же – Людовик, унаследовавший от матери корону Наварры, уже получил в народе вполне заслуженное нелестное прозвище Сварливый. Глядя на своих сыновей, Филипп Красивый думал о законе первородства и о том, что природа не позаботилась об интересах французского престола. Ведь чего только не натворит, став королем, его старший сын Людовик!.. Лишь отдаленно напоминая внешностью отца, узкоплечий, со впалой грудью и потухшим взором, мелочный, злобный, неуравновешенный и скудный умом, наследный принц обладал тщеславием павлина, страшно гордился своей наваррской короной, не проявлял интереса ни к чему, кроме игры в лапту, и, будучи уже семь лет женатым на прелестной женщине, сумел стать отцом одного-единственного ребенка, да и то девочки. Великодушием и отзывчивостью сердца Людовик тоже не отличался. Великий магистр тамплиеров был его крестным отцом, однако принц и пальцем не пошевелил, чтобы его спасти, более того, он с нескрываемым злорадством глядел на гибель Жака де Молэ. И все же страшное проклятие рыцаря повергло его в трепет… Филипп, граф Пуатье, прозванный за рост Длинным, был, напротив, человеком разумным и рассудительным. Обликом своим и душевными качествами он отличался от всех прочих членов королевского дома. В нем не было ни красоты и властности отца, ни тучности и запальчивости дяди Карла Валуа. Высокий, худощавый, с узким лицом, с неестественно длинными руками и ногами, Филипп говорил ясным, суховатым голосом, был скуп на жесты. Все в нем – тонкие черты лица, скромная одежда, вежливая, размеренная речь – свидетельствовало о решительном нраве, здравомыслии и о том, что голова властвует над порывами сердца. Отец выделял его среди сыновей и сожалел, что не Филипп унаследует корону. Увы, порядок, в котором дети появляются на свет, дело не родительское, а божье. Младший сын, Карл, граф де ла Марш, прозванный, как и отец, Красивым, был пока что всего лишь смазливым юношей с детской душой. К сожалению, ему было суждено остаться таким навсегда. Стройный блондин с нежным румянцем на щеках, он как две капли воды походил на короля в юности, однако принцу недоставало отцовской мужественности, спокойной властности. Он был подобен раковине – прекрасный снаружи, но пустой внутри. Страшная казнь привела Карла в ужас… – Вы довольны, брат мой? – обратился к Филиппу его высочество Карл Валуа, прервав невеселые мысли государя. – Нет, – ответил брату Филипп. – Я совершил ошибку. Прежде чем послать их на костер, я должен был приказать вырвать им язык… И, как всегда, невозмутимый, король в сопровождении Ангеррана де Мариньи и Гийома де Ногарэ покинул галерею. – Ну и вонища, – брезгливо морщась, сказал Людовик Наваррский. – Наконец-то и мы можем уйти отсюда… Вздохнув с облегчением, три королевских сына поспешили к своим женам; к тому времени все трое уже были женаты. Принцессы по праву считались первейшими красавицами королевства. Воплощение молодости и изящества, они своим появлением оживили унылую атмосферу двора, погруженного в печаль со времени смерти королевы Жанны. С тех пор прошло уже девять лет, но ни одной женщине не удалось завоевать суровое королевское сердце. Судьбе было угодно, чтобы Филипп полюбил ту, которую из высших государственных соображений предназначили ему в супруги, – Жанну Наваррскую, графиню Шампани. До свадьбы с Филиппом маленькая принцесса двенадцать лет жила в Венсенском замке. Она ежедневно видела своего жениха, который был старше ее на четыре года, и не скрывала своей любви к нему. – Ты самый красивый мальчик на свете, – говорила она Филиппу, забиралась ему на колени, гладила его длинные рыжеватые кудри и осыпала лицо поцелуями. Юная королева очаровывала всех своей обходительностью и добротой. Она подарила супругу дочь и троих сыновей, и Филипп вполне мог рассчитывать на продолжение рода… С кончиной Жанны Наваррской король не обращал внимания на женщин, храня целомудрие. И только своим юным невесткам невозмутимый Филипп способен был подарить улыбку. «Моим сыновьям повезло, – думал король, смотря на принцесс. – Я не только преследовал интересы короны, но и дал им прекрасных спутниц жизни». Маргарита Бургундская, королева Наваррская, супруга Людовика, приходилась своему сварливому мужу троюродной сестрой. Она была дочерью Робера II Бургундского, одного из верных советников короля, и Агнессы Французской, младшей дочери Людовика Святого и Маргариты Прованской. Принцессе исполнилось двадцать три года, и ее красота достигла высшего расцвета. Маленькая изящная брюнетка со смугло-золотистой кожей и огромными черными глазами, доставшимися ей в наследство от бабки-южанки, Маргарита напоминала Бланку Кастильскую и живостью характера, и любовью к музыке, живописи и нарядам, а также – не будем лукавить – любвеобильностью. У нее было восхитительное тело, и она отлично знала это. Нечастые и в большинстве своем церемониальные визиты маломощного супруга в спальню Маргариты не могли утолить чувственного аппетита молодой женщины, что, разумеется, не способствовало улучшению отношений между мужем и женой. При дворе поговаривали, что эти двое не благоволили друг к другу еще до брака, со временем же неприязнь переросла в глухую ненависть. Гордой и горячей Маргарите нужен был решительный и властный супруг, которому она могла бы повиноваться, Людовик же не отличался ни темпераментом, ни красотой, не блистал он и умом и не мог стать повелителем подобной женщины. Нетрудно вообразить, какой была их первая брачная ночь… Бракосочетание юной пары состоялось тринадцатого сентября 1305 года в Верноне, в долине Сены, всего в пяти лье от мрачной крепости Шато-Гайар, возведенной более ста лет назад Ричардом Львиное Сердце. Выбор места свадьбы не был случайным: Вернон составлял часть приданого Агнессы Французской, отец которой, Людовик Святой, любил этот городок, где специально для него выращивали салат, и часто навещал уютный вернонский замок. В день свадьбы дочери с Робером Бургундским он подарил Вернон Агнессе. Людовик и Маргарита не задержались в Верноне, они почти сразу уехали в Париж, где оба чувствовали себя увереннее и вольготнее. Молодые супруги уже шесть лет знали друг друга, они вместе росли, и их брачный контракт родители подписали в Лоншане еще двадцать восьмого февраля 1299 года. Тот же Лоншанский договор определил судьбы и младших королевских сыновей. Было решено, что Филипп Пуатье возьмет в жены Жанну Бургундскую, кузину Маргариты, дочь бургундского графа Отона IV и графини Маго д'Артуа – и вместе с ней получит Франш-Конте и титул пфальцграфа Бургундского. Карлу же, младшему сыну короля, обещали малышку Бланку, младшую дочь Маго и Отона, родную сестру Жанны. Вторую и третью свадьбы праздновали в замке Кобрей в 1307 и 1308 годах. Ту и другую – к нескрываемому удовольствию молодоженов. Филипп Длинный, прозванный также Умным, едва ли не с первого взгляда полюбил изящную, породистую Жанну, пепельную блондинку, отличавшуюся разумным поведением, сдержанностью манер и неброскими изысканными туалетами. Жанна отвечала мужу взаимностью и родила ему пятерых детей: четырех дочерей и сына, к великому огорчению родителей умершего во младенчестве. Красавчик Карл был без ума от своей Бланки – пухленькой, светловолосой, розовощекой и шаловливой. При золотистых волосах у Бланки были – редкие для блондинок – карие глаза. Красные полные губы обнажали в улыбке ровные белоснежные зубы. Бланка страстно любила наряжаться и в этой своей страсти теряла чувство меры. Она обожала непомерно большие чепцы, прикалывала к воротнику, манжетам и поясу бесчисленное множество драгоценных пряжек и брошей. Платья ее были сверху донизу расшиты жемчугом и золотым позументом. Но Бланка была так мила, что ей прощали любое безрассудство. Она всегда улыбалась, всегда была довольна собой и радовала все взоры. Три принцессы-кузины целыми днями не расставались, развлекаясь стихами менестрелей, устраивая балы и торжества по любому поводу. Их жизнь походила на бесконечный праздник. Королю нравилась Маргарита, ее красота, улыбка и смелость, с которой старшая невестка высказывала свои суждения, и Филипп был рад, что именно она станет французской королевой. Получив титул королевы Наваррской, Маргарита образовала собственный двор и стала пользоваться полной свободой, тем более что Филипп Красивый, приобретя у графа Амори де Неля за семь тысяч Нельский отель, пожаловал его в качестве резиденции своему старшему сыну. Все три принцессы предпочитали дворцу на Ситэ или старому Лувру Нельский отель, который вполне мог считаться дворцом. Он состоял из двух отдельных строений: из отеля, возведенного сравнительно недавно прево Парижа, и из помнившей времена Филиппа Августа высокой зубчатой башни, поднимавшейся прямо из вод Сены. Башня эта служила кладовой и помещением для кордегардии. В страшную ночь сожжения тамплиеров Нельская башня еще не пользовалась дурной славой. Поговаривали, правда, будто Жанна Наваррская, жена короля Филиппа, наделенная гораздо более бурным темпераментом, чем представлялось ее венценосному супругу, темными ночами встречалась там с любовниками – лодочниками с Сены и студентами, – которых приказывала утром безжалостно убивать; задушенные или с перерезанным горлом, они находили могилу на дне реки. Но это были лишь нелепые слухи, не имевшие ничего общего с действительностью, ибо королева Жанна не могла предаваться любви в чужих владениях. К тому же королева всегда предпочитала Лувру Венсенский замок, где прошло ее детство; там она и скончалась внезапно второго апреля 1304 года в возрасте тридцати двух лет, за полтора года до свадьбы своего старшего сына с Маргаритой Бургундской и за четыре года до того, как безутешный супруг ее приобрел Нельский отель вместе с башней, чтобы поселить там молодую наваррскую чету. Маргарита начала преобразования с переустройства королевского двора, куда теперь была допущена молодежь. Три принцессы придумали новую моду: они стали носить платья, юбки которых имели с одной стороны разрез во все бедро. При ходьбе мужскому взору внезапно открывалось гораздо больше, чем могла бы себе позволить любая благовоспитанная девица. Кавалеры, ослепленные мимолетным зрелищем, при виде икры или прекрасного бедра вздыхали, смущенно опуская глаза. Вскоре по Лувру поползла молва, что невестки короля не только красивы, но и хорошо сложены… Жизнелюбие трех принцесс создавало в королевском дворце атмосферу легкого опьянения и неутоленных страстей. Женщины стали кокетничать с мужчинами, с удовольствием принимая комплименты. Жены придворных, ревниво следя за своими мужьями, с нетерпением поглядывали на супругов трех бесстыдниц, но королевские сыновья хранили молчание. Один лишь государь хмурил брови в знак неодобрения, но зрелище, предлагаемое взорам неискушенных придворных, оказалось столь завлекательным, а три молоденькие озорницы были столь очаровательны, что неудовольствие на монаршем лице быстро сменялось снисходительной улыбкой. – Чтобы заставить короля улыбнуться, – говорили советники монарха, украдкой поглядывая на своего господина, – надо быть красивой, как мадам Маргарита. О, Маргарита была воистину прекрасна! Ее красота пленяла воображение любого мужчины. Небрежным жестом, мимолетной улыбкой принцесса могла зародить в мужском сердце самую смелую надежду. Взгляд ее восхитительных черных, бархатистых очей умел ласкать. Когда в сердце Маргариты вспыхнула страсть к Филиппу д'Онэ, она без труда заполучила его в любовники: молодой человек давно был от принцессы без ума. Д'Онэ были богаты, их владения Вемар и Онэ-ле-Бонди между Понтуазом и Люзаршем, а также обширные земли в окрестностях Гран-Мулена приносили огромные доходы. Старший брат Филиппа, Готье, уже будучи конюшим Филиппа Пуатье, заключил удачнейший брак, взяв в жены Агнессу де Монморанси, чей род восходил к первому христианскому барону Франции. – Будь осторожен, сынок, – напутствовал господин д'Онэ младшего сына, отправляя Филиппа ко двору Карла Валуа, королевского брата. – Не забывай, что чем богаче женщина, тем дороже она обходится мужчине. – Не забуду, отец, – ответил Филипп и вскоре убедился в правоте родителя. Разумеется, он не горевал по поводу денег – их у него было предостаточно. Когда речь пошла об удовлетворении страсти, золото в его глазах потеряло всякую цену. Филипп был счастлив. Маргарита, все чаще наведываясь в Нельский отель, приказала привести в порядок и огромную мрачную башню с узенькими продолговатыми окнами-бойницами и островерхой крышей. – Мне необходимо хоть иногда побыть одной, – заявила она. – Хочется поразмышлять в тишине, почитать молитвенник, полюбоваться видом из окна… Людовик Наваррский, зная сумасбродный нрав супруги, ничуть не удивился этой, казалось бы, странной прихоти. Он выделил деньги на обновление башни, не предполагая, что помогает жене превратить крепость в приют любви. Пока велись работу по благоустройству Нельской башни, любовники встречались в королевском дворце, где их покой охраняли посвященные в тайну Жанна и Бланка Бургундские. Обе принцессы, довольные, что участвуют в столь захватывающей интриге, дежурили в коридорах и у дверей комнат Маргариты, которая подробно рассказывала кузинам о своих встречах с любимым. Почти каждое утро три молодые женщины запирались то в спальне Жанны, то в опочивальне Бланки и с замиранием сердца слушали пикантные подробности любовных приключений старшей из них. Узнав, что у Филиппа есть старший брат, Бланка однажды заявила: – Готье будет моим! Более застенчивая Жанна не стала возражать, и на следующий день Филиппа попросили привести брата. Готье сразу понравился Бланке, которая увлекла его в свою спальню, откуда молодой человек вышел лишь ранним утром. Юная Бланка решила последовать примеру королевы Наваррской скорее из стремления поразвлечься, чем из-за неудовлетворенности собственным браком. Старший из братьев д'Онэ не обманул ее ожиданий – по привлекательности он не уступал Филиппу, да и, судя по словам Маргариты, в любви был столь же искушен… С тех пор покой любовников охраняла одна лишь Жанна, посвященная сразу в две тайны. Благодаря ей в течение трех лет никто во дворце не подозревал о том, что творилось по ночам в комнатах принцесс… Тем временем залы в Нельской башне стараниями Маргариты превратились в уютное любовное гнездышко, куда к ней и Бланке в отсутствие принцев, задержавшихся во дворце, могли наведываться братья д'Онэ. Под покровом ночи молодые люди через потайную дверь проникали в башню прямо с берега реки, чтобы под утро удалиться тем же путем, унося с собой новые восхитительные воспоминания. Жанна, так и не решившаяся обзавестись любовником, охотно покрывала сестру и кузину и даже помогала им. Она передавала амурные послания и следила, чтобы ничто не мешало свиданиям любовников. Все три принцессы отлично сознавали, что совершают страшное преступление, но надеялись, что Нельской башне удастся сохранить свою тайну. Однако же их надеждам не суждено было осуществиться… Людовик Сварливый, вернувшись домой после казни, вовсе не собирался искать забвения в нежных объятиях любящей супруги. Он предпочел утопить в вине страх, охвативший его после того, как он наконец осознал, что слова крестного отца относились и к нему тоже… Однако беда подстерегала короля Наваррского с неожиданной для него стороны: его не только прокляли, но и обесчестили, превратив в рогоносца. А как известно, рога легко носить, если о них не знать, в противном случае это украшение становится неподъемным… Не прошло и двух месяцев после гибели тамплиеров, как роковая ошибка принцесс обратила восторги любви в слезы ужаса и бесчестья. К раскрытию секретов Нельской башни оказалась причастной женщина – королева, опустившаяся до доносительства и превратившая в ад жизнь своих родных братьев. Для этого у нее должны были быть веские основания… Изабелла, королева Англии, дочь Филиппа Красивого, точная копия отца – та же ледяная красота, те же надменность, непреклонность, гордость и высокомерие, – узнав о прелюбодеянии принцесс, с трудом сохранила хладнокровие. Когда Изабелла смотрела на юных преступниц, в ее прекрасных голубых глазах горела ненависть. Уже пять лет прошло с тех пор, как отец, следуя политической выгоде Франции и собственному желанию видеть дочь королевой, обрек Изабеллу на незавидное существование. Став женой Эдуарда II Английского, она в тот же день превратилась в несчастнейшую женщину в мире, ибо супруг пренебрег ею. Новобрачный отнюдь не был ни стар, ни немощен. Эдуард, хвала Небу, отличался отменным здоровьем, и ко дню свадьбы ему исполнилось всего двадцать четыре года. Но ни горделивая осанка, ни высокомерный взор не могли обмануть внимательного наблюдателя, каковым по праву считался французский монарх. Молодой английский государь являлся полной противоположностью своему отцу Эдуарду I, прозванному «британским Юстинианом» и «молотом шотландцев». Эдуард II был, бесспорно, красивым мужчиной – атлетического сложения, подвижным и ловким, – но тело его, закаленное физическими упражнениями и игрой в мяч, почему-то не излучало силу: король был просто крупным и высоким. Неострые черты его лица говорили о безволии, линия яйцеобразного подбородка под вьющейся светлой бородкой не свидетельствовала ни об энергии, ни о властности, ни даже о чувственности. Шелковистая бородка не могла скрыть душевной слабости Эдуарда, который то беспричинно тер вялой рукой лицо, то размахивал ею, то теребил нашитые на камзол жемчужины. Голос, который он считал властным и суровым, часто изменял ему, несмотря на все старания. Спина, хотя и широкая, производила неприятное впечатление: линия от шеи до поясницы казалась неровной, волнообразной, мягкой, будто позвоночник гнулся под тяжестью торса. Трудно было не заметить нежных взглядов, которыми обменивались Эдуард и Питер Гавестон, приятель детства английского монарха, некогда мелкий дворянин, получивший от венценосного друга титул графа Корнуэльского и руку сестры графа Глочестера, Маргариты Клэр, одной из самых богатых наследниц в Англии. Какие заслуги вознесли Питера Гавестона столь высоко? Об этом давно судачили во всей Европе, и для Филиппа Красивого нравы Эдуарда не были тайной. Но разве можно отказать английскому королю и не отдать ему в супруги дочь лишь на том основании, что он предпочитает женщинам мужчин? Двадцать второго января 1309 года Филипп в Булони провожал шестнадцатилетнюю Изабеллу. Она взошла на борт корабля, украшенного флагами с французскими лилиями и английскими леопардами, и ласково улыбнулась отцу. Филипп, прощаясь, поднял руку. Он уже знал, сколь безрадостное супружество ожидало Изабеллу. Но государь выдал дочь замуж за другого государя, потому что этого требовали интересы страны. Все остальное в расчет не принималось. Путешествие по штормящему морю нисколько не походило на свадебное. К огорчению Изабеллы, Эдуард не проявил настойчивости в ожидаемых от молодожена посягательствах на целомудрие новобрачной. Вскоре выяснилось, что всю свою любовь король без остатка отдавал Питеру Гавестону, с которым не разлучался ни днем, ни ночью. Двадцать второго февраля на Изабеллу в Вестминстере возложили вожделенную корону. И тут молодая королева окончательно осознала, чем поступилась ради своего высокого положения. В памяти всплыли слова отца: «Мы рождены не для того, чтобы поддаваться личным горестям, Изабелла. Короли живут жизнью своего королевства и только в этом находят удовлетворение… разумеется, при условии, что они достойны своего высокого удела». Воспитанная в ревностном стремлении обладать короной, Изабелла получила желаемое, но плата оказалась невероятно высокой. Жизнь отвергнутой женщины, униженной и безвластной королевы наполнилась нестерпимой горечью. И только рождение сына вернуло ей силы. На пятый год брака Изабелла впервые посетила Францию, и все сразу заметили, как сильно она изменилась. Филипп Красивый пригласил зятя и дочь на торжества по случаю посвящения принцев в рыцари. В саду аббатства Сен-Жермен-де-Пре король устроил пир; гостей, расположившихся под шелковыми позолоченными навесами, обслуживали слуги, разъезжавшие на лошадях. Лицедеи разыгрывали забавные сценки, менестрели распевали песни. Развлечения продолжались всю ночь. На уличных перекрестках стояли бочки с вином. Общее веселье только ухудшало настроение Изабеллы, заставляя ее сравнивать свое несчастье с благополучной судьбой невесток. Окруженные восхищенной толпой придворных, принцессы в роскошных нарядах радовались каждой минуте жизни. Рядом с ними Изабелле приходилось делать над собой огромное усилие, чтобы скрыть безнадежное уныние. К тому же поведение принцесс она считала просто неприличным! Безумные наряды, в которых им почему-то дозволялось щеголять, вызывали неодобрение целомудренной Изабеллы. При мысли о том, что Маргарита в один прекрасный день станет французской королевой, Изабелла почувствовала укол зависти. Ее охватила бессильная ярость. Подумать только: ведь когда-то она любила своих веселых кузин! Помня об этом, Изабелла, отправляясь во Францию, приготовила для них подарки – три одинаковых, подбитых шелком, сплетенных из золотых нитей кошеля для милостыни; застежкой им служили три драгоценных камня, каждый величиной с ноготь большого пальца. Маргарита, Жанна и Бланка пришли в восторг от подарков английской королевы, но не спешили прицепить кошели к поясу, будучи донельзя избалованными всяческими подношениями. Изабелла ужасно оскорбилась, и это тотчас подметил ее кузен Робер д'Артуа – сопровождавший английскую королеву рыжеволосый гигант, которого, помимо огромного роста и недюжинной силы, отличали коварство и проницательность. Уже несколько лет Робер враждовал со своей теткой Маго, вдовой графа Бургундского, матерью Жанны и Бланки. Предметом спора стало графство Артуа, которое Маго унаследовала от отца, Робера II, и на которое ее племянник претендовал на правах внука того же Робера. В 1309 году король Филипп лично решил дело в пользу Маго, но строптивый Робер отказался подчиниться королевскому вердикту. Ненависть племянника к тетке распространилась и на ее дочерей, и Робер поклялся отомстить молоденьким невесткам Филиппа Красивого. Правда, его неприязнь к Маргарите понять трудно; возможно, он был к ней неравнодушен, она же отвергла его… Как бы там ни было, в Изабелле Робер нашел союзницу. – Мадам, – сказал он, – да будет вам известно, что будущая королева Франции скоро получит прозвище Маргарита Распутница… – О чем вы, Робер? – спросила Изабелла, подняв на кузена удивленный взгляд огромных голубых глаз. – Вы не ослышались, кузина, – кивнул рыжий великан. – Да и обе бургундские сестры не лучше Маргариты. – Как? Жанна и Бланка тоже распутны? – гневно уточнила молодая королева. – Бланка бесспорно, а вот Жанна… – Робер неуверенно махнул своей огромной ручищей. – Просто она более ловкая, – добавил он. – Вы уверены? – Изабелла поднялась со своего кресла с высокой резной спинкой. – Ваши братья, мадам, рогоносцы, все трое! – твердо заявил Робер. – Если это правда, – медленно произнесла королева, – я не потерплю подобного позора, не позволю, чтобы моя семья стала всеобщим посмешищем! Робер удовлетворенно хмыкнул: он сумел разжечь гнев в душе гордой Изабеллы. – У вас есть доказательства, кузен? Назовите имена! – потребовала королева. – Когда женщина тайком продает свои драгоценности, разве это не доказательство того, что она одаривает любовника или покупает себе сообщников? – Не всегда, – разочарованно скривила губы Изабелла. Робер поспешно пообещал выяснить все подробности и, добыв улики, известить английскую королеву о результатах своего расследования. И Изабелла согласилась на то, чтобы человек, который вместе с ее братьями (и, кстати, вместе с обоими братьями д'Онэ) получил некогда рыцарский пояс из рук ее отца, заделался соглядатаем и шпионом самого низкого пошиба – ибо ему предстояло подглядывать в замочную скважину женской опочивальни. Ненависть к невесткам победила муки совести… Робер д'Артуа рьяно принялся за дело. Впрочем, особо трудиться ему не пришлось, поскольку беспечные Маргарита и Бланка почти не скрывали своего расположения к братьям д'Онэ. Прогуливаясь в окрестностях Нельского отеля, Робер часто встречал и Филиппа, и Готье; увидев же у них на поясах одинаковые кошели – подарки английской королевы, – он получил и доказательство прелюбодеяния принцесс, и возможность отомстить ненавистной Маго. Уведомив обо всем Изабеллу, Робер принялся ждать нового визита английской государыни в родную страну. Принцессы же и представить себе не могли, что скоро, совсем скоро им снова предстоит встреча с Изабеллой. Две молодые женщины, за четыре года осмелевшие от своей безнаказанности, совершили непоправимую ошибку… В маленьком городке Клермон на Уазе королеву Англии встречали его высочество Филипп, граф Пуатье, и его высочество Карл Валуа. Брат и дядя сопровождали Изабеллу в Понтуаз, где в замке Мобюиссон ожидал ее отец, король Филипп. Над свитой французов, словно могучая башня, возвышался Робер д'Артуа. Приветствуя венценосную кузину, он нагнулся к ее носилкам. – Кто эти люди, что бесчестят корону Франции? – спросила Изабелла. – Они состоят в сопровождающей вас свите, мадам, – ответил Робер, улыбаясь. – Я хочу видеть их немедленно! – резко бросила королева. И Робер Артуа жестом подозвал братьев д'Онэ. – Королева изволила вас заметить, – лукаво подмигнув, сообщил им Робер. О да, королева сразу заметила одинаковые кошели, прицепленные к поясам братьев. Вечером в день приезда Изабелла встретила трех своих кузин с сияющим улыбкой лицом и любезно отвечала на их приветствия. А сразу после ужина она прошла с отцом в его кабинет. Король Филипп смотрел на дочь своим ледяным взглядом, ожидая, что она заговорит первой. «Сейчас я нанесу ему страшный удар, – подумала Изабелла, не смея начать разговор. – Если бы распутницей оказалась одна Бланка, я бы промолчала, но развратничает и Маргарита…» Выпрямившись в своем кресле, она решительно произнесла: – Отец, вы всегда говорили об уважении, которое должны питать к самим себе особы королевского рода. Именно забота о чести нашей семьи вновь привела меня во Францию… Филипп Красивый не сводил с дочери немигающего взгляда. – Так зачем же вы приехали, Изабелла? – поторопил он ее. Изабелла с трудом перевела дыхание. – Я приехала потому, – медленно проговорила она, – что жены моих братьев – развратницы, и сама мысль о том, что королева Наваррская, будущая королева Франции, оскверняет корону, которую носила ваша возлюбленная супруга и наша мать, стала для меня невыносимой… – Я знаю, что вы недолюбливаете ваших невесток, – перебил дочь Филипп. – Но причина вашей неприязни… – Моя неприязнь имеет основания, отец, – заявила Изабелла, гордо вскинув голову. – Личное счастье для королей – ничто, если речь идет о защите их чести. Об этом вы тоже часто говорили мне, отец. Позвольте открыть вам правду, которую от вас скрывают… Изабелла прервалась, словно ожидая слов одобрения, но король молчал. – Мне стало известно, – продолжила она спустя мгновение, – что Маргарита и Бланка взяли себе в любовники братьев д'Онэ, конюших графа Пуатье и нашего дяди Карла Валуа. Что касается Жанны, то никто не может назвать имени ее любовника, но скорее всего лишь потому, что она более ловко скрывает свою тайну. Однако доподлинно известно, что она поощряет забавы сестры и кузины, покровительствует им, помогает устраивать свидания с любовниками в Нельской башне. Об этом говорит весь двор, и только вы еще не… – Доказательства, Изабелла! У вас есть доказательства? – перебил дочь Филипп Красивый и предостерегающе поднял руку. И тогда английская королева рассказала ему историю с золотыми кошелями. – Я собственными глазами видела у поясов братьев д'Онэ свои подарки, – закончила Изабелла. Король молча поднялся с кресла. Изабелла ждала. – Пойдемте, – вдруг произнес Филипп. – Пойдемте к ним. Он резким движением распахнул дверь и пропустил дочь вперед. По длинному темному коридору они прошли в другое крыло замка Мобюиссон, где помещались покои трех королевских невесток. – Не изволите ли, – без всяких вступлений потребовал король, – показать мне кошели, которые вам подарила английская королева? – Я… я оставила свой в Париже, – пролепетала Жанна. – И я… – И я тоже… – подхватили Маргарита и Бланка. – Ну что ж… Раз вы оставили кошели в Париже, мы попросим братьев д'Онэ съездить за ними, – заявил Филипп Красивый, открыл дверь и велел привратнику немедленно позвать обоих конюших. Готье и Филипп д'Онэ, на долю которых выпало радостное детство и безоблачная юность, привыкли удовлетворять самые тщеславные свои желания и по праву считали себя баловнями судьбы. Немудрено, что пытки быстро сломили их. Накануне гарцевавшие в королевском кортеже, наутро они потеряли человеческий облик. Гийом де Ногарэ, жестокий и поразительно бесчувственный исполнитель королевской воли, ухитрившийся получить от рыцарей-тамплиеров самые невероятные показания, знал, как развязывать языки. «Тамплиеры держались достойнее», – подумал он, бросив последний взгляд на истерзанные тела братьев д'Онэ, и, больше не оборачиваясь, вышел прочь из пыточной камеры. Из старинного замка Понтуаз, превращенного в тюрьму, он направился в Мобюиссон, где его уже ждали король и члены королевской семьи. Филипп IV подал знак, и хранитель печати, развернув пергаментный свиток, стал читать запись допроса. Поначалу оба брата, как и подобало людям благородным, отрицали все обвинения, но очень скоро забыли о галантности. Все, что для виновных означало страсть, любовный пыл и наслаждение: месяц, когда принцессы вступили в преступную связь, дни встреч, ночи, проведенные в Нельской башне, имена слуг-сообщников – все было выставлено напоказ, обнажено, вскрыто. Каждое слово, произнесенное Ногарэ, полнило чашу стыда, которую суждено было испить трем королевским сыновьям. Людовика Наваррского терзала ужасная мысль, пришедшая ему в голову, когда он сопоставил даты встреч Маргариты с Филиппом д'Онэ и день рождения своей дочери: «Моя дочь… моя маленькая Жанна… возможно, она не моя…» Граф Пуатье старался не упустить ни слова из того, что читал Ногарэ. Хранителю печати так и не удалось вырвать у братьев д'Онэ признания относительно Жанны: оба отрицали, что у супруги Филиппа был любовник, и не могли назвать его имени. «Конечно, она играла гнусную роль сводни, – думал принц, – в этом нет сомнения, но сама…» На глазах молоденького Карла блестели слезы, хотя он изо всех сил старался их сдержать. – Бланка, моя Бланка, – прошептал он. – Они были вместе, когда проклял нас Жак де Молэ… Проклятие… Проклятие тамплиера сбывается… – Немедленно прекратите причитать, Карл, – сурово одернул сына Филипп Красивый и, повернувшись к хранителю печати, приказал бесстрастным тоном: – Ступайте, мессир де Ногарэ. Вы действовали как должно. Ногарэ безмолвно поклонился и покинул королевские покои. Воцарившуюся тишину нарушил Людовик Наваррский: – Скоро начнут говорить, что моя дочь незаконнорожденная! Недовольно хмурясь, король окинул сына ледяным взглядом. – Непременно, – холодно произнес он, – если вы сами будете кричать об этом на всех перекрестках. Лучше скажите нам, какую кару вы считаете нужным применить к вашей супруге? – Пусть умрет! – вскричал король Наваррский, теряя остатки самообладания. – Она – и обе другие тоже! – Вас ослепило горе, Людовик, – внезапно отозвался Филипп Пуатье. – На душе у Жанны нет столь великого греха, как у Маргариты и Бланки. Жанна не изменила супружескому долгу. Пусть ее заточат в монастырь, пусть она даже останется там до конца своих дней, если это необходимо ради чести короны, но пусть ей сохранят жизнь… – А что скажете вы, Изабелла? – поворачиваясь к дочери, спросил Филипп IV. – Падшая женщина, – ответила английская королева, – должна быть навечно отлучена от королевского ложа. И кара, постигшая ее, должна быть всенародной, дабы каждый знал, что преступление, совершенное супругой или дочерью короля, наказуется более сурово, чем преступление, совершенное женой любого из ваших подданных, Ваше Величество. – Благодарю вас. Справедливость свершится сегодня же перед вечерней, – заявил король, вставая из-за стола. Суд над принцессами-прелюбодейками состоялся спустя несколько часов в капитульной зале аббатства сестер-бенедиктинок в Мобюиссон. Король в короне на голове, со скипетром в руке восседал на троне, и лицо государя было еще холоднее, чем обычно, а взгляд – еще неподвижнее. Перед своим господином застыл в молчании весь королевский двор. На возвышении члены королевской семьи заняли места рядом с тремя несчастными принцами. Перед ними на каменных плитах стояли на коленях три принцессы, низко склонив обритые наголо головы. Под высокими сводами залы гулко зазвучал голос Гийома де Ногарэ: – Заслушав показания Готье и Филиппа д'Онэ, признавших существование любовной связи между ними и Маргаритой и Бланкой Бургундскими, повелеваю заключить последних в крепость Шато-Гайар и держать их там до конца их дней… Жанну, пфальцграфиню Бургундскую и графиню Пуатье, не уличенную в нарушении супружеского долга, однако повинную в преступном сообщничестве, – заточить в замок Дурдан и держать ее там до тех пор, пока король не решит иначе… Возвысив голос, хранитель печати продолжил после короткой паузы: – Готье и Филипп д'Онэ, как посягнувшие на честь особ королевского дома, будут оскоплены, заживо ободраны с кожи, четвертованы, обезглавлены и повешены на заре следующего дня. Так рассудил наш мудрейший, всемогущественнейший и возлюбленный государь. – Я чиста перед вами, Филипп, супруг мой! – Воцарившуюся в зале тишину нарушил полный отчаяния и муки голос Жанны Пуатье. – Это нам известно, и с вами поступили по справедливости и по закону, – ответил Филипп, следуя за королем, который покидал залу. Изабелла, спрятав руки в пышных складках своего платья, мерила принцесс холодным взглядом. На ее золотистых волосах сверкала маленькая корона. – Бог простит вам ваши прегрешения, – произнесла она на прощание. – Бог простит нас раньше, чем сделает тебя счастливой женщиной, – зло бросила Маргарита. – Ты никогда не узнаешь, что такое настоящая мужская любовь, ее сила, радость отдаваться и брать… Я познала такое наслаждение, перед которым все короны мира – ничто! Я ни о чем не жалею! А ты, должно быть, не очень-то привлекательна в постели, раз твой муж предпочитает мальчиков! Не знавшая любви королева повернулась к Маргарите спиной, делая вид, что не расслышала злобных слов своей кузины. Этой ночью в Мобюиссонском замке не спал никто: ни осужденные принцессы, ни их мужья, ни сам король. Не спала также Изабелла: слова, брошенные Маргаритой, звучали у нее в ушах. На заре за принцессами явились лучники, посадили женщин на три повозки, обтянутые черной материей, и позорный кортеж тронулся в путь. Несчастным принцессам предстояло еще присутствовать при казни братьев д'Онэ, которая должна была состояться на главной площади города Понтуаза. Еще издали принцессы увидели две виселицы, возвышавшиеся над помостом. Кишевшая вокруг толпа любопытных вдруг расступилась перед палачами в красных капюшонах и того же цвета плащах. Заплечных дел мастера и их помощники взошли на помост, и на площади сразу же стих многоголосый гул. В конце улицы появилась повозка – и принцессы узнали братьев д'Онэ. Ни Готье, ни Филипп не шевелились. Палачам пришлось столкнуть их на помост и раздеть донага. При виде обнаженных тел Бланка лишилась чувств, Жанна же, обезумев от ужаса, судорожно уцепилась за край повозки и закричала: – Скажите моему супругу Филиппу, что я не виновата! Я его не опозорила, не осквернила наше супружеское ложе!.. Но этот крик отчаяния унес майский ветер, привычный к более нежным звукам и менее острым ароматам, нежели запах свежепролитой крови… Казнь продолжалась около часа. Обезглавленные и изуродованные тела за подмышки были повешены на виселицы, и над ними уже закружилось воронье, когда три черные повозки медленно тронулись в путь. Стражники начали очищать площадь от толпы; горожане возвращались в свои дома, а палачи на глазах последних зевак принялись по обычаю делить одежду своих жертв. Таким-то образом великолепные кошели английской королевы попали в руки палачей. Никогда в жизни они и не мечтали о столь неслыханной удаче… Скромный ужин королевской семьи нарушил первый камергер. – Ваше Величество, – тихо произнес он, – из Карпантрасса прибыл гонец. – Пусть войдет, – повелел Филипп. Сделав несколько шагов в направлении короля и преклонив правое колено, гонец сказал: – Государь, Папа Климент скончался… Король и Гийом де Ногарэ, бледнея, невольно переглянулись… Замок Шато-Гайар высился на меловом утесе, господствуя над всей Верхней Нормандией. С тех пор как он перестал быть военной крепостью, его превратили в королевскую тюрьму. Он и стал местом заточения двух принцесс. В башне, служившей узилищем Маргарите и Бланке, имелись всего три высокие круглые залы, расположенные друг над другом и похожие до мелочей. Комнаты соединялись винтовой лестницей. В нижней дежурила стража; Маргариту держали в зале второго этажа, Бланку – в зале третьего. На ночь дверь на середине лестницы запиралась, разделяя покои принцесс, днем же им было дозволено общаться между собой. Однако условия содержания двух узниц были весьма суровы: женщины страдали от сырости и холода, недоедали и мучились отсутствием новостей. Они покидали свои комнаты лишь для того, чтобы выслушать мессу в замковой часовне. В последнее утро ноября 1314 года капеллан вдруг сообщил им: – Господь бог призвал к себе нашего возлюбленного короля Филиппа. Наш государь скоропостижно скончался в Фонтенбло после охоты… Обе принцессы склонили головы, желая скрыть свою радость. Весть о безвременной кончине Филиппа IV вселила в их сердца надежду… Вот и свершилось проклятие Жака де Молэ: умерли и Папа, и Гийом де Ногарэ, а теперь и Филипп Красивый. А ведь со дня казни тамплиеров не прошло и года… Людовик Сварливый стал королем, и Маргарита, оставаясь в заточении, превратилась в королеву. Однако, отказавшись признать свой брак с Людовиком недействительным, а дочь Жанну – незаконнорожденной, Маргарита сама обрекла себя на смерть. Она так и не поверила, что Людовик, гордыне которого она нанесла столь жестокий удар, не испытывал к ней ничего, кроме ненависти, и думал лишь о том, чтобы жениться вторично и завести наследника… Однажды ночью Маргарита проснулась от странного шороха. Ей почудилось, что она слышит чье-то тихое дыхание. И вдруг тяжелое тело рухнуло на ее ложе, две руки сомкнулись на шее королевы Франции… Издав дикий вопль, Маргарита пыталась отбиваться, но скоро лишилась чувств… Спустя несколько дней о кончине Маргариты Бургундской объявили при дворе. Тело усопшей королевы отвезли в Вернон, где она венчалась и где скончался ее отец. Бланка осталась в Шато-Гайаре в одиночестве. Она слышала жуткий крик и догадывалась о причине внезапной смерти Маргариты. Каждый вечер она в ужасе смотрела, как в комнате сгущаются сумерки, и, дрожа от страха, замирала на своем ложе. Но судьба была к ней милостива: в конце концов ей разрешили покинуть узилище и постричься в монахини. Она скончалась в Мобюиссонской обители через двенадцать лет после казни братьев д'Онэ. Правление Людовика X продолжалось недолго. Всего через год и два месяца после гибели Маргариты он умер в Венсене на руках у Клеменции Венгерской, на которой успел жениться, но которая не успела родить ему наследника. Вот тогда-то на судьбе династии и сказалась супружеская неверность Маргариты. Малолетняя Жанна, законнорожденность которой была поставлена под сомнение, не смогла взойти на отцовский трон. Из архивной пыли извлекли старинный закон, действовавший еще во времена салических франков и запрещавший женщинам наследовать престол… и королем стал брат усопшего монарха Филипп Длинный. Жанна Бургундская дождалась прощения. Филипп, сочтя ее поведение простой необдуманностью, призвал жену к себе. Видимо, он все же любил ее… Так Жанна Бургундская стала королевой Франции – но тоже ненадолго, всего на пять лет. Филипп Длинный умер в Лоншане от мучительной болезни, которой он заразился в своем удельном владении Пуату. Целых пять месяцев он угасал в ужасных страданиях. После него остались лишь дочери. Закон о престолонаследовании, который он принял на пользу себе, исключил его дочерей из числа претендентов на престол, и корона досталась его брату Карлу. Овдовев, Жанна поселилась в Нельском отеле, который Людовик Сварливый подарил брату по случаю своего восшествия на престол. Вспоминала ли Жанна встречи любовников, смотрела ли в ужасе на Еврейский остров, на котором далекой мартовской ночью были преданы огню тамплиеры? Возможно, она не раз думала о страшном проклятии… В Нельском отеле она и скончалась двадцать первого января 1330 года. Поговаривали, что умерла королева Жанна не собственной смертью, а от яда, который двумя месяцами раньше свел в могилу ее мать, графиню Маго д'Артуа. Ходили упорные слухи, что к гибели двух женщин был причастен Робер д'Артуа… 4. Королева, прозванная волчицей Ни в чем себя не упрекая, не усматривая за собой никакой вины, дочь Железного короля возвращалась в Лондон. Ее нимало не взволновало то обстоятельство, что французское правосудие не ограничилось казнью братьев д'Онэ и заключением трех принцесс в сырые темницы. Все до единого приближенные королевских невесток проклинали Изабеллу и дрожали от страха. А тем временем супруг Изабеллы, пребывавший в плену любовной страсти к своему фавориту, начал борьбу с баронами и епископами, обагряя землю королевства кровью ни в чем не повинных подданных. Итак, Изабелла возвращалась домой, где ее ожидало безрадостное существование униженной женщины и поруганной королевы. Казалось, она принесла с собой на другой берег Ла-Манша проклятие тамплиера… Сидя в дубовом кресле с высокой спинкой, украшенной тремя резными леопардами, супруга Эдуарда II смотрела на огонь, пылающий в камине, и вспоминала первые годы своего замужества. Поначалу она старалась полюбить своего супруга, однако очень скоро оставила надежду обрести семейное счастье. Изабелла быстро узнала цену человеку, с которым ее соединили, – и тем не менее гордая дочь монарха, смыслом жизни которого было величие его королевства, все же надеялась разделить власть со своим венценосным супругом. Но не прошло и года, как она была вынуждена расстаться и с этой мечтой. Взбунтовавшиеся бароны заставили слабовольного короля пойти на уступки, и теперь они имели право раз в год, в день святого Михаила, назначать двенадцать вельмож, обладающих правом принимать постановления, обязательные для исполнения королевскими сановниками. Так появились лорды-распорядители, во главе которых встали родственник короля Томас Ланкастер и могущественный граф Варвик. Был и третий человек – валлонец Роджер Мортимер, восьмой барон Вигморский, муж доверенной фрейлины Изабеллы, Жанны де Жуанвилль. Гордая королева очень страдала, когда у нее на глазах бароны унижали Эдуарда, считая короля неспособным самостоятельно управлять страной. Однако довольно скоро она убедилась, что на самом деле ненависть лордов направлена против Питера Гавестона, бросавшего им в лицо оскорбления и, главное, грубо вмешивавшегося в государственную политику. Эдуард не скрывал своей нежности к этому гасконскому рыцарю, выходцу из низов, и вопреки воле знатных сеньоров королевства пожаловал ему титул графа Корнуэльского, отобрав графство у своей супруги, за которой оно было закреплено в силу брачного договора. – Ему так хотелось получить этот титул! – воскликнул Эдуард в оправдание своего решения. – Он горячо любит меня, и я готов на все ради него! – Я от всей души благодарен вам, сир, – нежно и вместе с тем почтительно произнес королевский любимец. Его высокий звучный голос заставлял Изабеллу брезгливо морщиться. Питер Гавестон отличался неимоверной дерзостью. Он беззастенчиво воровал драгоценности у королевы и всех вокруг осыпал ругательствами. Даже король никогда не позволял себе обращаться со своими знатными баронами столь бесцеремонно. Неудивительно, что терпению сеньоров наступил конец. В 1311 году Гавестон был приговорен к вечному изгнанию. Королевскому фавориту пришлось подчиниться вердикту судей и расстаться с привычными удобствами. Поспешно покинув Лондон, он отправился во Фландрию. Изабелле тогда казалось, что ее судьба наконец изменится. Напрасные надежды! Подобно многим безвольным особам, Эдуард любил прибегать к хитрости. Сделав вид, что он смирился с потерей фаворита и что лондонский воздух вреден ему, король решил на время обосноваться в Йорке. Ничего не подозревавшая Изабелла последовала за мужем. Вдали от столицы, где почтение к государю еще сохранялось, Эдуард почувствовал себя всесильным и немедленно вернул Гавестона. Воссоединившись, любовники торжествовали победу: им мнилось, будто они безнаказанно бросили вызов лордам-распорядителям. Однако вскоре обоим пришлось осознать, сколь сильно они ошибались. Полные решимости навсегда избавиться от королевского любимца, лорды Ланкастер и Варвик во главе внушительной армии двинулись на Йорк. Испуганный Эдуард, бросив Изабеллу, сопроводил Гавестона в неприступную крепость Скарборо. Оставив своего любимца под защитой могучих стен старинного замка, король как ни в чем не бывало вернулся в Йорк. Но пока Эдуард добирался до Йорка, Варвик осадил Скарборо. Гавестон предложил лорду переговоры, и тот согласился, но как только ворота крепости распахнулись, лорд взял свое слово назад. Он приказал схватить королевского фаворита, отвезти его в родовой замок Варвиков и там обезглавить. Потом лорд поспешил в Йорк, дабы вместе с Ланкастером оберегать Изабеллу от гнева разъяренного супруга. К всеобщему удивлению, Эдуард спокойно воспринял весть о смерти своего любимца и, вместо того, чтобы горевать и сетовать, наконец обратил внимание на юную жену. Изабелла считала, что лаской и нежностью ей удалось завоевать любовь мужа. Тринадцатого ноября 1312 года в Виндзоре она произвела на свет сына и окончательно поверила, что бог смилостивился над ней. Наследник английского престола, нареченный Эдуардом, получил при рождении титул принца Уэльского. Но не забылись еще торжества по случаю рождения наследного принца, Изабелла еще не оправилась от родов, как Эдуард вернулся к прежнему образу жизни, обратив свой взор на Хьюга Диспенсера. Хьюг Диспенсер-младший – представитель знатного нормандского рода, высокий худой блондин с узкими плечами, бледным лицом и нечистой кожей, опираясь на поддержку своей семьи, быстро завоевал любовь и доверие государя. Эдуард женил своего нового фаворита на свояченице Гавестона, Элеоноре Клэр, которая более всего на свете ценила деньги и могущество и потому готова была закрывать глаза на поведение мужа. Эта женщина, некрасивая, злобная и глупая, без труда получила место фрейлины королевы и с тех пор не переставала следить за своей госпожой. При дворе обосновался также Хьюг Диспенсер-старший – бессовестный, жадный и коварный отец королевского фаворита – и вскоре всех подчинил себе. Окружавшие Эдуарда II алчные куртизаны навлекли на государя еще большую ненависть баронов, чем во времена Питера Гавестона. Король же вел себя очень неразумно. Он на каждом шагу подчеркивал свое особое отношение к Хьюгу Диспенсеру, то прямо на заседаниях Совета или в церкви нежно поглаживая его руку, то поглядывая на него с многозначительной улыбкой. Все это подтверждало скандальные слухи, доходившие до самых отдаленных уголков страны. Покинутая Изабелла смотрела на этот позор и ужасалась, но не в ее силах было помешать падению королевского престижа. Она не понимала, как могла раньше любить или хотя бы терпеть рядом с собой столь презренного человека. Постоянно опасающаяся за свою жизнь, поруганная и оскорбленная, супруга короля в глубине души радовалась тому, что у короны все больше и больше врагов. – Я его ненавижу, – прошептала Изабелла, отрывая взгляд от огня в камине, – ненавижу самой страшной ненавистью, которая угаснет лишь вместе со мной или с ним… Подумать только – нашему браку почти пятнадцать лет!.. Королева оглядела мрачный зал. У окна над шахматной доской склонился одиннадцатилетний принц Эдуард – голубоглазый блондин с тонкими красивыми чертами несколько удлиненного лица; молчаливый, скорее скрытный, чем застенчивый. Немного поодаль второй мальчик, которому недавно исполнилось семь, с увлечением рассматривал картинки в толстой книге, бархатный переплет которой украшали драгоценные камни. Две маленькие принцессы, Изабелла и Элеонора, пяти и двух лет, играли в куклы, сидя на полу. С тех пор как Изабелла вернулась из погруженной в горе Франции, минуло уже много лет. Англии пришлось пережить войну с Шотландией, чей новый король Роберт Брюс весной 1314 года выступил против англичан, осадив крепость Стирлинг. Забыв на время об альковных усладах, Эдуард II, который решил раз и навсегда покончить с шотландцами, собрал двадцатипятитысячную армию и в начале июня перешел границу на реке Твид. Роберт Брюс, отважный воин и хороший стратег, отвел десять тысяч своих воинов в густой лес и велел вырыть вдоль берега речки Баннок глубокие ямы и замаскировать их ветвями и дерном. В эти ловушки и провалились лошади англичан. Потеряв почти всю армию, король с позором вернулся в Лондон. Война, опустошившая государственную казну, едва не стоила Эдуарду короны: вскоре он превратился в игрушку в руках баронов. А спустя несколько месяцев Изабелла получила трагическую весть о скоропостижной кончине отца. Филипп Красивый умер в Фонтенбло двадцать девятого ноября того же, 1314 года, пережив Великого магистра Ордена тамплиеров всего на восемь месяцев… Прячась от чужих глаз, королева без устали оплакивала отца. Единственной ее отрадой был сын Эдуард. С каждым днем он все больше походил на деда… Раздумья королевы прервал звук шагов. В комнату почти бегом ворвался Эдуард, а следом за ним – отец и сын Диспенсеры. – Знаете ли вы, мадам, – воскликнул король, обращаясь к жене, – что ваш Мортимер бежал из Тауэра? Он оскорбил меня, бежав из крепости, которую я построил с таким расчетом, чтобы из нее нельзя было сбежать! – Возможно, сир, супруг мой, – опуская глаза, негромко ответила королева, – строя крепость, вы обращали внимание скорее на красоту строителей, чем на прочность стен. В комнате воцарилась тишина. Оскорбление было сильным и неожиданным. Затаив дыхание, присутствующие смотрели на хрупкую голубоглазую женщину, осмелившуюся дать королю столь резкий отпор. Она улыбалась. Нанесенный удар доставил ей удовольствие. – К тому же лорд Мортимер вовсе не мой, – продолжила королева. – Лорд Роджер ваш подданный, а за действия ваших баронов я не отвечаю. – Значит, вы одобряете его поступок! – вскричал Эдуард. – С тех пор как этот Мортимер появился при моем дворе, вы перестали замечать всех, кроме него! – Но разве не вы, супруг мой, научили меня любить его? – язвительно заметила Изабелла. – Он же вместо вас завоевал Ирландское королевство… удержать которое без него вам не под силу… Бросив на жену злобный взгляд, несколько обескураженный Эдуард смог лишь сказать: – Теперь он бежит от нас – и бежит, разумеется, в вашу страну! Он же ваш друг! Проклятый изменник! Опустив глаза, чтобы скрыть свое злорадство, королева выпрямилась в кресле. Сквозь пышные складки платья она сжала руку своей любимой фрейлины, которая, как обычно, сидела на низком стульчике подле своей госпожи. Изабелла хотела подбодрить, поддержать леди Мортимер в трудную минуту, понимая, что жене опального вельможи не избежать неприятностей. – Так вот, мадам, я считаю вас виновной в случившемся! И отпустите, наконец, руку леди Жанны! – топнул ногой король. – Я знаю, вы одобряли действия Мортимера и именно поэтому держали при себе его жену. Через нее вы и передавали деньги бунтовщику. Придется повнимательнее проверить ваши расходы. – О, за моими расходами очень тщательно следит леди Диспенсер, – ответила королева, указывая на жену Хьюга-младшего. – Неужели она не заметила, что в моем ларце пусто? – Ваше Величество, я не слежу за милостыней, которую раздает королева, – откликнулась Элеонора. – Значит, я лишусь возможности раздавать милостыню, – спокойно заметила Изабелла и добавила: – Впрочем, это не столь важно, поскольку меня давно лишили всех прочих прав королевы… – И вам непременно придется расстаться с леди Мортимер, мадам, – добавил Эдуард. – Ведь никто не поймет, почему жена изменника пребывает при вас. Удар достиг цели: королева побледнела. – Не следует считать, что жена причастна к действиям мужа… – тихо проговорила Изабелла, с грустью смотря на единственную свою подругу. – Леди Жанна отправится в Вигморский замок, – заявил король, – и останется там до тех пор, пока я не решу, как распорядиться имуществом изменника, имя которого я запрещаю произносить в моем присутствии. На сей раз ничто не могло уберечь Изабеллу от гнева супруга. Заговор баронов против всесильных Диспенсеров был подавлен силой. Эдуард нанес им поражение в Бороубридже. Желая показать свою решимость, король лично обезглавил своего родного дядю Томаса Ланкастера; Роджер Мортимер стал узником лондонского Тауэра… И вот теперь Роджер Мортимер бежал… Изабеллу обуревала жажда мести. О да, она была причастна к побегу узника! Королева не пожалела последних драгоценностей, лишь бы мятежный барон благополучно добрался до Парижа, где он мог рассчитывать на гостеприимство брата королевы Карла IV Красивого, правившего Францией. Опасаясь за жизнь наследника престола, Изабелла не решилась покинуть Англию, возлагая на Мортимера все надежды на спасение. Оказавшись в Париже, Роджер Мортимер снял жилье неподалеку от аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Вскоре в его доме нашли пристанище несколько изгнанников, вынужденных оставить родину из-за ненависти Диспенсеров. От одного из них Мотример узнал о судьбе своей жены и детей, а также о том, что жизнь королевы Изабеллы день ото дня становилась все более мучительной: Диспенсеры нагло обирали и унижали ее. Однажды Роджер Мортимер получил от королевы письмо: «Мне в Англии не принадлежит больше ничего, кроме моей жизни, но я опасаюсь, что и ее у меня вскоре отнимут. Поторопите моего брата выступить в мою защиту». Роджера Мортимера король Карл принял почти сразу после приезда англичанина во Францию. Они виделись несколько раз, но лорд Мортимер не составил себе высокого мнения о французском монархе. От имени двадцатидевятилетнего государя, всецело поглощенного семейными заботами, страной правил Карл Валуа. К нему и обратился за помощью опальный лорд. И всякий раз, когда на Совете обсуждались английские дела, Карл Валуа приглашал на заседание Роджера Мортимера. Англия доставляла Франции немало хлопот, ибо постоянно бунтовала против своего сюзерена. Французы даже пригрозили английскому монарху отобрать у него герцогство за нарушение ленной присяги в верности. Эдуард приказал своим подданным в Аквитании вооружаться; Франция же в ответ стала снаряжать флот для нападения на английские берега. Война должна была вот-вот начаться. Лорд Мортимер радовался этому. Но так как по вине своего государя он вынужден был сражаться против собственной страны, ему пришло в голову в знак траура облачиться в камзол из черного бархата. Со дня его побега из Тауэра минул ровно год. Французские войска стремительно заняли всю Гиень, и Эдуард, оказавшись перед угрозой потери своих владений на континенте, решился на переговоры с Карлом IV. Солнечным весенним днем 1325 года английский монарх проводил жену на корабль, отплывавший во Францию, – чтобы она обговорила все условия со своим родным братом… Радость, которую испытала Изабелла при виде родных краев, испугала ее саму. Ей казалось, что во Франции даже воздух, напоенный чудесным весенним ароматом, имеет особенный, невероятно приятный вкус. По дороге в Париж кортеж королевы остановился в Булони, где пятнадцать лет назад Изабелла венчалась с Эдуардом в церкви Пресвятой Богородицы. Потом ее путь пролегал через Монтрей и Бове. Ночь она провела в королевском замке в Мобюиссоне. Именно там она в последний раз виделась со своим покойным отцом Филиппом Красивым и там… Впрочем, Изабелла не хотела вспоминать трагические события, происшедшие в Мобюиссоне и Понтуазе. Она знала, что злосчастный брак Карла с Бланкой Бургундской был расторгнут, но рана в сердце несчастного принца так и не затянулась. Взойдя на престол, Карл взял в жены Марию Люксембургскую, юную сестру короля Богемии, однако Мария внезапно скончалась, разрешившись раньше срока мертвым младенцем. В семейной жизни Карла точно преследовал злой рок. Государя тревожило, что у него до сих пор не было наследника. Карлу Валуа, брату Железного короля, пришлось срочно подыскивать племяннику невесту. Выбор пал на Жанну д'Эвре, двоюродную сестру короля. Правда, принцесса не блистала красотой, зато была хорошо сложена, а главное, достигла возраста, необходимого для материнства. И чело Жанны д'Эвре увенчала корона, некогда принадлежавшая возлюбленной супруге Филиппа Красивого, матери Изабеллы, о чести которой в свое время столь рьяно позаботилась любящая дочь… Встреча Изабеллы с французским монархом состоялась в Париже во дворце Ситэ. – Приветствую вас, милая сестра, добро пожаловать, – сказал Карл и обнял королеву, не позволив ей преклонить колено. Держа ее за руку, он провел сестру по знакомой галерее в довольно просторный кабинет, усадил в кресло и принялся расспрашивать о путешествии. После обмена любезностями Карл внезапно спросил: – Что привело вас ко мне, дорогая сестра? – Я приехала к вам, брат мой, дабы обсудить с вами договор, который следует заключить двум нашим странам… – Договор… – медленно произнес Карл. – Я готов принять вассальную присягу от вашего супруга Эдуарда. Но этот вопрос вам лучше обсудить с нашим дядей, который уполномочен вести переговоры от моего имени. – Я приехала еще и для того, любезный брат мой, чтобы просить у вас помощи и защиты, – продолжала Изабелла, – ибо меня лишили всех моих владений… – Изложите свою просьбу нашему дяде Карлу, – перебил сестру король. – Он хороший советчик, я ему доверяю и заранее одобряю все, что он решит сделать ради вашего блага. А теперь я провожу вас в ваши покои. О размещении вашей свиты позаботится лорд Мортимер. Он произнес имя Мортимера без всякого умысла, совсем позабыв, что король Эдуард требовал от него выдать опального вельможу. Когда речь заходила об английских делах, Карл всегда вспоминал имя лорда. Расхаживая по апартаментам Изабеллы, король в задумчивости проговорил: – Нам с вами не повезло в браке, дорогая сестра. Он остановился, склонил голову и вздохнул: – Я надеялся, что господь ниспошлет мне больше счастья с Марией, чем с Бланкой… Он бросил быстрый взгляд на сестру, и Изабелла поняла: брат не забыл о том, что именно благодаря ей открылось беспутное поведение его первой супруги. – …но смерть отняла у меня Марию вместе с наследником, которого она носила под сердцем, – продолжал Карл. – Теперь я женат на нашей кузине Жанне д'Эвре, она любит меня, но мы почти год живем в браке, а она все еще не беременна. Я… Мне нужно побеседовать с вами, дорогая Изабелла, о весьма щекотливых вещах… Об этом можно говорить только с родной сестрой… Ваш супруг недолюбливает женщин, и все-таки вы родили от него четверых детей… А я от трех жен не имею ни одного ребенка, хотя достаточно усердно исполняю свой супружеский долг. В чем дело, дорогая сестра? Вы верите в проклятие, которое, как говорят, тяготеет над нашим родом? Изабелла с грустью смотрела на брата. Ей стало жаль его, но она ничем не могла ему помочь. – Бог милостив, Карл, – сказала она, нежно обнимая брата. – Вы молоды и полны сил, у вас обязательно будут дети… Только так она могла его утешить. Настоящего короля Изабелла нашла в лице Карла Валуа. Узнав о прибытии племянницы, он без промедления явился во дворец и крепко обнял и расцеловал ее. – Дорогая племянница, – пророкотал толстяк, не выпуская Изабеллы из своих объятий, – я так рад видеть вас в добром здравии. Вы столь же прелестны, как одиннадцать лет назад, когда мы с вами виделись в последний раз. Ах, как быстро летят годы… – Вы, как всегда, очень добры ко мне, дядя, – благодарно улыбаясь, ответила Изабелла. – Нам о многом надо поговорить, – продолжал Карл Валуа, – и, поверьте, вы можете на меня рассчитывать… Завтра вместе подумаем, как нам быть, а теперь пора ужинать. Ужин длился недолго. Король помог подняться супруге, взял ее за руку, и они вместе покинули залу. Англичане проводили свою королеву в ее апартаменты. – Задержитесь немного, лорд Мортимер, – обратилась Изабелла к мятежному барону, – мне нужно передать вам послание. …Они не замечали, как быстро летит время. Они никак не могли наговориться. Впервые за много лет королева не боялась, что каждое ее слово подслушивают. Они обсудили решительно все: положение в обоих государствах, мирный договор, их общих врагов. Мортимер поведал Изабелле о своем пребывании в тюрьме, о побеге, о жизни в изгнании, а королева рассказала лорду о многочисленных оскорблениях, нанесенных ей Диспенсерами. Она решила оставаться в Париже до тех пор, пока Эдуард не прибудет во Францию, чтобы принести Карлу IV присягу верности. – Вам нельзя возвращаться в Англию, мадам, пока не будут изгнаны Диспенсеры, – сказал Мортимер. – Да, я знаю, – кивнула королева. – Они собирались довести меня до безумия, чтобы упрятать в монастырь или заточить в далекий замок, как вашу супругу. Я уверена, что, не случись войны в Аквитании, меня бы постигла большая беда. – Ваше Величество, простите своего верного слугу за то, что я вынужден был выступить против своего государя. Аквитанская война тяжелым грузом лежит у меня на сердце, но только после поражения короля Эдуарда можно было надеяться на ваше освобождение. Мои замыслы сбылись – и вы здесь, в безопасности… Голос Мортимера дрожал от волнения, Изабелла слушала его, закрыв глаза. Он казался ей героем, рыцарем в черном одеянии, спасшим ее от насилия… – Вы когда-нибудь любили короля Эдуарда? – неожиданно спросил лорд Мортимер. Королева вздрогнула. Она выпрямилась в своем кресле. Этот вопрос обескуражил ее. И все же она ответила: – Возможно… Но сейчас я его ненавижу… Она задумалась на мгновение, но тут же продолжила: – Я знаю вас лучше, чем вы можете предполагать, лорд Мортимер. Ваша супруга была мне опорой и ближайшей подругой. Мы с ней часто делили ложе, так как я боялась, что меня ночью убьют. От нее я узнала, что вы за человек. Поэтому я могу быть с вами откровенна, друг мой… Королева посмотрела Мортимеру в глаза и тихо сказала: – В течение многих лет я думала, что мое тело может вызывать в мужчине лишь отвращение и что неприязнь Эдуарда ко мне объясняется каким-то моим физическим изъяном. От этой мысли я не избавилась до сих пор. За пятнадцать лет брака Эдуард побывал в моей спальне не больше двадцати раз и только в дни, указанные его астрологом и моим лекарем. Во время последних встреч, когда была зачата наша младшая дочь, он укладывал рядом с собой в супружескую постель Хьюга Диспенсера. Только лаская и целуя его, Эдуард мог выполнить долг мужа. При этом он говорил, что я должна любить Хьюга, как его самого. Тогда я пригрозила ему написать обо всем Папе Римскому… Кровь бросилась в лицо Роджеру Мортимеру. Его охватил неописуемый гнев. Нет, Эдуард недостоин трона! – И вы ни разу не принадлежали другому мужчине? – задыхаясь от волнения, спросил вельможа. – Ни разу, друг мой, – ответила королева. – Мое сердце было свободно… – О моя госпожа! Я не осмеливался сказать, что вы – единственная женщина, которую я обожаю! – воскликнул Мортимер, опускаясь на колени. – Я полюбил вас в тот самый день, когда впервые увидел в Виндзоре. Но тогда вы были так далеки… Склонив голову, Мортимер приложил руку к груди и тихо произнес: – Ступив на землю Франции, я поклялся носить черные одежды до тех пор, пока не вернусь в Англию, и хранить целомудрие, пока не освобожу вас и не отомщу за ваши страдания. – Имеем ли мы право нарушить священный обет, друг мой Мортимер? – прошептала женщина. – Мы оба связаны брачными узами… И потом… Я всегда сурово осуждала прегрешения других… Мгновение Мортимер сомневался, а потом, не сводя горящего взгляда со своей королевы, решительно проговорил: – Мы не выбирали себе супругов! Мы исполнили волю наших семей, а не веление наших сердец. Мы созданы друг для друга… – Обнимите же меня, – попросила Изабелла, и губы ее раскрылись для поцелуя. На рассвете английский бунтовщик, ставший любовником английской королевы, не помня себя от счастья, покинул ее покои. Изабелле не спалось. Она была ослеплена, ошеломленная любовью. Она упивалась неведомым ей доселе счастьем. Поднявшись с измятой постели, Изабелла выглянула в окно. Внизу, под стенами дворца, текла серая Сена, а на другом берегу реки высилась Нельская башня. При виде ее могучих стен Изабелла вдруг вспомнила свою кузину Маргариту Бургундскую и в ужасе отшатнулась. В ушах зазвучали слова, которые покойная Маргарита бросила ей в лицо после суда в капитульном зале мобюиссонского замка: – Ты никогда не узнаешь, что такое настоящая любовь! Я познала такое наслаждение, перед которым все короны мира – ничто! И я ни о чем не жалею! – Сегодня я бы не выдала ее ни за что на свете… – прошептала королева. То, что раньше она считала справедливым, теперь терзало ее совесть. – Бедная Маргарита… бедная Бланка… несчастный Карл… Изабелла часто вспоминала отчаянный крик Маргариты, но не понимала его смысла, и только сегодня, испытав силу мужской любви, она наконец все поняла. Весна 1325 года стала для английской монархини порой любви. Каждый день приносил радость и наслаждение. Все мужчины провожали Изабеллу восторженными взглядами – столь прекрасной она была. В свои тридцать три года королева расцвела. Она светилась от счастья. Почти всегда ее сопровождал лорд Мортимер. Его черный наряд, украшенный лишь несколькими серебряными пряжками, уже не казался зловещим: все единодушно решили, что он носит траур по своей утраченной родине. Хотя изгнанник и не занимал никакой должности при дворе английской королевы (это было бы слишком явным вызовом, брошенным королю Эдуарду), именно ему поручили вести переговоры с французами. Английские вельможи, состоявшие при королеве, прониклись к Мортимеру дружескими чувствами и ничего не решали, не посоветовавшись с ним. Из Англии доходили вести, что на родине его считали подлинным главой партии, выступавшей против всемогущих Диспенсеров. Никто не удивлялся тому, что лорд Мортимер после ужина провожал королеву в ее покои и допоздна оставался наедине со своей госпожой. Королева говорила, что он давал ей дельные советы и что только благодаря лорду Мортимеру переговоры с французами сдвинулись с мертвой точки. Правда, при дворе сплетничали о связи королевы с Мортимером, но никто не усматривал в этом ничего плохого, наоборот, многие считали, что наконец справедливость восторжествовала и счастье улыбнулось королеве, доселе не знавшей любви. Предварительные переговоры затянулись, и только в конце мая между Изабеллой Английской и ее братом Карлом IV был наконец подписан договор, согласно которому Англия сохраняла свои Аквитанские владения (правда, без земель, занятых французами в предыдущем году) при условии, что король Эдуард прибудет во Францию и принесет присягу верности своему сюзерену. Однако в этом договоре Эдуард усмотрел опасность для своей жизни и, посоветовавшись с Диспенсерами, сказался больным. Он передал своему старшему сыну, наследному принцу Эдуарду, владения и титул герцога Аквитанского и послал его во Францию вместо себя принести вассальную присягу королю Карлу. Таким образом Эдуард Английский нашел возможность оправдать свой отказ от путешествия на континент, при одной мысли о котором он дрожал от страха; Диспенсеры же могли не опасаться утратить свое влияние на короля. Уловка Эдуарда дала королеве Изабелле возможность воссоединиться с горячо любимым сыном, от разлуки с которым она очень страдала. Присутствие наследного принца среди сторонников королевы было также весьма выгодно для честолюбивого лорда Мортимера. Юный принц прибыл в сентябре. Ему уже исполнилось четырнадцать, и он был довольно рослым для своих лет. Зрелый не по возрасту, свидетель многих мерзостей, Эдуард всей душой ненавидел Диспенсеров. Встреча с любимой матерью заставила его разрыдаться. – Мы с вами свободны, матушка, – проговорил он сквозь слезы. – Боже, я не смел и мечтать об этом! Наследника престола сопровождали епископы Оксфордский и Экзетерский, а также Вальтер Степлдон, лорд-казначей – ярый сторонник партии Диспенсеров, самый ловкий и хитроумный человек из всех приближенных короля Эдуарда. Ему была поручена более важная миссия, чем простое сопровождение наследного принца, – он должен был доносить своему государю о том, что происходило в Париже. Вскоре он сообщил, что королева открыто сожительствует с лордом Мортимером. Эдуард потребовал, чтобы супруга с сыном немедленно вернулись в Англию. Однако Изабелла, познавшая в Париже свободу и любовь, не собиралась возвращаться к постылому мужу – она больше чем когда-либо ненавидела Эдуарда. Уже одиннадцать месяцев королева Изабелла жила в Париже; ее супруг слал во Францию одного гонца за другим, извещая всех и каждого о своих семейных неурядицах и защищая горячо любимого Диспенсера. Он писал пэрам, сановникам, прелатам и даже Папе Римскому. Ну и, конечно, «своему возлюбленному другу и брату» королю Карлу. Парижские любовники, махнув рукой на условности, перестали скрывать свои отношения и все чаще появлялись вместе… * * * «…Связь супруги нашей с нашим заклятым врагом изменником Мортимером стала всем известной…» Карл Красивый, вертя в руках очередное послание английского монарха, повернулся к канцлеру, не обращая внимания на своего первого советника Робера д'Артуа. Это означало, что у короля созрело самостоятельное решение. – По какому праву мы отказываем брату нашему королю Английскому? Не пора ли нам отказать в гостеприимстве его супруге? – спросил Карл. – Согласно законам церкви и нашего королевства, нам надлежит удовлетворить просьбу короля Эдуарда, – промямлил канцлер. – Однако, сир… – Сир, – вмешался Робер д'Артуа, придя на помощь канцлеру, попавшему в затруднительное положение, – принуждая мадам Изабеллу вернуться в Англию, вы с головой выдаете ее Диспенсерам. Разве не у вас она искала защиты, опасаясь за свою жизнь? – Возможно, сестра моя преувеличила опасность… В тот вечер выяснилось, сколь мало было сторонников у королевы Изабеллы… Но главное, к ней испытывал глухую неприязнь ее собственный брат, Карл IV. Совсем недавно он получил известие о кончине Бланки Бургундской в мобюиссонской обители и вновь вспомнил о том, как беспощадно обошлась Изабелла с его супругой двенадцать лет назад. Не вмешайся сестра, он так никогда бы ничего и не узнал, а если бы и узнал, то простил бы Бланку, и она бы осталась с ним… Масла в огонь подлила Маго д'Артуа, мать Бланки. – Сир, дорогой сын мой, – сказала она, с притворной нежностью глядя на короля, – я знаю, как вы любите вашу сестру, но Изабелла – дурная женщина, из-за нее мы все страдали и страдаем… Какой пример она подает вашему двору… – А может, следует заставить лорда Мортимера покинуть нашу страну? – неуверенно произнес Карл. – Неужели вы думаете, что Изабелла расстанется с человеком, который стал ее повелителем? – удивилась Маго. Король Карл коротко кивнул. – Завтра утром моя сестра отправится в Булонь. Ее проводят на корабль, который доставит мадам Изабеллу к законному супругу. Такова королевская воля, – твердо проговорил французский монарх, поднимаясь со своего кресла. Все почтительно склонили головы. Робер д'Артуа молчал. Во дворце Ситэ стража безмолвно расступалась перед первым советником короля, который, перешагивая через спящих в коридорах слуг, спешил в покои королевы Изабеллы. Распахнув дверь спальни, Робер заявил с порога: – Вы должны немедленно покинуть Париж! Мортимер в одном исподнем выскочил из кровати; перепуганная Изабелла натянула одеяло до самого подбородка. – Что случилось, кузен? – ошеломленно спросила она. – Карл собирается завтра отправить вас в Булонь… – начал было Робер, но королева прервала его: – Отвернитесь, кузен, я должна одеться. Изабелла быстро оправилась от испуга. – Я обязана вам жизнью, Робер, – сказала она. – Может быть, когда-нибудь вы сумеете отблагодарить меня, кузина, – улыбнулся гигант. – Спешите, у вас мало времени. Повернувшись к Мортимеру, который без всякого стеснения одевался у него на глазах, Робер посоветовал: – Поезжайте в Геннегау. Я отправлю туда гонца, который опередит вас. Граф Вильгельм и его брат Иоанн – добрые рыцари и кристальной честности люди. Я позабочусь, чтобы ломбардцы снабдили вас деньгами. Собирайте войско и объявляйте войну Эдуарду. Да поможет вам бог! Прощание было коротким. Рассвет еще только занимался, когда по двору дворца Ситэ процокали копыта немногочисленного эскорта. Довольный собой, Робер д'Артуа отправился в свой особняк. Услужить Изабелле его заставило не столько чувство сострадания или дружелюбие, сколько ненависть к собственной тетке Маго д'Артуа. Впервые за три года – со времени своего побега из Тауэра – Роджер Мортимер не облачился в черное. На нем были легкие воинские доспехи, поверх которых лорд надел роскошный камзол из красной и голубой парчи, украшенный гербом его рода. Изгнанник возвращался на родину, и рядом с ним на палубе корабля стояла королева Англии со своим сыном, принцем Уэльским. Корабль с развевающимся вымпелом, на котором были вышиты французские лилии и английские леопарды, приближался к порту Харидж – уже виднелись маленькие кирпичные домики на набережной и зеленые холмы, тянувшиеся за городом. На юном принце Эдуарде, герцоге Аквитанском, также были воинские доспехи. За последний год он сильно вырос и возмужал. Стоя рядом с матерью, чье бледное лицо обрамлял стальной шлем, молодой человек молча смотрел вдаль. Все его мысли были о недавно покинутой Голландии. Он думал о милом семействе графа Вильгельма – о самом графе, о его доброй супруге и об их четырех дочерях. По лицам графа и графини было видно, что они счастливы в браке, и Эдуард, с детства настрадавшийся от безобразных сцен между родителями, с восторгом смотрел на дружную чету. К тому же наследнику английского престола с первого взгляда понравилась вторая дочь графа Вильгельма – рыженькая, пухленькая и голубоглазая Филиппа. Обычно замкнутый и молчаливый Эдуард упорно искал общества приветливой толстушки и подолгу беседовал с ней. Юноша и девушка были примерно одного возраста, и королева Изабелла предложила графу Геннегау поженить их, поскольку они явно питали друг к другу добрые чувства. Королева со свитой гостила в Геннегау целых три месяца, что, конечно же, обходилось графу в немалую сумму; к тому же к Роджеру Мортимеру ежедневно присоединялись все новые и новые знатные рыцари, так что Вильгельм Добрый стал даже опасаться за свою казну. Однако, узнав о том, что у Мортимера имеется достаточно денег, дабы содержать войско в тысячу мечей, граф вздохнул с облегчением и дал свое согласие на брак Филиппы с принцем Эдуардом. После этого граф Геннегау счел вполне разумным предоставить в распоряжение королевы Изабеллы и собственных рыцарей. Отныне возвращение в Англию обрело для принца новый смысл. Если все пройдет удачно, то Роджеру Мортимеру удастся изгнать из страны ненавистных Диспенсеров и вместо них стать советником короля. Тогда Эдуард II будет вынужден дать согласие на брак сына. С некоторых пор при юноше без стеснения говорили о нравах его отца, и принц ужасался и уверял, что не потерпит подобных мерзостей среди своих баронов!.. Высадившись в Харидже, немногочисленное войско Роджера Мортимера двинулось в Лондон, нигде не встречая сопротивления. Вскоре стало известно, что король покинул столицу и вместе со своим фаворитом отправился в Уэльс набирать там армию. Хьюг же Диспенсер-старший засел в своем замке в Бристоле, желая помешать быстрому продвижению рыцарей лорда Мортимера. Однако стоило мятежному барону появиться у стен Бристоля, как отцы города открыли перед ним ворота и предложили немедленно выдать своего господина. Хьюга Диспенсера-старшего схватили и поместили под стражу. Поскольку Эдуард II находился за пределами своего королевства, было решено провозгласить принца Эдуарда носителем государственной власти на время отсутствия монарха. Юный принц, которому только-только исполнилось пятнадцать, начал свое правление с суда над Хьюгом Диспенсером-старшим. Суд решил протащить Диспенсера по улицам города, а затем обезглавить и повесить. Принц Эдуард одобрил приговор и тут же приказал разыскать Диспенсера-младшего, дабы тоже наказать его. Долгожданная весть пришла только в конце ноября. Граф Ланкастерский захватил короля Эдуарда, его фаворита и канцлера Бальдока в цистерцианском аббатстве Нис в долине Тау. Все трое жили там несколько недель, облачившись в монашеское одеяние. Хьюга Диспенсера привезли в Герифорд, где уже месяц пребывала королева. Над красавцем, которого считали главным виновником всех бед, выпавших на долю Англии, был учинен суд. Королевскому фавориту готовили утонченную казнь. Она состоялась двадцать четвертого ноября на площади перед герифордским замком. В первом ряду помоста восседала королева Изабелла. С горящими глазами она наслаждалась каждым мгновением мести. – Как жаль, что здесь нет Эдуарда, – прошептала она, склоняясь к Мортимеру. «Неужели этого человека любил мой отец?» – думал принц, глядя на обнаженное длинное белое тело с округлыми бедрами и узкой грудью. Размышления принца Эдуарда прервали оглушительные звуки труб и рожков. Палачи в красных рубахах приблизились к осужденному, привязанному за руки и ноги к колесу… Пронзительный звук рожков не смог заглушить душераздирающего крика Хьюга, которого палачи сначала лишили мужской плоти, а затем оскопили. Из раны фонтаном ударила кровь. Уже бесчувственное тело палачи разрезали и вытащили из груди все еще бьющееся сердце. После этого Хьюгу отсекли голову, а туловище разрубили на четыре части – с тем чтобы отправить эти куски в самые крупные города королевства; голову же велено было выставить на Лондонском мосту на всеобщее обозрение… На следующий день Генри Ланкастер, охранявший короля, получил приказ перевезти государя в замок Кенилворт и держать там в заключении. Королева не пожелала встретиться с супругом. Уже две недели члены парламента заседали в огромном зале Вестминстера, но так и не смогли ответить на вопрос Адама Орлетона, исполняющего обязанности канцлера: – Кого желаете вы иметь своим королем? Низложить монарха и лишить его власти – акт чрезвычайной важности, ибо помазание на царство – обряд священный, и власть короля – от бога. Члены парламента пребывали в смятении. Они пожелали, чтобы Эдуард II предстал перед ними, и епископ Герифордский отправился в Кенилворт, дабы сообщить об этом королю. – Я знаю, что трон я потерял, – ответил Эдуард Орлетону, – но я никогда не отрекусь… Тщетно Генри Ланкастер уговаривал короля исполнить волю парламента, Эдуард отказался держать отчет о своих действиях перед лордами, епископами, представителями городов и графств. – Отправляйтесь по домам, – предложил членам парламента Адам Орлетон, – и пусть каждый из вас сделает выбор по совести. Завтра нам предстоит объявить, желаем ли мы, чтобы Эдуард II сохранил корону или чтобы он передал ее своему старшему сыну Эдуарду, принцу Уэльскому. Мнения разделились. Многие колебались. Низложить Эдуарда II означало вручить власть любовнику королевы Роджеру Мортимеру. Тех, кто ближе знал лорда, настораживали его честолюбие, дерзкий нрав и чрезмерная жестокость. Наследный принц был слишком молод, чтобы править королевством; к тому же он всецело находился под влиянием своей матери… С другой стороны, Эдуард II давно потерял доверие народа… Но никто не ожидал того, что произошло следующим утром, когда епископ Герифордский представил парламенту принца Эдуарда. Не отзвучали еще приветствия и громкие заявления «Хотим его! Хотим его!», как принц твердо произнес: – Я никогда не приму корону без согласия моего отца, без отречения короля от власти. Изумленные члены парламента молчали. Пятнадцатилетний принц, на глазах которого в течение долгих лет происходило очень много дурного, рано повзрослел. Он уже понимал цену законной власти и не желал стать узурпатором. Получив корону по воле парламента, он мог по его же воле эту корону потерять. Эдуард потребовал согласия предшественника вовсе не потому, что питал нежные чувства к своему отцу; просто он научился судить людей по их поступкам и знал, что один человек не может быть только преступником, а другой – воплощением невинности… Не могли же Диспенсеры сами управлять государством, должен же был кто-то выполнять их приказы. И кто же, если не лорды, прелаты и бароны, требующие теперь от короля отречения от власти? К тому же с некоторых пор любовная связь королевы Изабеллы и лорда Мортимера перестала быть для принца тайной. Его отношение к матери изменилось, хотя виду Эдуард не подавал… Покраснев от собственной смелости, подняв на членов парламента голубые глаза, опушенные длинными светлыми ресницами, принц Уэльский повторил: – Я не приму корону без согласия моего отца! На следующий день Адам Орлетон вновь отправился в Кенилворт, чтобы добиться отречения короля. Понимая угрозу возведения на престол главы мятежников Роджера Мортимера, Эдуард II, побледнев, тихо сказал: – Я знаю, что сам виноват в том, что случилось, поэтому я должен смириться с моей тяжелой участью. Перед всеми здесь присутствующими я заявляю, что отказываюсь от всех своих прав на королевство, освобождаю моих вассалов от присяги, которую они мне принесли, и благодарю всех за то, что сохранили верность моему старшему сыну. Возьмите корону и возложите ее на голову моего сына Эдуарда, принца Уэльского. Простите мне все зло, которое я вам причинил, и молитесь за меня, ибо теперь я уже – ничто. Первый камергер Эдуарда II, став между своим господином и присутствующими в зале епископами и лордами, сломал о колено резной жезл – символ своей должности, как сделал бы он, если бы тело короля упокоилось в могиле. Двадцать четвертого января 1327 года перед парламентом Англии было зачитано отречение короля от власти. В тот же день был назначен Регентский совет, который возглавила королева-мать и самый влиятельный из всех лордов – Роджер Мортимер, барон Вигморский. Первого февраля в Вестминстере состоялась коронация Эдуарда III. Накануне Генри Ланкастер произвел в рыцари наследного принца, а также трех старших сыновей Роджера Мортимера. На церемонии присутствовала Жанна де Жуанвилль, леди Мортимер, которая обрела свободу и все свое имущество, но потеряла любовь супруга. Она жестоко страдала от предательства людей, которых любила больше всего на свете, но простила их, с достоинством уйдя в тень. После пятнадцати лет преданного служения королеве и двадцати трех лет брака с лордом Мортимером, которому она родила одиннадцать детей, леди Жанна оказалась в лагере побежденных… В марте был наконец подписан мирный договор с Францией, но как только в государстве начал воцаряться долгожданный порядок, старый король Шотландии Роберт Брюс – несмотря на преклонный возраст и разъедавшую его проказу – объявил войну юному Эдуарду III. Возможно, он бросил вызов по наущению сторонников Диспенсеров, которые не все еще были казнены. По приказу лорда Мортимера, прозванного в народе «хранителем Англии», низложенного короля Эдуарда II перевезли в замок Беркли и вверили его охрану одному из зятьев Мортимера. Стражу возглавил Джон Мальтраверс, сторонник Мортимера, деливший с ним годы изгнания. Он был на редкость неприятным человеком – злопамятным и жестоким. Его громкий раскатистый хохот вселял в узника ужас. Эдуард стал опасаться за свою жизнь, лелея в душе безумную надежду на то, что жена, над которой он глумился, или сын, на которого он никогда не обращал внимания, все же сжалятся над ним… В конце лета Роджер Мортимер, потерпев поражение в войне с Шотландией, не заинтересованный в сохранении северной части королевства, заключил мирный договор с Робертом Брюсом. Эдуард III вынужден был признать Брюса законным владетелем Шотландии, на что никогда не согласился бы его отец, и выдать замуж за его сына Дэвида свою младшую сестру Иоанну. Юный король молча скрепил позорный мир своей подписью. Он уже заметил, что после шести месяцев правления Роджера Мортимера любили гораздо меньше, чем в первые недели после его возвращения на родину. От Эдуарда не укрылось и то, что сановники и лорды упрекали Мортимера за резкость и непомерное честолюбие. Вновь обретя все свое состояние, постоянно расширяя свои земельные наделы, Мортимер замышлял создать на западе королевства графство, которое представляло бы огромное и по сути независимое владение. «Стоило ли ради этого низлагать моего отца? – думал юный государь, расхаживая по спальне. – Однако время еще не настало. Терпения, господи, дай мне терпения!» К осени беспорядки в Уэльсе и в самом Лондоне поставили под угрозу спокойствие всего королевства. О страданиях узника Беркли прознали в народе. Доминиканцы осмелились возносить за него молитвы. Сам Эдуард не представлял опасности, но его имя могли использовать для своих происков враги Мортимера и королевы Изабеллы. Низложенный король, обладавший прекрасным здоровьем, несмотря на издевательства, голод и жестокое обращение, не собирался умирать. – Прошу вас, сделайте же так, как я вам советую! – снова и снова повторял Мортимер королеве, которая явно избегала его взгляда. – Пока жив Эдуард, ни вы, ни ваш сын не будете знать покоя. – Я уже говорила вам, что не желаю следовать этому совету, – ответила Изабелла. – Я не хочу, чтобы мои руки обагрились его кровью. – Тот, кто боится крови, не может быть монархом! – резко бросил Мортимер, который понимал, что Эдуард – даже низложенный, лишенный всего, заключенный в темницу! – все равно оставался помазанником божиим. Он же, Мортимер, – не король, и жизнь его не защищена от превратностей судьбы. Поэтому Эдуард должен был умереть… но пускай на теле его не останется следов насильственной смерти. Когда раскаленное железо пронзило внутренности короля Эдуарда, из груди несчастного вырвался истошный крик. Этот страшный вопль, раздавшийся в ночи, разбудил жителей Беркли, которые сразу поняли, что короля убили. Утром двадцать второго сентября 1327 года горожане пришли в замок, дабы справиться о здоровье государя, но им ответили, что ночью Эдуард II внезапно скончался. На теле усопшего не было ни следов ударов, ни кровавых ран, в чем могли убедиться все, кто пожелал увидеть мертвого короля. И все же люди не поверили в его мирную кончину. Говорили, что государя убили и что за это обязательно поплатятся все виновные. В пасмурный январский день 1328 года к Минстеру – огромному собору с еще не достроенным западным порталом – со всех сторон спешили люди. В этом соборе Уильям Мелтон, архиепископ Йоркский, сочетал браком шестнадцатилетнего короля Эдуарда III и Филиппу Геннегау, которой недавно исполнилось четырнадцать. Королева Изабелла, моля господа о счастье для сына, думала о собственной судьбе. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Роджером Мортимером, своим любовником, человеком, который благодаря ей единовластно правил Англией. «Власть развращает того, кто берет ее в свои руки ради самого себя, – подумала королева-мать. – Он ведет себя так, будто Англия – его вотчина!» Но она слишком любила Роджера Мортимера, чтобы мысли свои высказывать вслух. Отношение англичан к Мортимеру, да и к ней тоже, за последние полтора года сильно изменилось. Никто уже не восхищался Изабеллой. За глаза ее называли Волчицей и считали виновной в смерти супруга. Время летело незаметно. – Через год я возьму власть в свои руки, и никто больше не посмеет тревожить вас, дорогая, – говорил счастливый Эдуард, поглаживая густые рыжие локоны Филиппы. Он испытывал глубокую благодарность к своей супруге, которая только что произвела на свет их первенца. Теперь у него был наследник, и Эдуард сразу почувствовал себя настоящим правителем. Однако последние события заставили его еще тщательнее скрывать гнев и недовольство. Только своей супруге да лорду Монтегю открывал король свои заветные мысли и чаяния. Дело в том, что лорд Мортимер, воспользовавшись недолгим отсутствием Эдуарда, казнил по обвинению в измене Эдмунда Кента, дядю государя. Устранив таким образом главу оппозиции, лорд-распорядитель ясно дал понять, что надеется и впредь руководить действиями юного монарха. Но он просчитался. Для Эдуарда все невыносимее становилось положение ущемленного в своих правах государя. Мортимер за его спиной снова посягнул на жизнь особы королевской крови. Король никогда не простит ему этого. – Когда я наконец получу власть, – сказал он лорду Монтегю, – правосудие будет сосредоточено в моих руках, и я сделаю так, что перед законом все будут равны, а парламент станет заседать только в определенные дни и только в Лондоне. У Эдуарда хватало поводов для недовольства. Не испросив у него разрешения, Мортимер созвал парламент на севере страны, на сей раз в Ноттингеме. Заседание обещало быть бурным: большинство лордов осуждало барона Вигморского за казнь графа Кента. И юный король понимал почему: смерть эта отягощала и их совесть. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/zhuletta-benconi/nochnye-tayny-korolev/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Клавдий был Великим понтификом и стоял во главе коллегии понтификов (римских священнослужителей), которая ведала составлением календарей, обрядами, жертвоприношениями и погребальным культом. Великий понтифик давал свое заключение при толковании знамений, обеспечивая тем самым согласие с богами. 2 Людовик Французский, наследник престола, сын Филиппа II Августа и Изабеллы де Эно, его первой жены. 3 Этот салон, насчитывавший двадцать дам, а также несколько трубадуров и кавалеров, известных своим умением ухаживать за женщинами, Элеонора создала для того, чтобы изучать проблемы любви. В основу его и был положен вышеупомянутый кодекс, состоявший из тридцати одной статьи и начинавшийся известным изречением: «С браком не кончается любовь». 4 Катары – члены религиозной секты, отрицавшие плотскую жизнь и практиковавшие самоубийства. Секта эта распространилась на юге Франции в конце XII – начале XIII века. Родители Ногарэ были ее членами.