Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Человек в картинках (сборник)

$ 119.00
Человек в картинках (сборник) Рэй Дуглас Брэдбери Тревожное ощущение надвигающейся опасности, неотвратимости того, что должно произойти, поджидает космонавтов с Земли на далекой, враждебно настроенной планете. И невозможно описать то отчаяние, которое охватывает несчастного космонавта с Марса, прилетевшего на Землю и оказавшегося в стране чужой. В книгу вошли рассказы, составляющие авторский сборник Рэя Брэдбери «Человек в картинках». Рэй Брэдбери Человек в картинках (сборник) © Нора Галь, перевод на русский язык, 2012 © Л. Жданов, перевод на русский язык, 2012 © Б. Клюева, перевод на русский язык, 2012 © Н. Коптюг, перевод на русский язык, 2012 © А. Оганян, перевод на русский язык, 2012 © В. Серебряков, перевод на русский язык, 2012 © Т. Шинкарь, перевод на русский язык, 2012 © ООО «Издательство «Эксмо», 2012 * * * Человек в картинках [1 - © Перевод Норы Галь.] C Человеком в картинках я повстречался ранним теплым вечером в начале сентября. Я шагал по асфальту шоссе, это был последний переход в моем двухнедельном странствии по штату Висконсин. Под вечер я сделал привал, подкрепился свининой с бобами, пирожком и уже собирался растянуться на земле и почитать – и тут-то на вершину холма поднялся Человек в картинках и постоял минуту, словно вычерченный на светлом небе. Тогда я еще не знал, что он – в картинках. Разглядел только, что он высокий и раньше, видно, был поджарый и мускулистый, а теперь почему-то располнел. Помню, руки у него были длинные, кулачищи как гири, сам большой, грузный, а лицо совсем детское. Должно быть, он как-то почуял мое присутствие, потому что заговорил, еще и не посмотрев на меня: – Не скажете, где бы мне найти работу? – Право, не знаю, – сказал я. – Вот уже сорок лет не могу найти постоянной работы, – пожаловался он. В такую жару на нем была наглухо застегнутая шерстяная рубашка. Рукава и те застегнуты, манжеты туго сжимают толстые запястья. Пот градом катится по лицу, а он хоть бы ворот распахнул. – Что ж, – сказал он, помолчав, – можно и тут переночевать, чем плохое место. Составлю вам компанию – вы не против? – Милости просим, могу поделиться кое-какой едой, – сказал я. Он тяжело, с кряхтеньем опустился наземь. – Вы еще пожалеете, что предложили мне остаться, – сказал он. – Все жалеют. Потому я и брожу. Вот, пожалуйста, начало сентября. День труда – самое распрекрасное время. В каждом городишке гулянье, народ развлекается, тут бы мне загребать деньги лопатой, а я вон сижу и ничего хорошего не жду. Он стащил с ноги огромный башмак и, прищурясь, начал его разглядывать. – На работе, если повезет, продержусь дней десять. А потом уж непременно так получается – катись на все четыре стороны! Теперь во всей Америке меня ни в один балаган не наймут, лучше и не соваться. – Что ж так? Вместо ответа он медленно расстегнул тугой воротник. Крепко зажмурясь, мешкотно и неуклюже расстегнул рубашку сверху донизу. Сунул руку за пазуху, осторожно ощупал себя. – Чудно, – сказал он, все еще не открывая глаз. – На ощупь ничего не заметно, но они тут. Я все надеюсь – вдруг в один прекрасный день погляжу, а они пропали! В самое пекло ходишь целый день по солнцу, весь изжаришься, думаешь – может, их потом смоет или кожа облупится и все сойдет, а вечером глядишь – они тут как тут. – Он чуть повернул ко мне голову и распахнул рубаху на груди. – Тут они? Не сразу мне удалось перевести дух. – Да, – сказал я, – они тут. Картинки. – И еще я почему застегиваю ворот – из-за ребятни, – сказал он, открывая глаза. – Детишки гоняются за мной по пятам. Всем охота поглядеть, как я разрисован, а ведь не всем приятно. Он снял рубашку и свернул ее в комок. Он был весь в картинках, от синего кольца, вытатуированного вокруг шеи, и до самого пояса. – И дальше то же самое, – сказал он, угадав мою мысль. – Я весь как есть в картинках. Вот поглядите. Он разжал кулак. На ладони у него лежала роза – только что срезанная, с хрустальными каплями росы меж нежных розовых лепестков. Я протянул руку и коснулся ее, но это была только картинка. Да что ладонь! Я сидел и пялил на него глаза: на нем живого места не было, всюду кишели ракеты, фонтаны, человечки – целые толпы, да так все хитро сплетено и перепутано, так все ярко и живо, до самых малых мелочей, что казалось – даже слышны тихие, приглушенные голоса этих бесчисленных человечков. Стоило ему чуть шевельнуться, вздохнуть – и вздрагивали крохотные рты, подмигивали крохотные зеленые с золотыми искорками глаза, взмахивали крохотные розовые руки. На его широкой груди золотились луга, синели реки, вставали горы, тут же словно протянулся Млечный Путь – звезды, солнца, планеты. А человечки теснились кучками в двадцати местах, если не больше: на руках, от плеча и до кисти, на боках, на спине и на животе. Они прятались в лесу волос, рыскали среди созвездий веснушек, выглядывали из пещер подмышек, глаза их так и сверкали. Каждый хлопотал о чем-то своем, каждый был сам по себе, точно портрет в картинной галерее. – Да какие красивые картинки! – вырвалось у меня. Как мне их описать? Если бы Эль Греко в расцвете сил и таланта писал миниатюры величиной в ладонь, с мельчайшими подробностями, в обычных своих желто-зеленых тонах, со странно удлиненными телами и лицами, можно было бы подумать, что это он расписал своей кистью моего нового знакомца. Краски пылали в трех измерениях. Будто окна распахнуты в зримый и осязаемый мир, ошеломляющий своей подлинностью. Здесь, собранное на одной и той же стене, сверкало все великолепие Вселенной; этот человек был живой галереей шедевров. Его расписал не какой-нибудь ярмарочный пьяница татуировщик, все малюющий в три краски. Нет, это было создание истинного гения, трепетная, совершенная красота. – Еще бы! – сказал Человек в картинках. – Я до того горжусь своими картинками, что рад бы выжечь их огнем. Я уж пробовал и наждачной бумагой, и кислотой, и ножом… Солнце садилось. На востоке уже взошла луна. – Понимаете ли, – сказал Человек в картинках, – они предсказывают будущее. Я промолчал. – Днем, при свете, еще ничего, – продолжал он. – Я могу показываться в балагане. А вот ночью… все картинки двигаются. Они меняются. Должно быть, я невольно улыбнулся. – И давно вы так разрисованы? – В тысяча девятисотом, когда мне было двадцать лет, я работал в бродячем цирке и сломал ногу. Ну и вышел из строя, а надо ж было что-то делать, я и решил – пускай меня татуируют. – Кто же вас татуировал? Куда девался этот мастер? – Она вернулась в будущее, – был ответ. – Я не шучу. Это была старуха, она жила в штате Висконсин, где-то тут неподалеку был ее домишко. Этакая колдунья: то дашь ей тысячу лет, а через минуту поглядишь – не больше двадцати, и она мне сказала, что умеет путешествовать во времени. Я тогда захохотал. Теперь-то мне не до смеха. – Как же вы с ней познакомились? И он рассказал мне, как это было. Он увидел у дороги раскрашенную вывеску: РОСПИСЬ НА КОЖЕ! Не татуировка, а роспись! Настоящее искусство! И всю ночь напролет он сидел и чувствовал, как ее волшебные иглы колют и жалят его, точно осы и осторожные пчелы. А наутро он стал весь такой цветистый и узорчатый, словно его пропустили через типографский пресс, печатающий рисунки в двадцать красок. – Вот уже полвека я каждое лето ее ищу, – сказал он и потряс кулаками. – А как отыщу – убью. Солнце зашло. Сияли первые звезды, светились под луной травы и пшеница в полях. А картинки на странном человеке все еще горели в сумраке, точно раскаленные угли, точно разбросанные пригоршни рубинов и изумрудов, и там были краски Руо, и краски Пикассо, и удлиненные плоские тела Эль Греко. – Ну вот, и когда мои картинки начинают шевелиться, люди меня выгоняют. Им не по вкусу, когда на картинках творятся всякие страсти. Каждая картинка – повесть. Посмотрите несколько минут – и она вам что-то расскажет. А если три часа будете смотреть, увидите штук двадцать разных историй, они прямо на мне разыгрываются, вы и голоса услышите, и разные думы передумаете. Вот оно все тут, только и ждет, чтоб вы смотрели. А главное, есть на мне одно такое место. – Он повернулся спиной. – Видите? Там у меня на правой лопатке ничего определенного не нарисовано, просто каша какая-то. – Вижу. – Стоит мне побыть рядом с человеком немножко подольше, и это место вроде как затуманивается и на нем появляется картинка. Если рядом женщина, через час у меня на спине появляется ее изображение и видна вся ее жизнь – как она будет жить дальше, как помрет, какая она будет в шестьдесят лет. А если это мужчина, за час у меня на спине появится его изображение: как он свалится с обрыва или поездом его переедет. И опять меня гонят в три шеи. Так он говорил и все поглаживал ладонями свои картинки, будто поправлял рамки или пыль стирал, точь-в-точь какой-нибудь коллекционер, знаток и любитель живописи. Потом лег, откинулся на спину, большой и грузный в лунном свете. Ночь настала теплая. Душно, ни ветерка. Мы оба лежали без рубашек. – И вы так и не отыскали ту старуху? – Нет. – И по-вашему, она явилась из будущего? – А иначе откуда бы ей знать все эти истории, что она на мне разрисовала? Он устало закрыл глаза. Заговорил тише: – Бывает, по ночам я их чувствую, картинки. Вроде как муравьи по мне ползают. Тут уж я знаю, они делают свое дело. Я на них больше и не гляжу никогда. Стараюсь хоть немного отдохнуть. Я ведь почти не сплю. И вы тоже лучше не глядите, вот что я вам скажу. Коли хотите уснуть, отвернитесь от меня. Я лежал шагах в трех от него. Он был как будто не буйный и уж очень занятно разрисован. Не то я, пожалуй, предпочел бы убраться подальше от его нелепой болтовни. Но эти картинки… Я все не мог наглядеться. Всякий бы свихнулся, если б его так изукрасили. Ночь была тихая, лунная. Я слышал, как он дышит. Где-то поодаль, в овражках, не смолкали сверчки. Я лежал на боку так, чтоб видеть картинки. Прошло, пожалуй, с полчаса. Непонятно было, уснул ли Человек в картинках, но вдруг я услышал его шепот: – Шевелятся, а? Я понаблюдал с минуту. Потом сказал: – Да. Картинки шевелились, каждая в свой черед, каждая – всего минуту-другую. При свете луны, казалось, одна за другой разыгрывались маленькие трагедии, тоненько звенели мысли и, словно далекий прибой, тихо роптали голоса. Не сумею сказать, час ли, три ли часа все это длилось. Знаю только, что я лежал как зачарованный и не двигался, пока звезды совершали свой путь по небосводу… Человек в картинках шевельнулся. Потом заворочался во сне, и при каждом движении на глаза мне попадала новая картинка – на спине, на плече, на запястье. Он откинул руку, теперь она лежала в сухой траве, на которую еще не пала утренняя роса, ладонью вверх. Пальцы разжались, и на ладони ожила еще одна картинка. Он поежился, и на груди его я увидел черную пустыню, глубокую, бездонную пропасть – там мерцали звезды, и среди звезд что-то шевелилось, что-то падало в черную бездну; я смотрел, а оно все падало… Вельд [2 - © Перевод Л. Жданова.] – Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату. – Ачто с ней? – Не знаю. – Так в чем же дело? – Ни в чем, просто мне хочется, чтобы ты ее посмотрел, или пригласи психиатра, пусть он посмотрит. – При чем здесь психиатр? – Ты отлично знаешь при чем. – Стоя посреди кухни, она глядела на плиту, которая, деловито жужжа, сама готовила ужин на четверых. – Понимаешь, детская изменилась, она совсем не такая, как прежде. – Ладно, давай посмотрим. Они пошли по коридору своего звуконепроницаемого дома типа «Все для счастья», который стал им в тридцать тысяч долларов (с полной обстановкой), – дома, который их одевал, кормил, холил, укачивал, пел и играл им. Когда до детской оставалось пять шагов, что-то щелкнуло, и в ней зажегся свет. И в коридоре, пока они шли, один за другим плавно автоматически загорались и гасли светильники. – Ну, – сказал Джордж Хедли. Они стояли на крытом камышовой циновкой полу детской комнаты. Сто сорок четыре квадратных метра, высота – десять метров; она одна стоила пятнадцать тысяч. «Дети должны получать все самое лучшее», – заявил тогда Джордж. Тишина. Пусто, как на лесной прогалине в знойный полдень. Гладкие двухмерные стены. Но на глазах у Джорджа и Лидии Хедли они, мягко жужжа, стали таять, словно уходя в прозрачную даль, и появился африканский вельд – трехмерный, в красках, как настоящий, вплоть до мельчайшего камешка и травинки. Потолок над ними превратился в далекое небо с жарким желтым солнцем. Джордж Хедли ощутил, как на лбу у него проступает пот. – Лучше уйдем от солнца, – предложил он, – уж больно естественное. И вообще, я ничего такого не вижу, все как будто в порядке. – Подожди минуточку, сейчас увидишь, – сказала жена. В этот миг скрытые одорофоны, вступив в действие, направили волну запахов на двоих людей, стоящих среди опаленного солнцем вельда. Густой, сушащий ноздри запах жухлой травы, запах близкого водоема, едкий, резкий запах животных, запах пыли, которая клубилась в раскаленном воздухе облачком красного перца. А вот и звуки: далекий топот антилопьих копыт по упругому дерну, шуршащая поступь крадущихся хищников. В небе проплыл силуэт, по обращенному вверх потному лицу Джорджа Хедли скользнула тень. – Мерзкие твари, – услышал он голос жены. – Стервятники… – Смотри-ка, львы, вон там, вдали, вон, вон! Пошли на водопой. Видишь, они там что-то ели. – Какое-нибудь животное. – Джордж Хедли защитил воспаленные глаза ладонью от слепящего солнца. – Зебру… или жирафенка… – Ты уверен? – Ее голос звучал как-то странно. – Теперь-то уверенным быть нельзя, поздно, – шутливо ответил он. – Я вижу только обглоданные кости да стервятников, которые подбирают ошметки. – Ты не слышал крика? – спросила она. – Нет. – Так с минуту назад? – Ничего не слышал. Львы медленно приближались. И Джордж Хедли – в который раз – восхитился гением конструктора, создавшего эту комнату. Чудо совершенства – за абсурдно низкую цену. Всем бы домовладельцам такие! Конечно, иногда они отталкивают своей клинической продуманностью, даже пугают, вызывают неприятное чувство, но чаще всего служат источником забавы не только для вашего сына или дочери, но и для вас самих, когда вы захотите развлечься короткой прогулкой в другую страну, сменить обстановку. Как сейчас, например! Вот они, львы, в пятнадцати футах, такие правдоподобные – да-да, такие до ужаса, до безумия правдоподобные, что ты чувствуешь, как твою кожу щекочет жесткий синтетический мех, а от запаха разгоряченных шкур у тебя во рту вкус пыльной обивки, их желтизна отсвечивает в твоих глазах желтизной французского гобелена… Желтый цвет львиной шкуры и жухлой травы, шумное львиное дыхание в тихий полуденный час, запах мяса из открытых, влажных от слюны пастей. Львы остановились, глядя жуткими желто-зелеными глазами на Джорджа и Лидию Хедли. – Берегись! – вскричала Лидия. Львы ринулись на них. Лидия стремглав бросилась к двери, Джордж непроизвольно побежал следом. И вот они в коридоре, дверь захлопнута, он смеется, она плачет, и каждый озадачен реакцией другого. – Джордж! – Лидия! Моя бедная, дорогая, милая Лидия! – Они чуть не схватили нас! – Стены, Лидия, светящиеся стены, только и всего, не забывай. Конечно, я не спорю, они выглядят очень правдоподобно – Африка в вашей гостиной! – но все это лишь повышенного воздействия цветной объемный фильм и психозапись, проецируемые на стеклянный экран, одорофоны и стереозвук. Вот, возьми мой платок. – Мне страшно. – Она подошла и всем телом прильнула к нему, тихо плача. – Ты видел? Ты почувствовал? Это чересчур правдоподобно. – Послушай, Лидия… – Скажи Венди и Питеру, чтобы они больше не читали про Африку. – Конечно… конечно. – Он погладил ее волосы. – Обещаешь? – Разумеется. – И запри детскую комнату на несколько дней, пока я не справлюсь с нервами. – Ты ведь знаешь, как трудно с Питером. Месяц назад я наказал его, запер детскую комнату на несколько часов – что было! Да и Венди тоже… Детская для них – все. – Ее нужно запереть, и никаких поблажек. – Ладно. – Он неохотно запер тяжелую дверь. – Ты переутомилась, тебе нужно отдохнуть. – Не знаю… Не знаю. – Она высморкалась и села в кресло, которое тотчас тихо закачалось. – Возможно, у меня слишком мало дела… Возможно, остается слишком много времени для размышлений. Почему бы нам на несколько дней не запереть весь дом, не уехать куда-нибудь? – Ты хочешь сказать, что готова сама жарить мне яичницу? – Да. – Она кивнула. – И штопать мои носки? – Да. – Порывистый кивок; глаза полны слез. – И заниматься уборкой? – Да, да… Конечно! – А я-то думал, мы для того и купили этот дом, чтобы ничего не делать самим. – Вот именно. Я здесь вроде ни к чему. Дом – и жена, и мама, и горничная. Разве я могу состязаться с африканским вельдом? Разве могу искупать и отмыть детей так быстро и чисто, как это делает автоматическая ванна? Не могу. И не во мне одной дело, а и в тебе тоже. В последнее время ты стал ужасно нервным. – Наверное, слишком много курю. – У тебя такой вид, словно и ты не знаешь, куда себя деть в этом доме. Куришь немного больше обычного каждое утро, выпиваешь немного больше обычного по вечерам и принимаешь на ночь снотворного чуть больше обычного. Ты тоже начинаешь чувствовать себя ненужным. – Я?.. – Он помолчал, пытаясь заглянуть в собственную душу и понять, что там происходит. – О Джорджи! – Она поглядела мимо него на дверь детской комнаты. – Эти львы… Они ведь не могут выйти оттуда? Он тоже посмотрел на дверь – она вздрогнула, словно от удара изнутри. – Разумеется, нет, – ответил он. Они ужинали одни. Венди и Питер отправились на специальный стереокарнавал в другом конце города и сообщили домой по видеофону, что вернутся поздно, не надо их ждать. Озабоченный Джордж Хедли смотрел, как стол-автомат исторгает из своих механических недр горячие блюда. – Мы забыли кетчуп, – сказал он. – Простите, – произнес тонкий голосок внутри стола, и появился кетчуп. «Детская… – подумал Джордж Хедли. – Что ж, детям и впрямь не вредно некоторое время пожить без нее. Во всем нужна мера. А они, это совершенно ясно, слишком уж увлекаются Африкой». Это солнце… Он до сих пор чувствовал на шее его лучи – словно прикосновение горячей лапы. А эти львы. И запах крови. Удивительно, как точно детская улавливает телепатическую эманацию психики детей и воплощает любое их пожелание. Стоит им подумать о львах – пожалуйста, вот они. Представят себе зебр – вот зебры. И солнце. И жирафы. И смерть. Вот именно. Он механически жевал пищу, которую ему приготовил стол. Мысли о смерти. Венди и Питер слишком молоды для таких мыслей. А впрочем, разве дело в возрасте? Задолго до того, как ты понял, что такое смерть, ты уже желаешь смерти кому-нибудь. В два года ты стреляешь в людей из пугача… Но это… Жаркий безбрежный африканский вельд… Ужасная смерть в когтях льва… Снова и снова смерть. – Ты куда? Он не ответил ей. Поглощенный своими мыслями, он шел, провожаемый волной света, к детской. Он приложил ухо к двери. Откуда-то донесся львиный рык. Он отпер дверь и распахнул ее. В тот же миг его слуха коснулся далекий крик. Снова рычание львов… Тишина. Он вошел в Африку. Сколько раз за последний год он, открыв дверь, встречал Алису в Стране чудес, или фальшивую черепаху, или Аладдина с его волшебной лампой, или Джека Тыквенную Голову из страны Оз, или доктора Дулитла, или корову, которая прыгала через луну, очень похожую на настоящую, – всех этих чудесных обитателей воображаемого мира. Сколько раз видел он летящего в небе Пегаса или розовые фонтаны фейерверка или слышал ангельское пение. А теперь перед ним желтая раскаленная Африка, огромная печь, которая пышет убийством. Может быть, Лидия права. Может, и впрямь надо на время расстаться с фантазией, которая стала чересчур реальной для десятилетних детей. Разумеется, очень полезно упражнять воображение человека, но если пылкая детская фантазия чрезмерно увлекается каким-то одним мотивом?.. Кажется, весь последний месяц он слышал львиный рык, чувствовал даже у себя в кабинете резкий запах хищников, да по занятости не обращал внимания… Джордж Хедли стоял один в степях Африки. Львы, оторвавшись от своей трапезы, смотрели на него. Полная иллюзия настоящих зверей – если бы не открытая дверь, через которую он видел в дальнем конце темного коридора, будто портрет в рамке, рассеянно ужинавшую жену. – Уходите, – сказал он львам. Они не послушались. Он отлично знал устройство комнаты. Достаточно послать мысленный приказ, и он будет исполнен. – Пусть появится Аладдин с его лампой, – рявкнул он. По-прежнему вельд, и все те же львы… – Ну, комната, действуй! Мне нужен Аладдин. Никакого впечатления. Львы что-то грызли, тряся косматыми гривами. – Аладдин! Он вернулся в столовую. – Проклятая комната, – сказал он, – поломалась. Не слушается. – Или… – Или что? – Или не может послушаться, – ответила Лидия. – Потому что дети уже столько дней думают про Африку, львов и убийства, что комната застряла на одной комбинации. – Возможно. – Или же Питер заставил ее застрять. – Заставил? – Открыл механизм и что-нибудь подстроил. – Питер не разбирается в механизме. – Для десятилетнего парня он совсем не глуп. Коэффициент его интеллекта… – И все-таки… – Хелло, мам! Хелло, пап! Супруги Хедли обернулись. Венди и Питер вошли в прихожую: щеки – мятный леденец, глаза – ярко-голубые шарики, от джемперов так и веет озоном, в котором они купались, летя на вертолете. – Вы как раз успели к ужину, – сказали родители вместе. – Мы наелись земляничного мороженого и сосисок, – ответили дети, отмахиваясь руками. – Но мы посидим с вами за столом. – Вот-вот, подойдите-ка сюда, расскажите про детскую, – позвал их Джордж Хедли. Брат и сестра удивленно посмотрели на него, потом друг на друга. – Про детскую? – Про Африку и все прочее, – продолжал отец с наигранным добродушием. – Не понимаю, – сказал Питер. – Ваша мать и я только что совершили путешествие по Африке: Том Свифт и его Электрический Лев, – усмехнулся Джордж Хедли. – Никакой Африки в детской нет, – невинным голосом возразил Питер. – Брось, Питер, мы-то знаем. – Я не помню никакой Африки. – Питер повернулся к Венди. – А ты? – Нет. – А ну, сбегай проверь и скажи нам. Она повиновалась брату. – Венди, вернись! – позвал Джордж Хедли, но она уже ушла. Свет провожал ее, словно рой светлячков. Он слишком поздно сообразил, что забыл запереть детскую. – Венди посмотрит и расскажет нам, – сказал Питер. – Что мне рассказывать, когда я сам видел. – Я уверен, отец, ты ошибся. – Я не ошибся. Пойдем-ка. Но Венди уже вернулась. – Никакой Африки нет, – доложила она, запыхавшись. – Сейчас проверим, – ответил Джордж Хедли. Они все вместе пошли по коридору и отворили дверь в детскую. Чудесный зеленый лес, чудесная река, пурпурная гора, ласкающее слух пение, а в листве – очаровательная таинственная Рима, на длинных распущенных волосах которой, словно ожившие цветы, трепетали многоцветные бабочки. Ни африканского вельда, ни львов. Только Рима, поющая так восхитительно, что невольно на глазах выступают слезы. Джордж Хедли внимательно осмотрел новую картину. – Ступайте спать, – велел он детям. Они открыли рты. – Вы слышали? Они отправились в пневматический отсек и взлетели, словно сухие листья, вверх по шахте в свои спальни. Джордж Хедли пересек звенящую птичьими голосами полянку и что-то подобрал в углу, поблизости от того места, где стояли львы. Потом медленно возвратился к жене. – Что это у тебя в руке? – Мой старый бумажник, – ответил он и протянул его ей. От бумажника пахло жухлой травой и львами. На нем были капли слюны, и следы зубов, и с обеих сторон пятна крови. Он затворил дверь детской и надежно ее запер. В полночь Джордж все еще не спал, и он знал, что жена тоже не спит. – Так ты думаешь, Венди ее переключила? – спросила она наконец в темноте. – Конечно. – Превратила вельд в лес и на место львов вызвала Риму? – Да. – Но зачем? – Не знаю. Но пока я не выясню, комната будет заперта. – Как туда попал твой бумажник? – Не знаю, – ответил он, – ничего не знаю, только одно: я уже жалею, что мы купили детям эту комнату. И без того они нервные, а тут еще такая комната… – Ее назначение в том и состоит, чтобы помочь им избавиться от своих неврозов. – Ой, так ли это… Он посмотрел на потолок. – Мы давали детям все, что они просили. А в награду что получаем – непослушание, секреты от родителей… – Кто это сказал: «Дети – ковер, иногда на них надо наступать»… Мы ни разу не поднимали на них руку. Скажем честно – они стали несносны. Уходят и приходят, когда им вздумается, с нами обращаются так, словно мы – их отпрыски. Мы их портим, они – нас. – Они переменились с тех самых пор – помнишь, месяца два-три назад? – когда ты запретил им лететь на ракете в Нью-Йорк. – Я им объяснил, что они еще малы для такого путешествия. – Объяснил, а я вижу, как они с того дня стали хуже к нам относиться. – Я вот что сделаю: завтра приглашу Дэвида Макклина и попрошу взглянуть на эту Африку. – Но ведь Африки нет, теперь там сказочная страна и Рима. – Сдается мне, к тому времени снова будет Африка. Мгновением позже он услышал крики. Один… другой… Двое кричали внизу. Затем – рычание львов. – Венди и Питер не спят, – сказала ему жена. Он слушал с колотящимся сердцем. – Да, – отозвался он. – Они проникли в детскую комнату. – Эти крики… они мне что-то напоминают. – В самом деле? – Да, мне страшно. И как ни трудились кровати, они еще целый час не могли укачать супругов Хедли. В ночном воздухе пахло кошками. – Отец, – сказал Питер. – Да? Питер разглядывал носки своих ботинок. Он давно избегал смотреть на отца, да и на мать тоже. – Ты что же, навсегда запер детскую? – Это зависит… – От чего? – резко спросил Питер. – От тебя и твоей сестры. Если вы не будете чересчур увлекаться этой Африкой, станете ее чередовать… скажем, со Швецией, или Данией, или Китаем… – Я думал, мы можем играть во что хотим. – Безусловно, в пределах разумного. – А чем плоха Африка, отец? – Так ты все-таки признаешь, что вызывал Африку! – Я не хочу, чтобы запирали детскую, – холодно произнес Питер. – Никогда. – Так позволь сообщить тебе, что мы вообще собираемся на месяц оставить этот дом. Попробуем жить по золотому принципу: «Каждый делает все сам». – Ужасно! Значит, я должен сам шнуровать ботинки, без автоматического шнуровальщика? Сам чистить зубы, причесываться, мыться? – Тебе не кажется, что это будет даже приятно для разнообразия? – Это будет отвратительно. Мне было совсем неприятно, когда ты убрал автоматического художника. – Мне хотелось, чтобы ты научился рисовать, сынок. – Зачем? Достаточно смотреть, слушать и обонять! Других стоящих занятий нет. – Хорошо, ступай играй в Африке. – Так вы решили скоро выключить наш дом? – Мы об этом подумывали. – Советую тебе подумать еще раз, отец. – Но-но, сынок, без угроз! – Отлично. И Питер отправился в детскую. – Я не опоздал? – спросил Дэвид Макклин. – Завтрак? – предложил Джордж Хедли. – Спасибо, я уже. Ну, так в чем дело? – Дэвид, ты разбираешься в психике? – Как будто. – Так вот, проверь, пожалуйста, нашу детскую. Год назад ты в нее заходил – тогда ты заметил что-нибудь особенное? – Вроде нет. Обычные проявления агрессии, тут и там налет паранойи, присущей детям, которые считают, что родители их постоянно преследуют. Но ничего, абсолютно ничего серьезного. Они вышли в коридор. – Я запер детскую, – объяснил отец семейства, – а ночью дети все равно проникли в нее. Я не стал вмешиваться, чтобы ты мог посмотреть на их затеи. Из детской доносились ужасные крики. – Вот-вот, – сказал Джордж Хедли. – Интересно, что ты скажешь? Они вошли без стука. Крики смолкли, львы что-то пожирали. – Ну-ка, дети, ступайте в сад, – распорядился Джордж Хедли. – Нет-нет, не меняйте ничего, оставьте стены как есть. Марш! Оставшись вдвоем, мужчины внимательно посмотрели на львов, которые сгрудились поодаль, жадно уничтожая свою добычу. – Хотел бы я знать, что это, – сказал Джордж Хедли. – Иногда мне кажется, что я вижу… Как думаешь, если принести сильный бинокль… Дэвид Макклин сухо усмехнулся. – Вряд ли… Он повернулся, разглядывая одну за другой все четыре стены. – Давно это продолжается? – Чуть больше месяца. – Да, ощущение неприятное… – Мне нужны факты, а не чувства. – Дружище Джордж, найди мне психиатра, который наблюдал бы хоть один факт. Он слышит то, что ему сообщают об ощущениях, то есть нечто весьма неопределенное. Итак, я повторяю: это производит гнетущее впечатление. Положись на мой инстинкт и мое предчувствие. Я всегда чувствую, когда назревает беда. Тут кроется что-то очень скверное. Советую вам совсем выключить эту проклятую комнату и минимум год ежедневно приводить ко мне ваших детей на процедуры. – Неужели до этого дошло? – Боюсь, да. Первоначально эти детские были задуманы, в частности, для того, чтобы мы, врачи, без обследования могли по картинам на стенах изучать психологию ребенка и исправлять ее. Но в данном случае детская, вместо того чтобы избавлять от разрушительных наклонностей, поощряет их! – Ты это и раньше чувствовал? – Я чувствовал только, что вы больше других балуете своих детей. А теперь закрутили гайку. Что произошло? – Я не пустил их в Нью-Йорк. – Еще? – Убрал из дома несколько автоматов, а месяц назад пригрозил запереть детскую, если они не будут делать уроки. И действительно запер на несколько дней, чтобы знали, что я не шучу. – Ага! – Тебе это что-нибудь говорит? – Все. На место рождественского деда пришел бука. Дети предпочитают рождественского деда. Ребенок не может жить без привязанностей. Вы с женой позволили этой комнате, этому дому занять ваше место в их сердцах. Детская комната стала для них матерью и отцом, оказалась в их жизни куда важнее подлинных родителей. Теперь вы хотите ее запереть. Неудивительно, что здесь появилась ненависть. Вот – даже небо излучает ее. И солнце. Джордж, вам надо переменить образ жизни. Как и для многих других – слишком многих, – для вас главным стал комфорт. Да если завтра на кухне что-нибудь поломается, вы же с голоду помрете. Не сумеете сами яйца разбить! И все-таки советую выключить все. Начните новую жизнь. На это понадобится время. Ничего, за год мы из дурных детей сделаем хороших, вот увидишь. – А не будет ли это слишком резким шоком для ребят – вдруг запереть навсегда детскую? – Я не хочу, чтобы зашло еще дальше, понимаешь? Львы кончили свой кровавый пир. Львы стояли на опушке, глядя на обоих мужчин. – Теперь я чувствую себя преследуемым, – произнес Макклин. – Уйдем. Никогда не любил эти проклятые комнаты. Они мне действуют на нервы. – А львы – совсем как настоящие, верно? – сказал Джордж Хедли. – Ты не допускаешь возможности… – Что?! – …что они могут стать настоящими? – По-моему, нет. – Какой-нибудь порок в конструкции, переключение в схеме или еще что-нибудь?.. – Нет. Они пошли к двери. – Мне кажется, комнате не захочется, чтобы ее выключали, – сказал Джордж Хедли. – Никому не хочется умирать, даже комнате. – Интересно: она ненавидит меня за мое решение? – Здесь все пропитано паранойей, – ответил Дэвид Макклин. – До осязаемости. Эй! – Он нагнулся и поднял окровавленный шарф. – Твой? – Нет. – Лицо Джорджа окаменело. – Это Лидии. Они вместе пошли к распределительному щитку и повернули выключатель, убивающий детскую комнату. Дети были в истерике. Они кричали, прыгали, швыряли вещи. Они вопили, рыдали, бранились, метались по комнатам. – Вы не смеете так поступать с детской комнатой, не смеете! – Угомонитесь, дети. Они в слезах бросились на диван. – Джордж, – сказала Лидия Хедли, – включи детскую на несколько минут. Нельзя так вдруг. – Нет. – Это слишком жестоко. – Лидия, комната выключена и останется выключенной. И вообще, пора кончать с этим проклятым домом. Чем больше я смотрю на все это безобразие, тем мне противнее. И так мы чересчур долго созерцали свой механический электронный пуп. Видит бог, нам необходимо сменить обстановку! И он стал ходить из комнаты в комнату, выключая говорящие часы, плиты, отопление, чистильщиков обуви, механические губки, мочалки, полотенца, массажистов и все прочие автоматы, которые попадались под руку. Казалось, дом полон мертвецов. Будто они очутились на кладбище механизмов. Тишина. Смолкло жужжание скрытой энергии машин, готовых вступить в действие при первом же нажатии на кнопки. – Не позволяй им это делать! – завопил Питер, подняв лицо к потолку, словно обращаясь к дому, к детской комнате. – Не позволяй отцу убивать все. – Он повернулся к отцу. – До чего же я тебя ненавижу! – Оскорблениями ты ничего не достигнешь. – Хоть бы ты умер! – Мы долго были мертвыми. Теперь начнем жить по-настоящему. Мы привыкли быть предметом забот всевозможных автоматов – отныне мы будем жить. Венди по-прежнему плакала. Питер опять присоединился к ней. – Ну, еще немножечко, на минуточку, только на минуточку! – кричали они. – Джордж, – сказала ему жена, – это им не повредит. – Ладно, ладно, пусть только замолчат. На одну минуту, учтите, потом выключу совсем. – Папочка, папочка, папочка! – запели дети, улыбаясь сквозь слезы. – А потом – каникулы. Через полчаса вернется Дэвид Макклин, он поможет нам собраться и проводит на аэродром. Я пошел одеваться. Включи детскую на одну минуту, Лидия, слышишь – не больше одной минуты. Дети вместе с матерью, весело болтая, поспешили в детскую, а Джордж, взлетев наверх по воздушной шахте, стал одеваться. Через минуту появилась Лидия. – Я буду рада, когда мы покинем этот дом, – вздохнула она. – Ты оставила их в детской? – Мне тоже надо одеться. О, эта ужасная Африка. И что они в ней видят? – Ничего, через пять минут мы будем на пути в Айову. Господи, какая сила загнала нас в этот дом? Что нас побудило купить этот кошмар? – Гордыня, деньги, глупость. – Пожалуй, лучше спуститься, пока ребята опять не увлеклись своим чертовым зверинцем. В этот самый миг они услышали голоса обоих детей. – Папа, мама, скорей сюда, скорей! Они спустились по шахте вниз и ринулись бегом по коридору. Детей нигде не было видно. – Венди! Питер! Они ворвались в детскую. В пустынном вельде – никого, ни души, если не считать львов, глядящих на них. – Питер! Венди! Дверь захлопнулась. Джордж и Лидия Хедли метнулись к выходу. – Откройте дверь! – закричал Джордж Хедли, дергая ручку. – Зачем вы ее заперли? Питер! – Он заколотил в дверь кулаками. – Открой! За дверью послышался голос Питера: – Не позволяй им выключать детскую комнату и весь дом. Мистер и миссис Джордж Хедли стучали в дверь. – Что за глупые шутки, дети! Нам пора ехать. Сейчас придет мистер Макклин и… И тут они услышали… Львы с трех сторон в желтой траве вельда, шуршание сухих стеблей под их лапами, рокот в их глотках. Львы. Мистер Хедли посмотрел на жену, потом они вместе повернулись лицом к хищникам, которые медленно, припадая к земле, подбирались к ним. Мистер и миссис Хедли закричали. И вдруг они поняли, почему крики, которые они слышали раньше, казались им такими знакомыми. – Вот и я, – сказал Дэвид Макклин, стоя на пороге детской комнаты. – О, привет! Он удивленно воззрился на двоих детей, которые сидели на поляне, уписывая ланч. Позади них был водоем и желтый вельд; над головами – жаркое солнце. У него выступил пот на лбу. – А где отец и мать? Дети обернулись к нему с улыбкой. – Они сейчас придут. – Хорошо, уже пора ехать. Мистер Макклин приметил вдали львов – они из-за чего-то дрались между собой, потом успокоились и легли с добычей в тени деревьев. Заслонив глаза от солнца ладонью, он присмотрелся внимательнее. Львы кончили есть и один за другим пошли на водопой. Какая-то тень скользнула по разгоряченному лицу мистера Макклина. Много теней. С ослепительного неба спускались стервятники. – Чашечку чаю? – прозвучал в тишине голос Венди. Калейдоскоп [3 - © Перевод Норы Галь.] Ракету тряхнуло, и она разверзлась, точно бок ей вспорол гигантский консервный нож. Люди, выброшенные наружу, бились в пустоте десятком серебристых рыбешек. Их разметало в море тьмы, а корабль, разбитый вдребезги, продолжал свой путь – миллион осколков, стая метеоритов, устремившаяся на поиски безвозвратно потерянного Солнца. – Баркли, где ты, Баркли? Голоса перекликались, как дети, что заблудились в холодную зимнюю ночь. – Вуд! Вуд! – Капитан! – Холлис, Холлис, это я, Стоун! – Стоун, это я, Холлис! Где ты? – Не знаю. Откуда мне знать? Где верх, где низ? Я падаю. Боже милостивый, я падаю! Они падали. Падали, словно камешки в колодец. Словно их разметало одним мощным броском. Они были уже не люди, только голоса – очень разные голоса, бестелесные, трепетные, полные ужаса или покорности. – Мы разлетаемся в разные стороны! Да, правда. Холлис, летя кувырком в пустоте, понял: это правда. Понял и как-то отупело смирился. Они расстаются, у каждого своя дорога, и ничто уже не соединит их вновь. Все они в герметических скафандрах, бледные лица закрыты прозрачными шлемами, но никто не успел нацепить энергоприбор. С энергоприбором за плечами каждый стал бы в пространстве маленькой спасательной шлюпкой, тогда можно бы спастись самому и прийти на помощь другим, собраться всем вместе, отыскать друг друга; они стали бы человеческим островком и что-нибудь придумали бы. А так они просто метеориты, и каждый бессмысленно несется навстречу своей неотвратимой судьбе. Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ ужаса и всех сковало оцепенелое спокойствие. Пустота – огромный мрачный ткацкий станок – принялась ткать странные нити, голоса сходились, расходились, перекрещивались, определялся четкий узор. – Холлис, я – Стоун. Сколько времени мы сможем переговариваться по радио? – Смотря с какой скоростью ты летишь в свою сторону, а я – в свою. Думаю, еще с час. – Да, пожалуй, – бесстрастно, отрешенно отозвался Стоун. – А что произошло? – спросил минуту спустя Холлис. – Наша ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает. – Ты в какую сторону летишь? – Похоже, врежусь в Луну. – А я в Землю. Возвращаюсь к матушке-Земле со скоростью десять тысяч миль в час. Сгорю как спичка. Холлис подумал об этом с поразительной отрешенностью. Будто отделился от собственного тела и смотрел, как оно падает, падает в пустоте, смотрел равнодушно, со стороны, как когда-то, в незапамятные времена, зимой – на первые падающие снежинки. Остальные молчали и думали о том, что с ними случилось, и падали, падали – и ничего не могли изменить. Даже капитан притих, ибо не знал такой команды, такого плана действий, что могли бы исправить случившееся. – Ох, как далеко падать! Как далеко падать, далеко, далеко… – раздался чей-то голос. – Я не хочу умирать, не хочу умирать, как далеко падать… – Кто это? – Не знаю. – Наверное, Стимсон. Стимсон, ты? – Далеко, далеко, не хочу я так. Ох, господи, не хочу я так! – Стимсон, это я, Холлис. Стимсон, ты меня слышишь? Молчание, они падают поодиночке, кто куда. – Стимсон! – Да? Наконец-то отозвался. – Не расстраивайся, Стимсон. Все мы одинаково влипли. – Не нравится мне тут. Я хочу отсюда выбраться. – Может, нас еще найдут. – Пускай меня найдут, пускай найдут, – сказал Стимсон. – Неправда, не верю, не могло такое случиться. – Ну да, это просто дурной сон, – вставил кто-то. – Заткнись! – сказал Холлис. – Поди сюда и заткни мне глотку! – предложил тот же голос. Это был Эплгейт. Он засмеялся – даже весело, как ни в чем не бывало. – Поди-ка заткни мне глотку! И Холлис впервые ощутил, как невообразимо он бессилен. Слепая ярость переполняла его, больше всего на свете хотелось добраться до Эплгейта. Многие годы мечтал он до него добраться, и вот слишком поздно. Теперь Эплгейт – лишь голос в шлемофоне. Падаешь, падаешь, падаешь… И вдруг, словно только теперь им открылся весь ужас случившегося, двое из уносящихся в пространство разразились отчаянным воплем. Как в кошмаре Холлис увидел: один проплывает совсем рядом и вопит, вопит… – Перестань! Казалось, до кричащего можно дотянуться рукой, он исходил безумным, нечеловеческим криком. Никогда он не перестанет. Этот вопль будет доноситься за миллионы миль, сколько достигают радиоволны, и всем вымотает душу, и они не смогут переговариваться между собой. Холлис протянул руки. Так будет лучше. Еще одно усилие – и он коснулся кричащего. Ухватил за щиколотку, подтянулся, вот они уже лицом к лицу. Тот вопит, цепляется за него бессмысленно и дико, точно утопающий. Безумный вопль заполняет Вселенную. «Так ли, эдак ли, – думает Холлис, – все равно его убьет Луна, либо Земля, либо метеориты. Так почему бы не сейчас?» Он обрушил железный кулак на прозрачный шлем безумного. Вопль оборвался. Холлис отталкивается от трупа – и тот, кружась, улетает прочь и падает. И Холлис падает, падает в пустоту, и остальные тоже уносятся в долгом вихре нескончаемого, безмолвного падения. – Холлис, ты еще жив? Холлис не откликается, но лицо его обдает жаром. – Это опять я, Эплгейт. – Слышу. – Давай поговорим. Все равно делать нечего. Его перебивает капитан: – Довольно болтать. Надо подумать, как быть дальше. – А может, вы заткнетесь, капитан? – спрашивает Эплгейт. – Что-о? – Вы отлично меня слышали, капитан. Не стращайте меня своим чином и званием, вы теперь от меня за десять тысяч миль, и нечего комедию ломать. Как выражается Стимсон, нам далеко падать. – Послушайте, Эплгейт! – Отвяжись ты. Я поднимаю бунт. Мне терять нечего, черт возьми! Корабль у тебя был никудышный, и капитан ты был никудышный, и желаю тебе врезаться в Луну и сломать себе шею. – Приказываю вам замолчать! – Валяй, приказывай. – За десять тысяч миль Эплгейт усмехнулся. Капитан молчал. – О чем, бишь, мы толковали, Холлис? – продолжал Эплгейт. – А, да, вспомнил. Тебя я тоже ненавижу. Да ты и сам это знаешь. Давным-давно знаешь. Холлис беспомощно сжал кулаки. – Сейчас я тебе кое-что расскажу. Можешь радоваться. Это я тебя провалил, когда ты пять лет назад добивался места в Ракетной компании. Рядом сверкнул метеорит. Холлис опустил глаза – кисть левой руки срезало как ножом. Хлещет кровь. Из скафандра мигом улетучился воздух. Но, задержав дыхание, он правой рукой затянул застежку у локтя левой, перехватил рукав и восстановил герметичность. Все случилось мгновенно, он и удивиться не успел. Его уже ничто не могло удивить. Течь остановлена, скафандр тотчас опять наполнился воздухом. Холлис перетянул рукав еще туже, как жгутом, и кровь, только что хлеставшая, точно из шланга, остановилась. За эти страшные секунды с губ его не сорвалось ни звука. А остальные все время переговаривались. Один – Леспир – болтал без умолку: у него, мол, на Марсе жена, а на Венере другая, и еще на Юпитере жена, и денег куры не клюют, и здорово он на своем веку повеселился – пил, играл, жил в свое удовольствие. Они падали, а он все трещал и трещал языком. Падал навстречу смерти и предавался воспоминаниям о прошлых счастливых днях. Так странно все. Пустота, тысячи миль пустоты, а в самой ее сердцевине трепещут голоса. Никого не видно, ни души, только радиоволны дрожат, колеблются, пытаясь взволновать и людей. – Злишься, Холлис? – Нет. И правда, он не злился. Им опять овладело равнодушие, он был точно бесчувственный камень, нескончаемо падающий в ничто. – Ты всю жизнь старался выдвинуться, Холлис. И не понимал, почему тебе вечно не везет. А это я внес тебя в черный список, перед тем как меня самого вышвырнули за дверь. – Это все равно, – сказал Холлис. Ему и правда стало все равно. Все это позади. Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, – все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть: «Вот был счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное», – как пленка уже сгорела дотла и экран погас. Жизнь осталась позади, и, оглядываясь назад, он жалел только об одном: еще хотелось жить и жить. Неужто перед смертью со всеми так: умираешь, а кажется, будто и не жил? Неужто жизнь так коротка – вздохнуть не успел, а уже все кончено? Неужто всем она кажется такой немыслимо краткой? Или только ему здесь, в пустоте, когда считаные часы остались на то, чтобы все продумать и осмыслить? А Леспир знай болтает свое: – Что ж, я пожил на славу: на Марсе жена, и на Венере жена, и на Юпитере. И у всех у них были деньги, и все уж так меня ублажали. Пил я, сколько хотел, а один раз проиграл в карты двадцать тысяч долларов. «А сейчас ты влип, – думает Холлис. – Вот у меня ничего этого не было. Пока я был жив, я тебе завидовал, Леспир. Пока у меня было что-то впереди, я завидовал твоим любовным похождениям и твоему веселому житью. Женщины меня пугали, и я сбежал в космос, но все время думал о женщинах и завидовал, что у тебя их много, и денег много, и живешь ты бесшабашно и весело. А сейчас все кончено, и мы падаем, и я больше не завидую, ведь и для тебя сейчас все кончено, будто ничего и не было». Холлис вытянул шею и закричал в микрофон: – Все кончено, Леспир! Молчание. – Будто ничего и не было, Леспир! – Кто это? – дрогнувшим голосом спросил Леспир. – Это я, Холлис. Он поступал подло. Он чувствовал, что это подло, бессмысленно и подло – умирать. Эплгейт сделал ему больно, теперь хочется сделать больно другому. Эплгейт и пустота – оба жестоко ранили его. – Ты влип, как все мы, Леспир. Все кончено. Как будто никакой жизни и не было, верно? – Неправда. – Когда все кончено – это все равно как если б ничего и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас, сию минуту, – вот что важно. А сейчас тебе разве лучше, чем мне? Лучше, а? – Да, лучше. – Чем это? – А вот тем! Мне есть что вспомнить! – сердито крикнул издалека Леспир, обеими руками цепляясь за милые сердцу воспоминания. И он был прав. Холлиса точно ледяной водой окатило, и он понял: Леспир прав. Воспоминания и мечты – совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспир добился и о чем теперь вспоминает. Да, так. Мысль эта терзала неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/rey-bredberi/chelovek-v-kartinkah/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 © Перевод Норы Галь. 2 © Перевод Л. Жданова. 3 © Перевод Норы Галь.