Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Врата Анубиса

Врата Анубиса
Врата Анубиса Тим Пауэрс Большая фантастика Специалист по литературе XIX века Брендан Дойль отправляется назад во времени – в 1810 год. Он хочет послушать лекцию поэта Сэмюэля Тэйлора Кольриджа. В Лондоне ему придется столкнуться с изуродованными клоунами, подпольной организацией нищих, безумным гомункулом и магией. Дойля похищают цыгане, и ему не удается вернуться обратно в 1983 год. Филолог превращается в уличного афериста, учит новые трюки и становится фехтовальщиком, только чтобы выжить в темном и предательском мире лондонского дна. Он бросает вызов ядам, пулям, черной магии, убийцам-нищим, заключению в подземелья, наполненные мутантами, и прыжкам во времени. Дойлю придется встретить Лорда Байрона, создателя чудовищ, и волка-оборотня, меняющего тела. Тим Пауэрс Врата Анубиса Tim Powers THE ANUBIS GATES Copyright © 1983 by Tim Powers Серия «Большая фантастика» © Н. Кудряшев, Е. Барзова, перевод на русский язык, 2018 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018 * * * Моей жене Серене посвящается Нельзя войти дважды в одну и ту же реку…     Гераклит …Плыли они сквозь тьму – и сквозь древность мира… Так моряки, некогда полные жизни, Видя, что гибнет корабль, Ими ведомый, Не верят, что неизбежно бегут мгновенья. Так морякам Больше по вкусу править Своим долгожданным, желанным паденьем во тьму, Утопленьем неполным. Так морякам по душе продлевать стремленье, Биться упрямо с потоком Полночной глуби. Движутся к бездне – от бездны, Видят утес бессветный, Ищут – уже без надежды – к нему восхожденья. Путь их неспешный распался на сотни осколков. Так моряками Утрачена воля к свету – к живому дыханью. Отныне Станут искать они лишь глубины могил, Лежащих вдали почти что забытого солнца…     Вильям Эшблес. «Двенадцать Часов Тьмы» Книга первая Лицо под шерстью Пролог 2 февраля 1802 г. Хоть много отнято, но многое сбылось, И нет уже той силы, что в былые дни Землею двигала и небом…     Альфред, лорд Теннисон На гребне холма, меж двух деревьев, стоял древний старик и смотрел вниз. Там, внизу, у подножия холма собирались в обратный путь последние из приехавших в тот день на пикник. Они складывали корзины, седлали коней и один за другим удалялись к югу. Всадники заметно спешили – до Лондона шесть миль, а солнце уже клонится к закату, четко рисуя черные силуэты на фоне предвечернего неба. Старик дождался, пока скроется из виду последний всадник, и повернулся лицом к заходящему солнцу. Ладья Вечности, думал он, неотрывно глядя на медленно заходящее светило, – ладья, несущая по небосклону умирающего божественного Ра-Гелиоса. Ладья Солнца – ты движешься от начала времен по Небесному Нилу, с востока на запад, вечно и неизменно – к верховьям реки тьмы. И там, в подземном мире, проходишь свой путь с запада на восток – через двенадцать часов тьмы, к дальнему восточному пределу, дабы явиться вновь и, как было определено, от начала времен до последнего дня перевозить через реку времен обновленное и вечно юное царственное Солнце. Или, подумал он горько, бесконечно удаленный от нас Космос не может вместить необъятное и неподвижное небесное тело из раскаленного газа, вокруг которого бессмысленно вращается этот маленький шарик планеты, подобно шарику из навоза, который толкает куда-то жук-скарабей. Он осознал, что утратил прежний дар. Ну же, возьми себя в руки, приказал он себе и начал медленно спускаться с холма, – и да будут даны тебе силы принять смерть по собственной воле, ибо время пришло и выбор сделан – так пусть же свершится то, чему должно свершиться. Ему пришлось идти осторожно, старательно выбирая, куда поставить ногу: японские сандалии на деревянной подошве – не самая подходящая обувь для спуска с холма по кочкам и скользкой траве. Среди шатров и повозок уже горели костры. Прохладный вечерний ветерок доносил едкий первобытный запах табора: привычный запах пасущихся ослов, запах дыма, запах жарящихся ежей – блюда, к которому его народ имел особое пристрастие. У него перехватило дыхание, когда он почувствовал едва уловимый запах, исходивший от ящика, доставленного в полдень, – зловоние, как от извращенных приправ, призванных вызывать скорее отвращение, нежели аппетит, – запах тем более неуместный, когда его приносит чистый и свежий ветерок с холмов. У шатров его встретили две собаки. Они подбежали, обнюхали его и успокоились. Потом одна бросилась вприпрыжку к ближайшему шатру – сообщить хозяину, другая с явной неохотой побрела вслед за Аменофисом Фике в табор. На лай из шатра вышел смуглый человек в полосатом пальто и решительно направился к Фике. Он, как и собаки, хорошо знал старика. – Добрый вечер, руа, будешь какой обед? У них на огонь есть хочевичи, пахнут очень кусно. – Так кусно, как всегда пахнут хочевичи, надо думать, – отсутствующе пробормотал Фике. – Но нет, благодарю. Вы все берите сами. – Я – нет, руа. Моя Бесси готовила кусно хочевичи. С тех пор как она умирать, я их никогда не кушать. Фике кивнул, хотя совершенно очевидно, что ничего не слышал. – Очень хорошо, Ричард… – Он помедлил, словно надеясь, что его прервут, но этого не произошло. – Когда солнце зайдет совсем, возьми несколько чели. Снесите ящик вниз, по берегу, к шатру доктора Ромени. Цыган подергал себя за усы и начал хитрить и изворачиваться. – Та самый ящик, что моряк принести сегодня? – А какой еще ящик, по-твоему? Разумеется, тот самый. – Чели сказали, этот ящик – плохой. Там что-то мертвый, много-много лет. Аменофис Фике нахмурился, посмотрел неодобрительно и поплотнее закутался в плащ. Последние лучи солнца остались там, на вершине холма, и сейчас, среди сумеречных теней, лицо его казалось не более живым, чем дерево или камень. – Ну ладно, – произнес он наконец, – в ящике – прах. И безусловно, уже много-много лет. Он одарил оробевшего цыгана улыбкой, которая производила примерно такое же впечатление, как если бы обрушилась часть холма и обнажила древний известняк. – Но не мертвый. Я… я надеюсь. Во всяком случае, не совсем. Это объяснение не произвело должного впечатления на цыгана, который отнюдь не выглядел успокоенным. Он собрался было открыть рот и произнести очередную почтительную тираду, но Фике повернулся и величаво удалился в сторону реки. Его плащ развевался по ветру, как надкрылья гигантского жука. Цыган вздохнул и, неуклюже переваливаясь, пошел к шатру – он старательно изображал хромоту, которая, как он надеялся, позволит избежать участия в переноске такого гадкого и страшного ящика. Фике неторопливо шел вдоль по берегу к шатру доктора Ромени. Шатер доктора Ромени стоял на отшибе, растянутый на веревках меж деревьев. Во всей этой оснастке он походил на огромный корабль. Ко множеству распорок крепились канаты. Сооружение было многослойным и беспорядочным. Этот шатер, подумал Фике, напоминает молящуюся монахиню в зимнем облачении, в страхе припавшую к земле близ реки. Ныряя под бесчисленные веревки, Фике пробрался ко входу. Он откинул полог и ступил в шатер, щурясь от яркого света. Мерцающие светильники озаряли роскошное убранство, пестрые восточные ковры, расшитые золотом драпировки. Доктор Ромени встал из-за стола, и Фике испытал безнадежную зависть. «Почему я? – мысленно вопрошал Фике. – Почему не Романелли?» Он вспомнил встречу в Каире в сентябре прошлого года. Фике стянул с себя плащ и шляпу и отшвырнул их в угол. Голова Ромени, лысая, как бильярдный шар из слоновой кости, отражала мерцание светильников. Доктор Ромени, нелепо подскакивая на пружинящих подошвах, направился к вошедшему и изобразил дружеское рукопожатие. – То, что мы… то, что вы намерены предпринять сегодня ночью… Это будет великое свершение, – сказал он приглушенным басом. – Единственное, чего бы я хотел – присутствовать здесь лично. Фике слегка нетерпеливо пожал плечами. – Мы оба – слуги. Мой пост – в Англии, ваш – в Турции. Я полностью отдаю себе в этом отчет и понимаю, почему вы можете присутствовать здесь не лично, а как «реплика». – Не говоря уже о… – Ромени заговорил нараспев, пытаясь вызвать эхо в задрапированном мягкими тканями шатре. – Если вы сегодня умрете, можете мне поверить, ваше тело будет набальзамировано и погребено с исполнением всех надлежащих обрядов и пением молитв. – Если меня постигнет неудача, – ответил Фике, – то молиться будет некому. – Я не сказал «неудача». Может случиться так, что вы добьетесь успеха и откроете врата, но умрете, так и не завершив начатого, – невозмутимо уточнил Ромени. – В таком случае вы должны бы желать исполнения надлежащих обрядов. – Очень хорошо, – устало кивнул Фике. – Хорошо, – добавил он. У входа послышались шаркающие шаги. – Руа, – раздался взволнованный голос, – куда лучше поставить эти врата? Поспеши. По-моему, духи уже выходят из реки, чтобы посмотреть. – Очень может быть, – пробормотал доктор Ромени, глядя на то, как Фике дает указания цыганам. Те торопливо внесли предмет в шатер, опустили его на пол и быстро попятились к выходу, не забывая, однако, о почтительности. Два очень старых человека стояли и в молчании смотрели на ящик. Молчание длилось. Наконец Фике стряхнул оцепенение и заговорил: – Я велел цыганам, чтобы в случае моего… отсутствия они почитали вас, как руа. Ромени кивнул, склонился над ящиком и начал отдирать доски. Отшвырнув мятую бумагу, он осторожно извлек маленький деревянный ящик, перевязанный бечевкой, и поставил его на стол. Затем отодрал от упаковочного ящика оставшиеся доски и, кряхтя, выудил бумажный сверток, который тоже положил на стол. Сверток был почти квадратным – три фута с каждой стороны, шесть дюймов толщиной. Ромени поднял глаза. – Книга, – сказал он. Явно ненужное замечание: Аменофис Фике и без того знал, что это такое. – Если только он смог это сделать там, в Каире, – прошептал Фике. – Сердце Британского Королевства, – напомнил доктор Ромени. – Или, может быть, вы вообразили, что он способен перемещаться? Фике кивнул и вытащил из-под стола стеклянный шар с выдвижной секцией, который положил рядом со свертком. Он начал развязывать бечевку на ящичке. Тем временем Ромени раскрыл сверток, и взору его предстала шкатулка черного дерева, инкрустированная слоновой костью. Поверхность шкатулки покрывали древние иероглифы. Крышку придерживал кожаный ремешок, такой ветхий, что от одного прикосновения рассыпался в прах. Ромени открыл шкатулку. Внутри находился потемневший от времени серебряный ларец с такими же иероглифами. Он откинул крышку ларца и увидел золотой ящичек филигранной работы; поверхность засверкала в свете светильников. Фике открыл деревянный ящичек и показал закупоренный стеклянный сосуд, бережно завернутый в бархатистую ткань. Фиал содержал в себе унцию густой темной жидкости, в которой виднелся осадок. Доктор Ромени сделал глубокий вдох и откинул крышку золотого ящичка… * * * И свет померк… Ромени почудилось, будто в шатре разом погасли все светильники. Он оглянулся – светильники горели все так же, но почти весь свет ушел из шатра, и очертания предметов утратили четкость линий. Ромени видел все, но как сквозь закопченное стекло. Он зябко поежился и поплотнее запахнул пальто. И тепло ушло, безнадежно отметил он. И впервые за весь этот вечер ему стало по-настоящему страшно. Ромени заставил себя посмотреть на книгу, которая покоилась в ящичке. Книгу, вобравшую в себя и свет, и тепло. На древнем папирусе сияли иероглифы – сияли не светом, но непроглядностью тьмы, которая высасывала из глаз его душу. И значения иероглифов ясно и действенно отпечатывались в его мозгу, словно они были созданы так, чтобы быть понятными любому, даже тому, кто не может прочесть древнеегипетский манускрипт. Их начертал бог Тот – отец и дух языка – в те далекие времена, когда мир был юным. Ромени отвел благоговейный взгляд, но чувствовал, что слова эти навеки запечатлелись в его душе, как огненные знаки, как крещение кровью. – Кровь, – с трудом выдавил он. И даже способность воздуха передавать звук, казалось, ослабла. – Кровь нашего Мастера, – повторил он, обращаясь к туманной фигуре, которая была Аменофисом Фике. – Помести это в сферу. Словно в тумане он увидел, как Фике открывает стеклянную сферу, берет фиал, подносит его к отверстию и вынимает пробку. Темная жидкость забурлила, поднялась и окрасила верхушку стеклянного шара. Луна уже должна взойти, осознал внезапно Ромени. Капля упала на ладонь Фике, зашипела и обожгла кожу. – Вы… вы сами… – отрывисто бросил доктор Ромени и неверной походкой направился к выходу. Ночной воздух показался теплым в сравнении с могильным холодом шатра. Ромени начал отступать к берегу реки. Он по-прежнему двигался ощупью, пошатываясь и подпрыгивая. Он в ужасе залег за пригорком ярдах в пятидесяти вверх по течению и оглянулся на шатер. Ромени отдышался, сердце перестало как бешеное колотиться о ребра. Он вспомнил о Книге Тота и содрогнулся. На протяжении последних восемнадцати веков если что-либо и давало возможность изменения привычного порядка вещей, так только эта Книга. Ромени никогда ранее не видел ее, но знал, что когда Сетнау-эм-Васт тысячи лет назад спустился в гробницу Птахнеферка в Мемфисе с тем, чтобы вновь обрести Книгу, погребальную камеру заливало сияние, исходившее от Книги. И это заклинание, печально думал он, этот великий шаг, который попытаются сделать сегодня вечером… Ведь это было смертельно опасным еще тогда, в те времена, когда магия не давалась таким трудом и не назначала столь высокую цену. Ведь даже если четко выполнять все указания, результат все равно остается непредсказуемым. Даже в те дни, думал он, никто, кроме наихрабрейших и наиболее искушенных жрецов, не осмелился бы обратиться к этому заклинанию и произнести «хекау» – слова, дающие власть и могущество. Слова, которые Фике собирается произнести сегодня. Слова, являющиеся заклинанием и приглашением к обладанию. Слова, обращенные к псоглавому богу Анубису – или к тому, что от него осталось ныне, чем бы оно ни было. К Анубису, который во времена могущества Египта владел подземным миром и вратами из его мира в мир иной. Доктор Ромени оторвал пристальный взгляд от шатра и посмотрел на противоположный берег реки. Там простиралась череда холмов, поросших вереском. Северный пейзаж, подумал он. Ночной ветер донес странный имбирный запах. Чужой ветер. Чужие холмы. И он вспомнил путешествие в Каир. Четыре месяца назад Мастер призвал их – его и Аменофиса Фике. Мастер никогда не путешествовал: его пугали неудобства. Он предпочитал пользоваться услугами тайных посредников. Он поставил перед собой цель – очистить Египет от порчи, как мусульманской, так и христианской. И у него были возможности сделать это. Он обладал огромным могуществом и готов был использовать любой удобный случай. Кроме того, Мастер хотел избавить страну от турецкого паши и иностранных наемников и возродить великий Египет. Битва при Пирамидах четыре года назад – тогда казалось, что это поражение. Но вышло так, что это был первый реальный прорыв к осуществлению задуманного. Итак, французы в Египте. Ромени прищурился, словно глядя в то далекое время, и вновь услышал треск французских мушкетов, эхом отражавшийся от глади Нила в тот жаркий июльский полдень. Услышал грохот барабанов перед кавалерийской атакой мамелюков… С наступлением ночи армии египетских правителей Ибрагима и Мурад-бея были разбиты. Французы под предводительством молодого тогда генерала Наполеона овладели страной. Доктор Ромени вскочил на ноги – дикий, рвущий душу вой заполнил все пространство, эхом отдаваясь от речной глади. Вой длился и длился. Прошло, должно быть, всего несколько коротких мгновений, но они показались доктору Ромени вечностью. И когда звук наконец затих, он услышал, как цыгане испуганно бормочут охраняющие заклинания. Из шатра не доносилось ни звука. Ромени перевел дыхание и опять залег за пригорком. «Удачи тебе, Аменофис, – подумал он. – Я хотел бы сказать сейчас: «Да пребудут с тобой наши боги», но я не могу сказать этого. Пока. Ибо это и есть то, что ты делаешь». Когда французы обрели господство над Египтом, это выглядело как конец всякой надежды на возрождение старого порядка в стране. И тогда их Мастер использовал заклинания, которые управляют ветром и морскими течениями. И тогда адмирал Нельсон выиграл сражение и уничтожил французский флот менее чем через две недели после того, как французы заняли Египет. Но затем оказалось, что французская оккупация – Египет все равно остался французским – пошла на пользу планам Мастера. Французы укротили надменную власть мамелюкских беев и в 1800 году выдворили душивших страну турецких наемников. И генерал, который принял командование войсками в Каире, – это случилось, когда Наполеон уже вернулся во Францию, – генерал Клебер не вмешивался в политические интриги Мастера и не препятствовал его попыткам обратить мусульманское и коптское население в истинную веру и возродить культ Озириса, Изиды, Гора и Ра. Французская оккупация фактически сделала для Египта то, что прививка коровьей оспы делает для человеческого тела, – внесла инфекцию управляемую, которую легко устранить, вместо смертельной, от которой может избавить только смерть организма. Потом, конечно, как всегда, все пошло не так. Сумасшедшие сторонники какого-то движения из Алеппо убили Клебера на улице Каира ударом кинжала. Смятение и замешательство длились несколько месяцев. Тем временем Британии удалось собраться с силами, и в сентябре 1801 года незадачливый преемник Клебера капитулировал в Каире и Александрии. Английские войска вступили в страну и менее чем за неделю арестовали добрую дюжину посредников Мастера. Новый британский губернатор нашел повод, чтобы закрыть храмы, посвященные древним богам, – те самые храмы, которые Мастер воздвиг в окрестностях города. Охваченный отчаянием, Мастер послал за двумя самыми старыми и самыми могущественными помощниками – Аменофисом Фике из Англии и доктором Романелли из Турции. Мастер посвятил их в свой план. На первый взгляд могло показаться, что это не более чем бредни выжившего из ума старика. Но Мастер утверждал, что не видит иного способа стереть Британию с политической карты мира и восстановить мощь Египта. Они нашли Мастера в огромной сводчатой зале, где тот пребывал в обществе «ушабти» – четырех восковых фигур, заменявших ему слуг и собеседников. Мастер, возлежа на своем необычном ложе, напоминавшем скорее выступ в стене, начал речь с замечания о том, что христианство – безжалостно палящее солнце, чьи лучи выпарили самую суть реальности и оставили лишь сухую оболочку магии. Но ныне это солнце затмила пелена облаков сомнения, поднимающихся от писаний людей, подобных Вольтеру, Дидро и Годвину. Романелли, нетерпеливый к пространным метафорам древнего мага – так же, впрочем, как и ко всему остальному, – прервал Мастера, прямо спросив, каким образом все вышеизложенное может помочь изгнать британцев из Египта. – Это процесс магический… – начал было Мастер. – Хм, магия! – тут же прервал его Романелли так презрительно и насмешливо, как только посмел. – Ныне это солнце затмила… ну и так далее. Позволю себе заметить, что «ныне», как вы изволите выражаться, у нас разваливается голова и двоится в глазах – не говоря уже о потере пяти фунтов веса, – если мы пытаемся напустить чары на свору уличных собак и прогнать их с дороги. Но при всем при этом собаки попросту дохнут на месте. А отнюдь не убегают. Куда как проще кричать и размахивать палкой. Я полагаю, вы не забыли своих страданий после того, как поиграли три года назад с погодой у мыса Абукир[1 - 1 августа 1798 года адмирал Нельсон уничтожил французский флот у мыса Абукир, в Абукирской бухте на средиземноморском побережье Египта. В 1799 году у мыса Абукир французы разбили турецкую армию. В 1801 году мыс был занят англичанами, вскоре полностью вытеснившими французов из Египта.]. Ваши глаза слезились и болели, а ваши ноги… – Как вы говорите, я не забыл, – холодно сказал Мастер, глянув из-под полуприкрытых век на Романелли. Тот привычно затрепетал под ненавидящим взором. – Если это случится… Заклинание должен произнести не я, а один из вас. Место следует выбрать вблизи сердца Британской империи, то есть в окрестностях Лондона. Мое состояние не позволяет мне путешествовать. Но я защищу вас самыми сильными заклинаниями из тех, что остались, и обеспечу вас охраняющими амулетами. Работа сопряжена с определенным риском – она может изменить самого мага. Сейчас каждый из вас вытянет по соломинке из циновки на том столе, и тот, кому достанется короткая, и совершит эту работу. Фике и Романелли посмотрели на две соломинки, торчавшие из неровного края циновки, потом – друг на друга. – И что это за заклинание? – осведомился Фике. – Вы ведь знаете, наши боги ушли. Они пребывают ныне в подземном мире, врата которого не открывались вот уже восемнадцать веков. Их и нельзя было открыть – их удерживала некая сила. Я сам не понимаю, каким образом, но уверен, что это связано с христианством. Анубис – бог того мира, бог врат – уже не имеет воплощения, чтобы явиться здесь. – Ложе Мастера покачнулось, и он на мгновение прикрыл глаза от боли. – Это заклинание, – с трудом проговорил он наконец, – из Книги Тота. Призыв к Анубису вступить в обладание чародеем. Оно позволит богу обрести тело – ваше тело. И еще, когда вы произнесете это заклинание, вы одновременно будете писать другое, составленное мною. Чтобы открыть новые врата между двумя мирами. Врата, которые разрушат не только стену смерти, но и стену времени. Если заклинание сработает, они откроются из подземного мира сорок три века назад, когда боги – и я – стояли у истоков мира. Наступило молчание, достаточно продолжительное для того, чтобы ложе Мастера сдвинулось еще на пару дюймов. Наконец Фике заговорил: – И дальше что? – А дальше, – еле слышно прошептал Мастер, и эхо подхватило и усилило его голос, – боги Египта ворвутся в современную Англию. Живой Озирис и Ра утреннего неба, Гор и Хонсу обратят в прах христианские храмы и изменят своей божественной силой ход событий. И чудовища Сет и Себек пожрут всех, кто посмеет противиться! Египет возродится к высшей власти, и мир вновь станет чистым и юным. «И каковы же наши роли в этом чистом и юном мире?» – с горечью подумал Романелли. – Да?.. – с сомнением протянул Фике. – Вы что, правда думаете, что такое возможно? В конце концов, мир уже был однажды юным. Старик не сможет вновь стать жизнерадостным юношей. Никогда. И вино никогда не станет виноградным соком. – Мастер начал проявлять признаки недовольства. – Может, нам лучше попробовать приспособиться к новым богам? Или нам вообще не позволено об этом заговаривать? Может, мы цепляемся за тонущий корабль? Мастера охватил такой припадок гнева и бессильной ярости, что он даже не смог произнести ничего вразумительного, но лишь издавал нечленораздельные звуки. Поэтому восковой ушабти задергался и задвигал челюстями. – Приспособиться? – вскричал ушабти голосом Мастера. – А может, еще и окреститься желаете? А вы знаете, что с вами сделает христианское крещение? Оно уничтожит вас. Вы просто перестанете существовать. Идиоты! Вы тут же погибнете, как мотылек в пламени свечи. – От неистовых воплей Мастера губы ушабти треснули. – Тонущий корабль? Вы, вши смердящие! А что, если он должен утонуть… Сейчас идет ко дну… Уже утонул! Да я лучше буду кормчим затонувшего корабля, чем… в загоне для скота на новом корабле! Неужели я должен… к… к… к-ха… – Губы восковой фигуры раскололись. Несколько мгновений Мастер и ушабти невнятно бормотали хором. Наконец Мастеру удалось взять себя в руки, и статуя замолчала. – Мне освободить тебя, Аменофис? – спросил Мастер. Романелли вспомнил, слишком отчетливо, что однажды уже видел очень старого слугу Мастера, внезапно освобожденного от магических уз. Этот человек на глазах поблек, усох, умер, развалился на части и, наконец, обратился во прах. Но куда хуже, чем картина смерти и распада, было воспоминание о том, что человек этот все время находился в сознании, и его мучения были ужаснее, чем смерть в пламени. Молчание длилось, не прерываемое ничем. – Нет, – сказал наконец Фике, – нет. – Ты один из корабельной команды и должен повиноваться. – Мастер махнул искалеченной рукой в направлении стола. – Выбирай соломинку. Фике посмотрел на Романелли. Тот вежливо поклонился и отступил: «После вас». Фике покорно подошел к циновке и вытянул соломинку. Разумеется, короткую. * * * Мастер отправил их к развалинам Мемфиса скопировать с тайного камня иероглифы – его подлинное имя. И здесь-то они испытали сильнейшее потрясение. Фике и Романелли уже видели однажды, много веков назад, камень с именем Мастера. Два иероглифа – огонь на блюде и сова в круге, перечеркнутые крест-накрест, – Тохача-эм-Анкх, что означало «власть над жизнью». Но сейчас на древнем камне были высечены другие письмена. Три иероглифа в форме зонтика, маленькая птичка, сова, нога, опять птица и над строкой – рыба. «Кхаибиту-эм-Бету-Таф», – прочитали они и мысленно произнесли: «Тени мерзости». И, несмотря на зной раскаленной пустыни, Романелли внезапно ощутил леденящий холод. Он захотел произнести это вслух, но, вспомнив того, кто на его глазах обратился во прах, усилием воли заставил себя сомкнуть уста и не назвал тайного имени. «Кхаибиту-эм-Бету-Таф», – покорно повторил он. Фике и Романелли возвратились в Каир. Мастер не сразу отпустил Романелли в Турцию – ему требовалось время, чтобы сделать копию Романелли или, как они предпочитали говорить, «реплику». Мастер создал из магической субстанции двойника и вдохнул в него жизнь. Оживший дубликат, «ка», был отправлен вместе с Фике в Англию, чтобы ассистировать в таинстве призывания Анубиса. Но только трое знали, что его основная задача состоит совсем в другом. На него возлагалась обязанность проследить за неукоснительным выполнением всех инструкций Мастера. В противном случае он должен был принять соответствующие меры. С этого часа двойник должен жить с цыганами Фике, ожидая прибытия Книги и фиала с кровью Мастера. Фике назвал «ка» доктором Ромени. Ромени – слово, которое используют цыгане, когда говорят о своем языке, обрядах и обычаях. * * * Из шатра донеслось очередное завывание. На сей раз звуки напоминали скрежет металла о стекло – невероятно, чтобы такое могло исходить из горла живого существа. Вой нарастал, заполняя собой все. Воздух вибрировал, как натянутая струна. В следующее мгновение Ромени с изумлением обнаружил, что вода в реке неподвижна, как стекло. Все застыло. Невыносимый звенящий звук достиг верхней точки и тоже застыл, наполняя собой окрестности. Наконец – словно что-то разбилось – Ромени явственно ощутил, как лопнула окружавшая его тонкая оболочка. Страшный вой оборвался. Отдельные звуки, подобно осколкам стеклянного шара, падали в пустоту, отдаваясь в ушах безумными, безнадежными стонами. Ромени почувствовал, что воздух разжимается, как пружина. И в этот момент шатер загорелся ярким желтым пламенем. Ромени опрометью бросился вниз по берегу – бежать было легко, все вокруг заливало ослепительное сияние. Он подбежал к шатру. Обжигая пальцы, Ромени откинул полог и прыгнул внутрь. Дым разъедал глаза. Стоны и жалобные всхлипывания… Какая-то груда старого тряпья в углу… и тут Ромени понял, что это Фике. Или то, что от него осталось. Ромени захлопнул Книгу Тота, убрал ее в золотой ящичек, прижал к себе, укрывая от огня, и, спотыкаясь, стал пробираться к выходу. Удалившись на безопасное расстояние, он услышал позади тявканье и подвывание. Ромени обернулся. Около шатра, пытаясь потушить тлеющую одежду, каталось по земле нечто. – Аменофис! – заорал Ромени, перекрывая шум пожара. Фике встал и обратил на Ромени бессмысленный отсутствующий взгляд, затем запрокинул голову и завыл на луну, как шакал. Ромени не раздумывая выхватил из карманов пальто два кремневых пистолета, прицелился… Раздался выстрел. Фике подскочил, тяжело осел на землю и стал быстро улепетывать на четвереньках. Он удалялся в темноту, опираясь на руки и колени – на двух ногах… на всех четырех ногах… Ромени прицелился из второго пистолета со всей возможной тщательностью и выстрелил опять. Но бегущее вприпрыжку «воплощение» Анубиса – или того, что от него осталось, – отнюдь не собиралось падать замертво. Оно стремительно удирало и вскоре скрылось из виду. – Проклятие! – прошептал Ромени. – Но это ничего не меняет. Ты умрешь, Аменофис. Только умрешь не здесь. Он посмотрел вверх, на небо, и не нашел знаков присутствия богов. Никаких. Он посмотрел на запад и увидел, что солнце не собирается возвращаться. Ход событий остался неизменным. Ромени устало и безнадежно покачал головой. Как большинство нынешних магов, он с горечью думал о том, что опять все проделано, но это не осуществилось. Не обрело должного завершения. Он убрал пистолеты, поднял с земли Книгу и, пошатываясь, медленно побрел назад, в табор. Попрятались все. Даже собаки. Ромени никого не встретил на пути к шатру Фике. Войдя внутрь, он положил золотой ящичек и зажег светильники. Затем удалился в ночь, прихватив маятник, нивелир, подзорную трубу и камертон. Для выполнения расчетов геометрических и алхимических. Ему нужно было поработать и определить, что произошло – если произошло, и как распространилось действие заклинания – если распространилось. Глава 1 В текущем потоке нет постоянства и невозможно сохранить верность. Чем является на самом деле все то, что человек столь высоко ценит? То же самое, если кто-то влюбился в пролетающего воробья, а тот уже скрылся из виду.     Марк Аврелий Машина плавно свернула к обочине и остановилась. Брендан Дойль, до этого момента спокойно сидевший на заднем сиденье, стал выказывать первые признаки беспокойства – он несколько суетливо заерзал, пытаясь выглянуть из-за спины водителя и разглядеть, что там впереди. То, что он увидел, усилило недоверие и тревогу, но вопреки очевидности Дойль понадеялся, что это лишь временная остановка, а вовсе не пункт назначения. Робкие надежды не оправдались – водитель выключил фары и явно не собирался двигаться дальше. Со всевозрастающим удивлением он разглядывал участок утрамбованной земли за довольно внушительным ограждением. Огороженное пространство заливал яркий свет прожекторов, установленных на столбах по всему периметру. Где-то совсем рядом слышался мощный гул работающей техники – судя по звуку, бульдозер, но, может быть, и трактор или экскаватор, в общем, нечто строительное. Да, подумал Дойль, больше всего это напоминает строительную площадку, но какого черта меня сюда притащили? – Почему мы остановились здесь? – спросил он безнадежно. Водитель проворно выскочил из машины. Дойль зябко поежился – то ли от холодного ночного воздуха, то ли от нарастающего беспокойства. – Мистер Дерроу сейчас здесь, – объяснил водитель. – Проходите сюда, я возьму багаж, – добавил он и взял чемодан Дойля. Дойль хранил молчание те десять минут, пока они добирались от аэропорта Хитроу до этого странного места, но сейчас его нервозность из-за неопределенности ситуации превысила нежелание задавать вопросы. – Насколько я понял, те двое, что связались со мной в Фуллертоне, в Калифорнии, вроде говорили, что эта работа как-то связана с Сэмюэлем Тейлором Кольриджем, – начал он неуверенно, пока они шли к воротам. – Вы не знаете… что это конкретно? – Я уверен, что мистер Дерроу вам все объяснит. Наверное, это связано с лекцией. Сейчас водитель был склонен поболтать – он расслабился и испытывал видимое удовольствие, что его участие в эстафете уже почти закончилось. Дойль остановился – он не поверил своим ушам. – С лекцией? Меня заставили мчаться в Лондон, за шесть тысяч миль, с запада на восток, через двенадцать часов тьмы… – «и предложили двадцать тысяч долларов», – добавил он мысленно, – …чтобы я прочитал лекцию? – Я действительно не знаю, мистер Дойль. Как я вам уже сказал, Дерроу вам все объяснит. – А не связано ли это с тем местом, на которое он недавно принял Стирфорта Беннера? – продолжал настаивать Дойль. – Я не знаю мистера Беннера, – беззаботно сказал водитель, – нам пора идти, ведь вы знаете, что график довольно плотный. Дойль вздохнул и последовал за водителем. И тогда он заметил, что по верху забора протянута колючая проволока… Да, конечно, это как-то настораживает, но, с другой стороны, можно рассматривать и как нечто естественное – Дойль предпринял попытку успокоиться, и ему даже почти удалось, но, еще раз искоса глянув на угрожающую изгородь, он заметил нечто уж совсем ни с чем не сообразное. Представьте себе: на изгороди, через равные промежутки, были привязаны клочки бумаги, исписанные загадочными иероглифами, и какие-то веточки, возможно, омелы. Да уж! Похоже на то, что странные сведения, появляющиеся в прессе о деятельности знаменитой международной научной корпорации Дерроу, так называемой ДИРЕ, вовсе даже не пустые сплетни и байки журналистов, вечно гоняющихся за сенсацией. – Возможно, мне следовало сказать об этом раньше, – окликнул он водителя, пытаясь скрыть дрожь в голосе за делано шутливым тоном, – но я не могу работать с планшетками, вертящимися столами и прочими спиритическими штучками. Водитель поставил чемодан на землю и нажал кнопку на столбе ворот. – Я не думаю, что это понадобится, сэр, – произнес он спокойно. С другой стороны ворот к ним поспешил охранник в униформе. Ну что же, вот ты и внутри, сказал себе Дойль. По крайней мере у тебя останется чек на пять тысяч долларов, даже если ты и отклонишь это предложение, чем бы оно ни обернулось. * * * Час тому назад Дойль даже обрадовался, когда стюардесса разбудила его, чтобы попросить пристегнуть ремни, – ему опять снился сон о смерти Ребекки. Всегда в первой части этого сна он – как будто и не он, а кто-то другой с даром предвидения. И каждый раз он делал безуспешные попытки найти Брендана и Ребекку Дойль до того, как они сели на мотоцикл. Или хотя бы до того, как старая «Хонда» выйдет на серпантин от Бич-бульвар к шоссе Санта-Ана, – и всегда безуспешно. Визг тормозов, его машину закручивает в последнем повороте – и опять слишком поздно… старый мотоцикл несется на полной скорости к обрыву и исчезает за поворотом. Вообще-то обычно ему на этом месте удавалось проснуться, но он уже выпил немного виски и на сей раз не смог. Он сел и, продирая глаза, огляделся – кабина пилотов, мирно дремлющие пассажиры. В салоне горел свет, и в иллюминатор он увидел лишь темноту – опять ночь, – хотя еще совсем недавно внизу простирались безбрежные ледяные равнины. Путешествия на реактивном самолете были достаточно дезориентирующими и сами по себе. Дойль полагал, что устраивать такие прыжки с шестом, когда в результате ты даже не в силах догадаться, какое сегодня число, – уже явно перебор. Когда он в последний раз летал в Англию, он смог позволить себе ненадолго остановиться в Нью-Йорке, но, конечно же, ДИРЕ слишком спешила, чтобы разрешить ему путешествовать по транзитному билету с правом остановки. Он попробовал устроиться поудобнее, случайно задел откидной столик, и стопка бумаг шмякнулась на пол. Леди, сидевшая через проход, подпрыгнула от неожиданности, и Дойль улыбнулся с дипломатической вежливостью, подбирая бумаги с пола. Он сортировал рассыпавшиеся страницы и замечал пробелы и пометки с вопросами, небрежно записанные каракулями. Дойль уныло размышлял, что же ему делать дальше, если даже в Англии – так как он действительно собирался продвинуться в своем творческом свободном исследовании – не удастся раскопать недостающие данные к биографии поэта, которая никак не складывалась вот уже два года. Кольридж был прост, обиженно подвел он итог своим невеселым думам, продолжая запихивать бумаги в портфель, а вот Вильям Эшблес… какая-то чертова головоломка! * * * Упавшая книга называлась «Жизнь Вильяма Эшблеса» Бейли. Она лежала открытой, и несколько пожелтевших от времени страниц выпали. Дойль бережно вложил их на место, любовно закрыл книгу, стряхнул с пальцев прах и уставился на бесполезный том. Пожалуй, сказать, что жизнь Эшблеса недостаточно документирована – это еще очень сдержанное высказывание. Вильям Хезлит написал в 1885 году краткий очерк его творчества и мимоходом упомянул некоего Джеймса Бейли, близкого друга Эшблеса, написавшего очень осторожную биографию, которую и сочли образцом за отсутствием других источников. Дойлю удалось дополнить эту биографию письмами, дневниками и полицейскими отчетами, проливающими слабый свет на жизнь поэта, но пробелы все-таки оставались. В каком именно городе Виргинии, например, Эшблес жил с момента рождения до 1810 года? Сам Эшблес иногда называл Ричмонд, иногда Норфолк, но не существует документов, относящихся к американскому периоду жизни поэта. Дойль пришел к заключению, что у Эшблеса была, возможно, какая-нибудь затруднительная ситуация и он изменил имя по приезде в Лондон. Дойль раскопал имена нескольких виргинцев, исчезнувших при загадочных обстоятельствах летом 1810 года в возрасте около двадцати пяти. Годы Эшблеса в Лондоне проследить уже было достаточно просто – по биографии Бейли, которая, правда, имела сомнительную ценность, так как давала скорее собственную версию Эшблеса своей жизни, а отнюдь не являлась строго документированным исследованием. А короткое путешествие Эшблеса в Каир в 1811-м? Ведь оно так и не получило никакого приемлемого объяснения! Но, по крайней мере, Бейли следовало хотя бы просто упомянуть этот факт в книге. А вот что действительно пропущено в биографии – так это все подробности, и некоторые периоды жизни поэта раздразнили его любопытство. К примеру, возможная связь с тем, что Шеридан так поэтически назвал «танцем обезьяньего безумия»: неопределенное число, по трезвой оценке – шесть, по фантастической версии – три сотни покрытых шерстью существ, которые появлялись по одному в данном месте и в данный момент времени, и что интересно – только в окрестностях Лондона в течение десяти лет между 1800 и 1810 годами. Представляется очевидным, что это были человеческие существа. Они появлялись всегда внезапно, приводя свидетелей происшествия в состояние шока, потом падали на землю и умирали в сильных конвульсиях. Мадам де Сталь записала, что Эшблес однажды, когда был пьян, рассказывал ей, что знает об этом необычайном нашествии больше, чем когда-либо осмелится сказать, и несомненным является тот факт, что он убил одно из этих существ в кафе близ Треднидл-стрит неделю спустя после приезда в Лондон… Но на этом, к великому огорчению Дойля, нить обрывается. По-видимому, Эшблес никогда больше не напивался настолько, чтобы досказать сию повесть мадам де Сталь, ибо она-то уж несомненно бы записала для потомков столь сенсационную информацию и уж постаралась бы повыгоднее сбыть в какой-нибудь журнал – если бы он досказал. И, разумеется, в написанной Бейли биографии нет вовсе никаких упоминаний этого дела. И каковы точные обстоятельства его смерти? Бог знает, думал Дойль, человек приобретает много врагов на жизненном пути, но кто именно покончил с ним предположительно 12 апреля 1846 года? Тело нашли в болотах, в мае, уже разложившееся, но безусловно – его. Эшблес был заколот ударом меча в живот. «О черт, – удрученно размышлял Дойль, – о жизни Шекспира известно больше. И подумать только – ведь Эшблес был современником таких людей, как лорд Байрон, чьи хроники жизни столь удручающе тщательно и подробно составлены! Допустим, я не отрицаю, что он второстепенный поэт, чье трудное и скудное творчество было бы совершенно забыто, если бы не несколько уничижительных заметок Хезлита и Вордсворта. И подумать только, какая несправедливость! И это вместо того, чтобы переиздаваться, не часто, но регулярно, в солидных академических антологиях поэтов-романтиков первой половины XIX века! Все же человеческая жизнь должна оставлять больше следов». В иллюминатор он увидел, как приближаются мерцающие огни Лондона, – лайнер пошел на посадку. Дойль решил, что стюардесса уже не принесет виски. Он удрученно вздохнул, огляделся, оценивая обстановку, тайком вытащил фляжку из кармана пиджака, отвинтил крышку и плеснул немного виски в пластмассовую чашку, оставшуюся от последней выпивки. Фляжка была завинчена и аккуратно убрана обратно в карман. Дойль позволил себе расслабиться и теперь мог мечтать только об одном – о том, как было бы здорово закурить упманскую сигару, ждущую своей очереди в другом кармане. Он отхлебнул глоток теплого виски и блаженно улыбнулся – виски был отменного качества. В этот момент все его размышления сводились к тому, что на Канарах упманские сигары сворачивали куда как лучше, чем сейчас – в Доминиканской Республике. И ни одна из молодых особ, с которыми он имел дела со времени Ребекки, не представляла никакого интереса. Он раскрыл старую книгу и стал внимательно рассматривать гравюру на фронтисписе, выполненную с бюста работы Торвальдсена. С портрета на него взирал неправдоподобно бородатый поэт – его характерные запавшие глаза, массивность торса, ширина плеч были мастерски переданы резцом скульптора. «Интересно, а как все это было в твое время, Вильям? – подумал Дойль. – Лучше тогда были сигары, виски и девушки?» Губы портрета искривила легкая усмешка, явно обращенная к нему… У него закружилась голова, да так сильно, что он вцепился обеими руками в кресло – портрет действительно смотрел на него через полтора столетия с нескрываемым ехидством. Он резко дернул головой и захлопнул книгу. Ты же знаешь – ты просто устал, сказал он себе. Да, конечно, ведь это просто усталость, когда тебе подмигивает с гравюры человек, умерший лет сто назад. Вот Кольридж никогда бы себе не позволил подобной выходки! Почти успокоившись, он поскорее засунул книгу в портфель рядом с другой книгой, которую он взял с собой, так как она служила ему рекомендацией – «Незваный Гость», биография Сэмюэля Тейлора Кольриджа, автор Брендан Дойль. Он хотел продолжить ее исследованием поэтов «Озерной школы», но рецензии на «Гостя» и то, как он раскупался, заставили его издателя из Деврисского университета дать ему совет выбрать для дальнейших исследований «если уж не белые пятна на карте, то хотя бы менее исхоженные вдоль и поперек территории». Издатель выразил свое неудовольствие достаточно изысканно и цветисто, после чего заметил: «Вам следует продолжить ту тему, которую вы затронули в двух статьях о Вильяме Эшблесе, и попытаться придать некий смысл его загадочной и мрачной поэзии. Вполне возможно, что биография этого полузабытого поэта потрясет критиков – и университетских библиотекарей! – как произведение, прокладывающее новые пути и вспахивающее неосвоенные земли в литературоведении». «Ну хорошо, все это, допустим, и так, – думал Дойль, закрывая портфель, – но если мне не удастся прибавить в Англии ничего к своим выпискам по биографии Эшблеса, это будет чертовски маленький клочок «неосвоенной земли». Самолет пошел на посадку. Дойль устало зевнул, уши заложило. А сейчас забудь Эшблеса. Чем бы ни оказалось то, за что Дерроу собрался заплатить тебе двадцать тысяч долларов, это связано с Кольриджем. Он отхлебнул еще глоточек виски. Надо сказать, что Дойль испытывал некоторые опасения относительно сути предстоящей работы, и каждый выпитый глоток виски подкреплял в нем слабеющую надежду, что, может быть, это не связано ни с планшетками, ни со столоверчением, ни с вызыванием духов. Ему уже однажды пришлось видеть книгу поэм, продиктованных призраком Шелли – через медиума, разумеется. И сейчас он подозревал, что предложение Дерроу – нечто в этом роде. Дойль размышлял, отхлебнув очередной глоток виски, во сколько он оценивает свою профессиональную честь и достоинство ученого: двадцать тысяч долларов – это достаточно или все-таки его честь стоит дороже? Предаваясь подобным приятным размышлениям, он незаметно осушил чашку. По случайному стечению обстоятельств Дойль как раз в последнее время очень много слышал о ДИРЕ. Не далее как месяц назад эта компания предложила работу его самому блестящему выпускнику по курсу английской литературы – Стирфорту Беннеру. Сейчас Дойль вспомнил свое легкое удивление, когда услышал от Беннера, что ДИРЕ все еще существует. Конечно, Дойль знал о ДИРЕ – с незначительных начинаний в 1930-х она превратилась под мудрым руководством такой яркой и неординарной личности, как Дерроу, в мирового лидера в области научной индустрии и успешно соперничала с такими компаниями, как Ай-би-эм и «Ханивэлл». Именно ДИРЕ занимала лидирующее положение в разработке и проведении космических программ и в области подводных исследований. Дойль вспомнил также, что в 60-е ДИРЕ всегда была спонсором шекспировских постановок на телевидении без рекламных пауз. Но компания исчезла из поля зрения общественности в 70-х, и Дойль читал где-то, что у Дерроу обнаружили рак и он, исчерпав все возможности науки в поисках лекарства, бросил все финансовые и научные ресурсы ДИРЕ в область эзотерических изысканий. Очевидно, он надеялся найти спасительное средство в сомнительных анналах магии. В «Ньюсуик» появилась заметка, что ДИРЕ уволила большую часть персонала и закрыла производственные центры. Дойль припомнил также статью в «Форбс» под заголовком что-то вроде «Затруднительные обстоятельства фирмы ДИРЕ». И после всех этих туманных слухов они вдруг обратились к Беннеру и предложили очень высокооплачиваемую, хотя и неопределенную должность. Однажды ночью после пинты пива Беннер рассказал Дойлю, какие тесты он проходил при приеме на работу: тест на скорость реакции, внимательность, физическую выносливость, быстроту решения запутанных логических задач… Все это вполне обычно, но далее последовало несколько тестов такого рода, что Дойль не знал, что и думать, – крайне неприятные тесты, целью которых, казалось, было определить способность Беннера к жестокости. Беннер прошел их все и получил работу, это Дойль знал. Но все расспросы о работе как таковой ничего не дали – Беннер добродушно уходил от ответа. Шасси наконец коснулись земли, и самолет побежал по взлетно-посадочной полосе. «Может быть, как раз сейчас я очень близок к тому, – думал Дойль, – чтобы узнать, что же скрывал Беннер». * * * Охранник открыл ворота и взял у шофера чемодан Дойля. Тот вежливо кивнул и поспешил назад к урчащему «БМВ». Дойль сделал глубокий вдох, как перед прыжком в слишком холодную воду, и вошел. Охранник запер за ним ворота. – Хорошо, что вы с нами, сэр, – продекламировал охранник, он возвысил голос, чтобы быть услышанным сквозь рев дизельных двигателей. – Прошу вас, следуйте за мной. Участок был более обширным, чем казался с улицы. Следуя за охранником, Дойль увидел скаковой круг с устрашающими барьерами в стороне от дороги. Большие желтые бульдозеры деловито перемещались с места на место, разбивая камни своими дробилками. Стоял дьявольский шум. Бульдозеры сгребали валуны в большие кучи и толкали их куда-то в темноту. Дойль заметил, что камень свежий – по разлому все еще белый, с острым едким запахом известняка. Куда-то спешили очень занятые люди и тянули за собой электрические кабели. Они деловито вглядывались в показания геодезических приборов и выкрикивали номера по уоки-токи. Каждый предмет из-за освещения прожекторов отбрасывал добрую полудюжину теней. Охранник был шести футов роста и делал слишком большие шаги, и Дойль, со своим весьма средним ростом и отсутствием навыков быстрой ходьбы, скоро запыхался и стал отставать. Что за проклятая спешка, подумал он сердито и дал клятвенное обещание, что обязательно будет каждое утро делать зарядку. Потрепанный алюминиевый трейлер стоял в центре освещенного круга, как старый корабль, пришвартованный к пирсу кабелями и телефонными линиями. Охранник поднялся на три ступеньки и постучал в дверь. Изнутри раздался голос: «Войдите». Охранник сошел вниз со ступенек и кивком указал Дойлю следовать вперед: «Мистер Дерроу будет говорить с вами там». Дойль поднялся по ступенькам, открыл дверь и вошел. Внутри валялись стопки книг и карты. Он обратил внимание, что здесь есть книги достаточно старые, чтобы послужить украшением приличному музею, впрочем, он заметил и несколько новых. По состоянию книжек и карт можно было сразу понять, что ими постоянно пользуются – карты были испещрены карандашными пометками, а книги, даже наиболее древние и ветхие, валялись как попало и были испещрены чернильными пометками. Очень старый человек стоял меж двух высоких книжных стопок. Дойль сразу же узнал его и поразился: на него смотрело то же лицо, что он видел все эти годы на сотнях фотографий в газетах и журналах – Уильям Кокран Дерроу. Думая об этой встрече, Дойль был готов увидеть больного и, конечно, дряхлого старика, но все подобные мысли мгновенно исчезли под пронзительным и насмешливо-холодным взглядом этого человека. Хотя волосы и поредели, а щеки ввалились, Дойлю было нетрудно поверить, что перед ним тот самый человек, который стал первооткрывателем многих областей научных исследований. Дойлю было трудно припомнить даже названия этих областей. Безусловно, это был тот самый человек, который прошел путь от листопрокатного заводика в маленьком городке до создания финансовой империи, по сравнению с финансовой мощью которой Дж. Пирпонт Морган был не более чем преуспевающим бизнесменом. – Вы – Дойль, я надеюсь? – спросил он совсем не изменившимся голосом. – Да, сэр. – Хорошо, – сказал Дерроу, зевая и потягиваясь, – извините, время позднее. Садитесь, если найдете куда. Бренди? – Звучит заманчиво. Дойль уселся на пол около небольшой стопки книг. Дерроу тут же поставил на эту стопку два бумажных стаканчика и бутылку грушевидной формы. Дерроу сел, скрестив ноги, по другую сторону стопки книг, и Дойль сделал вид, что не заметил невольного болезненного стона, с которым тот уселся на пол. Каждое утро зарядка, подтягивания и приседания, поклялся себе Дойль. – Полагаю, вы размышляли о том, какого рода работа вам предстоит, – сказал Дерроу, разливая коньяк, – и я бы очень хотел, чтобы вы забыли все выводы, к которым могли прийти. Эта работа не имеет ничего общего с любым из ваших умозаключений. Так-то вот. – Он протянул Дойлю стаканчик. – Надеюсь, имя «Кольридж» вам знакомо? – Да… – неуверенно протянул Дойль. – И вы знаете его время? Что происходило в Лондоне, в Англии, в мире? – Более или менее сносно, как мне кажется. – Я хотел пояснить слово «знать». Видишь ли, сынок, я не имел в виду, что у тебя есть дома книги обо всем этом или ты знаешь, в какой библиотеке их можно взять. Под словом «знать» я подразумеваю – держать в голове. Это более портативный способ хранения. Ты не находишь? Ну так что, ответ по-прежнему «да»? Дойль кивнул. – Ну-с, расскажите-ка мне о Мэри Уоллстонкрафт. О матери, а не о той, которая написала «Франкенштейна». – Ну что тут можно сказать… Она была ранней феминисткой и написала книгу под названием что-то вроде «Защита прав женщин»… Да, вроде так. И… – За кого она вышла замуж? – За Годвина, отчима Шелли. Она умерла при родах… – Кольридж действительно занимался плагиатом Шлегеля? Дойль прищурился: – Хм, да, пожалуй. Но, с другой стороны, я думаю, что Вальтер Джексон Бейт прав, порицая его более за… – Когда он начал употреблять опиум? – Пожалуй, это произошло, когда он был в Кембридже – ранние 1790-е. – Кем был… – начал Дерроу, но его прервал телефонный звонок. Старик выругался, нехотя встал и подошел к телефону. Чтобы занять себя чем-нибудь, пока Дерроу говорит по телефону, Дойль изобразил вежливый интерес к стопке книг рядом с ним, но при ближайшем знакомстве с первой же попавшейся книгой его интерес стал неподдельным. Он очень бережно поднял верхний том. Все еще боясь поверить, но надеясь, что предположение подтвердится, он раскрыл книгу – да, это действительно был дневник лорда Робба. Дойль уже год как тщетно выпрашивал ксерокопию в Британском музее. Но как Дерроу удалось заполучить оригинал? Непостижимо. Дойль никогда не видел этот том, но читал его подробное описание и был уверен, что это – та самая книга. Лорд Робб был сыщик-любитель, и его дневник – единственный источник некоторых наиболее колоритных и невероятных криминальных историй 1810-1820-х годов. В этом документе встречаются потрясающие истории о дрессированных крысах-убийцах, мстителях, выходящих из могилы, тайном братстве воров и грабителей. В дневнике содержалось также единственное подробное описание поимки и казни полулегендарного лондонского убийцы, известного как Джо – Песья Морда. В народе он считался оборотнем. Поговаривали, что он способен обмениваться телами с тем, с кем захочет, но бедняге так и не удалось избавиться от проклятия ликантропии. В свое время Дойль хотел как-то связать эту историю с «Танцем обезьяньего безумия». По крайней мере, он хотел дать это как примечание к своей работе, посвященной Эшблесу. Тут Дерроу повесил трубку, и Дойлю пришлось закрыть книгу и нехотя положить ее на место, но он решил обязательно при случае попросить старика сделать для него копию. Дерроу опять уселся на пол и продолжил беседу с того самого места, на котором их прервал телефонный звонок. И следующие двадцать минут старик обстреливал Дойля вопросами, внезапно перескакивая с предмета на предмет и редко давая ему время распространяться, хотя изредка и требовал привести подробности. Дойль более или менее неплохо разбирался в причинах и следствиях Великой французской революции и в любовных похождениях британского принца-регента. С деталями архитектуры и костюма, а также с различиями местных диалектов он был знаком несколько более детально. Благодаря хорошей памяти и тому, что последнее время он занимался Эшблесом, Дойль ухитрился ответить почти на все вопросы. Наконец Дерроу откинулся назад и привычным жестом выудил из кармана пачку сигарет без фильтра. – Ну-с, теперь… – неторопливо начал Дерроу. Он зажег сигарету и глубокомысленно воззрился на нее. – Я бы хотел, чтобы вы сфабриковали ответ. – Сфабриковал? – Да, именно так. Ну, допустим, мы находимся в комнате. И в этой комнате много людей. И некоторые, возможно, разбираются в литературе получше вашего. Но вас представили как главного эксперта, и поэтому всем должно хотя бы казаться, что вы знаете о литературе все. Итак, представьте, некто спрашивает вас… ну, допустим: «Мистер Дойль, в какой степени, по вашему мнению, повлияла на Вордсворта философия, выраженная в поэтических творениях…» – ну, я не знаю, к примеру, – «сэра Абрикадабри»? Ну, быстро. Дойль недоуменно поднял брови. – Н-да, я полагаю, что подобный подход к бессмертным произведениям сэра Абрикадабри является непростительно поверхностным. Скорее наоборот. Целая плеяда блестящих философов черпала свои глубокие идеи в его произведениях. Все эти всемирно известные философы стали его последователями и учениками. Можно сказать, что только очень поздние и незначительные достижения сэра Абрикадабри, возможно, и могли заинтересовать Вордсворта… С другой стороны, как показывают в Concordium Флетчер и Канингем, не существует заслуживающих доверия свидетельств того, что Вордсворт когда-либо читал сэра Абрикадабри. Я полагаю, что прежде чем пытаться определить философов, которые действительно повлияли на Вордсворта, разумнее было бы рассмотреть… Дойль остановился и неуверенно улыбнулся Дерроу. – Далее я могу, перескакивая с пятого на десятое и как можно более неопределенно, говорить о том, как сильно повлияли на Вордсворта «Билль о правах человека» и прочие великие достижения Французской революции. Дерроу кивнул, глядя сквозь клубы дыма. – Не слишком плохо, – нехотя признал он, – сегодня днем здесь был один парень, Ностранд из Оксфорда, он редактирует новое издание писем Кольриджа. Так он был оскорблен до глубины души при одной только мысли, что возможно сфабриковать ответ. – Очевидно, Ностранд более этичен. Может, у него другая мораль, – сказал Дойль слегка натянуто. – Очевидно. Как по-вашему, вы циничны? – Нет. – Дойля все это уже начинало здорово раздражать. – Ну посудите сами, сначала вы спрашиваете меня, смогу ли я блефовать при ответе на ваш вопрос. И именно поэтому я попробовал сделать это. Видите ли, я не имею обыкновения так поступать. Никогда. В печати или в аудитории я всегда… Дерроу радостно засмеялся и махнул рукой. – Не бери в голову, сынок, я вовсе не это имел в виду. А Ностранд – напыщенный дурак. Мне понравился твой блеф. Я хотел спросить именно то, что спросил, – ты циник? То есть имеешь ли ты обыкновение отвергать новые идеи в том случае, если они похожи на те, в отношении которых у тебя сложилось твердое представление, что это – полная чушь? Ну вот, опять планшетки, безнадежно подумал Дойль. – Я так не считаю, – медленно произнес он. – Допустим, некто утверждает, что располагает неопровержимыми доказательствами того, что астрологические труды – истинная правда, или что существует потерянный мир внутри Земли, или еще что-нибудь в этом роде, словом, то, что с точки зрения здравомыслящего человека совершеннейшая чушь. Так вот, некто утверждает, что такое возможно и вполне реально… Ты слушаешь? Дойль нахмурился, на лице его появилось неопределенное выражение – он не знал, как на это реагировать. – Пожалуй, это зависит от того, кто это утверждает. Возможно, нет, хотя… но… «Ладно, – подумал он, – ну и пусть. А у меня все равно остались пять тысяч и обратный билет». Дерроу важно кивнул, казалось, удовлетворенный ответом. – Вы сказали то, что думали. Это хорошо. Один старый мошенник, с которым я говорил вчера вечером, был близок к тому, чтобы считать Луну шаром для гольфа, если только я скажу, что это так. Ну мало ли на свете дураков. Что ж, постараюсь быть краток. У нас мало времени. Мы намерены использовать вас как знатока Кольриджа. – Он запустил пальцы в поредевшую шевелюру, задумался и устремил на Дойля тяжелый взгляд. – Время, – торжественно произнес он, – как река, несущая свои воды подо льдом. Река протягивает нас своим течением, как водоросли, от корня до верхушки, от рождения до смерти, река кружит вокруг камней и коряг, лежащих на нашем пути; и никто не может выбраться из этой реки, так как река эта покрыта льдом; и никто не может повернуть против течения, даже на мгновение… – Он сделал паузу и потушил окурок о древний марокканский переплет. Дойль совсем потерял надежду хоть как-то сориентироваться в потоке банальностей, обрушившемся на него. Он очень хотел найти хоть какую-то зацепку, чтобы поверить собеседнику и не удивляться этим бурным откровениям. Но, увы, не оставалось ни тени сомнения, что у старика зашли шарики за ролики. – Хм… – это было все, что смог произнести Дойль, почувствовав, что дальше молчать неприлично и что от него ждут реакции, – забавное мнение, сэр. – Мнение? – Пришла очередь Дерроу выйти из себя. – Я никогда не имею дела с мнениями, мой мальчик. – Он зажег новую сигарету и заговорил спокойно, но сердито, словно обращаясь к самому себе. – О боже, сначала я обратился к последним достижениям современной науки и исчерпал все ее возможности – постарайся понять это! – после чего я потратил годы, извлекая крупицы истины из… ну, скажем, некоторых древних текстов, проверяя и систематизируя результаты, затем запугал (а в двух случаях мне пришлось обратиться даже к шантажу) и заставил моих мальчиков в Денверских хронолабораториях – этих профи по квантовой теории – о боже мой! – они считались самыми блестящими учеными современности, – я заставил их рассмотреть сверхъестественные экспериментальные свидетельства, заставил их придать этому некоторую реализуемую форму… они таки сделали это в конце концов, для этого потребовалось полностью синтезировать новый язык – частично неевклидова геометрия, частично тензорное исчисление, частично алхимические символы. И я получил экспериментальные данные, черт побери! Это явилось самым значительным открытием в моей деятельности или в чьей-либо еще начиная с 1916 года! Я сконцентрировал все, чего достиг, в одной фразе на простейшем английском… для того чтобы сделать доступным пониманию школьного учителишки… И что я услышал в ответ? Он сидит здесь и думает, что я сказал: «жизнь – всего лишь сон» или «любовь преодолевает все»! – Он остервенело выдохнул целое облако табачного дыма и издал долгое негодующее шипение. Дойль почувствовал, что краснеет. – Но я всего лишь старался быть вежливым, мистер Дерроу, и… – Да, вы правы, Дойль, вы не циничны. Вы просто глупы. – А не пойти ли вам ко всем чертям, сэр? – сказал Дойль, всеми силами стараясь придать голосу тон светской любезности. – И катись ты… туда… к твоей чертовой ледяной реке, договорились? – Дойль вскочил на ноги и отшвырнул стаканчик с остатками бренди. – Можете оставить себе свои пять тысяч, но я таки возьму обратный билет и поеду в аэропорт. Прямо сейчас. Дерроу все еще смотрел хмуро и неодобрительно, но пергаментная кожа вокруг глаз уже начинала собираться в морщинки. Тем не менее Дойль был слишком рассержен, чтобы опять сесть. – Верните своего Ностранда и расскажите ему о водорослях и прочую чепуху. Дерроу поднял глаза. – Ностранд решит, что я душевнобольной. – Ну тем более верните его. Ведь он впервые в жизни окажется прав. Старик усмехнулся: – Кстати, он не советовал мне приглашать вас, аргументируя это тем, что все ваши исследования – просто компиляции. Дойль, закипая от ярости, открыл было рот для ответного выпада, но передумал. – О черт, – сказал он, – таким образом получается, что, если он назовет вас чокнутым – это будет второе правильное утверждение. Дерроу с восторгом рассмеялся: – Я знал, что не ошибся в вас, Дойль. Пожалуйста, садитесь. Было бы слишком невежливо уйти сейчас. Дерроу как ни в чем не бывало долил в бумажный стаканчик бренди, и Дойль сказал с неуверенной улыбкой: – Вам действительно мастерски удается вывести человека из равновесия. – Я старик, который не спал трое суток. Вам бы следовало познакомиться со мной тридцать лет назад. Он закурил еще одну сигарету. – Давайте вернемся к картинке, которую я вам нарисовал. Представьте, что произойдет, если вы сможете стоять за пределами реки времени, как бы на берегу, и видеть сквозь лед. Вы можете пойти вверх по течению и увидеть Рим или Ниневию в пору расцвета. Или вниз по течению и увидеть будущее. Дойль кивнул: – Таким образом, десять миль вверх по реке – и вы увидите, как Цезаря закалывают кинжалом, а одиннадцать миль вверх – и вы увидите, как он появляется на свет. – Правильно! Именно так, как если бы вы плыли вверх по реке: вы достигнете верхушек протаскиваемых течением водорослей до того, как достигнете корней. А сейчас – внимание! – очень важная часть, сосредоточьтесь. Однажды что-то произошло и проделало проруби в этом метафорическом ледяном покрове. Как это произошло – не спрашивайте, но воздействие распространилось приблизительно на шесть столетий… Это можно изобразить, как ряд дырочек, оставленных в ткани после выстрела дробью. В этих местах не идут нормальные химические реакции и не действуют никакие механизмы… Но старые системы, которые мы условно называем магическими, – действуют. – Он устремил на Дойля воинственный взгляд. – Попытайтесь, Дойль, только попытайтесь. Дойль кивнул: – Продолжайте. – Например, в подобном разрыве ткани времени может не работать телевидение, но приворотное зелье, состряпанное по всем правилам, сработает непременно. Улавливаете суть? – О да. Я внимательно слежу за рассказом. Я только хотел спросить, можно ли заметить эти… разрывы? – Конечно. Видите те папки, наваленные у окна? Они все забиты газетными вырезками и журнальными заметками, уходящими аж к 1624 году. В них-то как раз и упоминаются случаи, когда действие магии было документально подтверждено. А с начала века появляются некоторые заметки, описывающие такие случаи, как, например, внезапное и необъяснимое отключение в каком-нибудь районе электроэнергии или помехи, заглушающие радиопередачи, в том же самом районе. Там есть описания улицы в Сохо, которую некоторые люди до сих пор все еще называют автокладбищем, в память о событиях, происходивших здесь в течение шести дней в 1954 году. Каждая машина, которая въезжала на эту улицу, тут же ломалась, у нее просто переставал работать двигатель. Машину приходилось вытягивать оттуда – лошадьми! – а на соседней улице мотор заводился как ни в чем не бывало. Или, например, следующий эпизод. Некая дама, третьеразрядный медиум, жила как раз на этой улице. И как-то раз в субботу на обычном полуденном чаепитии, одновременно спиритическом сеансе – никто никогда так и не узнал, что произошло, но все присутствовавшие дамы были найдены мертвыми… Лед… Ледяной холод стоял в комнате. После того как они умерли. И комната, заметьте, хорошо отапливалась. Лед… Ледяной ужас запечатлелся на каждом лице. Эта история всячески обыгрывалась в прессе. И естественно, в том, что машины застревали, обвинили: начало цитаты – накопление статического электричества – конец цитаты. И заметьте, существуют сотни подобных примеров. К настоящему моменту я проработал весь этот материал. И когда я сделал… ну хорошо, когда я попытался сделать нечто, то, в чем современная наука оказалась бессильна… Прежде всего я попытался выявить вот что: если это происходит, то когда и где магия может сработать. Я обнаружил, что все области «магия – да, техника – нет» находятся в черте Лондона или в ближайшей окрестности радиусом несколько миль. В истории же, то есть собственно во времени, разброс этих событий подчиняется распределению, похожему на распределение Стьюдента, чтобы вам было понятнее, – кривая этого распределения по форме напоминает колокол. Обычно оно применяется для описания и обработки экспериментальных данных. Итак, максимальная частота событий приходится примерно на интервал с 1800 по 1805 год. Очевидно, в эти годы происходило множество подобных событий. Хотя все они были сильно локализованы по пространству и по времени. Вне этого временного интервала подобные события захватывали большие участки пространства и становились все менее частыми по мере удаления от пика. Вы слушаете? – Да, – сказал Дойль рассудительно. – Вы, кажется, сказали, что эти события простираются на шесть столетий? Таким образом, эти разрывы или аномалии затем становятся реже, но длиннее. И они убыстряются и укорачиваются, пока не становятся как щелчки на счетчике Гейгера в 1802 году, если так можно сказать, затем опять замедляются и расширяются. Интересно, они совсем пропадают на другом конце кривой? – Хороший вопрос. Да. Из решения системы уравнений следует, что самое раннее произошло в 1504 году. Таким образом, кривая охватывает около трех столетий в каждом направлении, и, следовательно, можно говорить о шести столетиях. Во всяком случае, когда я начал просматривать эту закономерность, я почти забыл о своей первоначальной цели и был очарован тем, что мне открылось. Я пытался добиться от своих мальчиков, чтобы они продолжали работать над этой проблемой. Ха! Они проявили стариковскую осмотрительность, когда увидели это, и была сделана парочка попыток связать меня обещанием… Но я увернулся из расставленной сети и заставил их продолжать, запрограммировав на компьютерах законы Бессоню, Мидориенса и Эрнеста Бэлгравиуса. В результате я действительно узнал, что такое эти несплошности. Это были – есть – разрывы в стене времени. – Проруби во льду, покрывающем реку, – кивнул Дойль. – Да. Итак, представь себе дыры в этом ледяном покрове. Теперь, если часть вашего времени жизни, некоторый участок семидесятилетнего протягивания водорослей – того, чем вы и являетесь, – окажется под одной из таких дыр, то вполне возможно выбраться из потока времени в этой точке. – Куда? – Дойль задал вопрос осторожно, стараясь, чтобы в его тоне не чувствовалось ни малейшего намека на жалость или насмешку. Ну что же, можно, конечно, попасть в Страну Оз, например, или в Небесный Иерусалим, или в Королевство Невинных Растений. – А никуда, – нетерпеливо ответил Дерроу. – И никогда. Все, что вы можете, – выйти опять через другую дыру. – И оказаться в римском сенате, наблюдая, как Цезарь падает, предательски убиваемый ударами кинжала. Нет уж, я и забыл, дырки простираются только до 1500 года. Что ж, ладно, тогда можно наблюдать пожар Лондона в 1666 году. – Да, вполне возможно, если только там окажется разрыв в это время. И именно там. Невозможно войти обратно в поток в произвольной точке, можно только использовать уже существующие разрывы. И еще, – в его тоне послышалась гордость первооткрывателя, – возможно, нацелиться достичь одной дыры предпочтительнее, чем другой, – это зависит от составляющей… движения, использованного при выходе из вашей собственной дыры. И вполне возможно определить местонахождение несплошности во времени и пространстве. Они излучают математически предсказуемое излучение от их источника – чем бы это ни являлось, – источника в начале 1802 года. Дойль был в замешательстве и почувствовал, что его ладони стали влажными. – Эта движущая сила, о которой вы упомянули, – сказал он задумчиво, – является ли это чем-то таким, что вы сможете произвести? Дерроу усмехнулся с холодной жестокостью: – Да. Дойль начинал понимать, с какой разрушительной целью собирались все эти книги… И, возможно, даже начал догадываться о цели своего собственного присутствия здесь. – Итак, вы действительно можете совершать путешествия через историю. – Он натянуто улыбнулся старику, попытавшись представить Дерроу, даже старого и больного, на просторе в каком-нибудь из предшествующих веков. – И взором молнию метнул и молвил Мореход… Да, я действительно опасаюсь тебя, Старый Моряк… – Да, это приведет нас к Кольриджу – и вы. Знаете ли вы, где находился Кольридж в субботу вечером, первого сентября, в 1810 году? – Боже милосердный, нет. Вильям Эшблес приехал в Лондон только… что-то около недели спустя. Но Кольридж? Мне известно, он проживал в Лондоне… – Да. Ну хорошо, в тот субботний вечер, о котором я упомянул, Кольридж читал лекцию по «Ареопагитике»[2 - Трактат «Ареопагитика, или Речь о свободе слова» (1644 г.).] Мильтона в таверне «Корона и якорь» на Стрэнде. – О, да, так. Но это был «Люсидас», не так ли? – Нет. Монтегю не присутствовал на лекции и дал название неверно. – Но ведь письмо Монтегю – единственное упоминание где бы то ни было об этой лекции. – Дойль вскинул голову. – Ух… разве не так? Старик улыбнулся: – Когда ДИРЕ берется проводить исследования, сынок, мы выполняем их очень тщательно. Нет, двое из присутствовавших оставили записи в дневниках, которые прошли через мои руки, – клерк в издательстве и школьный учитель. Это была «Ареопагитика». Школьный учитель ухитрился даже сделать прекрасный конспект лекции, записанный стенографически. – Когда вы нашли это? – быстро спросил Дойль. «Неопубликованная лекция Кольриджа! О мой бог, – подумал он, задохнувшись от накатившей волны горькой зависти. – Да если бы у меня было это два года назад, мой «Незваный Гость» получил бы другого рода рецензии». – Месяц назад или что-то около того. Я только в феврале получил конкретные результаты от своей команды в Денвере, и с этого момента ДИРЕ добывает каждую стоящую книгу или журнал, имеющие отношение к Лондону 1810 года. Дойль мог только в удивлении развести руками. – Но почему? – Потому, что одна из этих несплошностей потока времени как раз в Кенсингтоне, в пяти милях от остальных дыр, которые находятся близко к источнику в 1802 году, – эта имеет длительность четыре часа. Дойль наклонился и налил себе еще бренди. Волнение, растущее в нем, было таким сильным, что он попытался успокоиться, напоминая себе, что то, что здесь обсуждается, хотя и очаровательно, но невозможно. Ну свяжись с этим за двадцать тысяч, советовал он себе, и может быть, появится возможность заполучить дневник лорда Робба и эту записную книжку школьного учителя. Но ему не удалось себя обмануть – ему действительно хотелось участвовать в этом. – И, конечно, есть другая дыра – здесь и сейчас. – Здесь – да, все в порядке, но не прямо сейчас. Мы находимся, – Дерроу посмотрел на часы, – в нескольких часах выше по течению от дыры. Она имеет типичный размер для такой дыры далеко от источника: верхний край – сегодня вечером, нижний край – где-то послезавтра. Как только в Денвере определили эту дыру, я приобрел в собственность все внутреннее пространство дыры и эти дни занимался его выравниванием. Мы ведь не хотим утащить в прошлое какие-либо здания, не так ли? Дойль осознал, что его собственная ухмылка должна выглядеть такой же заговорщической, как и у Дерроу. – Нет, не хотим. Дерроу вздохнул облегченно и удовлетворенно. Он поднял трубку телефона, как только он начал звонить. – Да? Соедините меня с Ламо. Быстро. – Он допил бренди и подлил себе еще. – Поживите трое суток на кофе и бренди, оно, может, и неплохо, если здоровье позволяет… Тим? Можешь не отлавливать Ньюмена и Сенджейвела. Хорошо, свяжись с Делмотом и скажи ему поворачивать назад. Да, и доставьте его прямо в аэропорт. Мы уже заполучили нашего знатока Кольриджа. Он переставил телефон. – Я продал десять билетов на посещение лекции Кольриджа. Мы совершим прыжок завтра вечером в восемь. В шесть тридцать – брифинг для наших гостей. И естественно, для этого нам нужно иметь в своем распоряжении признанный авторитет по Кольриджу. – Меня? – Вас. Вы скажете краткую речь о Кольридже и ответите на любые вопросы, которые возникнут у гостей в связи с ним, или его современниками, или его временем. Затем вы отправитесь вместе со всей компанией через прыжок к таверне «Корона и якорь» в сопровождении весьма квалифицированных охранников – дабы никто из гостей не имел возможности последовать романтическому порыву души и не стал бы делать записи на лекции, горя желанием облагодетельствовать своих современников, контрабандно протащив эти записи назад, в 1983-й. И чтобы избавить гостей от борьбы с подобного рода искушениями, вы перед прыжком дадите им подробную информацию о Кольридже и ответите на все интересующие их вопросы. – Он сурово нахмурился и добавил: – Вам заплатят двадцать тысяч долларов за возможность увидеть и услышать то, за что десять остальных сами заплатят по миллиону долларов с головы. Вы должны быть благодарны судьбе, что все наши попытки заполучить более известного специалиста по Кольриджу провалились. Не слишком лестно выражено, подумал Дойль. – Да, – ответил он. Затем его ударила мысль. – Но что с вашей… подлинной целью, с тем, что наука не смогла сделать, причины, по которым вы взялись за эти исследования? Вы оставили это? – О! – Казалось, что Дерроу не хочет обсуждать это. – Нет, я не оставил это. Я работаю над этим и по сей день. Но моя цель не имеет ничего общего с этим проектом. Дойль задумчиво кивнул. – А существуют ли дыры, хм, ниже по течению от нас? Дойль отметил, что без всякой видимой причины несносный старик опять начинал сердиться. – Дойль, я не понимаю… о черт! Да, есть одна. Ее продолжительность сорок семь часов, и находится она в 2116 году, и хронологически это – последняя. – Хорошо. – Дойль не хотел раздражать старика, но он хотел знать, почему Дерроу не намерен сделать то, что казалось Дойлю очевидным. – А не может ли это… то, что вы хотите сделать… быть сделано очень просто, возможно, в этом году? Я имею в виду, если наука уже почти может сделать это в 1983 году, то почему к 2116-му… – Это очень скучно, Дойль, – даешь кому-нибудь поверхностную информацию, рассчитанную на дилетанта, о проблеме, над которой ты долгое время упорно работал, и в результате слышишь столь блестящее предложение. Кстати, я рассматривал эту возможность и отбросил как невыполнимую давным-давно. – Он выпустил дым меж стиснутых зубов. – Каким образом могу я знать – до того, как окажусь там, – будет или нет мир в 2116 году лежать жалкой грудой радиоактивного пепла? Ну? Ответьте мне! Или какого рода ужасающее полицейское государство может тогда существовать? – Утомление и бренди, должно быть, совсем подорвали запас сил Дерроу, хотя в его глазах появился странный блеск, когда он добавил: – И даже если они смогут и захотят сделать это, что они подумают о человеке из позапрошлого века? – Он скомкал бумажный стаканчик, и струйка бренди побежала вниз по руке. – Что, если они будут обращаться со мной, как с ребенком? Дойль смутился и тотчас поспешил вернуться к Кольриджу. Но это так, конечно, думал он. Дерроу так долго был капитаном своего собственного корабля, что он скорее предпочтет пойти ко дну вместе с ним, чем согласится стерпеть снисходительную жалость тех, кто бросит ему спасательный круг, случайно оказавшись рядом. А особенно для него нестерпимо, если корабль этих добрых самаритян во всем превосходит его собственный. Дерроу тоже, как видно, хотел вернуться к деловой части разговора. * * * Уже близился рассвет, когда другой шофер доставил Дойля в отель, расположенный поблизости. И он провалился в сон, отбросив беспокоящие мысли. После полудня третий шофер привез его назад на участок. Участок земли сейчас был плоским, как сковорода, и все тракторы убрались восвояси. Несколько рабочих возились с лопатами и метлами, убирая лошадиный навоз. Трейлер был все еще здесь. Он казался брошенным на произвол судьбы, потому что телефонные и электрические кабели уже убрали. Другой трейлер, достаточно большой, чтобы назвать его передвижным домом, был установлен бок о бок с первым. Вылезая из машины, Дойль заметил шкивы и линии связи в промежутках по верху ограды, а сверху натянули брезентовый тент. Стариковская пугливость, подумал Дойль с нескрываемым ехидством. Охранник открыл ворота и проводил Дойля к новому трейлеру. Дверь была открыта. Дойль вошел внутрь. В дальнем конце комнаты, покрытой панелями орехового дерева и коврами, Дерроу, выглядевший не более усталым, чем прошлой ночью, разговаривал с высоким блондином. Оба они были одеты в стиле до эпохи Регентства: сюртуки, плотно облегающие брюки и ботинки. Они чувствовали себя в старинной одежде столь естественно, что Дойль на какое-то мгновение почувствовал себя смешным в стандартном костюме из полиэстера. – А-а, Дойль, – сказал Дерроу, – я думаю, вы уже узнали нашего шефа безопасности. Блондин обернулся, и через мгновение Дойль узнал Стирфорта Беннера. Волосы молодого человека были коротко пострижены и завиты, а тоненькие усики, никогда особенно не бросающиеся в глаза, сейчас отсутствовали. – Беннер! – радостно воскликнул Дойль, направляясь к нему. – Я подозревал, что ты должен быть как-то связан с этой затеей. Его дружба с молодым человеком несколько поостыла за последний месяц или два – с тех пор как Беннер был завербован ДИРЕ, но Дойль был рад видеть здесь знакомое лицо. – Да, ведь мы некоторым образом коллеги, Брендан, – сказал Беннер, приветливо улыбаясь. – Мы прыгнем чуть-чуть раньше, чем через четыре часа, – подытожил Дерроу, – и еще очень много всего предстоит сделать. Дойль, мы достали костюм того времени для вас. В том конце комнаты дверь в гардеробную. Сожалею, но за вами будут следить – очень важно, чтобы никто не прихватил с собой ничего лишнего из нашего времени, ничего, кроме собственной кожи, брать не положено. – Мы ведь собираемся пробыть там всего четыре часа? – Всегда существует вероятность, Дойль, что один из наших гостей сбежит, несмотря на усилия Беннера и его ребят. Если этот кто-то сбежит, мы не хотим, чтобы он принес какое-нибудь свидетельство, что он из другого века. – Дерроу так энергично поднял руку, словно отбивал крикетную подачу, прерывая этим жестом все дальнейшие вопросы Дойля. – Нет уж, сынок, наша предполагаемая эскапада не сможет поведать людям, как прекратить войну или как построить «Кадиллак» и что-нибудь там еще в таком роде. Каждый гость проглотит капсулу, я думаю назвать это антихрононическими пилюлями, то есть пилюлями для предотвращения трансхрононической травмы, – да, пожалуй, хорошее название – Антитрансхрононические Антитравматические Таблетки – ААТ. Чем оно на самом деле и является, и пожалуйста, не начинайте пока вопить, выражая одобрение, Дойль, – это смертельная доза стрихнина в капсуле, которая должна раствориться через шесть часов. Итак, когда мы прибудем назад, они получат противоядие – их желудок как следует промоют раствором активированного угля. – На его лице появилась леденящая душу улыбка. – Обслуживающий персонал освобожден от этого, разумеется, или я бы не сообщил вам правду. Каждый гость согласился на эти условия, и я предполагаю, что большинство из них догадываются, что все это означает на самом деле. А может быть, и нет, подумал Дойль. Вдруг весь проект в целом стал выглядеть как плод больного воображения, и Дойль представил себя на суде, очень скоро, в один из ближайших дней. Вот стоит он перед почтенными судьями и, запинаясь, пытается объяснить, почему он не информировал полицию о преступных намерениях Дерроу. – А вот и речь, которую вы сможете произнести на брифинге. – Дерроу подошел, протягивая ему лист бумаги. – Вы вправе изменить некоторые детали или переписать все полностью, а если вы можете запомнить ее наизусть, буду очень вам признателен. Сейчас я полагаю, что вы двое захотите пообщаться, поэтому я займусь делами в трейлере. Персоналу запрещено пить во время брифинга, но я не вижу особого вреда, если вы это сделаете прямо сейчас. Дерроу улыбнулся и удалился размашистым шагом. В архаичном костюме Дерроу – просто вылитый пират, подумал Дойль. – Ага, – сказал он, – а вот и выпивка для нас. Он вытащил бутылку виски. Несмотря на растущее беспокойство, Дойль не преминул отметить, что виски отменного качества. – Ух! Налей мне немного. Неразбавленного. Беннер протянул ему стакан виски, а себе смешал коктейль. Он потягивал коктейль маленькими глотками и улыбался Дойлю. – Я полагаю, немножко спирта так же необходимо, как свинцовый футляр. Я никогда не лезу под это чертово излучение, не припрятав за поясом фляжку с виски. Дойль был близок к тому, чтобы потребовать телефон и позвонить в полицию, но то, что он сейчас услышал… – Что-о? – Процесс перехода тахионов, тахиоконверсия. Он разве не объяснял, как работает временной перескок, или «прыжок», как мы здесь привыкли это называть? – Нет… – Дойль почувствовал, что земля ушла из-под ног. – Ты что-нибудь знаешь о квантовой теории? Или, может быть, о физике элементарных частиц? Бессознательным движением рука Дойля подняла стакан и влила в Дойля немного виски. – Нет. – Ну хорошо. Я сам никогда толком не понимал. Но в общих чертах то, что произойдет, выглядит следующим образом: мы построимся на линии действия потока умопомрачительно высокочастотного излучения, намного выше частот гамма-лучей. У фотонов нет массы, как известно, поэтому можно послать одну фалангу фотонов сразу после другой, без того, чтобы они наступали друг другу на пятки, – и когда это ударит нас, дополнительные свойства поля этой временной дыры предохранят нас от обычных последствий подобного процесса. – Он медленно потягивал коктейль. – В любом случае после того, как мы окажемся в этой дыре, единственно возможный для нас компромисс с природой состоит в том, что в результате нам придется стать почетными тахионами. – Иисусе Христе, – прохрипел Дойль, – мы станем призраками. Да. Мы увидим Кольриджа. Прекрасно, охотно верю, – мы встретимся с ним в Царствии Небесном. Он услышал с улицы гудок автомобиля. Звуки раздавались как-то приглушенно, издалека – автомагистраль проходила значительно ближе. «Должно быть, какая-нибудь невинная душа, – отстраненно подумал Дойль. – И непредвиденное затруднение заставило это небесное создание протрубить в свою трубу. Ну разумеется, я уже близок к тому, чтобы услышать звуки трубы архангела, все к тому и идет». – Беннер, послушай меня, мы сейчас выйдем отсюда и пойдем в полицию. О мой бог… – Это абсолютно безопасно, – прервал Беннер, продолжая улыбаться. – Тебе-то откуда это известно? Этот Дерроу, вероятно, просто клинический псих и… – Успокойся, Брендан, и слушай. Как я выгляжу? Тебе кажется, со мной все в порядке, да? Мы все еще друзья? Тогда перестань волноваться, потому что я совершил скачок соло в маленькую дыру в 1805 год два часа назад. Дойль подозрительно уставился на него: – Неужели ты это сделал? – Перекрестясь и ожидая неминуемой смерти. Они одели меня как куклуксклановца, который вдобавок предпочитает металлические облачения и не нуждается в прорезях для глаз, а затем заставили встать на платформу около ограды, пока они выстраивали свою адскую машину по другую сторону ограды. И затем – ух! – только что я был здесь и сейчас, а в следующую секунду я уже в шатре, в июле, близ Излингтона в 1805 году. – В шатре? – Эх, вот было забавно! Я приземлился и оказался в цыганском таборе. Первое, что я увидел, когда разорвал капюшон, – это внутренность того шатра, он был весь задымлен ладаном и битком набит древним хламом, мне показалось – египетским. И там был какой-то человек, весьма напоминавший труп, – старый, лысый. Уставился на меня в совершенном ошалении и молчит. Я испугался и выбежал вон. А это не так-то просто – в моем-то балахоне. Огляделся я по сторонам и вижу: обычный английский сельский пейзаж. Так, ничего особенного. Не стоило ради этого никуда прыгать. Там не было ни высоковольтных линий, ни телефонных проводов – я думаю, это действительно 1805 год. И вот стою я посередь табора – лошади пасутся, шатры кругом и цыган полно. Цыгане уставились на меня, мне аж жутко стало. Но тут дыра как раз подошла к концу (благодарение богу, я не выбежал за пределы поля действия дыры), и мобильный крючок схватил меня и вытащил обратно – сюда и сейчас. – Он нервно захихикал. – Интересно, что подумали цыгане, когда я внезапно исчез, а мой балахон остался на земле?.. Дойль внимательно разглядывал Беннера несколько нескончаемо долгих секунд. Беннер проявлял неизменное дружелюбие, но вряд ли ему можно верить на слово. Хотя весь рассказ не похож на вымысел. Дойль знал – Беннер плохой актер. Некоторые детали, особенно тот старик в шатре, застывший в недоумении… Да, Беннер передал обстановку с непринужденной уверенностью человека, который не лжет. Дойль вдруг понял, что поверил каждому слову. – О господи, – завистливо прошептал он, – а какой там воздух? На что было похоже ощущение земли под ногами? Беннер пожал плечами: – Свежий воздух и земля, покрытая травой. И лошади выглядели, как лошади. Цыгане были довольно маленького роста, но, может быть, цыгане всегда такие. – Он похлопал Дойля по спине. – Поэтому перестань беспокоиться. Клизмы с активированным углем сохранят здоровье наших гостей, и я не собираюсь позволять кому-нибудь уйти в самоволку. Так ты все еще хочешь позвонить копам? – Нет. Конечно, нет, – горячо шептал Дойль. – Я хочу увидеть Кольриджа. Извини, Беннер, я должен заняться этой речью. Дерроу разрешил ему воспользоваться маленькой служебной комнаткой для подготовки к выступлению. В шесть двадцать Дойль решил, что запомнил речь наизусть, решительно поднялся, вздохнул и открыл дверь в главную комнату. Несколько хорошо одетых людей прогуливались в дальнем конце комнаты, между ними и Дойлем стояли стулья и большой круглый стол. Горели сотни свечей в канделябрах, и отсветы мерцающих огоньков отражались в полированных панелях стен и вычурно дробились в хрустале бокалов. В воздухе витал запах пряностей и жарящегося мяса. – Беннер, – позвал он тихо, увидев высокого молодого человека, устало прислонившегося к стене рядом со столом. И в полном соответствии с костюмом прошлого века молодой человек открыл изящным жестом табакерку с изысканной перламутровой инкрустацией и несколько жеманно поднес к носу щепотку коричневого порошка. Беннер поднял глаза. – Проклятие, Брендан – апч-хи-и! – проклятие. Персонал должен уже переодеться. Ничего страшного, гости сейчас в гардеробной, ты успеешь переодеться за несколько минут. Беннер убрал табакерку и посмотрел неодобрительно на одежду Дойля. – Но, я надеюсь, ты хотя бы нацепил мобильный крюк? – Разумеется. – Дойль засучил рукав и показал ему кожаный ремешок, затянутый на выбритом предплечье. – Дерроу собственноручно надел мне это час назад. Приходи послушать лекцию. Ты ведь знаешь достаточно о… – У меня нет времени, Брендан, но я уверен, твоя лекция будет просто великолепна. Все эти люди! Да ты только на них посмотри! Вышагивают… И ведь каждый уверен, что он император китайский по меньшей мере. К нему поспешно подошел человек, тоже одетый в стиле начала девятнадцатого века. – Опять этот Трефф, шеф, – сказал он спокойно. – Нам наконец удалось заставить его все с себя снять, но он надел бандаж на ногу и не снимает, и ведь совершенно ясно, что у него что-то под ним спрятано. – Черт, я знал, кто-нибудь из них отколет нечто подобное. Ох уж эти богачи! Внушительная фигура Дерроу появилась через главную дверь. В то же мгновение из двери гардеробной, как дикий кабан, вырвался совершенно голый человек и застыл, озираясь. Их пути сошлись в одной точке. – Мистер Трефф, – сказал Дерроу, удивленно подняв седые брови, и его властный голос заставил остальных замолчать, – вы, очевидно, не поняли наших требований к одежде. Присутствующие засмеялись. Трефф побагровел, и казалось, он сейчас лопнет от злости. – Дерроу, этот бандаж останется на месте, понимаете? Это прописано моим врачом, и я плачу этот чертов миллион долларов, и никакой беглый экспонат бродячего зверинца из тех, кого надо держать за решеткой, не будет мне указывать… Только потому, что Беннер обернулся к Дойлю и нервно улыбнулся, Дойль успел заметить, как тот выхватил стилет из рукава. Но все остальные поняли, что происходит, только когда Беннер сделал плавный фехтовальный выпад и лезвие ножа скользнуло под бандаж, ставший причиной столь бурной дискуссии. Беннер выдержал театральную паузу, по-прежнему оставаясь в эффектной позе опытного фехтовальщика, а затем быстро разрезал слои ткани. На ковер со звоном высыпалась солидная куча тяжелых металлических предметов. При поверхностном осмотре Дойль успел заметить: зажигалку, кварцевые часы «Сейко», крошечную записную книжку, автоматический пистолет 25-го калибра и по крайней мере три пластинки золота, в унцию каждая. – Собираетесь подкупить туземцев стеклянными бусами? – поинтересовался Дерроу. Он благодарно кивнул Беннеру, который уже спрятал стилет и стоял рядом с Дойлем. – Вам известно, что это – грубое нарушение условий нашего соглашения? Вам вернут пятьдесят процентов. И охранник немедленно сопроводит вас к трейлеру за пределами участка. Там вы пребудете в роскошном плену до рассвета. Да, кстати, исключительно из дружеских чувств, – добавил он с самой ледяной улыбкой, какую доводилось видеть Дойлю на своем долгом веку, – я настоятельно советую вам не сопротивляться. – Ну вот, Брендан, положительный результат налицо, – беспечно заметил Беннер, глядя, как выволакивают на улицу голого Треффа, – гардеробная освободилась. Дойль отправился искать освободившуюся гардеробную. Правда, сначала он ошибся и, наткнувшись на переодевавшихся гостей, пробормотал: «Извините». Наконец Дойль достиг желанной цели. Он открыл дверь – на табуретке сидел скучающий охранник. Охранник настороженно приподнял голову и уставился на Дойля, но, убедившись, что перед ним не Трефф, облегченно вздохнул. – Вы Дойль? – спросил охранник, вежливо отрывая зад от табуретки. – Да. – Замечательно! А теперь быстро снимайте одежду. У Дойля засосало под ложечкой, но он подавил возникшее было беспокойство и послушно разделся. Потом аккуратно повесил свой лучший костюм на вешалку, услужливо протянутую охранником. Охранник поспешно удалился, прихватив с собой все вещи Дойля. Дойль уныло прислонился к стене, надеясь, что рано или поздно про него вспомнят. Он попытался почесать предплечье под кожаным ремешком. Но ремешок затянули настолько туго, что под него невозможно было просунуть палец. Дойлю не удалось избавиться от раздражающего зуда под повязкой, и тогда он принял решение вообще не обращать внимания на зеленый камень, послуживший причиной стольких неудобств. Мобильный крюк, как обозвал эту штуковину Дерроу. Он даже позволил Дойлю осмотреть зеленый камешек и повертеть его в руках – там были выгравированы символы: странное сочетание египетских иероглифов с астрологическими знаками, – а потом накрепко привязал к предплечью и объяснил, что эта штука должна плотно прилегать к коже. – Да не смотрите вы так недоверчиво, Дойль, – сказал тогда Дерроу. – Именно эта штуковина и вернет вас обратно, в 1983 год. Когда дыра в 1810 году вот-вот должна будет захлопнуться, крючок выдернет вас в дыру здесь и сейчас. Пока крючок находится в контакте с вашим телом, он способен утянуть вас за собой. Если же вы потеряете его, то увидите, как все мы исчезнем, а сами застрянете в 1810-м. Поэтому помните, что крючок следует получше закрепить надежной застежкой. – Насколько я понял, мы все просто исчезнем из 1810-го, когда истекут четыре часа? – спросил Дойль, наблюдая, как Дерроу намыливает и бреет ему предплечье. – А что, если вы ошиблись в вычислениях? Вдруг мы все исчезнем в середине лекции? – Нет, не исчезнем, – сказал Дерроу. – Чтобы исчезнуть, недостаточно находиться в контакте с мобильным крючком. Необходимо оказаться в определенной точке пространства. А дыра откроется в пяти милях от той таверны, куда мы направляемся. – Он приложил камень к руке Дойля и накрепко обвязал вокруг широкой кожаной повязкой. – Но мы не ошиблись в вычислениях. У нас достаточно времени, чтобы спокойно послушать лекцию и вернуться на то поле, где открылась дыра. Кстати, мы берем с собой два экипажа, и поэтому, – он продолжал говорить, плотно затягивая ремешок и защелкивая замочек, – вам не стоит беспокоиться. И вот сейчас голый Дойль стоял, прислонившись к стене, в пустой гардеробной. Ситуация показалась ему забавной, и он улыбнулся своему отражению в зеркале. Ну что, волнуешься? Охранник вернулся и вручил Дойлю полный комплект принадлежностей костюма начала девятнадцатого века, в котором были предусмотрены все мелочи, характерные для того времени. Охранник также дал ему указания, в какой последовательности все это надевать, и в завершение сам помог завязать маленький бант на галстуке. – Пожалуй, вам не требуется стрижка, сэр. Тогда носили почти такую же длину, я только зачешу вам волосы на лоб. Да вы не волнуйтесь, сэр, мужчине не стоит стыдиться такой маленькой лысинки. Ну вот, просто замечательно – фасон под Брута. Взгляните-ка на себя. Дойль повернулся к зеркалу, взъерошил волосы и рассмеялся. Не так уж плохо. Его обрядили в коричневый сюртук с двумя рядами пуговиц. Спереди сюртук едва доходил до талии, зато сзади болтались длиннющие фалды ниже колен. Костюм дополняли лосины неповторимого рыжевато-бурого оттенка и высокие, до колен, ботфорты с кисточками. Из-под отворотов сюртука выглядывал белый шелковый галстук. Дойлю пришло в голову, что такой костюм придает ему если и не значительность денди, то хотя бы некоторое достоинство. Одежда была чистая, но явно уже ношенная. Дойль сразу почувствовал себя в ней легко и свободно, совсем не так, как в маскарадном костюме. Он вернулся в главную комнату. Гости продефилировали к столу. Пока он переодевался, на столе появилось живописное изобилие тарелок, тарелочек, подносов и бутылок. Дойль наполнил тарелку и, напомнив себе, что он – «персонал», с видимым усилием оторвал взгляд от коллекционных вин и пива и быстро схватился за чашку кофе. – А, Дойль, идите сюда, – позвал его Дерроу, показывая на пустой стул рядом с собой. – Дойль, – объяснил он соседям по столу, – наш знаток Кольриджа. Они кивали и улыбались, а один седой старик с насмешливыми глазами сказал: – Мне понравился ваш «Незваный Гость», мистер Дойль. – Благодарю вас. – Дойль улыбнулся, очень довольный тем, что его узнали, и тут он осознал, что этот человек – Джим Тибодю, автор многотомной «Истории человечества», которую он написал совместно с женой, – теперь Дойль заметил и жену, она сидела по другую сторону от него, – в их труде, в одной только главе об английских поэтах-романтиках продемонстрирована такая глубина исследования и столь свободный стиль изложения, что Дойлю оставалось только восхищаться и завидовать. Но их присутствие здесь подкрепило то исполненное надежд радостное волнение, которое он испытывал с того момента, как Беннер описал свой прыжок в 1805 год. Если супруги Тибодю принимают всю эту авантюру всерьез, думал он, есть хороший шанс, что все сработает. * * * Угощение убрали, стол унесли. Сейчас десять стульев расставили в кружок перед подиумом. Дойль смущенно попросил Беннера убрать подиум, и тот заменил подиум стулом Треффа. Дойль сел и обвел взглядом поочередно всех гостей, встречая ответный пристальный взгляд. Из девяти он узнал пятерых: трое, включая чету Тибодю, были выдающимися историками, еще один – популярный английский театральный актер, а еще один, вернее, одна – не наверняка, но Дойль был почти уверен в этом, – знаменитая спиритуалка и медиум. Ей лучше проделывать свои трюки в той дыре, которая здесь и сейчас, подумал он тревожно, припоминая рассказ Дерроу о сеансе в 1954 году на улице под названием «автокладбище». Он сделал глубокий вдох и начал: – Вы, возможно, знакомы с жизнью и творчеством того, кто считается отцом романтического движения в английской поэзии. Но наше путешествие призывает нас сделать краткий обзор. Родившись в Девоншире 21 октября 1772 года, Кольридж продемонстрировал раннее развитие и широкий круг чтения, которые и сохранил на всю свою долгую жизнь, что, безусловно, и сделало его наряду со многими другими факторами самым обворожительным собеседником своего времени, причем следует учесть, что его современниками были такие люди, как Байрон и Шеридан. Кратко упомянув о его преподавательской деятельности, пагубном пристрастии к опиуму в виде опийной настойки, коснувшись темы его неудачной женитьбы, дружбы с Вильямом и Дороти Вордсворт, продолжительных заграничных путешествий, вызванных его ужасом перед женой, – Дойль незаметно отслеживал ответную реакцию аудитории. В целом, казалось, все были довольны – изредка с сомнением хмурились или согласно кивали. Он внезапно понял, что его присутствие здесь – изящная деталь обстановки, как блюда китайского фарфора, на которых подавалась еда, – простые бумажные тарелки прекрасно сгодились бы для обеда на скорую руку в трейлере. Дерроу, возможно, мог провести беседу о Кольридже по меньшей мере столь же успешно, но старик хотел быть абсолютно уверенным, что это сделает признанный специалист. Проговорив о том о сем минут пятнадцать, Дойль решил закруглиться. Последовали вопросы, с которыми Дойль уверенно справился. Наконец, Дерроу поднялся с места, подошел к Дойлю и встал около его стула, с привычным профессионализмом переключив внимание аудитории на себя. В руке он держал фонарь и театральным жестом махнул им, указывая на дверь. – Леди и джентльмены! Сейчас без пяти минут восемь. Кареты ждут. В напряженном молчании все встали, надели шляпы, шляпки и пальто. «Сто семьдесят лет, – подумал Дойль, – расстояние до 1810 года. Смогу ли я перенестись туда светом свечи? Да и вернуться назад?» Он отстраненно заметил, что сердце бухает и он не может глубоко вздохнуть. Они вереницей вышли из трейлера на утрамбованную землю участка. Две кареты остановились буквально в нескольких ярдах от трейлера. При свете мерцающих каретных фонарей Дойлю удалось рассмотреть, что кареты, так же как и одежда, уже не новые. – Здесь места для пятерых в каждой карете. Правда, придется потесниться, – сказал Дерроу, – и так как Трефф по ряду причин не счел возможным почтить нас своим присутствием, я займу его место в карете. Персонал устроится снаружи. Беннер взял Дойля за локоть и отвел в сторону. Гости подняли суматоху: они снимали шляпы, распутывали шали и бестолково суетились у дверцы кареты, но наконец все забрались внутрь и расселись по местам. – Пойдем ко второй карете, – сказал Беннер. Они обогнули с тылу дальнюю карету и вскарабкались на два маленьких сиденья, устроенных сзади кареты на той же высоте, что и скамейка кучера. Холодный вечерний воздух заставил Дойля зябко поежиться, и он был рад теплу от каретного фонаря, который как раз приятно пригревал его бок. Со своего насеста Дойль заметил, что с северного конца участка зачем-то привели еще несколько лошадей. Экипаж запрыгал на рессорах, когда два дюжих охранника вскарабкались на скамейку кучера. Дойль услышал над ухом звон металла, посмотрел на Беннера и увидел приклады двух пистолетов, торчащие из кожаной сумы, перекинутой через плечо. Он услышал щелканье поводьев и цокот копыт – первая карета тронулась с места. – Куда мы сейчас направляемся, в подробностях, я имею в виду? – Туда, к изгороди, между двумя столбами завеса не поднята. Видишь низкий деревянный помост? Открытая платформа подтянута прямо к краю изгороди. – Ага, – сказал Дойль, стараясь скрыть волнение. Оглянувшись назад, он увидел, что лошадей запрягли в два трейлера и сейчас оттаскивают трейлеры к северному концу участка. Беннер проследил за его взглядом. – Участок, или, точнее, поле дыры, должен быть полностью расчищен для каждого прыжка, – объяснил он. – Любой предмет в пределах пространства дыры отправится в прошлое с нами. – Если это так, то почему же тогда твои шатры и цыгане не пришли сюда к нам? – При возвращении из прошлого нельзя утащить с собой целое поле с цыганами и шатрами. Вернуться в «здесь и сейчас» могут только крючки и все, что с ними непосредственно соприкасается. Как бы тебе объяснить… Действие крючков подобно мячику на резинке. Требуется приложить определенную энергию, чтобы отбросить мячик, и если на пути его движения окажется какая-нибудь мошка, то мячик увлечет ее за собой, но когда растянувшаяся резинка опять сожмется – она притянет назад только мячик, и ничего, кроме мячика, не сможет вернуться назад. Даже эти кареты останутся там. Это действительно так, поверь. При свете фонаря Дойль разглядел, что Беннер как-то странно усмехается. – Я заметил этот эффект во время моей собственной увеселительной прогулки в табор. Представь себе – даже одежда остается там, хотя волосы и ногти все-таки удается взять с собой. Так что Трефф получил по крайней мере часть запланированного развлечения. – Беннер засмеялся. – Возможно, именно поэтому ему возместили только пятьдесят процентов. Дойль разглядывал брезентовый занавес вокруг площадки. Кареты приблизились к загородке, и Дойль мог лучше разглядеть платформу. Деревянный помост, около фута в высоту, но больше чем дюжина футов в длину и ширину, был установлен за платформой, но только уже внутри загородки. Копыта лошадей загрохотали, как дюжина барабанов, когда лошади втягивали кареты на платформу по пологому деревянному помосту. Несколько человек, выглядевших неуместно в 1983-м, тоже в костюмах для прыжка, быстро устанавливали алюминиевые стойки и натягивали плотное и, очевидно, тяжелое покрытие. И вот кареты оказались в огромном, кубической формы шатре. Ткань шатра тускло поблескивала в свете фонарей. – Сеть, сплетенная из стального троса, заключенная в свинцовую оболочку, – сказал Беннер. Его голос звучал громче в замкнутом пространстве. – Платформа тоже закрыта с трех сторон. Дойль старался сдержать дрожь в руках – не хотелось, чтобы Беннер заметил. – А это действительно будет взрыв? – спросил он, стараясь придать голосу твердость. – Мы почувствуем сильное сотрясение? – Нет, в действительности ты не почувствуешь ровным счетом ничего. Только… дислокацию. Дойль слышал, как перешептывались гости в карете под ним, а из другой кареты доносился громкий смех Дерроу. Лошадь громко била копытом по деревянному настилу. – Чего мы ждем? – прошептал Дойль. – Надо дать время тем людям все подготовить и убраться отсюда за пределы участка. Кареты стояли неподвижно, но Дойль все равно продолжал чувствовать тошноту. Смешанный запах бензина и металла в шатре становился невыносимым. – Мне не хотелось бы говорить, но этот запах… Внезапно что-то изменилось – стремительно, но без движения. Он перестал ощущать глубину пространства – осталась только плоская поверхность, тускло поблескивающая прямо перед его глазами. Он судорожно вцепился в поручень рядом с сиденьем – не было ни севера, ни юга, ни верха, ни низа, и Дойля опять отбросило в привычный кошмар. Прошлой ночью его разбудила стюардесса, но сейчас он снова оказался на той дороге, чувствуя, как старая «Хонда» боком скользит по мокрой дороге, – удар, и он куда-то летит и слышит страшный вопль Ребекки, оборвавшийся при ударе об асфальт… Ему показалось, что деревянная платформа под ними развалилась. Земля закачалась, стойки угрожающе накренились и обрушились, погребая все под тяжелыми складками свинцовой ткани. Дойль даже обрадовался, когда падающая стойка отскочила от крыши кареты и больно ударила его по плечу. Он почувствовал боль, значит, он по-прежнему в реальном мире – здесь и сейчас. И Дойль стряхнул с себя наваждение той аварии на мокрой дороге. Отвратительный запах стал еще сильнее, так как обрушившийся шатер прижал его голову к крыше кареты. И он подумал, что, возможно, ничто не объединяет нас с окружающей реальностью более основательно, чем скручивающий приступ тошноты. Но вот свинцовый покров снят, Дойль понял, что ужасный запах исчез, и вдохнул свежий ночной воздух. Он увидел поле в лунном свете, вдали прорисовывались темные силуэты деревьев. – Ты в порядке, Брендан? – Это говорил Беннер и повторял вопрос уже дважды. – А, да… конечно. Господи Иисусе, вот это прыжок! Как остальные? Как лошади? – Дойль гордился собой, задавая столь спокойные, деловые вопросы. Хотя, конечно, он мог бы говорить более тихо и не трясти так головой. – Да не переживай ты так, договорились? – сказал Беннер. – Все просто замечательно. На вот, выпей глоток. Он открутил колпачок походной фляжки и протянул ее Дойлю. И уже в следующее мгновение Дойль размышлял о том, что, возможно, выпивка даже более эффективное средство для связи с реальностью, чем боль. – Благодарю, – сказал он уже более спокойно, передавая фляжку обратно. Беннер кивнул, сунул фляжку в карман и спустился вниз. Он перепрыгнул обломки платформы и присоединился к остальным охранникам. Они выкопали небольшую яму и теперь сворачивали свинцовый шатер – Дойль заметил, что они работают в перчатках. Затем они закопали тюк ткани и вскарабкались на свои места. Охранники проделали все за столь короткое время и столь слаженно, что оставалось только удивляться. Дойль предположил, что все отрепетировано заранее. – Тебе удалось рассмотреть обломки платформы? Добрых три дюйма снизу напрочь срезано во время прыжка. Если бы мы не были приподняты над уровнем земли, то лошади остались бы без копыт. Возницы зацокали, и кареты тронулись как ни в чем не бывало. Лошади переступили через обломки досок и неторопливо отправились по траве через луг. Через несколько минут они подъехали к полосе ивовых кустов вдоль дороги. Охранник спрыгнул на землю и побежал посмотреть, что впереди. Припав к земле у обочины, он посмотрел направо, потом налево, подал условный сигнал – и через несколько мгновений по дороге прогромыхала повозка, направляясь в город. Дойль завороженно уставился вослед, думая с благоговейным трепетом, что веселая пара в повозке, мельком увиденная им сквозь придорожные кусты ивняка, была мертва уже за сто лет до его рождения. Лошади с усилием преодолевали придорожную канаву, они то тянули вперед, то делали шаг назад, пытаясь вытянуть кареты на дорогу. Но вот кареты выбрались на дорогу, и лошади бодрой рысью направились к востоку – в Лондон. Глава 2 Я – порожденье тьмы, пришел издалека…     Перси Биши Шелли Над тротуарами нарядно сияли окна Оксфорд-стрит. В этот ранний субботний вечер улицу заливал яркий свет газовых фонарей. Элегантно одетая публика неторопливо прогуливалась. Силуэты прохожих четко прорисовывались, освещенные нарядными витринами магазинов. Праздно фланирующие люди взбирались или спускались со ступенек кебов, теснившихся у края тротуара. В воздухе стоял шум и гам от криков кебменов, жужжащего грохота сотни каретных колес по булыжной мостовой. Несколько более приятно для слуха звучали ритмичные выкрики уличных продавцов, бредущих с ярмарки на Тоттенхэм-Корт-роуд. Дойль с удивлением принюхивался к непривычному запаху Лондона – запаху лошадей и сигарного дыма, горячих сосисок и духов. Эту сложную гамму запахов доносил легкий прохладный ветерок. Когда они повернули на Броуд-стрит, Беннер вытащил из кожаной сумки кремневый пистолет, чем-то напоминающий паука. Это была четырехствольная штуковина устрашающего вида, с тускло поблескивающими металлическими частями. Он устроил локоть на крыше кареты, направив дуло пистолета в небо. Посмотрев вперед, Дойль заметил, что остальные охранники сделали то же самое. – Мы въезжаем на территорию притона Сент-Джайлс, – объяснил Беннер. – Тут очень грубые местные жители, но, надеюсь, они не станут с нами связываться. Дойль настороженно заглядывал в узкие темные переулки и дворы, куда едва доходили отблески дымного марева, нависшего над всем районом. Они проезжали мимо уличных распродаж, мимо кофейных палаток, лотков со старой одеждой и корзин с овощами под присмотром страшных старух, которые курили глиняные трубки и следили за толпой, полуприкрыв глаза. Кое-кто выкрикивал ругательства вслед проезжавшим каретам, но на таком жаргоне и со столь странным акцентом, что Дойлю удалось только уловить иногда проскальзывавшие «проклятый» и «чертов». Но в этом не чувствовалось никакой угрозы, скорее это походило на чересчур грубый юмор. Он посмотрел назад и тронул Беннера за руку. – Я не хотел пугать вас, – сказал он быстро. – Этот фургон, там, сзади – за тележкой с картофелем… Он держится за нами с тех самых пор, как мы выехали на Бейсуотер-роуд. – Ради бога, Брендан, мы все время ехали прямо, ведь был всего один поворот, – прошипел Беннер раздраженно, но все-таки обернулся. – Черт, да это всего-навсего… – Он помолчал в задумчивости. – Наверное, это цыганский фургон. – Ну вот, опять цыгане. Что-то на них не похоже – я имею в виду, они обычно избегают показываться в больших городах. – Я не знаю, – сказал Беннер медленно, – я не уверен даже, что это цыганский фургон, но я доложу об этом Дерроу. Улица становилась у?же, они ехали дальше по Сент-Мартин-лейн и миновали высокую старую церковь; сюда свет уже совсем не проникал. За ними наблюдали местные жители бандитского вида, и Дойль порадовался, что Беннер вооружен. Дальше улица расширялась и опять становилась светлой и праздничной. Они выехали на широкий бульвар, по-видимому, Стрэнд. Беннер уложил свое сложное оружие обратно в кожаную сумку. – «Корона и якорь» – как раз за углом, – сказал он. – И я не видел ваш цыганский фургон уже несколько кварталов. Между двумя зданиями Дойлю удалось разглядеть Темзу, сверкающую в лунном свете. Ему показалось, что мост не там, где он видел его в 1979 году, когда был в Лондоне, но, прежде чем ему удалось как следует сориентироваться, они свернули на маленькую улочку и доскрипели к остановке перед двухэтажным деревянным зданием с вывеской над открытой дверью. «Корона и якорь», – прочитал Дойль. Начинал накрапывать дождик. Гости выбрались из кареты и остановились в ожидании. Дерроу направился к двери, спрятав руки в меховой муфте. – Вы, – сказал он, кивая человеку, который управлял передней каретой, – паркуйте машины. Остальные идут в таверну. Ну, все за мной. Он повел компанию из семнадцати человек в тепло таверны. – Боже милостивый! – воскликнул мальчик, подбегая к ним. – Вы все на обед? Вам следовало бы предупредить заранее, мы бы тогда приготовили комнату для банкетов. Подождите, я попробую что-нибудь сделать… если найдется достаточно стульев, можно установить их в пивной, и… – Мы не обедать пришли, – нетерпеливо сказал Дерроу. – Мы пришли послушать речь мистера Кольриджа. – Да-а? – Мальчик повернулся и прокричал вниз, в зал: – Мистер Лоуренс! Здесь целая толпа! Они думают, что в эту субботу поэт должен говорить здесь! Дерроу побледнел – только что это был великий Дерроу, и вдруг он стал просто дряхлым стариком в нелепых одеждах. Муфта выпала из рук, ударилась о деревянный пол. И тут-то Дойль, несмотря на разочарование, почувствовал, как в глубине души зарождается и начинает шевелиться безудержный хохот, еще немного, и он достигнет критической массы. К ним поспешил обеспокоенный Лоуренс в сопровождении толстого старика с длинными седыми волосами. – Я Лоуренс, управляющий, – сказал он. – Мистер Монтегю назначил лекцию на следующую субботу, восьмого октября, и я ничем не могу помочь. Мистера Монтегю здесь нет, и он будет очень расстроен, если… Дойль справился с приступом хохота и явно получал удовольствие от происходящего. Он оглядел присутствующих, и тут человек, который стоял рядом с Лоуренсом и вежливо молчал, привлек его внимание. Странно, как будто он уже где-то его видел… Дойль смотрел и не верил своим глазам: круглолицый, болезненного вида… тихий и незаметный… Нет, не может быть! А все-таки… С возрастающим волнением Дойль поднял руку так быстро, что управляющий остановился на середине фразы. Дойль сделал вежливый полупоклон и срывающимся голосом обратился к этому человеку, который все так же молчаливо стоял рядом с управляющим: – Мистер Кольридж, полагаю? – Да, – ответил тот. – И я приношу свои извинения всем вам. – Извините. – Дойль повернулся к Лоуренсу. – Мальчик упомянул, что здесь есть незанятая комната для банкетов. – О, да, это так, но там не подметено и не разведен огонь… и кроме того, мистер Монтегю… – Монтегю не будет возражать, – сказал Дойль. Он повернулся к Дерроу, лицо которого постепенно приобретало нормальный цвет. – Я уверен, что вы внесете приемлемую сумму, чтобы покрыть непредвиденные расходы, мистер Дерроу. И я думаю, что, если вы дадите этому парню достаточно, он разведет огонь и принесет провизию в комнату для банкетов. В конце концов, мистер Кольридж думал, что лекция состоится сегодня вечером. И мы планировали на сегодня, так почему мы должны слушать его лекцию на улице, когда существуют таверны с подходящими комнатами? Я уверен, – сказал он Лоуренсу, – даже мистер Монтегю не сможет найти в этом отступление от логики. – Хорошо, – сказал управляющий неохотно, – это значит, что потребуется оторвать несколько моих людей от их прямых обязанностей… Нам только лишняя работа с этой вашей лекцией. – Сотня золотых соверенов! – дико вскричал Дерроу. – Идет, – выдавил Лоуренс. – Но, пожалуйста, не надо так кричать. Кольридж, казалось, был слегка шокирован. – Сэр, я не могу допустить, чтобы вы… – Я возмутительно богатый человек, – сказал Дерроу. К нему вернулась былая уравновешенность. – Деньги для меня ничто. Беннер, сходите и принесите деньги из кареты, пока мистер Лоуренс показывает нам комнату. Одной рукой он обнял за плечи Дойля, другой – Кольриджа и последовал за суетливым управляющим. – Судя по вашему акценту, смею предположить, что вы американцы? – сказал Кольридж немного смущенно. Дойль отметил, как он произносит звук «р» – должно быть, это девонширский акцент, не исчезнувший за все эти годы. Почему-то из-за этого Кольридж показался ему беззащитным и ранимым. – Да, – ответил Дерроу. – Мы из Виргинии, Ричмонд. – А, я всегда хотел посетить Соединенные Штаты. Мои друзья и я думали туда отправиться когда-нибудь. Комната для банкетов в дальнем конце здания была темная и очень холодная. – Не стоит подметать, – сказал Дерроу, энергично снимая стулья с длинного стола и расставляя их вокруг стола. – Принесите свечи, растопите камин… да, и побольше вина и бренди, тогда все будет замечательно. – Будет сделано, мистер Дерроу, – сказал Лоуренс и стремительно выбежал из комнаты. * * * Кольридж сделал еще глоток бренди и встал. Он окинул взглядом собравшихся. Сейчас их было двадцать один – трое обедавших в соседней комнате услышали о том, что происходит, и решили присоединиться к компании. Один из присоединившихся открыл тетрадь и выжидающе держал карандаш. – Как вы все, несомненно, знаете, по крайней мере, так же хорошо, как и я, – начал поэт, – внутренний тон английской литературы изменился, зазвучав в минорном и мрачном ключе, когда к власти пришла парламентская партия Кромвеля, когда вошел в моду стиль Круглоголовых, которые уверенно отринули «божественное право королей» и обезглавили Карла I. Афинское великолепие царствования Елизаветы, или скорее ее века, объемлющее славу всех наук и искусств – подобного расцвета нация не видела ни в какое другое время, – проложило дорогу суровости пуритан, которые равно избегали и излишеств, и того духа веселой ясности сознания – интуитивного проникновения в суть вещей, – который был столь свойственен их историческим предшественникам. Джону Мильтону было уже тридцать четыре года, когда Кромвель пришел к власти, и поэтому, хотя он поддерживал парламентскую партию и приветствовал строгий, неумолимый порядок и самодисциплину, – его способ мышления сформировался в сумеречном свете предыдущего периода… * * * Сейчас Кольридж уже расстался с извиняющейся интонацией, он развивал эту тему с заметным и все возрастающим воодушевлением, и голос его звучал все увереннее. Дойль искоса поглядывал на собравшихся. Незнакомец с блокнотом деловито записывал какие-то знаки – очевидно, стенографировал. И Дойль понял, что он-то и должен оказаться тем самым школьным учителем, о котором упоминал Дерроу прошлой ночью. Он завистливо уставился на блокнот. Если мне повезет, думал он, может быть, и удастся заполучить записи. Человек поднял глаза, поймал взгляд Дойля и улыбнулся. Дойль кивнул и быстро отвел взгляд. Не смотри по сторонам, подумал он неистово, продолжай писать. Супруги Тибодю пристально смотрели на Кольриджа сквозь полуприкрытые веки, и на мгновение Дойль испугался, что старая пара задремала, потом он распознал характерное отсутствующее выражение интенсивной концентрации внимания. И он понял, что они записывают лекцию – записывают в собственной голове, так же точно, как любое видеозаписывающее устройство. Дерроу смотрел на поэта со спокойной, довольной улыбкой, и Дойль догадался, что он даже не слушал лекцию, но просто радовался, что аудитории, похоже, нравится это шоу. Беннер смотрел вниз на свои руки, как если бы это было только отдыхом перед неким огромным усилием, которое воспоследует. Может, он волнуется, как мы будем возвращаться через район трущоб? Странно, когда мы ехали сюда, Беннер не слишком-то беспокоился. – Таким образом, Мильтон очищает и совершенствует сам вопрос о сущности веры, – сказал Кольридж, подводя лекцию к завершению, – и такого рода вера более независима – более действенна, чем вера пуритан. Он говорит нам, что вера – это не экзотический цветок, который старательно охраняют от воздействия повседневного мира, не полезная иллюзия, поддерживаемая софистикой и полуправдами, подобно детской вере в Санта-Клауса, не благоразумная приверженность строгому соблюдению религиозных правил и установлений, – но можно сказать, что вера если и должна быть чем-либо, то только ясным распознаванием прообразов и тенденций, которые должно искать – и находить – в каждой частице мирового устройства и которые-то и являются образом Господа. Именно поэтому религия может только быть советом и очищением и не может нести какое-либо принуждение, а только убеждение, которое достигается независимо и затем избирается, и не может быть восхваляемо или осуждаемо. В таком случае это можно рассматривать как преступное ограничение прав личности, преднамеренное удерживание человека в отвержении любых фактов или мнений – недопустимо судить по одному фрагменту мозаики о всей картине в целом. Множество камешков, как светлых, так и темных, которые добавляются к мозаике, вносят свой вклад в прояснение образа Бога. Он остановился и обвел взглядом аудиторию. – Спасибо, – сказал он и сел. – Есть ли какие-либо вопросы, добавления или возражения? Дойль заметил, что, как только огонь красноречия оставил его, он стал тем скромным пожилым человеком, которого они встретили у входа в таверну, – во время лекции он был более впечатляющей фигурой. Перси Тибодю сердечно предъявила Кольриджу обвинение в приписывании Мильтону собственного сознания греховности, ссылаясь, в поддержку своей точки зрения, на некоторые из его собственных эссе, и явно польщенный поэт ответил довольно подробно, обращая внимание на многие пункты, по которым он отличается от Мильтона. – Но когда имеешь дело с человеком мильтоновского роста, – сказал он с улыбкой, – суетность побуждений толкает меня подробно останавливаться на взглядах, которые я с ним разделяю. Дерроу выудил часы из жилетного кармана, посмотрел на них и поднялся на ноги. – К сожалению, наша компания должна сейчас отправляться, – сказал он. – Время и прилив никого не ждут, и впереди у нас долгий путь. Все шумно отодвинули стулья от стола и стали одеваться. Почти каждый, включая Дойля, непременно хотел пожать руку Кольриджу, а Перси Тибодю даже поцеловала его в щеку. – Ваша Сара вряд ли будет возражать против поцелуя женщины моего возраста, – сказала она. Та женщина, в которой Дойль заподозрил знаменитую спиритуалку, вдруг стала достаточно уверенно впадать в транс. Беннер поспешил подойти и, улыбаясь, прошептал ей что-то. Она мгновенно вышла из транса и позволила увести себя из комнаты. – Беннер, – сказал Дерроу. – О, извините, продолжайте. Э-э… Мистер Дойль, не будете ли вы так любезны сказать Клатэроу подать кареты поближе к фасаду? – Разумеется. – Дойль остановился в дверях, чтобы бросить последний взгляд на Кольриджа, – ему казалось, что он не был достаточно внимателен и не извлек из этого вечера так много, как, скажем, Тибодю. Он сокрушенно вздохнул и направился к выходу. Везде тьма кромешная, пол в каких-то рытвинах… а Беннер и медиум куда-то запропастились. Дойль пробирался на ощупь, но вместо того, чтобы выйти в холл, вдруг наткнулся на какую-то лестницу. Хм, ступеньки… Тусклый газовый рожок на стене. Должно быть, это другая дорога, подумал он и повернул обратно. Дойль вздрогнул от неожиданности: у него за спиной стоял очень высокий человек – лицо угловатое, изрезанное глубокими морщинами, словно он прожил долгую жизнь, преизобилующую несчастьями, а голова, как у грифа – такая же лысая. – О боже, вы испугали меня! – воскликнул Дойль. – Извините меня, я, кажется… С удивительной силой человек схватил руку Дойля и, заломив за спину, дернул вверх. Дойль задохнулся от внезапно нахлынувшей боли и ощутил на лице влажную ткань – судорожно вдохнул, но вместо воздуха в нос ударил резкий запах эфира. Он совершенно растерялся, стал вырываться и лягнул лысого ногой так сильно, что явственно услышал, как каблук башмака стукнул по кости. Сжимающие его сильные руки дрогнули, но не ослабили хватки. Брыкаясь, Дойль уже успел наглотаться паров эфира, как ни старался задержать дыхание. Он почувствовал, что теряет сознание, и вяло удивился: почему бы Дерроу, Беннеру или хотя бы Кольриджу не повернуть за угол и не позвать на помощь. При последних проблесках обескураженного сознания он вдруг понял, что это и есть «похожий на покойника лысый старик», которого Беннер испугался в шатре, в Излингтоне в 1805 году, пять лет или несколько часов назад. * * * Вечерняя прогулка, которой Окаянный Ричард наслаждался как временной передышкой от потогонного труда по расплавлению бесконечного запаса ложек из британского металла[3 - Сплав олова, сурьмы, иногда цинка.], была сейчас порядком испорчена рассказом Уилбура о том, как их добыча появилась на этом поле. – Я улизнул оттуда и незаметно так крался за стариком, – тихонько шепнул ему Уилбур, пока они дожидались возвращения Ромени, – а тот неспешно, как бы прогуливаясь, петлял между деревьями. То остановится, то опять несколько шагов сделает. А в руках он нес свои дьявольские игрушки, ну ты знаешь – глиняный горшок. Тот самый, в нем, говорят, кислота и свинец, и он очень больно кусает, если коснуться двух блестящих пуговиц на крышке. И он останавливался и нажимал на эти пуговицы. Черт его знает, зачем он все это проделывал! Я сам видел – он каждый раз отдергивал руку от боли, но продолжал нажимать и отдергивать руку, когда эта дьявольская штука жалила его пальцы, и еще он нес с собой такую трубу, чтобы в нее смотреть, – ту самую, с непристойными картинками. Ричард знал, что Уилбур говорит о секстанте. Уилбуру было совершенно невозможно растолковать, что устройство, вызывающее его негодование, вовсе не называется «секс-тент». Уилбур упорно продолжал считать, что их главарь смотрит в «секс-тент» и смакует непристойные картинки с голыми бабами, которые якобы спрятаны в трубе. – И он останавливался много-много раз. И каждый раз смотрел в нее, в эту штуку. Наверняка он проделывает такое, чтобы подогреть свою стариковскую кровь. Ему помогает, я думаю. Так вот, я следил из-за деревьев, как он двинулся через поле, то и дело останавливаясь и рассматривая картинки. А затем он нажимал на пуговицы и причинял себе боль, мне даже стало жалко старика. Он шел так и шел по полю, но вдруг что-то изменилось – он коснулся горшка, а руку не отдернул. Он посмотрел удивленно на руку, потряс ею и снова коснулся горшка. И опять не дернулся от боли. Я понял, что дьявольская штуковина сломалась. И он побежал к деревьям, быстро-быстро побежал и совсем не останавливался и не смотрел в трубу с картинками. И тут я весь сжался от ужаса, что старикашка видит меня. Нет, он меня не видел. Я осторожно выглянул из-за дерева – он стоял совсем рядом, ярдах в пятидесяти, и угрюмо смотрел на поле. Я боялся пошевелиться: вдруг старик меня заметит? Я совсем не знал, что мне дальше делать – удрать или остаться за деревом. Уилбур остановился и перевел дыхание – он очень нервничал. Ричард воспользовался паузой и засунул руку под рубашку. Он нащупал голову маленькой деревянной обезьянки и заткнул ей пальцами уши. Ричард полагал, что подобные жуткие рассказы вовсе не для ее ушей – пусть лучше не слушает, это может ее расстроить. – Ну вот, – продолжал Уилбур, – так мы и оставались еще несколько минут в полной неподвижности. Старик уставился на поле и стоял столбом, уж не знаю, что такого интересного он там углядел – никого и ничего там не было, поле как поле. А я боялся шелохнуться – вдруг он услышит шорох, обернется и увидит меня. Не думаю, чтобы он обрадовался тому, что я за ним подсматривал. И вдруг я услышал громкий звук, похожий на взрыв, и сильный порыв ветра закачал верхушки деревьев. Я выглянул из-за дерева как раз вовремя – посреди поля стоял большой-большой черный шатер. Уилбуру опять стало страшно, и он стиснул плечо Окаянного Ричарда в этом месте своего повествования, как бы прося поддержки. – Ведь черного шатра не было на поле! Ты понял, он появился прямо на моих глазах! Я сразу же стал бормотать охраняющие заклинания и чертить в воздухе знаки, отгоняющие наваждения, но шатер никуда не делся. Тут уж каждый бы понял, что это работа Бенга. А затем я увидел, как из-под шатра выбрались двое не по-нашему одетых людей. Эти чели оттащили шатер в сторону. И что ты думаешь? Внутри оказались две кареты! И фонари зажжены, и все прочее! И люди в каретах, запряженные лошади перебирали копытами – вот-вот сорвутся с места. И один из бенго чели говорит, так громко, что мне все прекрасно слышно: «Вот так прыжок! Все в порядке? Как там лошади?» А другой зашикал на него, замахал руками – наверное, не хотел, чтобы их кто-нибудь услышал. А потом двое чели сложили шатер и закопали его в землю. А две кареты тронулись с места и направились к дороге, как настоящие! И тут-то наш старик сорвался с места и помчался в табор. Я припустился бегом за ним, стараясь держаться незаметно. А в таборе он посадил нас в фургон и приказал следовать за каретами. Теперь Уилбур сказал все, что хотел. Он прислонился к стенке фургона и, если судить по его громкому, размеренному дыханию, намеревался немного вздремнуть. Окаянный Ричард мог только позавидовать его способности просто перестать думать о столь волнующих событиях. Старый цыган поерзал на жестком сиденье кучера, устраиваясь поудобнее, и стал следить за черным ходом в «Корону и якорь». Достаточно было одного только пребывания в городе для того, чтобы вывести его из равновесия, – все эти джорджо глазеют на тебя, и полисмены только и ждут, чтобы упрятать тебя в каталажку, они всегда норовят схватить кого-нибудь из людей Ромени. Но сейчас, когда еще в придачу и колдовство затевается… Это уж слишком. Слишком опасно. У Ричарда была способность, обычно не свойственная цыганам, – он мог сравнивать ситуации из прошлого с сегодняшним положением вещей и делать выводы. Ему не с кем было поделиться своими размышлениями, и он часто предавался в одиночестве сожалениям о внезапном исчезновении старого Аменофиса Фике – тогда, восемь лет назад. Ведь он помнил, что воровство приносило весьма хороший доход во времена Фике, а вот жизнь тогда была гораздо спокойнее. Ричард опять запустил руку под рубашку и приласкал деревянную обезьянку, тихонько погладив ее голову большим пальцем. Задняя дверь таверны распахнулась, и появился Ромени. Он перекинул через плечо безвольно обмякшее тело своей добычи и двигался по направлению к фургону, нелепо подскакивая. – Эй, Уилбур, проснись, – испуганно зашипел Ричард. Ему удалось разбудить Уилбура за мгновение до того, как Ромени появился у входа в фургон. – Помоги мне запихнуть этого парня внутрь, Уилбур, – тихо сказал Ромени. – Аво, руа, – отозвался Уилбур, мгновенно придя в состояние полной боевой готовности. – Да поосторожнее, ты, идиот! Не стукни его головой обо что-нибудь ненароком. Мне вскоре понадобится ее содержимое в полной сохранности. Так, хорошо. Подложи под него попоны. Так, осторожно, болван. Вроде все в порядке. Свяжите-ка его покрепче и не забудьте всунуть кляп. Старик закрыл откинутое полотнище на задней стенке фургона и зашнуровал парусину. Затем он удивительно проворно запрыгал вокруг фургона, подскакивая и раскачиваясь на своих пружинах, приделанных к подошвам башмаков, и уселся на козлы рядом с Ричардом. – Ну теперь они вряд ли отсюда уедут. Я изловил одного, но давайте все-таки последим за остальными. – Аво, руа, – поспешил согласиться Ричард. Он зацокал на лошадей, и фургон сорвался с места и ринулся вперед во весь опор. Шаткое сооружение раскачивалось и скрипело, железные обручи ходили ходуном, парусина хлопала на ветру, фургон, казалось, вот-вот развалится. Они проехали два квартала и повернули к Стрэнду. Здесь фургон остановился у края тротуара. Ожидание длилось уже около получаса. Место для стоянки похитители выбрали не самое удачное. Время от времени их беспокоили любопытствующие прохожие, которые подходили к фургону, привлеченные причудливо украшенной надписью «СТРАНСТВУЮЩАЯ ЕГИПЕТСКАЯ ЯРМАРКА ДОКТОРА РОМЕНИ». Буквы, когда-то написанные яркой краской на парусине боковой стенки фургона, теперь с трудом поддавались прочтению. Но вот ожидание подошло к концу – Ромени насторожился и хищно прищурился. – Ричард! Вон там, видишь – едут! Быстрее за ними! Ричард суетливо подхватил поводья, фургон качнулся и нехотя стронулся с места. Им не повезло – в этот час улицу загромождали повозки и экипажи. Кареты быстро удалялись от преследователей, и старому цыгану понадобился весь его опыт для того, чтобы держать добычу в пределах видимости. Он встал на подножку и управлял фургоном, подхлестывая лошадей и пытаясь лавировать в потоке транспорта. Вслед им неслась отборная ругань вперемешку с испуганными возгласами – видимо, не все возницы одобряли такую манеру езды по переполненной улице. Похитители резко свернули на Сент-Мартин-лейн. Фургон на повороте угрожающе накренился вправо, и в этот момент Ромени вытащил из кармана часы и стал пристально следить за движением стрелок. – Они все-таки намерены попасть туда до того, как врата закроются, – еле слышно пробормотал Ромени. Три экипажа – два вместе и один повис на хвосте – повторяли в обратном направлении путь к «Короне и якорю». После поворота на Оксфорд-стрит Ричард понял, что во второй карете заметили погоню и прибавили скорость. Гайд-парк остался слева, и теперь вокруг тянулись темнеющие поля окраин. В этот момент из второй кареты послышался хлопок, они увидели вспышку, и пистолетная пуля попала прямо в железный обруч фургона над головой Ричарда. – О душа моего предка, молись о нас! – воскликнул старый цыган, непроизвольно натягивая поводья. – Бандит стреляет в нас. – К черту твоего мертвого папеньку! Прибавь ходу! – прокричал Ромени. – Я привел в действие заклятия, отражающие пули. Ричард стиснул зубы и, сжимая одной рукой бедную деревянную обезьянку, другой подгонял лошадей. Вечерняя сырость и холод пробирали до мозга костей. Ричарду стало жалко себя, и потянуло обратно в шатер – там хотя бы не холодно. Он очень хотел опять трудиться над отливками и плавильными чанами. Все лучше, чем ужасы этой погони. – Да, теперь я уверен – они двигаются к тому полю сбоку от дороги, – сказал ему Ромени. – Мы можем выиграть время. Давай поворачивай в объезд к нашему табору, мы окажемся там раньше. – Так поэтому табор именно на том месте, руа? – спросил Ричард. – Ты знал, что эти люди должны появиться? Он с благодарностью натянул поводья, и лошади перешли на шаг. Кареты быстро удалялись по дороге. – Я знал, что кто-нибудь может появиться, – невнятно пробормотал Ромени. Фургон раскачивался и подскакивал на ухабах и рытвинах проселочной дороги, ведущей в другую сторону от Бейсуотер-роуд и дальше на юг, огибая полосу леса у поля. В таборе никто не стоял у шатров и не зажигал костры. Фургон встречали только собаки. Они подскочили к пришельцам, обнюхали и кинулись к шатрам – оповестить хозяев на собачьем языке, виляя хвостом, кружась и подпрыгивая: явились свои, цыгане, беспокоиться нечего. Вскоре появились двое цыган и не спеша подошли к фургону. Ромени соскочил на землю и некоторое время стоял, содрогаясь всем телом, – пружины на башмаках сжались при ударе о землю и теперь вибрировали. – Ты, Ричард, заберешь пленника в свой шатер, – сказал Ромени. – Сделай так, чтобы ему не причинили вреда, но надо исключить малейшую возможность бегства. – Аво, руа, – покорно отозвался старый цыган. Ромени уже чудно запрыгал, направляясь к полосе леса, отделяющей это поле от следующего – того самого, если верить Уилбуру, где материализовались смертельно опасные незнакомцы. Ричард вспомнил, как Уилбур дерзко следил за Ромени, и внезапно принял решение последовать его примеру. – Забери его в мой шатер, Уилбур, – сказал он, – и зашнуруй покрепче, как старый башмак. Я скоро вернусь. Он многозначительно подмигнул Уилбуру, призывая сохранить тайну, и последовал за шефом. Ричард взял немного левее – он хотел подойти к деревьям на несколько сотен футов западнее Ромени. Он слышал, как старик пробирается между деревьями справа от него. Ромени тоже двигался осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, хотя это у него получалось хуже, чем у цыгана. Когда Ромени наконец нашел место за толстым стволом дерева на самом конце поля, Ричард уже давно притаился за небольшим пригорком и приготовился наблюдать. Кареты проследовали на середину поля, все пассажиры вышли и толпились неподалеку от карет. Ричард насчитал всего семнадцать, среди них несколько женщин. – Вы слушаете меня? – Очень старый человек произнес эти слова громко и отчетливо. – Мы не можем больше его искать. О черт! Мы только что оказались здесь. В нашем распоряжении всего несколько секунд. Еще чуть-чуть, и дыра закроется. Дойль, очевидно, решил… Раздался глухой удар, и все они безвольно упали на землю. Затем Ричард заметил, что бесформенные предметы на земле – всего лишь одежда: люди, ее носившие, ушли. Лошади и кареты остались в поле, залитом холодным лунным светом. – Они мертвые чели, – прошептал Ричард, охваченный ужасом. – Привидения! – И он привычно забормотал охраняющие заклятия. Он увидел, как Ромени поспешно идет по полю. Прятаться уже не имело смысла. Ричард встал с земли и вытащил из-под рубашки обезьянку. – Ты никогда мне даже не рассказывала, – прошептал он ей. Он поспешил назад, к табору. * * * Дойль почувствовал резкий запах эфира. У него не хватало сил открыть глаза. Тяжесть сдавила голову, во рту – знакомый вкус антисептика… Да, он в кабинете дантиста. Или в комнате для отдыха, где можно прийти в себя после наркоза, когда выдрали зуб. Дойль ощупал языком зубы, пытаясь определить, какой зуб ему выдрали на этот раз. Смутно припоминалась карета с зажженными фонарями, его куда-то везли… И он жалобно недоумевал: куда же подевалась няня с горячим шоколадом? Дойлю удалось-таки неимоверным усилием воли разлепить отяжелевшие веки… Что это? Он не в кабинете дантиста… Дойль попытался размышлять, но дикая головная боль и страшная тяжесть, в которой он барахтался, все еще не отпускали его. Но он не оставлял попыток восстановить ускользающую цепь событий. Его следующее умозаключение было вполне логично и позволяло надеяться, что он не окончательно утратил разум: если я не в кабинете дантиста, следовательно, мне не дадут горячего шоколада. Да, он отнюдь не в кабинете дантиста – он в палатке, большой палатке – вернее это назвать шатром… В шатре горит фонарь, рядом стол. Около стола – два смуглых человека. Оба с усами и большими серьгами в ушах. Ну вот, уставились… Чего им от меня надо? Вид у них порядком испуганный. Один, тот, который постарше, почти седой, почему-то тяжело дышал. Он что, пробежал марафонскую дистанцию? Странный у него костюм для соревнований по бегу. Дойлю показалось, что руки его не слушаются – он попытался пошевелить рукой, но без всякого результата. Тут-то он внезапно вспомнил, что это Англия. Он должен был прочесть лекцию о Кольридже для чокнутого старика Дерроу. Да… вроде все правильно. А ведь он меня уверял, что предоставит мне номер в отеле. Дойль не на шутку рассердился. Отель! Он называет отелем эту чертову палатку? И кто эти люди? – Где он? – проворчал Дойль. – Где Дерроу? Эти двое только испуганно попятились, продолжая пялиться на него самым беззастенчивым образом, как на заморскую диковину в балагане. Странно, однако, ведут себя эти двое. Ну и бандитский же вид у них. Дойль предположил, что, возможно, они вовсе и не работают на Дерроу. – Где тот старый человек? Мы были вместе. – Дойль уже начал терять терпение. – Где он? – Ушел, – отозвался один, тот, который тяжело дышал. – Прекрасно. Ну так вызовите его! Номер, возможно, есть в телефонной книге. Они аж рты пооткрывали от изумления и безмолвно уставились на него. Тот, который никак не мог отдышаться, выхватил из-под рубашки маленькую деревянную обезьянку и зажал ее голову между большим и указательным пальцами. – Мы не будем для тебя вызывать никаких призраков джорджо. Ты пришел из бездны, ты – порождение Бенга! – прошипел он. – Так-то вот, а что касается номера… Число Зверя[4 - Число Зверя (Антихриста) 666. [Апокалипсис 13.13.]], конечно, есть в этой… в Книге джорджо. В этот момент в шатер вбежала собака, сделала круг и, поджавши хвост, торопливо убралась вон. – Руа возвращается, – сказал тот, с обезьянкой. – Сматываемся, Уилбур. – Аво, – охотно согласился Уилбур. И они незамедлительно выбрались наружу. Поднырнув под свешивающееся полотнище ткани, Дойль уставился на вход, полузавешанный каким-то ветхим ковром. Собака, когда вбегала в шатер, немного отодвинула в сторону полог на входе, и он мельком увидел деревья в лунном свете, почувствовал холодное дуновение ночного воздуха за стенами шатра. Его память наконец-то сбросила одуряющие пары эфира, и механизм мозга включился. И Дойль мысленно прокрутил все подробности этого вечера… Да, прыжок удался, все сработало как надо. И затем город, район трущоб… И да, конечно, самое главное – Кольридж! И миссис Тибодю поцеловала его… Внезапно у него внутри что-то оборвалось от леденящего ужаса, накатившего волной. Лоб покрылся каплями холодного пота – Дойль вспомнил того лысого в таверне. Вспомнил, как лысый схватил его. «О мой бог, я пропустил прыжок возвращения, я же был за пределами поля в тот момент, когда дыра захлопнулась», – думал он в ужасе. Полог откинулся, и в шатер вошел тот самый страшный лысый старик, который похитил его из «Короны и якоря». Лысый достал из кармана сигару, подошел к столу и прикурил от лампы. Постоял некоторое время, попыхивая сигарой. Направился к койке, схватил за волосы голову Дойля и потянул вниз. Дойль дернул головой, пытаясь высвободиться, но мощная рука зажала голову, как в тисках. В другой руке старик держал зажженную сигару. Он медленно поднес горящий конец сигары к левому глазу Дойля. В панике Дойль выгнулся дугой, сгибал и разгибал крепко стянутые веревкой ноги, делая нечеловеческие усилия вырваться. Он беспомощно барахтался – веревки крепко держались, и старик продолжал прижимать его голову к койке. Дойль напрягал все силы в бесплодной борьбе, но ему не удалось ни на дюйм сдвинуть голову. Он зажмурил глаза и тут же почувствовал жар горящей сигары. Наверное, сигара не дальше чем в нескольких миллиметрах от его глаза. – О боже мой, прекратите! – еле слышно выдохнул Дойль. Отчаяние придало ему сил, и он дико заорал: – Помогите! Прекратите это! Эй, кто-нибудь, уберите его от меня! И с облегчением понял, что горящая сигара отодвинулась и голову отпустили. Он замотал головой, из левого глаза текли слезы. Он заморгал и постепенно сквозь пелену слез смог достаточно отчетливо разглядеть окружающие предметы. И он увидел лысого. Тот задумчиво стоял рядом с койкой и попыхивал сигарой. – Я хочу знать все, – неторопливо произнес лысый. – Ты мне все расскажешь: откуда пришли твои люди, как вы используете врата для перемещения, как вы открыли врата? Я узнаю все это. Ты понял меня? – Да, – с трудом выдавил Дойль. «Боже, покарай Дерроу, – в ярости подумал он, – и пусть рак съест его живьем! И да будет так! Аминь. А ведь это вовсе не было моей обязанностью – пойти вызывать кареты!» – Да, я расскажу вам все. Фактически я могу сделать вас сказочно богатым, если вы в свою очередь сделаете мне одолжение и… – Одолжение? – повторил старик, не скрывая изумления. – Да. – По щеке Дойля бежали слезы, и щека чесалась. Его уже сводила с ума невозможность поскрести щеку и избавиться от невыносимого зуда. – Да, это правда. Я не пытаюсь обвести вас вокруг пальца. Поверьте, я не обманщик, я действительно могу сделать вас богатым. Я могу сказать, какую собственность выгодно приобрести, куда выгодно вкладывать деньги… Возможно, я даже скажу, где найти спрятанное сокровище, если у меня будет время подумать… золото в Калифорнии… гробница Тутанхамона… Ромени захватил пару колец веревки, обмотанной вокруг грудной клетки Дойля, и мощной рукой приподнял его с койки. Он нагнулся к лицу Дойля почти вплотную. – Твои люди знают это? – прошипел он. – Где? Говори! Дойль повис на веревках, и они болезненно врезались в тело. Он почувствовал такую сильную боль, что стал терять сознание. Он только успел понять, что каким-то образом вызвал недовольство своего мучителя. – Что сказать? – попытался уточнить Дойль. – Где гробница фараона Тутанхамона? Да отпустите же меня, я не могу дышать! Ромени разжал руку, и Дойль хлопнулся на койку. Его голова безвольно отскочила от натянутой парусины. – Итак, где это? – спросил Ромени угрожающе-спокойным голосом. Дойль дико оглянулся кругом. В шатре опять появился тот, с обезьянкой, и опять испуганно уставился на Дойля, невнятно бормоча какое-то незнакомое слово, повторяя его снова и снова. – Хорошо, – начал неуверенно Дойль, – давайте заключим сделку. Я полагаю, мы сторгуемся… И только спустя некоторое время Дойль осознал, почему у него стоит звон в ушах, а щека горит огнем, – старик зверски ударил его кулаком по голове. – Ну где это? – тихо повторил Ромени. – Иисусе Христе! Ну зачем все так воспринимать? Внезапно Дойль понял, что его мучитель уже знает местонахождение гробницы и, в сущности, просто пытается его запугать. Он увидел, что Ромени опять отвел руку для удара. – В Долине Царей, – выпалил он, – под захоронением мастера, который построил гробницу какого-то другого фараона! Рамзеса или что-то вроде этого. Старик нахмурился и несколько нескончаемо долгих мгновений никак не реагировал на слова Дойля, только дымил сигарой. – Ты мне расскажешь все, – вымолвил он наконец. Старик подтащил стул и уселся, собираясь продолжить допрос, но в это мгновение в шатер вбежала собака, сделала круг и, негромко ворча, направилась к выходу. – Джорджо, – испуганно прошептал тот, с обезьянкой. Он пристально вглядывался во тьму за приоткрытым пологом шатра. – Да помогут нам боги! Руа, это джорджо! Дойль сделал глубокий вдох, набирая как можно больше воздуха, как перед прыжком в воду с трамплина, и что есть силы заорал: – На помощь! Реакция последовала незамедлительно: тот, с обезьянкой, размахнулся и метким ударом ноги сшиб фонарь. Фонарь разлетелся вдребезги, разбрызгивая капли горящего масла по стене шатра. Одновременно Ромени зажал рукой рот Дойля и развернул его голову так, что он мог теперь видеть только грязный пол. Дойль успел услышать вопль «Помогите! Пожар!» за мгновение до того, как кулак Ромени обрушился на его голову и тьма опять поглотила его. * * * Он видел пламя двух горящих шатров. Попытавшись сфокусировать взгляд, Дойль с досадой убедился, что у него это плохо получается: все расплывалось, глаза застилал туман. Он решил пока не думать о кляпе, имеющем на редкость неприятный вкус шерсти, и о веревках, больно врезающихся в тело. Если попытаться забыть о том, что запястья туго стянуты, да и ногами тоже не шевельнешь, то можно попытаться насладиться зрелищем пожара, вот только в глазах все плывет и он не может в полной мере насладиться столь эффектной картиной. Он смутно припомнил, что его усадили, прислонив спиной к дереву. Кажется, тот самый страшный лысый старик. Он сбросил Дойля у дерева, как мешок, прислонил к стволу и пощупал пульс, а затем приоткрыл пальцем веки и настойчиво заглянул в глаза, проверяя реакцию зрачков. Видимо, результаты медицинского осмотра его успокоили, и старик поспешил обратно к шатру. Оттуда слышались крики сбежавшихся к месту происшествия цыган. Дойль понял, что привело его в сознание – боль от заскорузлого пальца старика на обожженном веке. Дойль откинул голову назад и увидел две луны. Он не на шутку перепугался. Мозг работал кое-как и с перебоями, как машина, нуждающаяся в отладке, но Дойль все-таки понял, что это значит – видеть две луны на небе. А это значит, просветленно подумал он, что он видит сейчас все удвоенным! А следовательно, горит только один шатер, а не два! С видимым усилием ему удалось заставить две луны объединиться и стать одной привычной луной. Дойль привел голову в первоначальное положение и увидел одно зарево пожара. Волна прохладного ночного воздуха, казалось, проходила, как сквозь шлюз, через его разгоряченный и помутившийся рассудок, омывая его и принося ясность и успокоение. Он внезапно отчетливо осознал все – траву, мелкие камешки, белевшие в лунном свете, шершавую кору дерева за спиной, веревки, врезающиеся в тело. Без всякого предупреждения на него накатила волна тошноты, поднимая к горлу изысканные закуски, которыми его потчевал Дерроу. Но Дойль остался непреклонен и громадным усилием воли заставил закуски опуститься обратно. Ночной ветерок приятно холодил лоб, покрывшийся испариной от такого невероятного усилия. Дойль старательно отгонял мысли о том, что могло случиться, если бы его вырвало чуть-чуть раньше, когда он валялся без сознания с кляпом во рту. И он решил, что пора попытаться избавиться от кляпа. Работа предстояла тяжелая и кропотливая – протолкнуть кляп языком немного вперед, зажать зубами, придерживая кляп так, чтобы язык мог отодвинуться назад, и толкать опять… И так раз за разом, пока ему не удалось ценой неимоверных усилий протолкнуть кляп под кожаной петлей, удерживающей его на месте, и выплюнуть кляп изо рта. Затем он долго тряс головой до тех пор, пока кожаный ремень не свалился на траву у его ног. Теперь Дойль мог открыть рот и вдохнуть полные легкие свежего воздуха. Он немного успокоился и попытался собраться с мыслями. Вроде туман в голове рассеялся, но все равно не удавалось припомнить, в результате каких именно событий он очутился здесь, у дерева. Зачем его бросили здесь смотреть на горящий шатер? Но он мог вспомнить только сигару старика и сильный удар по лицу. Дальше – пустота. Почти бессознательно он оттолкнулся спиной от дерева, повалился плашмя и покатился по земле, стараясь оказаться как можно дальше от этого места. Очень скоро у Дойля закружилась голова, и он потерял завоеванную с таким трудом ясность мышления, но упорно продолжал перекатываться по траве. Для человека со связанными руками и ногами кататься по траве – не простая задача. Дойль проделывал этот акробатический трюк в несколько этапов: сначала переместить центр тяжести и приподнять одну сторону тела, напрягая мышцы ноги и приподнимая плечо, крутануться всем телом вперед и затем расслабиться, предоставляя телу сделать следующие пол-оборота по инерции, под действием момента вращения, который и позволяет начать следующий оборот… И так далее. Дважды Дойль вынужден был останавливаться, так как его опять начинало сильно подташнивать, и он чувствовал глубокую благодарность судьбе, что удалось избавиться от кляпа. Спустя некоторое время он, по правде говоря, уже не чувствовал глубокой благодарности и вообще не чувствовал ничего определенного, а только слегка удивлялся, почему он занят столь специфической формой передвижения. Полностью сбитый с толку рассудок тут же услужливо подсказал логически обоснованный ответ: он карандаш и просто катится к краю стола, хотя не исключено, что он горящая сигара и скатывается с ручки кресла… Но нет, что угодно, только не сигара. Он не хотел даже думать ни о каких сигарах. * * * Совершенно неожиданно земля ушла, он судорожно сжался и почти сразу же плюхнулся в обжигающе-ледяной поток. Он отчаянно рванулся вверх, но не мог заставить скованные холодом легкие сделать хоть один глоток воздуха и, не удержавшись на плаву, камнем пошел ко дну. Он тщетно пытался ослабить веревки. Здесь-то я и умру, подумал он, но продолжал брыкаться и барахтаться, медля принять неизбежное. И когда ему удалось еще раз высунуть голову из воды, он все-таки сделал глубокий вдох. Ему удалось немного успокоиться, и, когда первоначальная паника приутихла, он с удивлением обнаружил, что вовсе не так уж и трудно плыть ногами вперед и каждые тридцать секунд высовывать голову и делать вдох. Вполне возможно, что эта речушка проходит через отмели, прежде чем влиться в Темзу. А если меня вынесет течением на отмель, думал он, я уж как-нибудь доберусь до берега. Тут его пятка наткнулась на какое-то препятствие, его развернуло, и он стукнулся плечом о камень, вскрикнув от боли. В следующий камень он врезался животом и еле-еле восстановил дыхание. Течением его прижимало к камню – он вполне бы мог удержаться, но, когда он попытался вскарабкаться на камень, это ему не удалось: он беспомощно скреб ногтями по мокрому камню. В этот момент вся его самонадеянность исчезла, и стало совершенно ясно, что без посторонней помощи на берег ему не выбраться. – На по-о-омощь! – дико завопил он, и этот крик и попытка ухватиться за камень тут же вызвали в памяти события этой ночи. Он вспомнил, что уже звал на помощь. Да помогут нам боги, руа, подумал он, пытаясь высунуться из воды из последних сил. Он взывал о помощи еще дважды. Его несло течением, кружило, как бревно, и он то плыл вперед ногами, то разворачивался головой по течению. И в этот момент, когда он с отчаянием понял, что у него достанет сил еще только на один призыв о помощи, что-то холодное и острое зацепило его за пальто и рвануло против течения. Он вытолкнул воздух в завывающем изумленном вопле. – О господи, да никак человек! – услышал он испуганный голос. – Давай сюда, его надо вытащить! – Ой, ты сломал ему хребет, отец! – Дойлю показалось, что это сказала девочка. – Сядь, Шейла. Ничего такого я не делал. Вот сюда, с этой стороны, а то лодка перевернется, когда я буду его втаскивать сюда. Дойля куда-то волокли. Он извернулся, посмотрел через плечо и увидел лодку, а в лодке людей. Один из них держал в руках длинный багор с крючком на конце, которым он Дойля и подцепил. Дойль расслабленно повис на крюке. Он закинул голову, смотрел на луну и жадно вдыхал холодный ночной воздух. – Боже ты мой, Мэг, ты только посмотри! – Опять мужской голос. Багор стукнулся о планшир, чьи-то руки схватили Дойля за плечи. – Ну надо же, он связан! Женщина что-то пробурчала, но что именно, Дойль не расслышал. – Да ладно, что же теперь делать, – продолжил мужчина. – Ведь не могли же мы просто смотреть, как его несет течением мимо нас? Да и кроме того, не сомневаюсь, что он оценит то, что мы для него сделали. Мы ведь люди бедные, простые торговцы, и нам вообще-то надо спешить. А мы тут попусту теряем время, изображая добрых самаритян. – В этот момент Дойль почувствовал, что его спаситель разрезал веревки. – Вот так, а теперь поднимайся. Так, хорошо. Черт побери, Шейла, разве я тебе не говорил сесть там! – Я только хотела посмотреть, что с ним сделали. Его что, пытали?! – Ну еще бы! Не приставай, Шейла. Ему и так досталось. Подумать только – связали по рукам и ногам, бросили в речку Челси, потом выудили – и все только затем, чтобы теперь слушать какую-то идиотку. Сядь немедленно! Мужчина поднял Дойля за воротник, откинул намокшие полы пальто, ухватился за пояс брюк и перетащил его через планшир. Дойль старался помочь, но он слишком ослабел, и ему удалось только перекинуть руки через планшир, когда его проносили над ним. Он бездвижно лежал на банке, впитывая удовольствие от того, что может расслабиться и дышать. – Спасибо, – ухитрился он выдавить. – Я не смог бы… продержаться на плаву… больше минуты. – Мой муж спас вам жизнь, – сурово сказала картофелелицая старуха и наклонилась, чтобы он мог ее видеть. – Ну, ну, Мэг, уверяю тебя – это ему прекрасно известно. Полагаю, он щедро выразит нам свою благодарность. А теперь, если ты не возражаешь, я двинусь дальше, а то нас относит к берегу. – Он сел в центр банки, и Дойль услышал, как скрипнули уключины, когда он взялся за весла. – Мне придется сейчас здорово потрудиться, чтобы нагнать то время, которое мы потеряли, Мэг, – сказал он нарочито громко. – И все-таки я боюсь, что мы доберемся до места слишком поздно и не сможем занять наше обычное место на Биллингсгетском рынке. – Он остановился на мгновение, потом лодка дернулась и ринулась вперед. Девочка Шейла с любопытством склонилась над Дойлем. – Какая хорошая одежда, прямо как у джентльмена. Эх, жалко, что такую одежду попортили, – заметила она. Дойль кивнул. – Сегодня вечером я это надел в первый раз, – сказал он хрипло. – Кто вас связал и бросил в речку? Уже отдышавшись и немного придя в себя, Дойль сел, но тут же понял, что поторопился – закружилась голова. – Цыгане, – ответил он. – Они вдобавок еще меня и ограбили. Не оставили мне ни цента… то есть я хотел сказать – ни пенса. – О боже, Крис, – воскликнула старуха, – он говорит, что у него совсем нет денег! И говорит-то он не по-нашему – никак иностранец? Ритмичные всплески весел прекратились. – Откуда вы родом, сэр? – спросил Крис. – Из Калиф… то есть я хотел сказать – из Америки. На холодном ветру в мокрой одежде его стала пробирать дрожь, и он покрепче стиснул челюсти, чтобы не клацать зубами. – Ну тогда, Мэг, у него наверняка есть деньги на путешествие. Где вы остановились, сэр? – На самом деле я… о черт! Холодно, не найдется ли у вас, во что можно завернуться? На самом деле я только что приехал. Они забрали все: все деньги, мой багаж, мой – ох! – мой паспорт… – Другими словами, он нищий, – подытожила Мэг, обратив на Дойля взор оскорбленной добродетели. – Ну и как же вы собираетесь расплатиться с нами за все, что мы для вас сделали? Дойлю все это уже порядком надоело. – Почему вы не сообщили мне ваши условия предварительно, до того как понапрасну тащить меня из реки? Я бы так прямо и сказал, что такие условия для меня неприемлемы, и вы могли бы отправиться восвояси и поискать кого-нибудь более достойного быть спасенным вами. Позволю, впрочем, заметить, что мне никогда не доводилось читать последнюю часть этой притчи – ту часть, где бережливый самаритянин подает бедняге счет за оказанные услуги. – Мэг, – сказал Крис, – а ведь этот парень прав, и нам не следует принимать от него деньги, даже если бы они у него и были. Я знаю, он будет счастлив отработать долг – да, да, именно так, сэр, по законам божеским и человеческим, – помогая нам на рынке. Например, вы можете таскать корзины, сэр. – Он глянул на ботинки и пальто Дойля. – А сейчас принесите ему одеяло, чтобы он смог снять мокрую одежду. Мы ему разрешим, пожалуй, взять рабочую одежду Патрика в обмен на его вконец испорченное тряпье – мы попробуем продать это старьевщику как ветошь, сэр. Дойлю бросили одеяло, которое воняло луком, и Мэг раскопала в рундуке на носу лодки пальто и панталоны – все бывшее в употреблении, а еще немного порывшись, вытащила латаные-перелатаные плисовые штаны, некогда белую рубашку и пару башмаков, которые выглядели так, будто они украшали ноги старого Криса еще в те далекие времена, когда он был в возрасте Дойля. – Ах! – воскликнула Мэг, достав напоследок грязный белый шарф. – Патрик так его любил. Холод заставил Дойля не только без отвращения, но и с видимым удовольствием переодеться в эти жалкие, но сухие обноски. Он выпихнул свои мокрые вещи из-под одеяла, Мэг собрала их и сложила столь бережно, что Дойль теперь не сомневался – они рассчитывают получить хорошую цену. Он почти досуха вытер одеялом волосы и, уже немного согревшись и придя в себя, решил отодвинуться подальше от лужи, в которой все это время сидел. Эх, жаль, что сейчас нет трубки, или сигары, или хотя бы сигареты! Он заметил, что в лодке свалены какие-то бочонки и мешки. – Судя по запаху – это лук, а в бочонках?.. – Гороховый суп, – сказала юная Шейла. – Рыбаки и торговцы рыбой так мерзнут на Биллингсгетском рынке, что с радостью выложат два пенса за тарелку супа. А зимой – три пенса. – Лук… это, э-э, главное предприятие, – пропыхтел Крис. – Суп – это только… хм, ну из вежливости, что ли. Мы едва ли получаем за него то, что тратим на его приготовление. «Ну еще бы, так я и поверил», – уныло подумал Дойль. Луна стояла низко над горизонтом – огромный золотой, затуманенный шар, и таинственный лунный свет на полях, на деревьях, на ряби реки. Мэг потянулась, отцепила фонарь на носу лодки, чиркнула кремнем и повесила фонарь на крюк. Русло стало шире, и Крис развернул лодку налево. – Вот и Темза, – спокойно отметил он. На широком пространстве реки виднелись две лодки, связанные вместе, – тяжело груженные, низко сидящие в воде, и на каждой что-то огромное, накрытое парусиной. – Барки с сеном, – сказала Шейла, пристроившись рядом с Дойлем. – Мы видели, как одна такая лодка загорелась, и горящий человек сиганул в воду с верхушки тюка с сеном. Вот это было здорово! Куда лучше, чем в мюзик-холле! И бесплатно. – Надеюсь… э-э… актеры тоже получили удовольствие, – сказал Дойль. Он подумал, что маленькое путешествие – довольно забавная история, вполне можно будет когда-нибудь рассказать за рюмкой бренди в клубе – в «Будлс» или «Уайт»… когда-нибудь, когда он разбогатеет. А в том, что так и будет, он нисколько не сомневался. Первые несколько дней, конечно, придется трудно, но преимущество его знаний из двадцатого века непременно склонит чашу весов в его пользу. Черт подери, конечно, он сможет найти работу в газете, ну или будет делать потрясающие предсказания – когда будет война, например, или относительно литературных направлений… и Эшблес приедет в Лондон через недельку, наверняка нетрудно будет с ним подружиться… и Байрон через два года вернется в Англию, – у него будет время завязать знакомство до того, как «Чайльд-Гарольд» сделает его суперзвездой. «А почему бы мне, – думал Дойль, не изобрести что-нибудь эдакое – электрическую лампочку или двигатель внутреннего сгорания… или ватерклозет? Нет, лучше уж ничего не менять в истории – любое подобное вмешательство может аннулировать рейс, которым я сюда прибыл, или даже обстоятельства встречи моих родителей. Надо быть очень, очень осторожным… но, пожалуй, я все-таки могу дать, к примеру, Фарадею, или Пастеру, или кому-нибудь еще парочку контрабандных советов. – Он вспомнил, как спрашивал у портрета Вильяма Эшблеса, были ли девочки, виски и сигары лучше в его время. – Ладно, теперь уж я и сам как-нибудь выясню это». Он зевнул и растянулся на мешке с луком. – Разбудите меня, когда прибудем в город, – сказал он и отдался убаюкивающему ритму движения лодки. Глава 3 Несмело он вступил в сей Град, Но только Клоуна там встретил…     Старая баллада Здание крытого Биллингсгетского рыбного рынка уже существовало, но шумное торжище по-прежнему выплескивалось на соседние кварталы. Тележки с турнепсом, капустой, луком и морковью и прочими плодами земли нескончаемой вереницей тянулись по всей длине Темз-стрит – мимо Белого Тауэра с флагами на башнях, мимо дорического портика здания Таможни, мимо восьми причалов у реки и дальше – к Лондонскому мосту. Пестрая рыночная толпа запрудила всю улицу – от переулков у северной оконечности Темз-стрит до крутого спуска к реке. Лодки продавцов устриц, пришвартованные к деревянной набережной, образовали узкий и извилистый проход – Устричную улицу, как обычно называли это место торговцы овощами. Дойль уныло стоял, прислонившись к углу рыбного сарая. Не было сил сделать ни шагу – он уже успел изучить здесь каждый камень, пока бегал все утро по проклятому рыбному рынку. Он с отвращением посмотрел на корзину с тощим луком и порадовался, что, несмотря на жуткий голод, все-таки не соблазнился этой сомнительной пищей. Дойль похлопал по карману, проверяя, на месте ли четыре пенса, честно заработанные тяжким трудом. «Все, что ты выручишь сверх шиллинга, можешь оставить себе, – милостиво разрешил Крис, когда Дойль и Шейла забегали к нему на лодку, – теперь ты дорогу знаешь и сам сможешь обойти весь рынок по обычному маршруту». С этими словами он всучил Дойлю корзину самого никудышного лука и велел им с Шейлой отправляться в разные стороны. Безусловно, находиться в обществе Шейлы, создания на редкость отвратительного, – удовольствие сомнительное, но сейчас, одинокий, измученный и беспомощный, он был бы рад и такой попутчице. «В шиллинге – двенадцать пенсов, – безнадежно размышлял он. – С этим убогим луком я никогда не заработаю столько! Ни полстолька… ни шиша!» – как сказали бы его новые знакомые. Призвав на помощь всю свою волю, Дойль оторвался-таки от стены сарая и горестно побрел к Тауэру. – Лук! – робко прокричал он. – Кому лук? Отличный лук! Шейла научила его выкрикивать именно это. Мимо прогрохотала повозка с овощами. На козлах восседал румяный толстяк на редкость цветущего вида. «У него-то наверняка торговля идет прекрасно!» – с горечью подумал Дойль. Толстяк снисходительно смерил взглядом унылую фигуру Дойля и почему-то расхохотался. – Эй, парень! И это ты называешь луком? По-моему, это крысиный яд! Толпа уличных зевак ответила улюлюканьем – шутка явно пришлась им по вкусу. Они заинтересованно подошли поближе. Парень бандитского вида неожиданно пнул корзину ногой. Лук рассыпался по мостовой, а одна луковица сильно ударила Дойля по носу. Толпа шумно выразила одобрение. Толстяк в повозке брезгливо поморщился – видимо, он хотел просто подшутить, но шутка зашла слишком далеко. – Ну и козел же ты! – ласково сказал он Дойлю. Тот стоял в полном ошалении, отстраненно созерцая, как уличные мальчишки играют в футбол его луком. – Эй! На, возьми! Здесь вдвое больше того, что стоил твой жалкий лук. Черт тебя подери, да проснись же ты! Дойль машинально протянул руку за подачкой и поймал две монетки. Всего два пенса, подумал он. Жалкая плата за унижение. Процветающий торговец счел инцидент исчерпанным и двинулся дальше. Дойль положил монеты в карман и оглянулся вокруг. Толпа потеряла к нему интерес. Нигде не было видно ни лука, ни даже корзины. Никакого смысла идти дальше, подумал он. Совершенно разбитый, Дойль потащился обратно к реке. – А, вот один из скорбных собратьев! – пропищал странный, высокий, как у Микки-Мауса, голос. – Посмотрите, он только что отправил весь свой лук в уличную похлебку. Эй, сударь! Пораженный и смущенный, Дойль осмотрелся и увидел, что к нему обращается ярко размалеванная кукла. Кукла высовывалась из уличного балагана, разрисованного разноцветными изображениями драконов. Перед балаганом собралась немногочисленная публика – оборванные мальчишки и старые бездельники. – Скорее сюда! Старина Панч тебя утешит, – пропищала кукла. Дойль почувствовал, что краснеет. Он покачал головой и собрался было идти своей дорогой, но кукла добавила: – Быть может, я смогу подсказать тебе, как заработать деньги, ну? Дойль остановился. Бессмысленно-стеклянные глаза куклы пристально смотрели на него. Кукла снова закивала. – Что вам терять, ваша светлость? – спросила она свистящим, птичьим голосом. – Вас уже высмеяли, а Панч никогда не сделает того, что до него сделали другие. Дойль подошел поближе, старательно сохраняя скептическое выражение лица. А вдруг невидимый кукловод действительно предложит ему работу? Теперь ему все равно уже нечего терять, так почему бы и не выяснить, чего хочет кукла. Дойль остановился в нескольких ярдах от балагана, скрестив руки на груди. – О чем это ты, Панч? – спросил он. – О! – воскликнула кукла, хлопая в деревянные ладоши. – Ты иностранец! Прекрасно! Но ты не сможешь поговорить с Панчем раньше, чем окончится представление. Садитесь, пожалуйста, ваша светлость. – Кукла радушно указала на мостовую: – Ложа для вас и вашей спутницы! Дойль растерянно посмотрел по сторонам. – Моей спутницы? – спросил он, чувствуя себя партнером клоуна в цирковой репризе. – О да, – прочирикала кукла, – мне кажется, я узнал Леди Нищету. Так ведь? Дойль пожал плечами и сел, надвинув на глаза шапку. «Какого черта, – подумал он, – я все равно не собирался возвращаться к лодке раньше одиннадцати, значит, у меня в запасе минимум полчаса». – Прекрасно! – воскликнула кукла, пристально изучая немногочисленное сборище оборванцев перед балаганом. – Теперь, когда ваша светлость почтили нас своим присутствием, мы начинаем представление Тайного Волшебства, или Новое Представление Панча. Послышались унылые звуки старой шарманки – хрипя и громыхая, шарманка неуверенно выводила нечто, возможно, некогда и бывшее бодрой танцевальной мелодией. Дойль подумал, что в балагане, должно быть, не один человек, а больше – ведь на сцене сейчас уже две куклы, а кто-то еще играет на шарманке. Ну разумеется, как всегда, вторая кукла – это Джуди. Дойль, отупевший от голода и усталости, смотрел, как куклы то объясняются в любви, то бьют друг друга палкой. Все одно и то же. Интересно, почему эта заезженная дурацкая пьеса – Новое Представление Панча? Сначала Панч, напевая, успокаивал плачущего младенца, а затем швырял его головой о стенку и выбрасывал в окошко. Далее Панч сообщает об этом Джуди, та лупит Панча чем ни попадя, и Панч ее убивает. Дойль зевал от скуки и надеялся только на то, что представление не слишком затянется. Солнце пробилось сквозь тучи, начало припекать, и старое засаленное пальто на солнцепеке тошнотворно завоняло рыбой. На подмостках появилась еще одна кукла – клоун Джон. Но в данной версии этой вечной истории имя клоуна звучало как-то иначе – Дойль не смог разобрать, – нечто вроде Хорребин. Кукла вышла на ходулях. Действительно, актуальная сатира, подумал Дойль. Во время своих утренних скитаний по рынку он часто видел клоуна на ходулях, а эта кукла была его точной копией, и в ней тоже было нечто кошмарное. Клоун с наигранной суровостью расспрашивал Панча, что тот собирается делать дальше. – Ну как же, я собираюсь пойти к констеблю и попросить его упрятать меня под замок, – печально отвечал Панч. – Такому подлому убийце, как я, место на виселице. Панч читает мораль? Это что-то новенькое, подумал Дойль. – А кто надоумил тебя идти к констеблю? – спрашивал клоун, кое-как освобождая одну руку от ходули и тыча ею в Панча. – Кто сказал, что ты должен быть повешен? Полиция? Или тебе жить надоело? Панч покачал головой. – Судьи? Да они просто стадо жирных, старых дураков, которые хотят помешать тебе развлекаться! Подумав, Панч не нашел, что возразить. – Тогда, может быть, Господь Бог? Некий усатый великан, живущий на облаках? А ты когда-нибудь видел Его, или, может быть, Он сказал тебе, что ты не должен делать то, что тебе нравится? – Нет. – Тогда пойдем со мной. Обе куклы зашагали на месте, и вскоре появился судебный пристав. – Я пришел арестовать вас, мистер Панч. Панч выглядел смущенным, но клоун вытащил из рукава крошечный блестящий нож и воткнул его приставу в глаз. Когда пристав упал, мальчишки, сидевшие вокруг Дойля, зааплодировали. Довольный Панч отплясывал джигу. – Мистер Хорребин, – обратился он к клоуну, – не раздобыть ли нам чего-нибудь на обед? Представление вошло в привычное русло: Панч и клоун украли у трактирщика связку сосисок и сковороду. Пребывая в игривом настроении, Панч кружился в танце в обнимку со связкой сосисок. На сцене появилась кукла без головы и тоже пустилась в пляс, обрубок шеи болтался из стороны в сторону в такт разухабистым завываниям шарманки. Панч было испугался, но Хорребин объяснил, что это всего лишь его приятель Скарамуш. – Ведь весело быть приятелем того, кого все боятся? Панч призадумался, подперев кулаком щеку, потом засмеялся, кивнул и возобновил свой танец. Даже Хорребин отплясывал на своих ходулях, и Дойль испытывал благоговейный трепет при мысли о том, как кукловоду удается заставить их всех синхронно двигаться в такт мелодии. И тут появилась четвертая кукла – женщина с карикатурно пышными формами, нечто похожее на то, что любят рисовать на стенах подростки. Хотя ее белое лицо, темные глаза и длинное белое покрывало ясно давали понять, что это призрак. – Джуди, дорогая моя! – воскликнул Панч, по-прежнему отплясывая. – Тебя просто не узнать! Красавица, да и только! Панч доскакал до края сцены. Неожиданно музыка смолкла, и занавес опустился, скрыв остальных кукол. Панч сделал еще несколько неуверенных шагов и остановился. На сцене возникла новая кукла – мрачная фигура в черном капюшоне толкала перед собой виселицу. – Палач Джек! – воскликнул Панч. – Да, Палач Джек, – ответил вновь прибывший, – или Мистер Гребл, или Грайлиз Рипэ. Не важно, как ты назовешь меня, Панч. Я пришел, чтобы казнить тебя именем Закона. Голова Хорребина высунулась на миг из-за кулис. – Подумай, как ты можешь его убить, – сказал он и исчез. Панч захлопал в ладоши. Затем, заговаривая ему зубы и придумывая разные ухищрения, заставил Палача Джека самого сунуть голову в петлю, якобы только затем, чтобы тот показал Панчу, как это делается. Панч затянул петлю, вздернув Джека в воздух – ноги куклы дергались как-то особенно правдоподобно. Панч засмеялся и обернулся к публике, широко раскинув руки. – Ура! – выкрикнул он. – Теперь Смерти нет, и все мы можем делать все, что захотим! Занавес позади него снова распахнулся, и грянула бравурная музыка. Все куклы пустились в пляс вокруг виселицы – Панч рука об руку с призраком Джуди. Двое мальчишек и старый бродяга, недовольно бормоча, отправились восвояси. Панч с призраком Джуди танцевали у самого края сцены. Занавес снова опустился, музыка смолкла – они остались одни. – Леди и джентльмены, – пропищал Панч, – вы смотрели Новое, исправленное Представление Панча. Панч медленно обвел взглядом публику, сократившуюся в числе до двоих старых бездельников, троих мальчишек и Дойля. Затем, исполнив несколько па, он непристойно ущипнул привидение. – Хорребин – ваш покорный слуга, готовый оказать вам парочку добрых услуг, – сказал он. – И те из вас, кого это интересует, могут поговорить со мной за сценой. Он бросил на Дойля пристальный взгляд, странно многозначительный, если учесть, что глаза стеклянные. Тут как раз опустился внешний занавес. Представление закончилось. Старик и мальчик обошли вместе с Дойлем вокруг тесного балагана. Панч появился над занавесом и призывно помахал рукой. – Мои почитатели! – взвизгнул он. – Все в сборе – и лорд Иностранец тут как тут. Чувствуя себя идиотом, Дойль стоял около явно слабоумного мальчика; тем временем старик протискивался в балаган. Очередь, как в конфессионал в Страстную пятницу, хмуро подумал он. Сходство усиливали приглушенные вопросы и ответы, доносившиеся изнутри. Дойль скоро обнаружил, что некоторые прохожие странно на него посматривают. Хорошо одетый господин вел за руку ребенка – он посмотрел на Дойля, и во взгляде его читалась жалость пополам с брезгливостью. Бодрый старик уставился на него с откровенным сожалением. На это можно было не обращать внимания, но Дойля встревожило, что и полицейский так пристально его рассматривает, словно вот-вот арестует. Дойль представил, как выглядят потрескавшиеся жалкие туфли, которые Крис и Мэг дали ему в обмен на элегантные ботинки. «Как бы там ни было, – думал он, – если здесь можно заработать деньги и дело не окажется слишком незаконным, я соглашусь – на время, до тех пор, пока мне не удастся встать на ноги в этом проклятом веке». Старик отдернул занавеску в сторону и вышел, не взглянув на Дойля и мальчика, и Дойль, наблюдавший, как он затерялся в толпе, не мог понять, был ли старик огорчен или обрадован. Мальчик вошел внутрь, и вскоре послышался радостный смех. Почти тотчас же мальчик вышел и убежал вприпрыжку, зажав в руке блестящий новый шиллинг. Дойль заметил на спине мальчишки нарисованный мелом крест, определенно отсутствовавший раньше. Он заглянул в ящик и встретил пристальный стеклянный взгляд пышнотелой куклы Джуди, выглядывающей из-за занавеса. – Заходи, побалуемся, – прошептала она и заморгала. «Мальчишка получил шиллинг, – напомнил он себе, шагнув вперед, – потом я проверю, чтобы не было следов мела на моем пальто». Кукла исчезла за минуту до того, как Дойль откинул занавеску и протиснулся внутрь. В полумраке он разглядел табуретку и опустился на нее. Дойль едва различал очертания фигуры на расстоянии вытянутой руки – голову в высокой остроконечной шапке и верхнюю часть туловища в костюме с гротескно подбитыми плечами. Фигура зашевелилась, наклоняясь вперед, и Дойль понял, что это и есть его благодетель. – А теперь, разорившийся иностранец, – услышал он скрипучий голос, – попробуйте посмотреть на вещи проще… Откуда вы приехали? – Гм… из Америки. И я совершенно без денег. Поэтому, если у вас найдется какая-нибудь работа, я согласен! Задвижная крышка неяркой лампы с лязгом открылась, и темный силуэт оказался клоуном. Лицо его было нелепо размалевано красной, зеленой и белой краской. Горящие глаза широко открыты и косят, удивительно длинный язык не умещается во рту. Да ведь это тот самый клоун на ходулях, которого он уже видел на рынке, прототип куклы Хорребина. Хотя клоун убрал язык и перестал корчить рожи, все равно не представлялось возможным понять выражение этого размалеванного лица. Клоун устроился, скрестив ноги, на табуретке. – Вижу, что вы уже израсходовали все свои дрова, – сказал клоун. – И чуть было не начали топить стульями, занавесками и книгами. Хорошо, что я встретил вас сегодня – завтра или послезавтра было бы уже поздно. От вас бы ничего не осталось. Дойль закрыл глаза, и у него защемило сердце. Он встревожился, заметив, что даже столь скудное проявление сочувствия вызвало у него желание заплакать. Он глубоко вздохнул и открыл глаза. – Если у вас есть что предложить, то я вас слушаю, – сказал он спокойно. Клоун оскалился, показав ряд желтых зубов, торчащих в разные стороны, как могильные камни на старом кладбище. – Что же, не стоит пока пускать на растопку паркет, – заметил он. – Хорошо. Лицо у вас умное и благородное. Видно, что вы хорошо воспитаны и не привыкли ходить в таких обносках. Вы когда-нибудь интересовались драматическим искусством? – Да… нет, не особенно. – Как вы думаете, смогли бы вы выучить роль, а потом, в зависимости от того, с какой публикой предстоит работать, – изменить вашу роль так, чтобы следовать ее вкусам, создавая характеры, наиболее ей импонирующие? Дойль был озадачен, но все еще лелеял слабую надежду. – Думаю, да. Если только я получу за это еду и постель. У меня нет страха сцены, потому что… – Вопрос в том, – перебил его клоун, – способны ли вы стать уличным пугалом. Речь не о том, чтобы прыгать в драматическом театре. – Ну? И это называется уличным представлением? – Да, – терпеливо начал объяснять клоун, – искусство уличного представления – это умение просить милостыню. Мы напишем для вас роль. В зависимости от того, на сколь большие жертвы вы готовы пойти, столько и заработаете – иногда даже фунт в день. Итак, то, что он принял за симпатию, не более чем хладнокровная оценка его способности вызвать жалость. Дойль дернулся, как от пощечины. – Нищенствовать? – От гнева у него закружилась голова. – Нет. Благодарю вас, – сказал он твердо и поднялся, – у меня есть более достойное занятие – продажа лука. – Да, я уже имел возможность оценить ваши достижения на этом поприще. Что же, продолжайте в том же духе. Желаю удачи. Если передумаете, спросите у любого в Ист-Энде, где дает представления Хорребин. – Я не передумаю, – сказал Дойль, выходя из балагана. Он побрел прочь и не оглядывался до тех пор, пока не оказался у края длинной пристани, идущей параллельно улице. Хорребин, снова на ходулях, прошагал мимо, толкая перед собой фургон – по-видимому, тот самый балаган в разобранном и сложенном виде. Дойль вздрогнул и отвернулся, глядя налево, в сторону набережных и выискивая шлюпку Криса и Мэг. Она уплыла. Теперь у причалов оставалось совсем мало лодок. Вот незадача, подумал озабоченно Дойль, не мог же рынок так рано закрыться, ведь до полудня еще далеко. По реке двигалась целая флотилия лодок, и одна из них могла оказаться как раз той, где он оставил Криса, Мэг и Шейлу. Только вот какая? – Эй! – попробовал крикнуть Дойль, но тут же смущенно замолчал: если так кричать, едва ли его услышат даже на ближайшем причале. – Что случилось? Дойль обернулся и наткнулся на недружелюбный взгляд полицейского. – Скажите, пожалуйста, сэр, который час? – спросил он, стараясь проглатывать гласные так же, как все. Полицейский выудил из кармана часы на цепочке, взглянул и снова спрятал. – Около одиннадцати. А в чем дело? – Почему все они уплывают? – Дойль указал на лодки. – Но ведь уже почти одиннадцать часов, – ответил полицейский, отчетливо выговаривая слова, словно он говорил с пьяным. – К тому же, может быть, вам интересно будет узнать, что сегодня воскресенье. – То есть вы хотите сказать, по воскресеньям рынок закрывается в одиннадцать? – Вы правильно меня поняли. Откуда вы? Ваш акцент не похож на акцент Суррея или Суссекса. Дойль вздохнул. – Я из Америки, из штата Виргиния. И хотя я… – он медленно провел рукой по лбу, – хотя я не буду ни в чем нуждаться, как только один мой друг приедет в город, сейчас я очень нуждаюсь. Нет ли здесь благотворительного учреждения, где бы я мог получить пищу и кров, пока мои дела не наладятся? Полицейский нахмурился. – Есть работный дом при бойнях на Уайтчепел-стрит. Там вам дадут пищу и кров в обмен на помощь в дублении кож и выносе помойных ведер с потрохами. – Вы сказали, работный дом? – Дойль вспомнил, что он прочел у Диккенса. – Спасибо. Он, ссутулившись, тяжело зашагал прочь. – Минуточку, – окликнул его полицейский. – Если у вас есть с собой деньги – предъявите их. Дойль порылся в кармане и выудил шесть пенсов. – Прекрасно. Теперь я не могу задерживать вас за бродяжничество. Но, быть может, мы еще встретимся сегодня вечером. – Он коснулся своего шлема. – Всего хорошего. Возвратившись на Темз-стрит, Дойль истратил половину своего достояния на тарелку овощного супа и ложку картофельного пюре. Это было очень вкусно, но он остался по меньшей мере таким же голодным, как раньше, поэтому он истратил остававшиеся у него три пенса на то, чтобы взять еще порцию. Продавец даже дал ему глоток холодной воды запить еду. Полицейский расхаживал вдоль улицы, крича: – Пора закрывать, выходной день! Уже одиннадцать часов, пора закрывать. Теперь Дойль, как настоящий бродяга, избегал попадаться ему на глаза. Человек примерно его лет шагал по улице. В руке он нес сумку с рыбой, а другой обнимал миловидную девушку. Дойль, пообещав, что это в первый и последний раз, несмело приблизился. – Извините меня, сэр, – пробормотал он. – Я очень нуждаюсь… – Короче, – нетерпеливо перебил его парень. – Ты – бродяга? – Нет. Но прошлой ночью меня ограбили, и у меня не осталось ни пенни, и я американец, и мой багаж и бумаги пропали… Я хотел бы попросить у вас работу или немного денег. Во взгляде девушки мелькнуло сочувствие. – Дай что-нибудь этому бедняге, Чарльз, – сказала она. – Раз мы не собираемся идти в церковь. – На каком корабле ты прибыл? – скептически спросил Чарльз. – Я никогда не слышал такого американского акцента. – Э-э… на «Энтерпрайз», – ответил Дойль, в замешательстве промямлив первое, что пришло в голову. Он едва не сказал: звездный корабль «Энтерпрайз». – Вот видишь, дорогая, он мошенник, – гордо сказал Чарльз. – Может быть, это и был «Энтерпрайз», но такой корабль не заходил в наш порт в последнее время. Возможно, этот янки отстал на прошлой неделе от «Блейлока», но, – заметил он, с готовностью оборачиваясь к Дойлю, – ты ведь сказал не «Блейлок», не правда ли? Не поступай так с людьми, близкими к морской торговле. – Чарльз оглянулся на поредевшую толпу. – Здесь полно констеблей. Я был бы не прочь сдать тебя в полицию. – Ах, оставь его! – вздохнула девушка. – В любом случае мы опаздываем, и к тому же ясно, что с ним действительно что-то случилось. Дойль благодарно ей кивнул и поспешил удалиться. Он немного побродил и рискнул подойти к старику. Дойль предусмотрительно поведал ему, что он прибыл на «Блейлоке». Старик дал ему шиллинг и добавил в назидание, что Дойль должен будет сам подать нищему, когда окажется при деньгах. Дойль заверил его в том, что именно так и сделает. Немного погодя Дойль стоял, прислонившись к кирпичной стене пивной, и обдумывал, стоит ли ему заглушить смятение и страх, истратив некоторую часть своего достояния на кружку пива. Как вдруг почувствовал, что его схватили за штанину. Дойль перепугался и чуть было не заорал. Он посмотрел вниз и увидел безногого калеку, обросшего буйной бородищей. – Чем ты промышляешь и с кем ты? – произнес тот голосом опереточного злодея. Дойль попробовал уйти, но безногий мертвой хваткой вцепился в его плисовые штаны, и тележка покатилась вслед за Дойлем, как прицеп. Дойль остановился – на них и так уже оборачивались прохожие. – Я ничем не промышляю, и я ни с кем, – свирепо прошипел Дойль, – и если вы не отпустите меня, я спрыгну с набережной в реку! Бородач рассмеялся: – Прыгай, держу пари, что я уплыву дальше тебя. Оценив ширину его плеч, Дойль с отчаянием понял, что это правда. – Я сейчас видел, как ты подходил к двоим и второй что-то тебе дал. Либо ты новенький из команды Капитана Джека, либо ты работаешь на Хорребина, или ты действуешь на свой страх и риск. Ну? – Я не понимаю, о чем вы говорите. Отойдите от меня, или я крикну констебля. Я ни с кем! Дойлю захотелось заплакать, когда он представил себе, что это создание никогда его не выпустит и так и будет сердито катиться вслед за ним до скончания века. – Я так и думал, – кивнул безногий. – Ты, похоже, новичок в этом городе, поэтому я дам тебе совет – независимые нищие могут ловить удачу восточнее или севернее этого места. Биллингсгет, Темз-стрит и Чипсайд закреплены или за парнями Копенгагенского Джека, или за подонками Хорребина. Ты найдешь такую же организацию западнее Святого Павла. Теперь ты предупрежден Бенджамином Роликом, и если тебя снова увидят промышляющим в Ист-Энде на главных улицах, ты… честно тебе говорю, приятель, – сказал Ролик почти беззлобно, – ты потеряешь после этого способность промышлять чем-нибудь, кроме милостыни. Поэтому ступай, я видел у тебя серебро, и я отниму его у тебя, а если ты скажешь – я не смогу, мне придется тебе это доказать, но, мне кажется, ты в этом не нуждаешься. Ступай! Дойль заспешил прочь в западном направлении, к Стрэнду, молясь, чтобы газетные киоски не закрылись так же рано, как Биллингсгетский рынок. Он попробует узнать адреса редакций и пойдет туда, и поэтому он должен справиться с головокружением и слабостью и убедить издателя в том, что он грамотный и образованный человек. Дойль потер подбородок: брился он меньше чем двадцать четыре часа назад – с этим все в порядке, а вот расческа сейчас бы не помешала. «Ну ничего, – говорил он себе, пребывая в несколько исступленном состоянии. – Я покорю его истинным красноречием и силой своей личности!» И он расправил плечи и придал упругость походке. Глава 4 Плод Древа Зла будет поражать своим великолепием – ведь он выращен, чтобы украсить стол Люцифера как новое изысканное блюдо, и он, безусловно, превзойдет все остальные яства – они хоть и насыщают, но уже утратили прелесть новизны.     Томас Дэкер Давным-давно, один бог знает, как давно это было, провалилось несколько уровней древних катакомб под Лондоном, и образовался подземный грот. Во времена описываемых здесь событий этот грот представлял собой нечто вроде огромного зала, вымощенного камнями, уложенными еще римлянами в те дни, когда Лондиниум был военным аванпостом во враждебной и дикой стране кельтов. Крышей гроту служили толстые балки, поддерживавшие камни мостовой на Бейнбридж-стрит. На стенах развешаны лампы, но эти коптилки, заправленные салом, дают ничтожно мало света, но зато неимоверно чадят, и в клубах зловонного дыма, поднимающегося от коптилок, зловеще мерцают красные отблески еле тлеющих огоньков. В сумеречной полутьме покачиваются гамаки, прикрепленные канатами к балкам на разных уровнях, и, как пауки, ползают какие-то оборванцы, устраиваясь поудобнее. Сверху постоянно струится тоненький ручеек, исчезая в черном водоеме справа от стены. На каменном полу стоит длинный стол, и жалкий седой карлик, поднявшись на цыпочки, расставляет на льняной скатерти серебро и чудесный фарфор. Он тихо ворчит, когда сверху падают обрывки сапожной кожи или когда обитатели гамаков прольют на стол несколько капель из карманной фляги. Вдоль стола в ряд расставлены стулья, и один большой высокий стул, предназначенный как будто бы для огромного ребенка – в конце ряда, но во главе стола стула не было. Вместо этого там имелось нечто вроде подвесного сиденья на высоте шести футов от пола, на которое карлик иногда пугливо поглядывал. И вот в зал вошли представители воровской аристократии и заняли свои места за столом. От их вызывающе элегантных костюмов в чадном полумраке подземелья становилось жутко. Некий патриций, проходя мимо, дал карлику пинка и рассеянно сказал: – Передай это кому-нибудь, кто может увидеть поверхность стола. Хватит накрывать, тащи еду, и побольше. – Данги, вино не забудь! Да поживее! – крикнул карлику другой патриций. Карлик, довольный, что можно покинуть зал хоть на несколько минут, поспешил прочь по туннелю. Лорды вынули из карманов глиняные трубки и трутницы, и в гроте заклубился опиумный и табачный дым, к радости аристократов верхних ярусов, которые в погоне за дымом стали раскачивать свои гамаки. А вокруг стола уже толпилась воровская братия рангом пониже, повсюду шныряли мальчишки в лохмотьях; собравшиеся обменивались приветствиями и обсуждали текущие события. А в самом дальнем темном углу расположились те, кто находился на самой нижней ступеньке здешней иерархической лестницы, – те, что стояли поближе к столу, этих подчеркнуто игнорировали. Эти изгои сидели на корточках на каменных плитах, в темных углах, каждый в одиночестве, не обращая внимания на соседей; они бормотали и жестикулировали скорее по привычке, нежели из желания что-либо сообщить. Карлик снова появился, еще больше сгорбленный и хромающий под тяжестью огромной сетки с бутылками. Он опустил ношу на пол и принялся открывать бутылки штопором. Каждый хлопок пробки эхом отзывался от стен грота. Карлик работал все быстрее и быстрее – эхо отвечало все чаще и громче. – Куда ты торопишься, Данги? – спросил воровской лорд. – Бросок перед встречей хозяина? – Не тот курс, сэр, – выдохнул старик Данги, вытащив последнюю пробку и вытирая капли пота. – Просто люблю, чтобы работа шла в хорошем темпе. Звук вынимаемых пробок теперь прекратился. У выхода туннеля показались руки в белых перчатках, потом появилась голова. Размалеванная маска Хорребина ухмылялась – и даже надменные воровские лорды в смущении потупили взоры. – Опять опаздываешь, Данги? – весело пропищал клоун. – Все приготовления должны быть закончены к моему приходу. – Д-да, сэр, – сказал старый Данги, едва не роняя бутылку. – Просто… просто сервировка стола требует постоянного внимания. Эх, старые мои кости… – Твои старые кости в один прекрасный день будут глодать уличные собаки, – закончил дискуссию Хорребин, искусно переступая на ходулях по каменному полу. Высокий колпак и пестрый наряд клоуна придавали всей сцене оттенок карнавала. – И да будет вам известно, что мои несколько более молодые кости тоже не в лучшей форме. Он захромал, покачиваясь, прямо к подвесному сиденью. – Эй, ты, подержи мои ходули, – приказал он. Данги поспешно перехватил ходули, а Хорребин просовывал руки в ремни и вдевал ноги в нижние петли подвесного сиденья. Карлик прислонил ходули к стене. – А, вот так-то лучше, – вздохнул Хорребин, устраиваясь поудобнее. Он зевнул. – Ага! Обед, похоже, запаздывает. Не хочешь ли ты спеть нам песенку, Данги? Карлик встрепенулся: – Как вам будет угодно, сэр. Мой костюм и парик внизу, в моей келье. Принести? – Сегодня вечером не до реквизита! – воскликнул клоун. – К чему эдакие церемонии? Сегодня я разрешаю тебе петь без костюма. – Он посмотрел вверх. – Музыка! Висевшие в гамаках представители аристократии вытащили из привязанных к гамакам сумок разнообразные музыкальные инструменты – чего тут только не было! Губные гармошки, флейта и даже одна или две скрипки. Поднялся дикий шум и гам; если эта какофония и не заслуживала названия музыки, то по крайней мере какой-то ритм присутствовал. Эхо обеспечивало контрапункт, и сборище оборванцев самого разного возраста пустилось в пляс вокруг стола, притопывая и хлопая в ладоши. – Прекратите это безобразие, – произнес некто, только что вошедший в Залу Собраний. Мощный бас пришельца перекрыл все звуки ужасной какофонии. Музыка замолкла, пляски прекратились. Лысый старик огромного роста теперь молча стоял у входа, завернувшись в черный плащ. Видимо, его тут знали. Старик вступил в зал странной подпрыгивающей походкой, словно он отталкивался от трамплина, а не от прочного каменного пола. – А! – воскликнул Хорребин вроде бы радостно. Редко кому удавалось определить со всей определенностью, в каком настроении Хорребин, – он никогда не смывал клоунского грима, и размалеванная маска всегда смеялась. – Наш почетный гость! Хорошо, сегодня ваше почетное кресло не будет пустовать! Вновь прибывший кивнул и направился к высокому креслу, возвышавшемуся на целый фут над столом; он снял плащ и бросил его Данги, который тут же выбежал из залы. Теперь, когда почетный гость скинул плащ, стало понятно, почему он так странно подпрыгивал: на подошвах башмаков были приделаны пружины, и он не мог даже спокойно стоять на месте, а все время раскачивался вверх-вниз. – Многоуважаемая публика! – выкрикнул Хорребин так, словно находился на цирковой арене. – Позвольте представить вам его превосходительство Цыганского Короля – доктора Ромени! Последовало несколько вялых восклицаний, хлопков и свистков. – Что привело вас в наше столь скромное общество, ваше величество? Ромени не отвечал до тех пор, пока, усевшись в свое высокое кресло, не снял свои туфли на пружинах. – Несколько дел привели меня в ваше Канализационное Царство, уважаемый Хорребин, – отвечал он. – Во-первых, я принес партию монет – золотые соверены в пятидесятифунтовых мешках, там, в коридоре. Вероятно, еще теплые после отливки. Эта новость вызвала некоторое оживление у публики, шум аплодисментов стал более искренним. – А также нечто новое из области сыска. – Он взял стакан красного вина, протянутый ему сидевшим по соседству лордом. – Так или иначе, но вы до сих пор не нашли человека, которого вы зовете Джо – Песья Морда. – Проклятый оборотень – опасная находка, – крикнул кто-то из публики, и по залу прокатился гул одобрения. – Он не оборотень, – сказал доктор Ромени, не оборачиваясь, – но я согласен с тем, что он опасен. Поэтому я назначил такое высокое вознаграждение и предложил вам всем доставить его ко мне лучше мертвым, чем живым. Во всяком случае, вознаграждение увеличилось теперь до десяти тысяч фунтов наличными, которые на одном из моих торговых кораблей могут быть доставлены в любую точку земного шара. Но теперь, однако, мне нужно, чтобы вы нашли другого человека, и этот человек должен быть схвачен живым и невредимым. Вознаграждение за поимку этого человека составит двадцать тысяч фунтов, и вы получите к тому же жену. Такую, какую пожелаете. И она будет настолько страстной, насколько вам этого захочется, и, конечно, последует за вами туда, куда вы пожелаете. Публика заерзала и невнятно забормотала. А некий опустившийся тип, который едва мог ноги волочить, проявил самый живой интерес. – Я не знаю его имени, – продолжал доктор Ромени, – но ему около тридцати пяти лет, волосы темные, уже начал лысеть, бледный, небольшое брюшко. Да, самая характерная деталь – колониальный акцент. Он сбежал от меня прошлой ночью в районе Кенсингтона. Мои парни его крепко связали, но… – Ромени остановился, наблюдая, как Хорребин возбужденно раскачивается взад и вперед. – Да, Хорребин? – Не был ли он одет как продавец овощей? – спросил клоун. – Когда я его в последний раз видел – не был, но мог поменять одежду. Ты видел его? Где и когда? – Я видел человека, очень похожего по описанию, в старых плисовых штанах. Он пытался торговать луком на Биллингсгет сегодня утром, перед самым закрытием рынка. Он остался смотреть мое Представление Панча. И я предложил ему заняться ремеслом нищего. Но он обиделся и ушел. Этот тип говорил, что он американец. Я сказал, что у него всегда есть возможность вернуться, если передумает и решится принять мое предложение. Трудно даже представить человека, менее приспособленного к жизни. Я сказал, что он всегда может с легкостью меня отыскать – достаточно спросить у любого прохожего, где Хорребин дает Представление Панча. – Возможно, это был он, – сказал доктор Ромени со сдержанным волнением. – Благодарение Анубису! Я боялся, что он утонул в речке Челси. Ты сказал, что видел его у Биллингсгет? Очень хорошо! Я хочу, чтобы ваши люди обыскали весь район восточнее Святого Павла и Блэкфрайерского моста до птичьего базара над Лондонским Доком и от реки на север, до Приюта Христа, Лондонской Стены и Длинного переулка. Человек, который приведет его ко мне живым, проведет остаток своих дней в блистательной роскоши. – Теперь Ромени обернулся и обвел все сообщество холодным взглядом. – Но если кто-нибудь его убьет, то участь его будет… – казалось, он задумался, подбирая подходящее выражение, – такой, что он горько позавидует старому Данги. Из толпы раздалось бормотание, свидетельствовавшее о том, что такая перспектива казалась им худшей, чем сидеть у стола или отплясывать идиотские танцы, зарабатывая себе на жизнь. Сидевшие за столом, а некоторые из них сидели здесь еще в те времена, когда их вожаком был Данги, с сомнением нахмурились, подозревая, что поимка американца сопряжена с еще большим риском. – Наши международные дела, – продолжал Ромени, – развиваются благополучно, и они могут привести примерно через месяц к некоторым весьма драматическим результатам, если все по-прежнему пойдет хорошо. – Он позволил себе слегка улыбнуться. – Если бы я не знал, что это утверждение будет воспринято скептически, скорее как гипербола, я бы добавил, что этот, в данный момент Подземный Парламент еще до наступления зимы может стать правящим Парламентом на этом острове. Внезапно взрыв сумасшедшего смеха раздался в толпе оборванцев, и на свет с паучьей легкостью выпрыгнул древний старик. Его лицо в прежние времена пострадало от ужасного удара, так что один глаз, нос и половина нижней челюсти провалились. Обрывки лохмотьев свободно развевались, как на огородном пугале, – едва ли под ними было нечто телесное. – Не много осталось, – он задыхался, стараясь сдержать приступы хохота, сотрясавшие его щуплое тело, – не много осталось от меня, хи-хи! Но вполне достаточно, чтобы сказать тебе – самодовольный дурак! – чего стоит твоя хи-пербола, болван! Доктор Ромени гневно и пристально рассматривал назойливую развалину. – Не можете ли вы, Хорребин, избавить этого несчастного от страданий? – спросил он спокойно. – Не можете, раз не избавили! – хихикнул древний старик. – С вашего разрешения, сэр, – ответил Хорребин, – я сейчас выставлю его вон. Он живет здесь вечно, и нищие Суррейсайда зовут его своей Удачей. Он иногда хамит, но право же, ваше величество, не стоит обращать внимание. В его словах не больше смысла, чем в болтовне попугая. – Ладно, выведите его вон, – раздраженно сказал Ромени. Хорребин повелительно кивнул, и стоявший неподалеку оборванец поднял изувеченного старичка на руки и понес, поражаясь, каким невесомым тот оказался. Пока его живо выносили вон, старик успел обернуться и подмигнуть своим единственным глазом доктору Ромени. – Найди меня после, при других обстоятельствах, – произнес он сценическим шепотом и снова закатился сумасшедшим смехом, который затихал, отзываясь причудливым эхом в туннеле, куда поспешно удалялся его носильщик. – Любопытных гостей вы кормите обедом, – сказал все еще рассерженный доктор Ромени. Клоун пожал своими высоко подбитыми плечами. – Никому и никогда не возбранялось приходить в Хорребин-Холл, – ответил он. – Некоторым никогда не удалось из него выйти, или они вышли в реку, но пожаловать сюда может каждый. Вы уже уходите, до обеда? – Да, по лестнице, если она у вас в порядке. У меня много дел. Мне надо обратиться в полицию и предложить также и им большое вознаграждение за поимку этого человека. И мне никогда не нравились эти свиньи, которые вам служат. Гримаса на лице клоуна могла при желании сойти за выражение предупредительности. Ромени снисходительно улыбнулся. Он слез на пол с почетного стула и слегка поморщился, когда ботинки коснулись каменных плит. Данги поспешил ему навстречу с плащом, который Ромени развернул и надел. Прежде чем уйти в туннель, он обернулся и окинул взглядом непривычно притихшую компанию. Все, включая висевших в гамаках лордов, молча на него смотрели. – Найдите мне Американца, – сказал он спокойно. – Забудьте пока о Джо – Песьей Морде. Достаньте мне Американца живым. * * * Низкое солнце освещало силуэт собора Святого Павла позади Дойля, когда он устало тащился по Темз-стрит назад к Биллингсгет. Пинта пива, которую он выпил десять минут назад, почти избавила его от неприятного привкуса во рту и от некоторой доли смущения. Толпа народа на улице уже была не столь многочисленной, как утром. Дети играли в мяч, случайная карета прогромыхала мимо, пешеходы обходили фургон, откуда рабочий выгружал бочки. Дойль изучал прохожих. Через несколько минут он увидел насвистывающего человека, который шел ему навстречу. Прежде чем тот успел пройти мимо, Дойль обратился к нему усталым голосом, ибо это был уже четвертый человек, которого он останавливал. – Извините, сэр, не могли бы вы мне сказать, где сегодня вечером Хорребин дает Представление Панча? Человек осмотрел Дойля с ног до головы. – Что за беда? Да я, приятель, никогда не видел этого представления ночью, но любой нищий сможет проводить тебя к Хорребину. Здесь ты не встретишь много нищих в воскресенье вечером, но, мне кажется, я видел одного или двоих ниже по Биллингсгет. – Спасибо. «Хищная стая Хорребина, – припомнил он по дороге, прибавляя шагу. – Но, с другой стороны, – «Фунт в день, если вы готовы пойти на определенные жертвы». Что это за жертвы, хотел бы я знать?» Он вспомнил о своем разговоре с издателем «Морнинг пост» и тут же заставил себя не думать об этом. Нищий старик сидел у стены на углу Сент-Мэри-хилл. Дойль остановился, увидев на его груди табличку с надписью. «Некогда я был усердным портным, – прочитал он, – теперь я неспособен к этому ремеслу, так как слеп, и вынужден продавать мятные леденцы, чтобы прокормить жену и больного ребенка. Христиане, будьте милосердны». Старик держал поднос с грязными леденцами. Дойль замешкался перед ним, и нищий выдвинул поднос вперед. Если бы Дойль не остановился, то непременно толкнул бы нечаянно поднос и рассыпал леденцы. Казалось, старика несколько разочаровало то, что Дойль все-таки не рассыпал леденцы. Посмотрев по сторонам, Дойль догадался, почему старик расстроился. Мимо прогуливались прилично одетые люди. Несомненно, они бы прониклись жалостью к старику, увидев, как рассыпались леденцы. – Не купит ли господин несколько прекрасных мятных леденцов у бедного слепого? – прохныкал он, жалобно подняв глаза к небу. – Нет, благодарю вас, – сказал Дойль, – мне нужно найти Хорребина. Хорребина, – повторил он, когда нищий поднял голову с искренним недоумением. – Я думаю, он что-то вроде старшины нищих. – Я продаю мятные леденцы, сэр, – заметил нищий. – Я не могу отвлекаться от торговли и припоминать что-либо без соответствующего вознаграждения. С вас пенни. Дойль нехотя опустил один пенс в руку старика. Уже наступала ночь, и он отчаянно нуждался в ночлеге. – Хорребин? – спросил нищий уже спокойнее. – Да, я его знаю. И так как сейчас воскресный вечер, то он должен быть в Парламенте. – В Парламенте? Что вы имеете в виду? – Я мог бы проводить вас туда и показать, сэр, но это значило бы потерять по крайней мере шиллинг из возможного заработка от продажи леденцов. – Шиллинг? – с отчаянием спросил Дойль. – У меня есть только десять пенсов! Рука нищего взметнулась с протянутой ладонью вверх. – Вы останетесь мне должны два пенса, сэр. Дойль сомневался. – Сможет ли Хорребин дать мне кров и пищу? – О, конечно, из Хорребин-Холла никого и никогда не прогоняли. Он продолжал протягивать Дойлю дрожащую ладонь. Дойль, вздохнув, порылся в кармане и осторожно положил шестипенсовую монетку и четыре пенни старику на ладонь. – Ну, показывай дорогу. Старик смел в карман монеты и леденцы, засунул поднос под пальто, поднял палку с мостовой и встал. – Ну, пошли, – сказал он и проворно зашагал на запад, туда, откуда Дойль только что пришел. Дойль должен был прибавить шагу, чтобы поспеть за ним. Пошатываясь от голода, после того как он даром потратил на посещение конторы «Морнинг пост» весь свой суп и картофельное пюре, Дойль, щурясь от лучей заходящего солнца и стараясь не отстать от нищего, совершенно не обращал внимания на человека, следующего рядом с ним, до тех пор, пока хорошо знакомые руки не схватили его за штанину. Он потерял равновесие и упал на мостовую, больно ударившись руками и коленями. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/tim-pauers/vrata-anubisa/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 1 августа 1798 года адмирал Нельсон уничтожил французский флот у мыса Абукир, в Абукирской бухте на средиземноморском побережье Египта. В 1799 году у мыса Абукир французы разбили турецкую армию. В 1801 году мыс был занят англичанами, вскоре полностью вытеснившими французов из Египта. 2 Трактат «Ареопагитика, или Речь о свободе слова» (1644 г.). 3 Сплав олова, сурьмы, иногда цинка. 4 Число Зверя (Антихриста) 666. [Апокалипсис 13.13.]