Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Смерть приходит в конце

Смерть приходит в конце
Смерть приходит в конце Агата Кристи Крайне необычный детектив для Агаты Кристи. Действие разворачивается в Древнем Египте, на западном берегу Нила, возле Фив (ныне Луксор). Людская сущность ничуть не поменялась с тех времен – ведь и тогда совершались запутанные и загадочные преступления… Агата Кристи Смерть приходит в конце Профессору С.P.K. Гленвиллу Дорогой Стивен, Вы первый подали мне эту идею – написать детективный роман из жизни Древнего Египта. Без вашей помощи и поддержки эта книга не была бы написана. Хочу поблагодарить Вас за книги, которые Вы мне давали, и за терпение, с коим отвечали на мои вопросы, жертвуя своим временем и покоем. Но Вы ведь знаете, с каким интересом и удовольствием я работала над этой книгой…     Ваш признательный и преданный друг     Агата Кристи Примечания автора Описанные в этой книге события происходят за 2000 лет до нашей эры в Египте, а точнее, на западном берегу Нила, возле Фив, ныне Луксора[1 - Из-за скудости достоверных сведений из истории Древнего Египта и невозможности их точного датирования история этой страны условно делится на пять периодов – царств: Раннее, Древнее, Среднее, Новое и Позднее. В пределах этих крупных временных отрезков события обозначаются обычно не по столетиям, а по династиям правивших тогда царей – фараонов, списки которых включают тридцать династий. Судя по указаниям, содержащимся в тексте (две тысячи лет до н. э., период XI династии), события, описываемые в романе, можно в целом отнести к эпохе Среднего царства. Начало этой эпохи было смутным временем в истории Древнего Египта: Северный и Южный Египет были разъединены, более того, и Север и Юг были раздроблены на мелкие княжества – номы, и номархи вели между собой борьбу за власть. Преодолеть междоусобицы и воссоединить всю страну удалось лишь в пору правления фараонов XII династии, когда в Египте на время воцарились стабильность и процветание.]. Место и время действия выбраны автором произвольно. С таким же успехом можно было назвать другие место и время, но так уж получилось, что сюжет романа и характеры действующих лиц оказались навеяны содержанием нескольких писем периода XI династии, найденных экспедицией 1920—1921 годов из нью-йоркского музея «Метрополитен»[2 - «Метрополитен» – один из крупнейших музеев мира, основанный в Нью-Йорке в 1870 году и обладающий замечательной коллекцией произведений искусства древних цивилизаций, в том числе египетской.] в скальной гробнице на противоположном от Луксора берегу реки и переведенных профессором Баттискоумбом Ганном для выпускаемого музеем бюллетеня. Читателю, возможно, будет небезынтересно узнать, что получение должности жреца «ка»[3 - В древнеегипетской религии важное место занимали мифы о загробной жизни. Согласно верованиям египтян, человек состоит из нескольких сущностей, в частности тела, души и невидимого двойника «ка», который рождается и живет вместе с человеком. Чтобы обеспечить вечную жизнь после смерти, следовало сохранить все сущности человека. Тело сохранялось с помощью мумифицирования; пристанищем для «ка» должны были служить усыпальницы (от огромных пирамид у фараонов и знати до скромных гробниц у земледельцев и слуг), в которые помещалось все, что было нужно человеку при жизни. Судьба души человека решалась на суде богов: ее либо пожирало за грехи чудовище, либо она отправлялась в страну блаженства.], а следует отметить, что культ «ка» являлся неотъемлемым признаком древнеегипетской цивилизации, было, по сути дела, весьма схоже с передачей по завещанию часовни для отправления заупокойной службы в Средние века. Жреца «ка» – хранителя гробницы – наделяли земельными владениями, за что он был обязан содержать гробницу того, кто там покоился, в полном порядке и в праздничные дни совершать жертвоприношения, дабы душа усопшего пребывала в мире. В Древнем Египте слова «брат» и «сестра», обычно обозначавшие возлюбленных, часто служили синонимами словам «муж» и «жена»[4 - Подобное семантическое развитие данных слов отражает, по-видимому, существовавшую некогда систему семейно-брачных отношений, при которой допускались браки между кровными родственниками одного поколения.]. Такое значение этих слов сохранено и в этой книге. Сельскохозяйственный год Древнего Египта, состоявший из трех сезонов по четыре тридцатидневных месяца в каждом, определял жизнь и труд земледельца и с добавлением в конце пяти дней для согласования с солнечным годом считался официальным календарным годом из 365 дней. Новый год традиционно начинался с подъема воды в Ниле, что обычно случалось в третью неделю июля по нашему календарю. За многие столетия отсутствие високосного года произвело такой сдвиг во времени, что в ту пору, когда происходит действие нашего романа, официальный новый год начинался на шесть месяцев раньше, чем сельскохозяйственный, то есть в январе, а не в июле. Чтобы избавить читателя от необходимости постоянно держать это в уме, даты, указанные в начале каждой главы, соответствуют сельскохозяйственному календарю того времени, то есть разлив – конец июля – конец ноября, зима – конец ноября – конец марта и лето – конец марта – конец июля. Глава 1 Второй месяц разлива, 20-й день Ренисенб стояла и смотрела на Нил. Откуда-то издалека доносились голоса старших братьев, Яхмоса и Себека. Они спорили, стоит ли укрепить кое в каких местах дамбу. Себек, как обычно, говорил резко и уверенно. Он всегда высказывал свое мнение с завидной определенностью. Голос его собеседника звучал приглушенно и нерешительно. Яхмос постоянно пребывал в сомнениях и тревоге по тому или иному поводу. Он был старшим из сыновей, и, когда отец отправлялся в Северные Земли[5 - Северные Земли – номы (княжества), расположенные в дельте Нила (Нижний Египет), в отличие от Южных Земель, расположенных в верхнем течении Нила (Верхний Египет).], все управление поместьем так или иначе оказывалось в его руках. Плотного сложения, неторопливый в движениях, Яхмос в отличие от жизнерадостного и самоуверенного Себека был осторожен и склонен отыскивать трудности там, где их не существовало. С раннего детства помнились Ренисенб точно такие же интонации в спорах ее старших братьев. И от этого почему-то пришло чувство успокоения… Она снова дома. Да, она вернулась домой. Но стоило ей увидеть сверкающую под лучами солнца гладь реки, как душу опять захлестнули протест и боль. Хей, ее муж, умер… Хей, широкоплечий и улыбчивый. Он ушел к Осирису[6 - Осирис – одна из важнейших фигур в религии древних египтян, общеегипетский бог сил природы, главный в загробном мире, председательствующий в суде богов при определении участи душ умерших.] в Царство мертвых, а она, Ренисенб, его горячо любимая жена, так одинока здесь. Восемь лет они были вместе – она приехала к нему совсем юной и теперь, уже вдовой, вернулась с малышкой Тети в дом отца. На мгновенье ей почудилось, что она никуда и не уезжала… И эта мысль была приятна… Она забудет восемь лет безоблачного счастья, безжалостно прерванного и разрушенного утратой и горем. Да, она их забудет, выкинет из головы. Снова превратится в юную Ренисенб, дочь хранителя гробницы Имхотепа, легкомысленную и ветреную. Любовь мужа и брата жестоко обманула ее своей сладостью. Она увидела широкие бронзовые плечи, смеющийся рот Хея – теперь Хей, набальзамированный, обмотанный полотняными пеленами, охраняемый амулетами, совершает путешествие по Царству мертвых. Здесь, в этом мире, уже не было Хея, который плавал в лодке по Нилу, ловил рыбу и смеялся, глядя на солнце, а она с малышкой Тети на коленях, растянувшись рядом, смеялась ему в ответ… «Забудь обо всем, – приказала себе Ренисенб. – С этим покончено. Ты у себя дома. И все здесь так, как было прежде. И ты тоже должна быть такой, какой была. Тогда все будет хорошо. Тети уже забыла. Она играет с детьми и смеется». Круто повернувшись, Ренисенб направилась к дому. По дороге ей встретились груженные поклажей ослы, которых гнали к реке. Миновав закрома с зерном и амбары, она открыла ворота и очутилась во внутреннем дворе, обнесенном глиняными стенами. До чего же здесь было славно! Под сенью фиговых деревьев, в окружении цветущих олеандров и жасмина блестел искусственный водоем. Дети, а среди них и Тети, шумно играли в прятки, укрываясь в небольшой беседке, что стояла на берегу водоема. Их звонкие чистые голоса звенели в воздухе. Тети держала в руках деревянного льва, у которого, если дернуть за веревочку, открывалась и закрывалась пасть, – это была любимая игрушка собственного детства Ренисенб. И снова к ней пришла радостная мысль: «Я дома…» Ничто здесь не изменилось, все оставалось прежним. Здесь не знали страхов, не ведали перемен. Только теперь ребенком была Тети, а она стала одной из матерей, обитающих в стенах этого дома. Но сама жизнь, суть вещей ничуть не преобразились. Мяч, которым играл кто-то из детей, подкатился к ее ногам. Она схватила его и, смеясь, кинула назад ребенку. Ренисенб поднялась на галерею, своды которой поддерживали расписанные яркими красками столбы, вошла в дом и, миновав главный зал – его стены наверху были украшены изображением лотоса[7 - Лотос – водяная лилия, ассоциировавшаяся у египтян с Нилом, источником жизни.] и мака[8 - Мак – растение, из семян которого добывается опиум и которое у многих народов является символом забвения, сна или смерти.], – очутилась в задней части дома, на женской половине. Громкие голоса заставили ее застыть на месте, чтобы вновь насладиться почти забытыми звуками: Сатипи и Кайт ссорятся, как всегда! И, как всегда, голос Сатипи резкий, властный, не допускающий возражений. Высокого роста, энергичная, громкоголосая Сатипи, жена Яхмоса, – по-своему красивая, но деспотичная женщина. Она вечно командовала в доме, то и дело придиралась к слугам и добивалась от них невозможного злобной бранью и неукротимым нравом. Все боялись ее языка и спешили выполнить любое приказание. Сам Яхмос восхищался решительным и напористым характером своей супруги и позволял ей помыкать собою, что приводило Ренисенб в ярость. В паузах между пронзительными возгласами Сатипи слышался тихий, но твердый голос Кайт. Кайт, жена красивого, веселого Себека, была широка в кости и непривлекательна лицом. Она обожала своих детей, и все ее помыслы и разговоры были только о детях. В своих ежедневных ссорах со свояченицей она стойко держала оборону одним и тем же незатейливым способом, невозмутимо и упрямо отвечая первой пришедшей ей в голову фразой. Она не проявляла ни горячности, ни пыла, но ее ничто не интересовало, кроме собственных забот. Себек был очень привязан к жене и, не смущаясь, рассказывал ей обо всех своих любовных приключениях в полной уверенности, что она, казалось бы, слушая его и даже с одобрением или неодобрением хмыкая в подходящих местах, на самом деле все пропускает мимо ушей, поскольку мысли ее постоянно заняты только тем, что связано с детьми. – Безобразие, вот как это называется! – кричала Сатипи. – Будь у Яхмоса хоть столько храбрости, сколько у мыши, он бы такого не допустил. Кто здесь хозяин, когда нет Имхотепа? Яхмос! И я, как жена Яхмоса, имею право первой выбирать циновки и подушки. Этот толстый, как гиппопотам, черный раб обязан… – Нет-нет, малышка, куклины волосы сосать нельзя, – донесся низкий голос Кайт. – Смотри, вот тебе сладости, они куда вкуснее… – Что до тебя, Кайт, ты совершенно невоспитанна. Не слушаешь меня и не считаешь нужным отвечать. У тебя ужасные манеры. – Синяя подушка всегда была у меня… Ой, посмотрите на крошку Анх: она пытается встать на ножки… – Ты, Кайт, такая же глупая, как твои дети, если не сказать больше. Но просто так тебе от меня не отделаться. Знай, я не отступлю от своих прав. Ренисенб вздрогнула, заслышав за спиной тихие шаги. Она обернулась и, увидев Хенет, тотчас испытала привычное чувство неприязни. На худом лице Хенет, как всегда, играла подобострастная улыбка. – Ничего не изменилось, правда, Ренисенб? – пропела она. – Не понимаю, почему мы все терпим от Сатипи. Кайт, конечно, может ей ответить. Но не всем дано такое право. Я, например, знаю свое место и благодарна твоему отцу за то, что он дал мне кров, кормит меня и одевает. Он добрый человек, твой отец. И я всегда стараюсь делать для него все, что в моих силах. Я вечно при деле, помогаю то тут, то там, не надеясь услышать и слова благодарности. Будь жива твоя ненаглядная мать, все было бы по-другому. Она-то уж умела ценить меня. Мы были как родные сестры. А какая она была красавица! Что ж, я выполнила свой долг и сдержала данное ей обещание. «Возьми на себя заботу о детях, Хенет», – умирая, завещала мне она. И я не нарушила своего слова. Была всем вам рабыней и никогда не ждала благодарности. Не просила, но и не получала! «Она всего лишь старая Хенет, – говорят люди. – Что с ней считаться?» Да и с какой стати? Никому нет до меня дела. А я все стараюсь и стараюсь, чтоб от меня была польза в доме. И, ужом скользнув у Ренисенб под локтем, она исчезла во внутренних покоях со словами: – А про те подушки, ты прости меня, Сатипи, но я краем уха слышала, как Себек сказал… Ренисенб отвернулась. Она почувствовала, что ее давнишняя неприязнь к Хенет стала еще острее. Ничего удивительного, что все они дружно не любят Хенет из-за ее вечного нытья, постоянных сетований на судьбу и злорадства, с которым она раздувает любую ссору. «Для нее это своего рода развлечение», – подумала Ренисенб. Но ведь и вправду жизнь Хенет была безрадостной, она действительно трудилась как вол, ни от кого никогда не слышала благодарности. Да к ней и невозможно было испытывать благодарность – она так настаивала на собственных заслугах, что появившийся было в сердце отклик тотчас исчезал. Хенет, по мнению Ренисенб, принадлежала к тем людям, которым судьбою уготовано быть преданной другим, ничего не получая взамен. Внешне она была нехороша собой да к тому же глупа. Однако отлично обо всем осведомлена. При способности появляться почти бесшумно ничто не могло укрыться от ее зоркого взгляда и острого слуха. Иногда она держала то, что обнаружила, при себе, но чаще спешила нашептать это каждому на ухо, с наслаждением наблюдая со стороны за произведенным впечатлением. Время от времени кто-нибудь из домочадцев начинал уговаривать Имхотепа прогнать Хенет, но Имхотеп даже слышать об этом не желал. Он, пожалуй, единственный относился к ней с симпатией, за что она платила ему поистине собачьей преданностью, от которой остальных членов семьи воротило с души. Ренисенб постояла еще с секунду, прислушиваясь к ссоре своих невесток, подогретой вмешательством Хенет, а затем не спеша направилась к покоям, где обитала мать Имхотепа Иза, которой прислуживали две чернокожие девочки-рабыни. Сейчас она была занята тем, что разглядывала полотняные одежды, которые они ей показывали, и добродушно ворчала на маленьких прислужниц. «Да, все было по-прежнему», – думала Ренисенб, прислушиваясь к воркотне старухи. Старая Иза чуть усохла, вот и все. Голос у нее тот же, и говорила она то же самое, почти слово в слово, что и тогда, когда восемь лет назад Ренисенб покидала этот дом… Ренисенб тихо выскользнула из ее покоев. Ни старуха, ни две маленькие рабыни так ее и не заметили. Секунду-другую Ренисенб постояла возле открытой в кухню двери. Запах жареной утятины, реплики, смех и перебранка – все вместе. И гора ожидающих разделки овощей. Ренисенб стояла неподвижно, полузакрыв глаза. Отсюда ей было слышно все, что происходило в доме. Скрежет и гомон, доносившиеся из кухни, скрипучий голос старой Изы, решительные интонации Сатипи и приглушенное, но настойчивое контральто Кайт. Хаос женских голосов – болтовня, смех, горестные сетования, брань, восклицания… И вдруг Ренисенб почувствовала, что задыхается в этом шумном женском обществе. Целый дом крикливых вздорных женщин, никогда не закрывающих рта, вечно ссорящихся, занятых вместо дела пустыми разговорами. И Хей, Хей в лодке, собранный, сосредоточенный на одном – вовремя поразить копьем рыбу. Никакой зряшной болтовни, никакой бесцельной суетливости. Ренисенб выбежала из дому в жаркую безмятежную тишину. Увидела, как возвращается с полей Себек, а вдалеке к гробнице поднимается Яхмос. Тогда и она пошла по тропинке к гробнице, вырубленной в известняковых скалах. Это была усыпальница великого и благородного Мериптаха, и ее отец состоял жрецом – хранителем этой гробницы, обязанным содержать ее в порядке, за что и дарованы были ему владения и земли. Не спеша поднявшись по крутой тропинке, Ренисенб увидела, что старший брат беседует с Хори, управителем отцовских владений. Укрывшись в небольшом гроте рядом с гробницей, мужчины склонились над папирусом[9 - Папирус – травянистое растение, в изобилии произраставшее в дельте Нила, из стеблей которого в древности изготавливался писчий материал; рукопись на нем также называлась папирусом.], разложенным на коленях у Хори. При виде Ренисенб оба подняли головы и заулыбались. Она присела рядом с ними в тени. Ренисенб любила Яхмоса. Кроткий и мягкосердечный, он был ласков и приветлив с ней. А Хори когда-то чинил маленькой Ренисенб игрушки. У него были такие искусные руки! Она запомнила его молчаливым и серьезным не по годам юношей. Теперь он стал старше, но почти не изменился. Улыбка его была такой же сдержанной, как прежде. Мужчины тихо переговаривались между собой. – Семьдесят три меры[10 - Мера – старинная единица измерения сыпучих тел, равная 26,238 литра.] ячменя у Ипи-младшего… – Тогда всего будет двести тридцать мер пшеницы и сто двадцать ячменя. – Да, но предстоит еще заплатить за лес, за хлеб в колосьях мы расплачивались в Пераа маслом… Разговор продолжался, и Ренисенб чуть не задремала, убаюканная тихими голосами мужчин. Наконец Яхмос встал и удалился, оставив свиток папируса в руках у Хори. Ренисенб, помолчав, дотронулась до свитка и спросила: – Это от отца? Хори кивнул. – А о чем здесь говорится? – с любопытством спросила она, развернув папирус и глядя на непонятные знаки, – ее не научили читать. Чуть улыбаясь, Хори заглянул через ее плечо и, водя мизинцем по строчкам, принялся читать. Письмо было написано пышным слогом профессионального писца Гераклеополя.[11 - Гераклеополь – город на Ниле в Верхнем Египте; в конце Древнего царства был столицей Египта, которая потом переместилась в Фивы.] – «Имхотеп, жрец души умершего, верно несущий свою службу, желает вам уподобиться тому, кто возрождается к жизни бессчетное множество раз, и да пребудет на то благоволение бога Херишефа, повелителя Гераклеополя, и всех других богов. Да ниспошлет бог Птах вам радость, коей он вознаграждает вечно оживающего. Сын обращается к своей матери, жрец «ка» вопрошает свою родительницу Изу: пребываешь ли ты во здравии и благополучии? О домочадцы мои, я шлю вам свое приветствие. Сын мой Яхмос, пребываешь ли ты во здравии и благополучии? Приумножай богатства моих земель, не ведая устали в трудах своих. Знай, если ты будешь усерден, я вознесу богам молитвы за тебя…» – Бедный Яхмос! – засмеялась Ренисенб. – Он и так старается изо всех сил. Слушая это напыщенное послание, она ясно представила себе отца: тщеславного и суетливого, своими бесконечными наставлениями и поучениями он замучил всех в доме. Хори продолжал: – «Твой первейший долг проявлять заботу о моем сыне Ипи. До меня дошел слух, что он пребывает в неудовольствии. Позаботься также о том, чтобы Сатипи хорошо обращалась с Хенет. Помни об этом. Не забудь сообщить мне о сделках со льном и маслом. Береги зерно, береги все, что мне принадлежит, ибо спрошу я с тебя. Если земли зальет, горе тебе и Себеку». – Отец ни капельки не изменился, – с удовольствием заметила Ренисенб. – Как всегда, уверен, что без него все будет не так, как следует. – Свиток папируса соскользнул с ее колен, и она тихо добавила: – Да, все осталось по-прежнему… Хори молча подхватил папирус и принялся писать. Некоторое время Ренисенб лениво следила за ним. На душе было так покойно, что не хотелось даже разговаривать. – Хорошо бы научиться писать, – вдруг мечтательно сказала она. – Почему учат не всех? – В этом нет нужды. – Может, и нет нужды, но было бы приятно. – Ты так думаешь, Ренисенб? Но зачем, зачем это тебе? Секунду-другую она размышляла. – По правде говоря, я не знаю, что тебе ответить, Хори. – Сейчас даже в большом владении достаточно иметь несколько писцов, – сказал Хори, – но я верю, придет время, когда в Египте потребуется множество грамотных людей. Мы живем в преддверии великой эпохи. – Вот это будет замечательно! – воскликнула Ренисенб. – Вовсе не обязательно, – тихо отозвался Хори. – Почему? – Потому что, Ренисенб, записать десять мер ячменя, сто голов скота или десять полей пшеницы не требует большого труда. Но, возможно, кому-то покажется, будто самое важное уметь написать это, словно существует лишь то, что написано. И тогда те, кто умеет писать, будут презирать тех, кто пашет землю, растит скот и собирает урожай. Тем не менее на самом деле существуют не знаки на папирусе, а поля, зерно и скот. И если все записи и все свитки папируса уничтожить, а писцов разогнать, люди, которые трудятся и пашут, все равно останутся и Египет будет жить. Сосредоточенно глядя на него, Ренисенб медленно произнесла: – Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Только то, что человек видит, может потрогать или съесть, только оно настоящее… Можно написать: «У меня двести сорок мер ячменя», но если на самом деле у тебя их нет, это ничего не значит. Человек может написать ложь. Хори улыбнулся, глядя на ее серьезное лицо. – Ты помнишь, как чинил когда-то моего игрушечного льва? – вдруг спросила Ренисенб. – Конечно, помню. – А сейчас им играет Тети… Это тот же самый лев. – И, помолчав, доверчиво добавила: – Когда Хей ушел в царство Осириса, я была безутешна. Но теперь я вернулась домой и снова буду счастлива и забуду о своей печали – потому что здесь все осталось прежним. Ничто не изменилось. – Ты уверена в этом? Ренисенб насторожилась. – Что ты хочешь сказать, Хори? – Я хочу сказать, что все меняется. Восемь лет – немалый срок. – Все здесь осталось прежним, – твердо повторила Ренисенб. – Тогда, возможно, перемена еще грядет. – Нет, нет! – воскликнула Ренисенб. – Я хочу, чтобы все было прежним. – Но ты сама не та Ренисенб, которая уехала с Хеем. – Нет, та! А если и не та, то скоро буду той. – Назад возврата нет, Ренисенб. Это как при подсчетах, которыми я здесь занимаюсь: беру половину меры, добавляю к ней четверть, потом одну десятую, потом одну двадцать четвертую и в конце концов получаю совсем другое число. – Я та же Ренисенб. – Но к Ренисенб все эти годы что-то добавлялось, и потому она стала совсем другой! – Нет, нет! Вот ты, например, ты остался прежним Хори. – Думай как хочешь, но в действительности это не так. – Да, да, и Яхмос, как всегда, чем-то озабочен и встревожен, а Сатипи по-прежнему помыкает им, и они с Кайт все так же ссорятся из-за циновок и бус, а потом, помирившись, как лучшие подруги, сидят вместе и смеются, и Хенет, как и раньше, бесшумно подкрадывается и подслушивает и жалуется на свою судьбу, и бабушка ворчит на рабынь из-за кусков полотна! Все, все как было! А когда отец вернется домой, он поднимет шум, будет кричать: «Зачем вы это сделали?», «Почему не сделали того?», и Яхмос будет оправдываться, а Себек только посмеется и скажет, что он тут ни при чем, и отец будет потакать Ипи, которому уже шестнадцать лет, так же, как потакал ему, когда тому было восемь, и все останется прежним! – выпалила она на одном дыхании и умолкла, обессиленная. Хори вздохнул и тихо возразил: – Ты не понимаешь, Ренисенб. Бывает зло, которое приходит в дом извне, оно нападает на виду у всех, но есть зло, которое зреет изнутри, и его никто не замечает. Оно растет медленно, день ото дня, пока не поразит все вокруг, и тогда гибели не избежать. Ренисенб смотрела на него, широко раскрыв глаза. Хори говорил как-то странно, словно обращался не к ней, а к самому себе, размышляя вслух. – Что ты хочешь сказать, Хори? – воскликнула она. – От твоих слов мне становится страшно. – Я и сам боюсь. – Но о чем ты говоришь? Какое зло имеешь в виду? Он взглянул на нее и вдруг улыбнулся: – Не обращай внимания, Ренисенб. Я говорил о болезнях, которые поражают плоды. – Как хорошо! – с облегчением вздохнула Ренисенб. – А то уж я подумала… Я сама не знаю, что я подумала. Глава 2 Третий месяц разлива, 4-й день 1 Сатипи, по своему обыкновению, громогласно, на весь дом наставляла Яхмоса: – Ты должен отстаивать свои права. Сколько раз я тебе говорила, что с тобой никто не будет считаться, если ты не можешь постоять за себя. Твой отец велит тебе делать то одно, то другое, то третье, а потом спрашивает, почему ты не выполнил его приказаний. Ты же покорно выслушиваешь его и просишь прощения за то, что не выполнил того, что он велел, хотя, богам известно, сделать то, что он хочет, порой просто невозможно. Твой отец относится к тебе как к безответственному мальчишке! Будто тебе столько же лет, сколько Ипи. – Мой отец никогда не относится ко мне, как к Ипи, – тихо возразил Яхмос. – Разумеется, нет, – с удвоенной яростью переключилась на новую тему Сатипи. – Его безрассудная любовь совсем испортила этого баловня. С каждым днем Ипи наглеет все больше и больше. Слоняется без дела, а стоит дать ему поручение, заявляет, что оно ему не по силам. Безобразие! И все потому, что знает – отец ему потворствует и всегда будет на его стороне. Вам с Себеком следует воспрепятствовать этому. – Что толку? – пожал плечами Яхмос. – От тебя с ума можно сойти, Яхмос, всегда ты так. Никакой твердости характера, словно ты не мужчина. Что бы твой отец ни говорил, ты сразу соглашаешься! – Я очень его люблю. – Правильно, и он этим пользуется. Ты же покорно выслушиваешь его обвинения и просишь прощения за то, в чем вовсе не виноват! Ты должен, когда надо, возражать ему, как это делает Себек. Себек никого не боится. – Да, но вспомни, Сатипи, что мне, а не Себеку отец доверяет вести хозяйство. Отец не полагается на Себека, дела решаю я, а не Себек. – Именно поэтому отцу давно пора сделать тебя совладельцем! Когда он уезжает, ты заменяешь его во всем, даже совершаешь жреческие обряды. Все делаешь ты, и тем не менее никто не считает тебя полноправным хозяином. Этому надо положить конец. Тебе уже немало лет, а на тебя до сих пор смотрят как на мальчишку. – Отец предпочитает быть единовластным владетелем, – с сомнением в голосе возразил Яхмос. – Именно. Ему доставляет удовольствие, что все в этом доме зависят от него и от его прихотей. От этого нам и так нелегко, а будет еще хуже. На сей раз, когда он приедет, ты должен поговорить с ним самым решительным образом. Скажи ему, что требуешь узаконить твое положение и записать это на папирусе. – Он не будет слушать. – А ты заставь его слушать. О, если бы я была мужчиной! Будь я на твоем месте, я бы знала, как поступить! Порой мне кажется, что мой муж не человек, а слизняк. Яхмос вспыхнул. – Ладно, посмотрим, что можно сделать. Быть может, на этот раз мне удастся поговорить с отцом, попросить его… – Не попросить, а потребовать! В конце концов, ты его правая рука. Только на тебя он может положиться в свое отсутствие. Себек чересчур необуздан, твой отец ему не доверяет, а Ипи слишком молод. – Есть еще Хори. – Хори не член семьи. Твой отец ценит его мнение, но правом распоряжаться в своих владениях он облечет только кровного родственника. Вся беда в том, что ты слишком кроток и послушен, – у тебя в жилах не кровь течет, а молоко. Ты не думаешь обо мне и наших детях. Пока твой отец не умрет, мы не займем в доме подобающего нам положения. – Ты презираешь меня, Сатипи, да? – сокрушенно проговорил Яхмос. – Ты выводишь меня из себя. – Ладно, обещаю тебе поговорить с отцом, когда он вернется. Даю слово. – Верю. Только, – еле слышно пробормотала Сатипи, – как ты будешь говорить? Опять будешь вести себя как мышь? 2 Кайт играла с самой младшей из своих детей, крошкой Анх. Девочка только начала ходить, и Кайт стояла на коленях, раскинув руки, и, ласково подбадривая, подзывала дочку к себе. Малышка, неуверенно ковыляя на нетвердых ножках, наконец добралась до материнских объятий. Кайт хотела поделиться с Себеком радостью по поводу успехов крошки Анх, но вдруг заметила, что он, не обращая на нее внимания, сидит, задумавшись и нахмурив свой высокий лоб. – О Себек, ты не смотришь на нас! Скажи своему отцу, маленькая, какой он нехороший, – даже не смотрит, как ты ходишь! – Мне хватает других забот, – раздраженно отозвался Себек. Кайт села на корточки и откинула закрывшие лоб до густых темных бровей пряди волос, за которые хваталась пальчиками Анх. – А что? Разве что-нибудь случилось? – спросила она, не проявляя особого интереса, просто по привычке. – Отец мне не доверяет, – сердито ответил Себек. – Он старый человек, упорно держится нелепых старомодных представлений, будто все должны ему подчиняться, и совсем не считается со мной. – Да, да, это плохо, – покачав головой, пробормотала Кайт. – Если бы у Яхмоса хватило духа поддержать меня, можно было бы образумить отца. Но Яхмос чересчур робок. Он рабски следует любому отцовскому распоряжению. – Да, это правда, – подтвердила Кайт, развлекая ребенка звоном бус. – Когда отец вернется, скажу ему, что я принял собственное решение о том, как поступить с лесом. И что лучше рассчитываться льном, чем маслом. – Ты совершенно прав, я уверена. – Но отец так настаивает на своем, что его не переубедишь. Он станет возмущаться: «Я велел тебе расплачиваться маслом. Все делается не так, когда меня нет. Ты пока еще ничего не смыслишь в делах». Сколько, он думает, мне лет? Он не понимает, что я мужчина в самом расцвете сил, а он уже старик. И когда он отказывается от любой нетрадиционной сделки, мы только проигрываем. Чтобы стать богатым, нужно рисковать. Я смотрю дальше собственного носа и ничего не боюсь, а у моего отца этих качеств нет. Не отрывая глаз от ребенка, Кайт ласково проговорила: – Ты такой храбрый и умный, Себек. – На этот раз, если ему не понравится то, что я сделал, и он опять примется меня ругать, я скажу ему всю правду. И если он не позволит мне поступать по собственному разумению, я уйду. Навсегда. Кайт, которая протянула к ребенку руки, резко повернула голову и застыла в этой позе. – Уйдешь? Куда? – Куда глаза глядят! Мне надоело выслушивать попреки и придирки старика, который чересчур много мнит о себе и не дает мне показать, на что я способен. – Нет, – твердо сказала Кайт. – Нет, говорю я, Себек. Он уставился на нее во все глаза, словно только сейчас заметил ее присутствие. Он так привык к тому, что она лишь вполголоса поддакивает ему, что воспринимал ее как некий убаюкивающий аккомпанемент к своим речам и часто вообще забывал о ее существовании. – Что ты имеешь в виду, Кайт? – Я хочу сказать, что не позволю тебе делать глупости. Все имущество – земля, поля, скот, лес, лен – принадлежит твоему отцу, а после его смерти перейдет нам – тебе, Яхмосу и детям. Если ты поссоришься с отцом и уйдешь из дому, он разделит твою долю между Яхмосом и Ипи – он и так чересчур благоволит к нему. Ипи это знает и часто злоупотребляет благосклонностью отца. Ты не должен играть ему на руку. Если ты поссоришься с Имхотепом и уйдешь, Ипи от этого будет только в выигрыше. Нам нужно думать о наших детях. Себек не сводил с нее глаз. Потом коротко и удивленно рассмеялся. – Никогда не знаешь, чего ожидать от женщины. Вот уж не предполагал, Кайт, в тебе столько решительности. – Не ссорься с отцом, – настойчиво повторила Кайт. – Промолчи. Веди себя благоразумно, потерпи еще немного. – Возможно, ты и права, но ведь могут пройти годы. Пусть отец пока хоть сделает нас совладельцами. – Он не пойдет на это, – покачала головой Кайт. – Он слишком любит говорить, что мы все едим его хлеб, что мы зависим от него и что без него мы бы пропали. Себек взглянул на нее с любопытством. – Ты не очень жалуешь моего отца, Кайт. Но Кайт уже снова занялась делающей попытки ходить Анх. – Иди сюда, родненькая. Смотри, вот кукла. Иди сюда, иди… Себек смотрел на склоненную над ребенком черноволосую голову жены. Потом с тем же озадаченным выражением на лице вышел из дому. 3 Иза послала за своим внуком Ипи. И вскоре Ипи, на красивом лице которого застыла гримаса вечного недовольства, стоял перед ней, и она скрипучим голосом распекала внука, напряженно вглядываясь в него тусклыми глазами. Хотя зрение у старухи порядком ослабело, взгляд ее по-прежнему оставался проницательным. – Что это такое? Что я слышу? То одно не желаешь делать, то другое! Согласен приглядывать за волами, но не хочешь помогать Яхмосу или следить за пахотой? К чему это приведет, если ребенок вроде тебя будет говорить, что он желает и чего не желает делать? – Я не ребенок, – угрюмо возразил Ипи. – Я уже взрослый, и пусть ко мне относятся как к взрослому, а не держат на побегушках, поручая без моего ведома то одно, то другое. И пусть Яхмос мною не командует. Кто он такой, в конце концов? – Он твой старший брат и ведает всеми делами во владении моего сына Имхотепа, когда тот отсутствует. – Яхмос – дурак, недотепа и дурак. Я куда умнее его. И Себек – дурак, хотя и хвастается, как он хорошо соображает. Отец уже велел в письме поручать мне ту работу, которую я сам выберу… – Ничего подобного, – перебила его Иза. – …кормить и поить меня послаще и еще добавил, что ему очень не понравится, если до него дойдут слухи, что я недоволен и что со мной плохо обращаются. Повторив наставления отца, он улыбнулся хитрой, злорадной улыбкой. – Ах ты, негодник! – в сердцах бросила Иза. – Так я и скажу Имхотепу. – Нет, бабушка, ты этого не скажешь. Теперь он улыбался ласково, хотя и чуть нагло. – Только мы с тобой, бабушка, из всего нашего семейства умеем соображать. – Ну и наглец же ты! – Отец всегда поступает, как ты советуешь. Он знает, какая ты мудрая. – Возможно… Пусть так, но я не желаю слышать это от тебя. Ипи засмеялся: – Тебе лучше быть на моей стороне, бабушка. – О чем это ты ведешь речь? – Старшие братья очень недовольны, разве ты не знаешь? Конечно, знаешь. Хенет тебе обо всем докладывает. Сатипи и днем и ночью, как только остается с Яхмосом наедине, убеждает его поговорить с отцом. А Себек просчитался на сделке с лесом и теперь боится, что отец разгневается, когда узнает. Вот увидишь, бабушка, через год-другой отец сделает меня совладельцем и будет во всем слушаться. – Тебя? Младшего из своих детей? – Какое значение имеет возраст? Сейчас вся власть в руках отца, а я единственный, кто имеет власть над ним. – Я запрещаю тебе так говорить! – рассердилась Иза. – Ты у нас умная, бабушка, – тихо продолжал Ипи, – и прекрасно знаешь, что мой отец, несмотря на все его громкие слова, на самом деле человек слабый… И сразу умолк, заметив, что Иза перевела взгляд и смотрит куда-то поверх его головы. Он повернулся и увидел Хенет. – Значит, Имхотеп – человек слабый? – скорбным тоном переспросила Хенет. – Не очень-то ему будет по душе твое мнение о нем. Ипи смущенно рассмеялся. – Но ведь ты не скажешь ему об этом, Хенет. Пожалуйста, Хенет, дай слово, что не скажешь… Милая Хенет… Хенет скользнула мимо него к Изе. И хныкающим голосом, правда, громче, чем обычно, проговорила: – Конечно, не скажу. Тебе ведь хорошо известно, что я всегда стараюсь никому не причинять неприятностей. Я всей душой служу вам и никогда не передаю чужих слов, кроме тех случаев, когда долг обязывает меня сделать это. – Я просто дразнил бабушку, вот и все, – нашелся Ипи. – Так я и объясню отцу. Он знает, что я никогда не скажу такое всерьез. И, коротко кивнув Хенет, вышел из комнаты. – Красивый мальчик, – глядя ему вслед, проронила Хенет. – Красивый и уже совсем взрослый. И какие дерзкие ведет речи! – Опасные, а не дерзкие, – недовольно возразила Иза. – Не нравятся мне его мысли. Мой сын чересчур к нему снисходителен. – Ничего удивительного. Такой симпатичный мальчик. – Судят не по внешности, а по делам, – снова резко проговорила Иза. И потом вдруг добавила: – Хенет, мне страшно. – Страшно? Чего тебе бояться, Иза? Скоро вернется господин, и все встанет на свои места. – Встанет ли? Не знаю. – И, опять помолчав, спросила: – Мой внук Яхмос дома? – Несколько минут назад я видела, как он возвращался домой. – Пойди и скажи ему, что я хочу с ним поговорить. Хенет вышла и, разыскав Яхмоса на прохладной галерее, украшенной массивными, ярко расписанными столбами, передала ему пожелание Изы. Яхмос тотчас поспешил явиться. – Яхмос, Имхотеп со дня на день будет здесь, – сразу приступила к делу Иза. Добродушное лицо Яхмоса осветилось улыбкой. – Я знаю и очень рад этому. – Все готово к его приезду? Дела в порядке? – Я приложил все усилия, чтобы выполнить распоряжения отца. – А как насчет Ипи? Яхмос вздохнул. – Отец слишком к нему благоволит, что может оказаться пагубным для мальчика. – Следует объяснить это Имхотепу. Лицо Яхмоса отразило сомнение. – Я поддержу тебя, – твердо добавила Иза. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/agata-kristi/smert-prihodit-v-konce/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Из-за скудости достоверных сведений из истории Древнего Египта и невозможности их точного датирования история этой страны условно делится на пять периодов – царств: Раннее, Древнее, Среднее, Новое и Позднее. В пределах этих крупных временных отрезков события обозначаются обычно не по столетиям, а по династиям правивших тогда царей – фараонов, списки которых включают тридцать династий. Судя по указаниям, содержащимся в тексте (две тысячи лет до н. э., период XI династии), события, описываемые в романе, можно в целом отнести к эпохе Среднего царства. Начало этой эпохи было смутным временем в истории Древнего Египта: Северный и Южный Египет были разъединены, более того, и Север и Юг были раздроблены на мелкие княжества – номы, и номархи вели между собой борьбу за власть. Преодолеть междоусобицы и воссоединить всю страну удалось лишь в пору правления фараонов XII династии, когда в Египте на время воцарились стабильность и процветание. 2 «Метрополитен» – один из крупнейших музеев мира, основанный в Нью-Йорке в 1870 году и обладающий замечательной коллекцией произведений искусства древних цивилизаций, в том числе египетской. 3 В древнеегипетской религии важное место занимали мифы о загробной жизни. Согласно верованиям египтян, человек состоит из нескольких сущностей, в частности тела, души и невидимого двойника «ка», который рождается и живет вместе с человеком. Чтобы обеспечить вечную жизнь после смерти, следовало сохранить все сущности человека. Тело сохранялось с помощью мумифицирования; пристанищем для «ка» должны были служить усыпальницы (от огромных пирамид у фараонов и знати до скромных гробниц у земледельцев и слуг), в которые помещалось все, что было нужно человеку при жизни. Судьба души человека решалась на суде богов: ее либо пожирало за грехи чудовище, либо она отправлялась в страну блаженства. 4 Подобное семантическое развитие данных слов отражает, по-видимому, существовавшую некогда систему семейно-брачных отношений, при которой допускались браки между кровными родственниками одного поколения. 5 Северные Земли – номы (княжества), расположенные в дельте Нила (Нижний Египет), в отличие от Южных Земель, расположенных в верхнем течении Нила (Верхний Египет). 6 Осирис – одна из важнейших фигур в религии древних египтян, общеегипетский бог сил природы, главный в загробном мире, председательствующий в суде богов при определении участи душ умерших. 7 Лотос – водяная лилия, ассоциировавшаяся у египтян с Нилом, источником жизни. 8 Мак – растение, из семян которого добывается опиум и которое у многих народов является символом забвения, сна или смерти. 9 Папирус – травянистое растение, в изобилии произраставшее в дельте Нила, из стеблей которого в древности изготавливался писчий материал; рукопись на нем также называлась папирусом. 10 Мера – старинная единица измерения сыпучих тел, равная 26,238 литра. 11 Гераклеополь – город на Ниле в Верхнем Египте; в конце Древнего царства был столицей Египта, которая потом переместилась в Фивы.