Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Убийство в доме викария

$ 129.00
Убийство в доме викария
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:129.00 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2008
Просмотры:  33
ОТСУТСТВУЕТ В ПРОДАЖЕ
Убийство в доме викария Агата Кристи Мисс Марпл #1 В этом романе впервые появляется одна из любимых героинь Агаты Кристи – мисс Джейн Марпл. Эта дотошная и обаятельная пожилая леди, проживающая в деревне Сент-Мэри-Мид, способна распутывать самые головоломные ситуации, лишь ненадолго отвлекаясь от вязания и пропалывания сорняков в любимом саду. Первым расследованием мисс Марпл станет убийство полковника Протеро. Слишком многие в деревне мечтали о смерти этого неприятного типа: даже викарий, в доме которого совершено убийство, может попасть под подозрение! Агата Кристи Убийство в доме викария Глава 1 Немалого труда стоило мне выбрать день и час, с которого надо начать рассказ, но я наконец остановил свой выбор на одной из сред, когда мы собрались ко второму завтраку. Беседа в общем не касалась того, о чем я собираюсь рассказать, но все же в ней промелькнуло нечто, оказавшее влияние на последующие события. Разделавшись с куском вареного мяса (надо сказать, на редкость жесткого), который мне пришлось разрезать как хозяину дома, я вернулся на свое место и с горячностью, отнюдь не приличествующей моему сану, заявил, что тот, кто убьет полковника Протеро, поистине облагодетельствует мир. Мой юный племянник, Деннис, тут же выпалил: – Тебе это припомнят, когда найдут старика плавающим в луже крови. Вот и Мэри покажет на тебя, верно, Мэри? Скажет на суде, как ты кровожадно размахивал кухонным ножом! Мэри служит у нас временно, в надежде на лучшее положение и более солидный заработок, – она громко, официальным тоном объявила: «Зелень» – и с воинственным видом брякнула треснутое блюдо под нос Деннису. Моя жена сочувственно спросила: – Он тебя очень замучил? Я не сразу нашелся с ответом, поскольку Мэри вслед за зеленью сунула мне в лицо другое блюдо, с крайне непривлекательными непропеченными клецками. – Благодарю вас, не надо, – сказал я, после чего она грохнула блюдо с клецками на стол и вылетела из комнаты. – Какая я ужасная хозяйка – просто беда, – сказала моя жена, и мне послышались нотки искреннего раскаяния в ее голосе. Я был с ней совершенно согласен. Жену мою зовут Гризельда – имя для жены священнослужителя в высшей степени подходящее[1 - Гризельда – героиня средневековой легенды, с бесконечным терпением и кротостью переносившая все испытания, которым подвергал ее муж, проверяя ее любовь.]. Но на этом все подобающие ее положению качества и исчерпываются. Кротости в ней нет ни капли. Я всегда придерживался мнения, что священнику лучше не жениться. И по сию пору остается тайной, как мне взбрело в голову умолять Гризельду выйти за меня замуж – всего через двадцать четыре часа после нашего знакомства. Как я полагал до того, женитьба – серьезнейший шаг, который требует длительного обдумывания и подготовки, и самое важное в браке – сходство вкусов и склонностей. Гризельда моложе меня почти на двадцать лет. Она поразительно хороша собой и абсолютно не способна серьезно относиться к чему бы то ни было. Она ничего не умеет толком делать, и жить с ней в одном доме – чистое мучение. Весь мой приход для нее что-то вроде цирка или зверинца, созданного ей на потеху. Я попытался сформировать ее ум, но потерпел полную неудачу. И все более и более убеждаюсь в том, что служителю церкви подобает жить в одиночестве. Я не раз намекал на это Гризельде, но она только заливалась смехом. – Дорогая моя, – сказал я, – если бы ты хоть чуточку постаралась... – Да я стараюсь, – откликнулась Гризельда. – Только, знаешь, мне кажется, что чем больше я стараюсь, тем хуже получается. Ничего не поделаешь – я не создана для домашнего хозяйства. Я решила, что лучше бросить все на Мэри, примириться с неудобствами и питаться этой неудобоваримой гадостью. – А о муже ты подумала, радость моя? – укорил я ее и добавил, следуя примеру лукавого, который цитировал Священное писание ради своих целей: – Она устраивает все в доме своем... – Но ведь тебе сказочно повезло: тебя не бросили на растерзание львам, – живо перебила Гризельда. – А то еще и на костер мог бы угодить[2 - Последователи христианского учения, возникшего во второй половине I века в восточных провинциях Римской империи, подвергались в первые века нашей эры жестоким преследованиям со стороны римских императоров.]. Стоит ли поднимать шум из-за невкусной еды и невыметенной пыли с дохлыми осами! Расскажи-ка мне лучше про полковника Протеро. У ранних христиан было одно преимущество – они не додумались еще завести у себя церковных старост[3 - Церковный староста – лицо, ежегодно выбираемое в каждом приходе англиканской и епископальной церкви и ведающее сбором пожертвований и другими мирскими делами прихода.]. – Надутый старый грубиян, – заметил Деннис. – Недаром первая жена от него сбежала. – По-моему, ничего другого ей и не оставалось, – сказала моя жена. – Гризельда! – строго оборвал ее я. – Я не потерплю, чтобы ты говорила подобные вещи. – Ну, милый, – с нежностью сказала жена. – Расскажи мне про него. Из-за чего весь сыр-бор разгорелся? Может, из-за мистера Хоуза, из-за того, что он ежеминутно кланяется, кивает и крестится? Хоуз – мой новый помощник. Он прослужил в нашем приходе чуть больше трех недель, придерживается правил Высокой Церкви[4 - Высокая Церковь – направление в англиканской церкви, придающее большое значение соблюдению ритуалов и авторитету духовенства.] и постится по пятницам. А полковник Протеро – непримиримый противник всех и всяческих ритуалов. – На этот раз – нет. Хотя походя он и об этом упомянул. Нет, все неприятности начались со злосчастной фунтовой бумажки миссис Прайс Ридли. Миссис Прайс Ридли – достойный член нашей общины. Во время ранней обедни в годовщину смерти своего сына она положила в кружку для пожертвований фунтовую банкноту. Позже, читая вывешенную для сведения паствы справку о пожертвованиях, она была поражена в самое сердце тем, что самой крупной банкнотой значилась бумажка в десять шиллингов. Она пожаловалась мне, и я вполне резонно заметил, что она, должно быть, запамятовала. – Мы все уже не так молоды, – добавил я, стараясь как можно тактичнее уладить дело. – Годы берут свое, от этого не уйдешь. Как ни странно, мои слова оказали противоположное действие. Она заявила, что творятся странные вещи и она чрезвычайно удивлена, что я этого не замечаю. После чего миссис Прайс Ридли, как я догадываюсь, явилась с жалобами к полковнику Протеро. Протеро из тех людей, которые обожают скандалить по любому поводу. Он и устроил скандал. К сожалению, для скандала он выбрал среду. А я утром по средам даю уроки в церковной дневной школе, и это превращает меня в комок нервов, так что я до конца дня не могу прийти в себя. – Что ж тут такого – надо же и ему хоть чем-то развлечься, – сказала моя жена с видом праведного и беспристрастного судьи. – Около него никто не увивается, называя его нашим дорогим викарием, и никто ему не дарит жутких расшитых туфель, а к Рождеству – теплых ночных носочков. И жена и дочь на дух его не переносят. Наверно, ему приятно хоть в чем-то почувствовать себя важной персоной. – Но ведь для этого вовсе не обязательно оскорблять других, – не без горячности ответил я. – Мне кажется, он даже не понял, какие выводы можно сделать из его слов. Хочет проверить все церковные счета – на случай растрат. Растрат, так и сказал. Выходит, он думает, будто я прикарманиваю церковные средства! – О тебе никто такого не подумает, мой родной, – сказала Гризельда. – Ты настолько выше всех подозрений, что тебе просто грех не воспользоваться такой возможностью. Вот было бы здорово, если бы ты присвоил пожертвования на миссионерскую работу. Терпеть не могу миссионеров – я их всегда ненавидела. Я уже хотел упрекнуть жену за нехристианские чувства, но тут Мэри внесла полусырой рисовый пудинг. Я попробовал слабо протестовать, но Гризельда заявила, что японцы всегда едят недоваренный рис и от этого у них так хорошо варят мозги. – Попомни мои слова, – сказала она, – если бы ты всю неделю, до самого воскресенья, ел рисовый пудинг, ты произнес бы сногсшибательную проповедь, честное слово. – Боже упаси, – содрогнувшись, ответил я. Затем продолжил: – Протеро зайдет завтра вечером, и мы вместе просмотрим все счета. А сегодня мне нужно закончить свою речь для МКАЦ[5 - Сокращение МКАЦ расшифровывается как Мужская Конгрегация Англиканской Церкви.]. Я тут искал цитату и так зачитался «Реальностью» каноника Ширли, что не успел написать все до конца. А ты сегодня что собираешься делать, Гризельда? – Исполнять свой долг, – сказала Гризельда. – Свой долг супруги пастыря. Чай со сплетнями в половине пятого. – А кого ты пригласила? Гризельда стала перечислять по пальцам, сияя напускной добродетелью: – Миссис Прайс Ридли, мисс Уэзерби, мисс Хартнелл и это чудовище – мисс Марпл. – А мне мисс Марпл даже нравится, – возразил я. – По крайней мере, она не лишена чувства юмора. – Самая жуткая сплетница во всей деревне, – сказала Гризельда. – Всегда знает до мелочей все, что здесь творится, и всегда от всех ждет самого худшего. Как я уже говорил, Гризельда гораздо моложе меня. В моем возрасте люди понимают, что самые худшие ожидания обычно оправдываются. – Меня к чаю не жди, Гризельда! – заявил Деннис. – Ах ты разбойник! – воскликнула Гризельда. Деннис благоразумно спасся бегством, а мы с Гризельдой перешли ко мне в кабинет. – Ума не приложу, кого бы еще позвать, – сказала она, усаживаясь на мой письменный стол. – Может, доктора Стоуна и мисс Крэм? И еще, пожалуй, миссис Лестрэндж. Между прочим, я к ней вчера заходила и не застала ее. Да, миссис Лестрэндж надо непременно позвать к чаю. Она такая таинственная – приехала, сняла дом в деревне и носа из него не кажет, а? Сразу приходят в голову детективы. Представляешь: «Кто была эта таинственная дама с бледным и прекрасным лицом? Что таилось в ее прошлом? Никто не ведал. В ней было нечто роковое». По-моему, доктор Хэйдок что-то про нее знает. – Ты читаешь слишком много детективов, – кротко заметил я. – А ты-то сам? – парировала она. – Я вчера весь дом перевернула, искала «Пятно на лестнице», пока ты писал тут проповедь. Наконец прихожу спросить тебя, не попадалась ли тебе эта книга, и что я вижу? У меня хватило совести покраснеть. – Да я просто нечаянно на нее наткнулся. Потом какая-то фраза случайно попалась мне на глаза, и... – Знаю я эти случайные фразы, – сказала Гризельда. И напыщенно произнесла, словно читая по книге: – «И тут случилось нечто поразительное – Гризельда встала, прошла через всю комнату и нежно поцеловала своего пожилого мужа». Сказано – сделано. – Это и вправду «нечто поразительное»? – спросил я ее. – Ты еще спрашиваешь, – ответила Гризельда. – Ты хоть понимаешь, Лен, что я могла выйти замуж за министра, за баронета[6 - Баронет – в Англии носитель низшего наследственного дворянского титула.], за процветающего дельца, за трех младших офицеров и бездельника с изысканными манерами, а вместо этого выбрала тебя? Разве это не поразило тебя в самое сердце? – Тогда – поразило, – признался я. – Я частенько задумывался, почему ты так поступила. Гризельда залилась смехом. – А потому, что почувствовала себя совершенно неотразимой, – прошептала она. – Остальные мои кавалеры считали, что я просто чудо, и, разумеется, для каждого из них я была бы отличной женой. Но для тебя я – воплощение всего, что ты не любишь и не одобряешь, и все же ты не мог передо мной устоять. Мое тщеславие просто не выдержало этого. Знаешь, куда приятнее, когда тебя втайне обожают, сознавая, что это грех, чем когда тобой гордятся и выставляют напоказ. Я доставляю тебе кучу неудобств, я непрерывно тебя шокирую, и, несмотря ни на что, ты любишь меня до безумия. Ты меня любишь до безумия, а? – Разумеется, я к тебе очень привязан, дорогая. – Вот как! Лен, ты меня обожаешь. Помнишь, как я осталась в городе, а тебе послала телеграмму, и ты ее не получил, потому что сестра почтмейстерши разрешилась двойней и она забыла ее передать? Ты потерял голову, принялся звонить в Скотленд-Ярд и вообще устроил жуткий переполох. Есть вещи, вспоминать о которых бывает весьма неприятно. В упомянутом случае я действительно вел себя довольно глупо. Я сказал: – Извини, дорогая, но я хотел бы заняться своей речью для МКАЦ. Гризельда страдальчески вздохнула, взъерошила, потом снова пригладила мои волосы и сказала: – Ты меня недостоин. Нет, правда! Закручу роман с художником. Клянусь, что закручу. Представляешь себе, какие сплетни пойдут по всему приходу? – Их и без того предостаточно, – мягко заметил я. Гризельда расхохоталась, послала мне воздушный поцелуй и выпорхнула через застекленную дверь. Глава 2 Нет, с Гризельдой решительно нет никакого сладу! После ленча я встал из-за стола в прекрасном настроении, чувствуя, что готов написать действительно вдохновенное обращение к Мужской Конгрегации Англиканской Церкви. И вот никак не могу сосредоточиться и места себе не нахожу. Когда я, успокоившись, собрался было приступить к работе, в кабинет словно ненароком забрела Летиция Протеро. Я не случайно употребил слово «забрела». Мне приходилось читать романы, в которых молодые люди едва не лопаются от бьющей через край энергии – joie de vivre – волшебной жизнерадостной юности... Но мне лично почему-то попадаются молодые создания, скорее напоминающие бесплотные призраки. В этот день Летиция особенно напоминала тень. Она очень хорошенькая девушка, высокая, светленькая, но какая-то неприкаянная. Она забрела ко мне, рассеянно стащила с головы желтый беретик и с отсутствующим видом пробормотала: – А! Это вы... От Старой Усадьбы идет тропа через лес, прямо к нашей садовой калитке, поэтому гости по большей части проходят в эту калитку и прямо к двери кабинета – дорогой в обход идти далеко, – и только ради того, чтобы войти с парадного входа. Появление Летиции меня не удивило, но ее поведение вызвало легкую досаду. Если ты идешь в дом священника, стоит ли удивляться, увидев самого священника? Она вошла и упала словно подкошенная в одно из больших кресел. Подергала себя непонятно для чего за прядку волос, уставилась в потолок. – А Денниса тут у вас нет? – Я его не видел после ленча. По-моему, он собирался идти играть в теннис на ваших кортах. – А-а... – протянула Летиция. – Лучше бы он не ходил. Там ни души нету. – Он сказал, что вы его пригласили. – Может, и пригласила. Только в пятницу. А сегодня вторник. – Среда, – сказал я. – Ой! Кошмар. Значит, я в третий раз позабыла, что меня звали на ленч. Впрочем, это ее не особенно беспокоило. – А где Гризельда? – Я думаю, вы найдете ее в мастерской в саду, она позирует Лоуренсу Реддингу. – У нас тут из-за него такая склока разгорелась, – сказала Летиция. – Сами знаете, какой у меня папочка. Жуткий папочка. – Какая скло... то есть о чем вы говорите? – спросил я. – Да все из-за того, что он меня пишет. А папочка узнал. Интересно, почему это я не имею права позировать в купальном костюме? На пляже в нем быть можно, а на портрете нельзя? Летиция помолчала, потом снова заговорила: – Чепуха какая-то – отец, видите ли, отказывает молодому человеку от дома. Мы с Лоуренсом прямо обалдели. Я буду ходить сюда, к вам в мастерскую, можно? – Нельзя, дорогая моя, – сказал я. – Если ваш отец запретил – нельзя. – Ox, боже ты мой, – вздохнула Летиция. – Вы все как сговорились, сил моих нет! Издергана. До предела. Если бы у меня были деньги, я бы сбежала, а без денег куда денешься? Если бы папочка, как порядочный человек, приказал долго жить, у меня бы все устроилось. – Летиция, такие слова говорить не следует. – А что? Если он не хочет, чтобы я ждала его смерти, пусть не жадничает, как последний скряга. Неудивительно, что мама от него ушла. Знаете, я много лет думала, что она умерла. А тот молодой человек, к которому она ушла, – он что, был симпатичный? – Это случилось до того, как ваш отец приехал сюда. – Интересно, как у нее все сложилось? Я уверена, что Анна вот-вот закрутит с кем-нибудь роман. Анна меня ненавидит – нет, обращается нормально, но ненавидит. Стареет, и ей это не по вкусу. В таком возрасте и срываешься с цепи, сами знаете. Хотел бы я знать: неужели Летиция собирается до вечера сидеть у меня в кабинете? – Вам мои граммофонные пластинки не попадались? – спросила она. – Нет. – Вот тоска! Я их где-то забыла. И собака куда-то сбежала. Часики тоже, наручные, – только они все равно не ходят. Ох, спать хочется! Не пойму отчего – я встала только в одиннадцать. Жизнь так изматывает, правда? Господи! Надо идти. В три часа мне покажут раскоп, который сделал доктор Стоун. Я взглянул на часы и заметил, что уже без двадцати пяти четыре. – Ой! Не может быть! Кошмар. Ждут ли они меня или уже ушли? Надо пойти посмотреть... Она встала и побрела из комнаты, бросив через плечо: – Вы скажете Деннису, ладно? Я механически ответил «да», а когда понял, что не имею представления, что именно надо сказать Деннису, было уже поздно. Но, поразмыслив, я решил, что это, вероятно, не имело никакого значения. Я задумался о докторе Стоуне – это был знаменитый археолог, недавно он остановился в гостинице «Голубой Кабан» и начал раскопки на участке, входящем во владения полковника Протеро. Они с полковником уже несколько раз спорили не на шутку. Забавно, что он пригласил Летицию посмотреть на раскопки. А ведь Летиция Протеро довольно остра на язычок. Интересно, поладит ли она с секретаршей археолога, мисс Крэм. Мисс Крэм – пышущая здоровьем особа двадцати пяти лет, шумная, румяная, переполнена до краев молодой жизненной энергией, и рот у нее полон зубов – кажется, их там даже больше положенного. В деревне мнения разделились: одни считают, что она такая же, как все, другие – что эта молодая особа строгих правил, которая намерена при первой же возможности сделаться миссис Стоун. Она полная противоположность Летиции. Насколько я понимал, жизнь в Старой Усадьбе действительно текла не очень счастливо. Полковник Протеро женился второй раз лет пять тому назад. Вторая миссис Протеро отличалась замечательной, хотя несколько необычной красотой. Я и раньше догадывался, что у нее не очень хорошие отношения с падчерицей. Меня прервали еще раз. На этот раз пришел мой помощник, Хоуз. Он хотел узнать подробности моего разговора с Протеро. Я сказал, что полковник посетовал на его «католические пристрастия»[7 - Имеется в виду страсть к обрядам, отличающая католическое направление в христианском вероучении, на которые тратятся довольно внушительные средства.], но что цель его визита была иная. Со своей стороны, я тоже выразил протест и недвусмысленно дал ему понять, что придется следовать моим указаниям. В общем, Хоуз принял мои замечания вполне мирно. Когда он ушел, я стал переживать оттого, что не могу относиться к нему теплее. Я глубоко убежден, что истинному христианину не подобает испытывать такие безотчетные симпатии и антипатии к своим ближним. Я вздохнул, заметив, что стрелки часов на письменном столе показывают без четверти пять, что на самом деле означало половину пятого, и прошел в гостиную. Четыре мои прихожанки сидели там, держа в руках чашки с чаем. Гризельда восседала за чайным столом, стараясь держаться как можно естественнее в этом обществе, но сегодня это ей удавалось хуже, чем обычно. Я всем по очереди пожал руки и сел между мисс Марпл и мисс Уэзерби. Мисс Марпл – седовласая старая дама с необыкновенной приятностью в манерах, а мисс Уэзерби – неиссякаемый источник злословия. Мисс Марпл, безусловно, гораздо опаснее. – Мы тут как раз говорили о докторе Стоуне и мисс Крэм, – сладким как мед голоском сказала Гризельда. У меня в голове промелькнули дурацкие стишки, которые сочинил Деннис: «Мисс Крэм даст фору всем». Меня обуревало невесть откуда накатившее желание произнести эту строчку вслух и посмотреть, что будет, но, к счастью, я совладал с собой. Мисс Уэзерби выразительно сказала: – Порядочные девушки так не поступают, – и неодобрительно поджала тонкие губы. – Как не поступают? – спросил я. – Не идут в секретарши к холостому мужчине, – сказала мисс Уэзерби замогильным голосом. – О, дорогая моя, – сказала мисс Марпл. – По-моему, женатые куда хуже. Вспомните бедняжку Молли Картер. – Конечно, женатые мужчины, вырвавшись из дома, ведут себя из рук вон плохо, – согласилась мисс Уэзерби. – И даже когда живут дома, с женой, – негромко заметила мисс Марпл. – Помнится... Я поспешил прервать эти небезопасные воспоминания. – Помилуйте, – сказал я. – В наше время девушка вольна поступить на службу, как и мужчина. – И выехать за город? И остановиться в той же гостинице? – сурово произнесла миссис Прайс Ридли. Мисс Уэзерби шепнула мисс Марпл: – Спальни на одном этаже... Мисс Хартнелл, дама закаленная и жизнерадостная – бедняки боятся ее как огня, – заявила громогласно и энергично: – Бедняга не успеет оглянуться, как его опутают по рукам и ногам. Он же простодушнее нерожденного дитяти, это сразу видно. Удивительно, куда нас иногда заводят привычные выражения! Ни одна из присутствующих дам и помыслить не могла о том, чтобы вслух упомянуть о каком-нибудь младенце, покуда он не заагукает в колыбельке, выставленный всем на обозрение. – Позорище – иначе не скажешь, – продолжала мисс Хартнелл с присущей ей «тактичностью». – Он же на добрых двадцать пять лет старше ее! Три женских голоса наперебой, словно стараясь заглушить эту неловкую фразу, заговорили хором и невпопад о пикнике для мальчиков из хора, о неприятном случае на последнем митинге матерей, о сквозняках в церкви. Мисс Марпл смотрела на Гризельду ласково сияющими глазами. – А может, мисс Крэм просто нравится интересная работа? – сказала моя жена. – И доктор Стоун для нее всего лишь руководитель. Ответом было полное молчание. Все четыре дамы были явно с ней не согласны. Тишину нарушила мисс Марпл; погладив Гризельду по руке, она сказала: – Душечка, вы так молоды. Молодость так неопытна и доверчива! Гризельда возмущенно отпарировала, что она вовсе не так уж неопытна и доверчива. – Естественно, – продолжала мисс Марпл, пропустив возражения мимо ушей, – вы всегда думаете обо всех только самое хорошее. – А вы действительно считаете, что она хочет выскочить замуж за этого лысого зануду? – Насколько я понимаю, в средствах он не стеснен, – сказала мисс Марпл. – Разве что характер у него вспыльчивый. Вчера он повздорил с полковником Протеро. Все дамы навострили уши. – Полковник Протеро назвал его неучем. – Полковник Протеро мог сказать такую чепуху, это в его духе, – заметила миссис Прайс Ридли. – Совершенно в его духе, только я не уверена, что это такая уж чепуха, – сказала мисс Марпл. – Помните ту женщину – вроде бы из общества социального обеспечения, – собрала пожертвования по подписке и как в воду канула. Оказалось, что она не имела к этому обществу никакого отношения. Мы все привыкли верить людям на слово – слишком уж мы доверчивы. Вот уж не подумал бы, что мисс Марпл страдает доверчивостью. – Там был еще какой-то шум из-за молодого человека, художника – мистера Реддинга, не так ли? – спросила мисс Уэзерби. Мисс Марпл кивнула: – Полковник Протеро отказал ему от дома. Кажется, он писал Летицию в купальном костюме. – А я с самого начала видела, что между ними что-то есть, – сказала миссис Прайс Ридли. – Молодой человек слишком увивался вокруг нее. Жаль, что у девушки нет родной матери. Мачеха никогда ее не заменит. – Я бы этого не сказала, – вмешалась мисс Хартнелл. – Миссис Протеро старается как может. – Девушки всегда себе на уме, – посетовала миссис Прайс Ридли. – Настоящий роман, правда? – сказала сентиментальная мисс Уэзерби. – Он такой красивый! – Но распущенный, – бросила мисс Хартнелл. – А чего еще ждать? Художник! Париж! Натурщицы! И... и всякое такое! – Писал ее в купальном костюме, – заметила миссис Прайс Ридли. – Такая распущенность. – Он и мой портрет пишет, – сказала Гризельда. – Но ведь не в купальном костюме, душечка, – сказала мисс Марпл. – Вы совершенно правы... зачем он вообще нужен... – заявила Гризельда. – Шалунья! – сказала мисс Хартнелл, у которой хватило чувства юмора, чтобы понять шутку. Остальные дамы были слегка шокированы. – Милая Летиция уже рассказала вам об этих неприятностях? – обратилась ко мне мисс Марпл. – Мне? – Ну да. Я видела, как она прошла садом и повернула к двери вашего кабинета. От мисс Марпл ничто не укроется. Возделывание клумб – превосходная дымовая завеса, а привычка наблюдать за птичками в сильный бинокль оказывается как нельзя более кстати[8 - Наблюдение за жизнью птиц считается национальным увлечением англичан.]. – Да, она об этом упомянула, – признался я. – У мистера Хоуза был очень встревоженный вид, – добавила мисс Марпл. – Надеюсь, он не переутомился на работе. – Ах! – живо воскликнула мисс Уэзерби. – Совсем из головы вылетело! У меня есть для вас новость. Я видела, как доктор Хэйдок выходил из дома миссис Лестрэндж. Все переглянулись. – Может, ей нездоровилось, – сказала миссис Прайс Ридли. – В таком случае болезнь настигла ее внезапно, – сказала мисс Хартнелл. – Я видела, как она расхаживает по саду в три часа дня, и с виду – здоровехонька. – Должно быть, они давно знакомы с доктором Хэйдоком, – сказала миссис Прайс Ридли. – Сам-то он об этом помалкивает. – Да, любопытно, – сказала мисс Уэзерби. – Он об этом ни словечка не обронил. – Если хотите знать... – начала Гризельда тихим и таинственным голосом. Все наклонились к ней, заинтригованные до крайности. – Мне все доподлинно известно. Ее муж был миссионером. Жуткая история. Его съели, представляете себе? Буквально съели. А ее заставили стать главной женой их вождя. Доктор Хэйдок спас ее – он там был, в экспедиции. На некоторое время возникло всеобщее замешательство, а потом мисс Марпл сказала с упреком, но не сдержав ласковой улыбки: «Какая шалунья!» Она похлопала Гризельду по руке и наставительно заметила: – Очень неразумно, моя душечка. Когда выдумываешь небылицы, люди непременно им верят. А это может вызвать осложнения. В гостиной явно повеяло холодком. Две дамы встали и начали прощаться. – Интересно, есть ли что-нибудь между Реддингом и Летицией Протеро, – сказала мисс Уэзерби. – Мне кажется это вполне вероятным. А как вам кажется, мисс Марпл? Мисс Марпл призадумалась. – Я бы этого не сказала. Только не Летиция. По-моему, тут замешано совсем иное лицо. – Но полковник Протеро считает... – Я всегда замечала, что он человек недалекий, – сказала мисс Марпл. – Из тех упрямцев, которые если что заберут себе в голову, то нипочем от этого не отступятся. Помните Джо Бакнелла, прежнего хозяина «Голубого Кабана»? Сколько шуму было из-за того, что его дочка якобы встречалась с молодым Бейли. А на самом-то деле это была его жена, негодница этакая! Говоря это, она смотрела прямо на Гризельду, и меня вдруг охватило возмущение, с которым я не сумел совладать. – Вам не кажется, мисс Марпл, – сказал я, – что все мы слишком склонны злословить о ближних своих? Добродетель не мыслит злого, как вы знаете. Можно причинить неисчислимый вред, позволяя себе болтать глупости и распускать злостные сплетни. – Дорогой викарий, – ответила мисс Марпл, – вы человек не от мира сего. Боюсь, что человеческая натура, за которой мне довелось наблюдать столь долгое время, не так совершенна, как хотелось бы. Конечно, праздная болтовня – это дело грешное и недоброе, но ведь она так часто оказывается правдой, не так ли? Эта последняя, парфянская стрела попала в цель[9 - Парфянская стрела – враждебный выпад напоследок, перед уходом; по преданию, парфяне, жители древнего царства на юго-востоке Каспийского моря, симулируя отступление, заманивали врагов в ловушку и осыпали их стрелами.]. Глава 3 – Гадкая старая сплетница! – сказала Гризельда, как только за ней затворилась дверь. Она скорчила гримаску вслед уходящим гостьям, взглянула на меня и рассмеялась. – Лен, неужели ты и вправду думаешь, что у меня роман с Лоуренсом Реддингом? – Что ты, милая, конечно, нет! – Но ты же подумал, что мисс Марпл намекает на это. И ринулся меня защищать – это было великолепно! Ты был похож на разъяренного тигра! Я на минуту почувствовал себя крайне смущенным. Служителю англиканской церкви отнюдь не подобает подавать повод к тому, чтобы его сравнивали с разъяренным тигром. – Я почувствовал, что в этом случае просто обязан выразить протест, – ответил я. – Но, Гризельда, мне бы хотелось, чтобы ты все же выбирала слова и думала, о чем говоришь. – Это ты про историю с людоедами? – спросила она. – Или про то, что Лоуренс рисует меня нагишом? Знали бы они, что он пишет меня в теплом плаще с высоченным меховым воротником – в таком одеянии можно с чистой совестью идти в гости к самому папе римскому: не видно ни кусочка грешной плоти! Честно говоря, все у нас так чисто, что просто диву даешься. Лоуренс ни разу не попытался за мной поухаживать – никак не пойму, в чем тут дело. – Он знал, что ты замужняя женщина, вот и... – Лен, только не притворяйся, что ты только что вылез из Ноева ковчега![10 - Ноев ковчег – согласно Библии (Ветхий Завет, Книга Бытия, 5—10), судно, которое по велению Бога построил патриарх Ной и в котором он с семьей и животными спасся от Всемирного потопа, чтобы заселить мир заново.] Ты отлично знаешь, что очаровательная молодая женщина, у которой пожилой муженек, для молодого человека просто дар небесный. Тут есть какая-то особая причина, а вовсе не недостаток привлекательности – чего-чего, а этого мне не занимать. – Но разве ты хочешь, чтобы он соблазнил тебя? – Н-н-нет, – сказала она, помедлив чуть дольше, чем мне бы хотелось. – Если он влюблен в Летицию Протеро... – Мисс Марпл в это не верит. – Мисс Марпл могла и ошибиться. – Она всегда права. Такие закоренелые старые сплетницы никогда не ошибаются. – Гризельда на минуту умолкла, потом спросила, взглянув на меня искоса: – Ты мне веришь, правда? То есть что у нас с Лоуренсом ничего нет? – Моя милая Гризельда, – ответил я. – Верю, как самому себе. Моя жена подбежала и поцеловала меня. – Если бы только ты не был таким простачком! Тебя же ничего не стоит обвести вокруг пальца! Ты готов поверить всему, что бы я ни сказала. – А как же иначе? Только, милая, постарайся следить за тем, что ты говоришь, не давай воли своему язычку. У этих дам нет ни малейшего чувства юмора, помни об этом, они все принимают всерьез. – Я знаю, чего им не хватает, – сказала Гризельда. – Надо бы им самим обзавестись какими-нибудь грешками, тогда у них не останется времени вынюхивать повсюду чужие. С этими словами она вышла из комнаты, а я взглянул на часы и без промедления отправился с визитами, которые должен был нанести еще утром. Вечерняя служба в среду, как всегда, собрала немного прихожан, но когда я, разоблачившись в ризнице, вышел в опустевшую церковь, то у одного из витражей приметил одинокую женскую фигуру. У нас замечательные старинные цветные витражи в окнах, да и сам храм заслуживает того, чтобы на него посмотреть. Заслышав мои шаги, женщина обернулась, и я узнал миссис Лестрэндж. Мы оба молчали, пока я не сказал: – Надеюсь, вам понравилась наша церковь. – Я любовалась витражом, – ответила она. Она говорила приятным, низким, хорошо поставленным голосом, четко произнося слова. – Очень жаль, что я вчера не застала вашу жену, – добавила она. Мы еще несколько минут поговорили о нашей церкви. Было очевидно, что она человек высокой культуры, знакомый с историей церкви и церковной архитектурой. Мы вместе вышли и пошли по дороге, которая проходила мимо ее коттеджа и вела к моему дому. Когда мы подошли к ее калитке, она приветливо сказала: – Не хотите ли зайти? Мне интересно, что вы скажете о том, как я все здесь устроила. Я принял приглашение. Коттедж «Маленькая калитка» принадлежал раньше полковнику, служившему в Индии, и я поневоле почувствовал облегчение, увидев, что медные столики и бирманские идолы исчезли. Теперь домик был обставлен просто, но с самым изысканным вкусом. В нем воцарился дух гармонии и покоя. Но я никак не мог взять в толк, что привело такую женщину, как миссис Лестрэндж, в Сент-Мэри-Мид. Этот вопрос с каждым днем мучил меня все больше. Она была светской женщиной до мозга костей и тем не менее решилась похоронить себя в нашей деревенской глуши. При ясном свете, озарявшем гостиную, я смог впервые рассмотреть ее как следует. Она была очень высокого роста. Волосы золотистые, с рыжеватым оттенком. Брови и ресницы темные – то ли от природы, то ли подкрашены – об этом мне трудно судить. Если она и подкрашивала их слегка, как мне показалось, то делала это артистически. В ее лице, когда оно было спокойно, было что-то от сфинкса[11 - Сфинкс – человек, чье поведение или облик указывает на загадочность и глубину его характера; в Древнем Египте сфинкс – каменное изваяние лежащего льва с человеческой головой; в древнегреческой мифологии – крылатое существо с туловищем льва или собаки и головой и грудью женщины.], а глаза у нее были совершенно необыкновенные, я ни у кого таких не видел – они казались почти золотыми. Одета она была безукоризненно и держалась с непринужденностью, обнаруживавшей отличное воспитание, но все же в ней сквозило что-то, не совпадавшее с этим образом, и это меня смущало. Сразу чувствовалось, что она окружена тайной. Мне вспомнилось слово, которое сказала Гризельда: роковая. Глупость, конечно, и все же – так ли уж это глупо? Мне пришла в голову непрошеная мысль: «Эта женщина ни перед чем не остановится». Мы беседовали о самых обычных вещах – о картинах, книгах, старых соборах. Но я никак не мог отделаться от ощущения, что миссис Лестрэндж хотела сказать мне что-то еще – не то, о чем мы говорили. Несколько раз я ловил ее взгляд, устремленный на меня со странной робостью, как будто она никак не могла собраться с духом и решиться на что-то. Она старалась вести беседу только на отвлеченные темы. Ни разу не упомянула мужа, друзей или родных. Но из ее глаз ни на минуту не исчезало странное выражение, словно мольба о помощи. Казалось, ее глаза вопрошают: «Можно ли вам все сказать? Я так этого хочу. Неужели вы не поможете мне?» Но это выражение постепенно угасло – быть может, я просто вообразил себе все это. Я почувствовал, что мной начинают тяготиться. Встал и распрощался. Выходя из комнаты, я оглянулся и поймал ее пристальный, недоуменный, мучительный взгляд. Повинуясь внезапному наитию, я вернулся: – Если я могу вам чем-то помочь... Она нерешительно проговорила: – Вы очень добры... Мы оба смолкли. Потом она сказала: – Я сама не знаю. Это очень сложно. Нет, я думаю, что мне уже никто не поможет. Но благодарю вас за участие. Видимо, она приняла окончательное решение, и мне оставалось только одно – уйти. Но, уходя, я не мог отделаться от сомнений. Здесь, в Сент-Мэри-Мид, мы не привыкли к роковым тайнам. В подтверждение тому я подвергся нападению, едва успел затворить калитку. Мисс Хартнелл умеет мастерски налетать на вас и отрезать все пути к отступлению. – Я вас видела! – возопила она с тяжеловесной игривостью. – И я просто вне себя от любопытства. Теперь-то вы нам все откроете! – О чем это? – О загадочной особе! Она вдова или у нее есть муж? – Простите, ничего не могу сказать. Она мне не говорила. – Что за странность! Она непременно должна была об этом упомянуть, хотя бы ненароком. Можно подумать, будто что-то заставляет ее молчать, вам не кажется? – Честно говоря, нет. – Ах! Милая мисс Марпл верно сказала, что вы человек не от мира сего, дорогой викарий. Скажите, а с доктором Хэйдоком она давно знакома? – Она об этом не говорила, ничего не могу сказать. – Вот как? А о чем же вы вообще разговаривали, если не секрет? – О картинах, музыке, книгах, – честно перечислил я. Мисс Хартнелл, для которой любой разговор ограничивается перемыванием чужих косточек, взглянула на меня подозрительно и недоверчиво. Пока она собиралась с мыслями, я воспользовался этой паузой, пожелал ей доброй ночи и быстро зашагал прочь. Я навестил прихожан в деревне и вернулся домой через садовую калитку, пробравшись мимо опасной засады, которая могла поджидать меня в саду мисс Марпл, хотя и не представлял себе, как до нее могли бы дойти новости о моем посещении миссис Лестрэндж – это было выше человеческих возможностей. Запирая калитку, я подумал, что надо бы заглянуть в сарайчик, который использовал молодой Лоуренс Реддинг за неимением мастерской, и поглядеть своими глазами на портрет Гризельды. Я и представить себе не мог, что в мастерской кто-то есть. Оттуда не доносилось ни звука, а мои шаги заглушала трава. Я открыл дверь и застыл на пороге, совершенно огорошенный. В мастерской оказались двое: мужчина, обняв женщину, страстно ее целовал. Эти двое были художник Лоуренс Реддинг и миссис Протеро. Я поспешно отступил и скрылся в своем кабинете. Там я уселся в кресло, вытащил свою трубку и принялся обдумывать увиденное. Это открытие поразило меня как гром с ясного неба. Особенно после сегодняшнего разговора с Летицией: я был в полной уверенности, что между ней и молодым человеком зародились какие-то отношения. Более того, я был убежден, что она и сама так думает. И я готов был дать голову на отсечение, что она не догадывается о чувствах художника к ее мачехе. Пренеприятнейший переплет! Я поневоле отдал должное мисс Марпл. Она-то не дала себя провести и достаточно точно представляла истинное положение вещей. Я абсолютно неверно истолковал красноречивый взгляд, который она бросила на Гризельду. Мне самому и в голову бы не пришло подозревать миссис Протеро. Было в ней что-то от жены Цезаря, которая выше подозрений[12 - Пословица «Жена Цезаря должна быть выше подозрений» восходит к фразе, приписываемой римскому политическому деятелю, полководцу и писателю Гаю Юлию Цезарю (100—44 до н. э.), который развелся со своей женой Помпеей, оказавшейся замешанной в скандале.], – спокойная, очень замкнутая. В такой женщине ни за что не заподозришь склонности к сильным чувствам. Когда мои размышления дошли до этого места, в дверь кабинета постучали. Я встал и подошел к двери. За ней стояла миссис Протеро. Я отворил дверь, и она вошла, не дожидаясь приглашения. Миссис Протеро прошла через комнату и без сил опустилась на диван: ей явно не хватало воздуха. Было такое впечатление, что передо мной сидел совершенно незнакомый мне человек. Спокойная, замкнутая женщина исчезла. На ее месте было загнанное, задыхающееся существо. Впервые я оценил ее красоту. Она была шатенка с бледным лицом и очень глубоко посаженными серыми глазами. Сейчас она раскраснелась, грудь ее вздымалась. Казалось, статуя внезапно стала живой женщиной. Я даже заморгал от этого превращения, как от яркого света. – Я решила, что мне лучше к вам зайти, – сказала она. – Вы... вы сейчас видели? Я кивнул. Она сказала тихо и спокойно: – Мы любим друг друга... Даже сейчас, в минуту растерянности и отчаяния, она не смогла сдержать легкую улыбку. Улыбку женщины, которая видит нечто чудесное, преисполненное красоты. Я молча ждал, и она поспешила спросить: – Должно быть, вам это кажется страшным грехом? – Как вы думаете, миссис Протеро, разве может быть иначе? – Нет-нет, я другого и не ждала. Я продолжал, стараясь говорить как можно мягче: – Вы замужняя женщина... Она прервала меня: – О! Я знаю, знаю. Неужели вы думаете, что я не говорила себе это сотни раз! Я же совсем не безнравственная женщина, нет. И у нас все не так – не так, как вы могли бы подумать. – Рад это слышать, – строго сказал я. Она спросила с некоторой опаской: – Вы собираетесь сказать моему мужу? Я довольно сухо ответил: – Почему-то принято считать, что служитель церкви не способен вести себя как джентльмен. Это не соответствует истине. Она поблагодарила меня взглядом. – Я так несчастна. О, я бесконечно несчастна! Я так больше жить не могу. Просто не могу! И я не знаю, что мне делать. – Голос ее зазвенел, словно она боролась с истерикой. – Вы себе не представляете, как я живу. С Люциусом я была несчастна с самого начала. Ни одна женщина не может быть счастливой с таким человеком. Я хочу, чтобы он умер... Это ужасно, но я желаю ему смерти... Я в полном отчаянии... Говорю вам, я готова на все... Она вздрогнула и посмотрела в сторону двери. – Что это? Мне показалось или там кто-то есть? Наверно, это Лоуренс. Я прошел к двери, которую, как оказалось, позабыл затворить. Вышел, выглянул в сад, но там никого не было. Но я был почти уверен, что тоже слышал чьи-то шаги. Хотя, может быть, она мне это внушила. Когда я вошел в кабинет, она сидела, наклонившись вперед и уронив голову на руки. Это было воплощение отчаяния и безнадежности. Она еще раз повторила: – Я не знаю, что мне делать. Что делать? Я подошел и сел рядом. Я говорил то, что мне подсказывал долг, и пытался произносить эти слова убедительно, но все время чувствовал, что моя совесть нечиста: я же сам этим утром объявил своим домашним, что мир станет лучше без полковника Протеро. Но я больше всего настаивал на том, чтобы она не принимала поспешных решений. Оставить дом, оставить мужа – это слишком серьезный шаг. Едва ли мне тогда удалось ее убедить. Я прожил достаточно долго и знал, что уговаривать влюбленных практически бессмысленно, но думаю, что мои увещевания хоть немного ее утешили и приободрили. Собравшись уходить, она поблагодарила меня и пообещала подумать над моими словами. И все же после ее ухода я чувствовал большое беспокойство. Я понял, что до сих пор совершенно не знал характера Анны Протеро. Теперь я видел воочию женщину, доведенную до крайности; такие, как правило, не знают удержу, когда ими владеет сильное чувство. А она была отчаянно, безумно влюблена в Лоуренса Реддинга, который на несколько лет моложе ее. Мне это не нравилось. Глава 4 У меня совершенно вылетело из головы, что мы пригласили к обеду Лоуренса Реддинга. Когда вечером Гризельда прибежала и отчитала меня за то, что до обеда всего две минуты, а я не готов, я, по правде сказать, сильно растерялся. – Я думаю, все пройдет хорошо, – сказала Гризельда мне вслед, когда я поднимался наверх. – Я подумала над тем, что ты сказал за завтраком, и постаралась сочинить что-нибудь вкусненькое. Кстати, позволю себе заметить, что наша вечерняя трапеза подтвердила самым наглядным образом печальное открытие Гризельды: когда она старается заниматься хозяйством, все действительно идет гораздо хуже. Меню было составлено роскошное, и Мэри, казалось, получала какое-то нездоровое удовольствие, со злостной изобретательностью чередуя полусырые блюда с безбожно пережаренными. Правда, Гризельда заказала устрицы, которые, как могло показаться, находятся вне досягаемости любой неумехи – ведь их подают сырыми, – но их нам тоже не довелось отведать, потому что в доме не оказалось никакого прибора, чтобы их открыть, и мы заметили это упущение только в ту минуту, когда настала пора попробовать устриц. Я был почти уверен, что Лоуренс Реддинг не явится к обеду. Нет ничего легче, чем прислать отказ с подобающими извинениями. Однако он явился без опоздания, и мы вчетвером сели за стол. Спору нет – Лоуренс Реддинг чрезвычайно привлекателен. Ему, насколько я могу судить, около тридцати. Волосы у него темные, а глаза ярко-синие, сверкающие так, что иногда просто оторопь берет. Он из тех молодых людей, у которых всякое дело спорится. В спортивных играх он всегда среди первых, отменный стрелок, обладает незаурядными актерскими способностями, да еще и первоклассный рассказчик. Он сразу становится душой любого общества. Мне кажется, в его жилах есть ирландская кровь. И он совершенно не похож на типичного художника. Но, как я понимаю, художник он тоже изысканный, модернист[13 - Модернизм – направление в изобразительном и прикладном искусстве и архитектуре конца XIX – начала XX века, противопоставившее себя искусству прошлого.]. Сам я в живописи смыслю мало. Вполне естественно, что в этот вечер он казался несколько distrait. Но в общем вел себя вполне непринужденно. Не думаю, чтобы Гризельда или Деннис заметили что-нибудь. Я и сам бы, пожалуй, ничего не заметил, если бы не знал о случившемся. Гризельда и Деннис веселились вовсю – шутки по поводу доктора Стоуна и мисс Крэм так и сыпались – что поделаешь, это же Местная Сплетня! И вдруг я подумал, что Деннис по возрасту гораздо ближе к Гризельде, чем я, и у меня больно сжалось сердце. Меня он зовет дядя Лен, а ее просто Гризельда. Я почему-то почувствовал себя очень одиноким. Наверно, меня расстроила миссис Протеро, подумал я. Предаваться столь безотрадным размышлениям вовсе не в моем характере. Гризельда и Деннис порой заходили довольно далеко в своих остротах, но у меня не хватало духу сделать им замечание. И без того, к сожалению, одно только присутствие священника обычно оказывает на окружающих угнетающее воздействие. Лоуренс болтал и веселился с ними как ни в чем не бывало. И все же я заметил, что он то и дело поглядывает в мою сторону, поэтому совсем не удивился, когда после обеда он незаметно устроил так, что мы оказались одни в моем кабинете. Как только мы остались с глазу на глаз, он совершенно переменился. – Вы застали нас врасплох, сэр, и все поняли. Что вы намерены предпринять? С Реддингом я мог говорить более откровенно, чем с миссис Протеро. Я высказал ему все напрямик. Он выслушал меня внимательно. – Само собой, вы не могли сказать ничего другого, – сказал он. – Вы же священник, не в обиду будь сказано. По правде говоря, я с вами даже готов согласиться. Но у нас с Анной совсем необычные отношения. Я ответил, что подобными фразами люди оправдывались еще на заре человечества, и на его губах появилась странная полуулыбка. – Хотите сказать, что каждый считает свой случай единственным в своем роде? Может быть, так оно и есть. Но вы должны мне поверить только в одном. Он начал доказывать мне, что между ними «нет ничего недозволенного». По его словам, Анна – одна из самых преданных и верных женщин на всем белом свете. И что с ними будет, он просто не знает. – Если бы все это было написано в романе, – сумрачно сказал он, – старик умер бы, а для остальных это было бы счастливым избавлением. Туда ему и дорога. Я ответил строгим упреком. – Да нет, я вовсе не собираюсь воткнуть ему нож в спину, хотя любому, кто это сделает, я принес бы глубокую благодарность. Ни одна живая душа не скажет о нем доброго слова. Право, не понимаю, как это первая миссис Протеро его не прикончила. Я ее один раз видел, много лет назад, и мне показалось, что она вполне на это способна. Она из тех сдержанных женщин, которые способны на все. Протеро повсюду бахвалится, затевает скандалы, скуп как черт, а характер у него отвратительный, хуже некуда. Вы представить себе не можете, что Анне пришлось от него вытерпеть. Не будь я нищ как церковная крыса, я бы увез ее не задумываясь. Я призвал на помощь все свое красноречие. Я упрашивал его покинуть Сент-Мэри-Мид. Оставаясь здесь, он причинил бы Анне Протеро еще больше горя, чем и без того выпало ей на долю. Люди станут болтать, дело дойдет до полковника Протеро – и для нее настанут поистине черные дни. Лоуренс возразил мне: – Никто ничего не знает, кроме вас, падре[14 - Падре (ит.) – отец, титул священнослужителя католической церкви в романских странах.]. – Дорогой юноша, вы недооцениваете рвение наших доморощенных детективов. В Сент-Мэри-Мид всем известны самые интимные отношения между людьми. Во всей Англии ни один сыщик не сравнится с незамужней дамой неопределенного возраста, у которой бездна свободного времени. Он спокойно сказал, что с этим все в порядке. Все думают, что он неравнодушен к Летиции. – А вам не приходило в голову, – спросил я, – что и сама Летиция может так подумать? Он искренне удивился. Летиция, по его словам, на него даже внимания не обращает. Он был в этом твердо уверен. – Странная девушка, – сказал он. – Кажется, что она все время во сне или в трансе, но я-то думаю, что за всем этим кроется вполне практичный ум. По-моему, напускная мечтательность и рассеянность – только маска. Летиция отлично знает, что делает. И есть в ней какая-то непонятная мстительность, что ли. Ненавидит почему-то Анну. Просто видеть ее не может. А ведь Анна всю жизнь вела себя с ней как истинный ангел. Последние его слова я, разумеется, не принял всерьез. Влюбленному молодому человеку его возлюбленная всегда кажется истинным ангелом. Однако, насколько я мог судить, Анна действительно всегда была добра и справедлива к падчерице. Меня поразило, с какой неприязнью и горечью говорила о ней Летиция сегодня. На этом нам пришлось прервать разговор – Гризельда и Деннис влетели в кабинет и заявили, что очень нехорошо с моей стороны делать из Лоуренса скучного старика. – Ох, ну и тоска! – сказала Гризельда, бросаясь в кресло. – Хоть бы случилось что-нибудь интересное! Убийство или грабеж, на худой конец! – По-моему, тут и грабить-то некого, – сказал Лоуренс, подлаживаясь под ее настроение. – Разве что пойти стащить у мисс Хартнелл вставные челюсти? – Как они жутко щелкают! – сказала Гризельда. – А вот насчет того, что некого грабить, вы ошибаетесь. В Старой Усадьбе есть потрясающее старинное серебро. Прибор для специй и чаша Карла Второго[15 - Карл II (1630—1685) – король Англии, Шотландии и Ирландии, отец которого Карл I был казнен в эпоху гражданской войны; после смерти Кромвеля в 1660 году был объявлен королем Великобритании.] – и еще много редкостей. Все это стоит не одну тысячу фунтов, я уверена. – А старик возьмет да подстрелит тебя из своего армейского пистолета! – вставил Деннис. – И сделает это с превеликим удовольствием. Он бы тут всех перестрелял за милую душу! – Вот еще! Мы бы ворвались и приставили ему дуло к виску! – отвечала Гризельда. – У кого нам найти пистолет? – У меня есть пистолет системы «маузер», – сказал Лоуренс. – Правда? Как здорово! А как он к вам попал? – Сувенир военных лет, – коротко ответил Лоуренс. – Старик Протеро сегодня хвастался своим серебром перед доктором Стоуном, – сообщил Деннис. – Старина Стоун делал вид, что в полном восторге от этих финтифлюшек. – А я думала, они повздорили из-за раскопа, – сказала Гризельда. – Да нет, они договорились в конце концов, – сказал Деннис. – Никак не пойму, чего ради люди роются в этих раскопах. – А мне непонятно, что за птица этот Стоун, – сказал Лоуренс. – Сдается мне, что он чересчур рассеянный. Иногда я готов поклясться, что для него собственная специальность – темный лес и он в археологии ни черта не смыслит. – Виной всему любовь, – подхватил Деннис. – О Глэдис прекрасная Крэм, приятна ужасно ты всем! В зубах белоснежных твоих предел наслаждений земных. И там, в «Кабане Голубом», где спишь ты невиннейшим сном... – Достаточно, Деннис, – сказал я. – Однако мне пора, – сказал Лоуренс Реддинг. – Большое спасибо за приятнейший вечер, миссис Клемент. Гризельда с Деннисом пошли его проводить. Деннис вернулся в кабинет один. Видимо, что-то сильно рассердило мальчика – он принялся слоняться по кабинету, хмурясь и время от времени награждая пинками ни в чем не повинную мебель. Наша мебель находится в столь бедственном состоянии, что ей вряд ли можно нанести дальнейший ущерб, но я все же счел себя обязанным вступиться за нее. – Прости, – буркнул Деннис. Он с минуту помолчал, а потом вдруг взорвался: – Черт бы побрал эти подлые, гнусные сплетни! Я был слегка удивлен. – В чем дело? – спросил я его. – Не знаю, стоит ли тебе говорить. Я удивился еще больше. – Такая жуткая низость, – заговорил Деннис. – Ходят тут и болтают всякие гадости. Вернее, даже не болтают. Намекают. Нет, будь я проклят – извини, пожалуйста, – если я смогу тебе сказать! Слишком гнусная гадость, честное слово. Я смотрел на него с интересом, но ни о чем не расспрашивал. Стоило, однако, над этим призадуматься – Деннису вообще-то не свойственно принимать что-либо близко к сердцу. В эту минуту вошла Гризельда. – Только что звонила мисс Уэзерби, – сказала она. – Миссис Лестрэндж ушла из дому в четверть девятого и до сих пор не вернулась. И никто не знает, куда она пошла. – А почему они должны это знать? – У доктора Хэйдока ее нет. Мисс Уэзерби знает точно – она созвонилась с мисс Хартнелл, которая живет в соседнем доме и непременно увидела бы ее. – Для меня остается тайной, – сказал я, – как у нас тут люди успевают поесть. Должно быть, едят стоя, только бы не пропустить что-нибудь. – Это еще не все, – доложила Гризельда, сияя от радости. – Они уже произвели разведку в «Голубом Кабане». Доктор Стоун и мисс Крэм занимают смежные спальни, но, – она подняла указательный палец и помахала им, – двери между ними нет! – Представляю себе всеобщее разочарование, – заметил я. Гризельда расхохоталась. * * * Четверг начался с неприятностей. Две почтенные пожилые дамы из моего прихода решили обсудить убранство храма и поссорились. Мне пришлось выступить арбитром в их споре. Они буквально тряслись от ярости. Не будь все это столь тягостно, я не без интереса наблюдал бы это явление природы. Затем пришлось сделать выговор двум мальчуганам из хора за то, что они непрерывно сосали леденцы во время богослужения, но я поймал себя на том, что делаю это без должной убедительности, и мне стало как-то неловко. Потом пришлось уговаривать нашего органиста, который на что-то разобиделся – он у нас обидчив до крайности. К тому же беднейшие из прихожан подняли форменный бунт против мисс Хартнелл, которая прибежала ко мне, задыхаясь от возмущения. Я как раз шел домой, когда мне повстречался полковник Протеро. Он был в отменном настроении – как мировой судья[16 - Мировой судья – должностное лицо, обычно не имеющее специального юридического образования и не получающее денежного вознаграждения, уполномоченное рассматривать мелкие уголовные и гражданские дела.], он только что осудил троих браконьеров. – В наше время нужно только одно – твердость! Для острастки! Этот негодяй, Арчер, вчера вышел из тюрьмы и обещает свести со мной счеты, мне уже доложили. Наглый бандит. Есть такое присловье: кому грозят смертью, тот проживет долго. Я ему покажу счеты – пусть только тронет моих фазанов! Распустились! Мы стали чересчур мягкотелы, вот что! По мне, так надо каждому показать, чего он стоит. И вечно они просят пожалеть жену и малых ребятишек, эти бандиты. Чушь собачья! Чепуха! Каждый должен отвечать за свои делишки, и нечего хныкать про жену и детишек! Для меня все равны! Кто бы ты ни был: доктор, законник, священник, браконьер, пьяный бродяга, – попался на темном деле – отвечай по закону! Уверен, что тут вы со мной согласны. – Вы забываете, – сказал я, – что мое призвание обязывает меня ставить превыше всех одну добродетель – милосердие. – Я человек справедливый. Это все знают. Я не отвечал, и он сердито спросил: – Почему вы молчите? Выкладывайте, что у вас на уме! Я немного помедлил, потом решил высказаться. – Я подумал о том, – сказал я, – что, когда настанет мой час, мне будет очень грустно, если единственным доводом в мое оправдание будет то, что я был справедлив. Ведь тогда и ко мне отнесутся только справедливо... – Ба! Чего нам не хватает – это боевого духа в христианстве. Я свой долг всегда выполнял неукоснительно. Ладно, хватит об этом. Я зайду сегодня вечером, как договорено. Давайте отложим с шести на четверть седьмого, если не возражаете. Мне надо повидать кое-кого тут, в деревне. – Мне вполне удобно и в четверть седьмого. Полковник зашагал прочь, размахивая палкой. Я обернулся и столкнулся нос к носу с Хоузом. Я собирался как можно мягче указать ему на некоторые упущения в порученных делах, но, увидев его бледное напряженное лицо, решил, что он заболел. Я так ему и сказал, но он стал уверять меня, хотя и без особой горячности, что совершенно здоров. Потом все же признался, что чувствует себя неважно, и с готовностью последовал моему совету пойти домой и лечь в постель. Я наспех проглотил ленч и пошел навестить некоторых прихожан. Гризельда уехала в Лондон – по четвергам билет на поезд стоит дешевле. Вернулся я примерно без четверти четыре, собираясь набросать план воскресной проповеди, но Мэри сказала, что мистер Реддинг ожидает меня в кабинете. Когда я вошел, он расхаживал взад-вперед, лицо у него было озабоченное. Он был бледен и как-то осунулся. Услышав мои шаги, он резко обернулся. – Послушайте, сэр. Я думал о том, что вы мне сказали вчера. Всю ночь не спал. Вы правы. Я должен бежать отсюда. – Дорогой мой мальчик! – сказал я. – И то, что вы про Анну сказали, – чистая правда. Если я здесь останусь, ей несдобровать. Она – она слишком хорошая, ей это не подходит. Я вижу, что должен уйти. Я и так уже причинил ей много зла, да простит меня Бог. – По-моему, вы приняли единственно возможное решение, – сказал я. – Понимаю, как вам было тяжело, но, в конце концов, все к лучшему. Такие слова легко говорить только тому, кто понятия не имеет, о чем идет речь, – вот что было написано у него на лице. – Вы позаботитесь об Анне? Ей необходим друг. – Можете быть спокойны – сделаю все, что в моих силах. – Благодарю вас, сэр! – Лоуренс крепко пожал мне руку. – Вы славный, падре. Сегодня вечером я в последний раз с ней повидаюсь, чтобы попрощаться, а завтра, может, соберусь и исчезну. Не стоит продлевать агонию. Спасибо, что позволили мне работать в вашем сарайчике. Жаль, что я не успел закончить портрет миссис Клемент. – Об этом можете не беспокоиться, мой дорогой мальчик. Прощайте, и да благословит вас Бог! Когда он ушел, я попытался сосредоточиться на проповеди, но у меня ничего не получалось. Мои мысли все время возвращались к Лоуренсу и Анне Протеро. Я выпил чашку довольно невкусного, холодного черного чая, а в половине шестого зазвонил телефон. Мне сообщили, что мистер Аббот с Нижней фермы умирает и меня просят немедленно прийти. Я тут же позвонил в Старую Усадьбу – до Нижней фермы добрых две мили, так что я никак не смогу быть дома к четверти седьмого. Искусством ездить на велосипеде я так и не овладел... Но мне ответили, что полковник Протеро только сейчас уехал на автомобиле, и я отправился в путь, наказав Мэри передать ему, что меня срочно вызвали, но я попытаюсь вернуться в половине седьмого или немного позже. Глава 5 Когда я подошел к калитке нашего сада, время близилось к семи. Но не успел я ее открыть, как она распахнулась, и передо мной предстал Лоуренс Реддинг. Увидев меня, он окаменел, и я был поражен, взглянув на него. Он был похож на человека, находящегося на грани безумия. Глаза его вперились в меня со странным выражением; бледный как смерть, он весь дрожал. Я было подумал, что он выпил лишнего, но тут же отогнал эту мысль прочь. – Добрый вечер! – сказал я. – Вы снова хотели меня видеть? К сожалению, я отлучался. Пойдемте со мной. Мне надо обсудить кое-какие дела с Протеро, но это ненадолго. – Протеро, – повторил он. Потом вдруг засмеялся. – Вы договорились с Протеро? Вы его увидите, даю слово. О господи, вы его увидите. Я смотрел на него, ничего не понимая. Инстинктивно я протянул к нему руку. Он резко отшатнулся. – Нет! – Он почти сорвался на крик. – Мне надо идти – подумать. Я должен все обдумать! Он бросился бежать к деревне и вскоре скрылся из виду, а я глядел ему вслед, вновь задавая себе вопрос, не пьян ли он. Наконец я опомнился и пошел домой. Парадная дверь у нас никогда не запирается, но я все же позвонил. Мэри открыла дверь, вытирая руки передником. – Наконец-то пришли, – приветствовала она меня. – Полковник Протеро здесь? – спросил я. – В кабинете дожидается. Сидит с четверти седьмого. – А мистер Реддинг тоже заходил? – Несколько минут как зашел. Вас спрашивал. Я сказала, что вы с минуты на минуту вернетесь, а полковник ждет в кабинете, тогда он говорит: «Я тоже подожду» – и пошел туда. Он и сейчас там. – Да нет, – заметил я. – Я только что встретил его, он пошел в деревню. – Не слыхала, как он вышел. И двух минут не пробыл. А хозяйка еще из города не вернулась. Я рассеянно кивнул. Мэри вернулась в свои владения, на кухню, а я прошел по коридору и отворил дверь кабинета. После темного коридора свет вечернего солнца заставил меня зажмурить глаза. Я сделал несколько шагов вперед и прирос к месту. Несколько мгновений я не мог осмыслить то, что видели мои глаза. Полковник Протеро лежал грудью на письменном столе, в пугающей, неестественной позе. Около его головы по столу расползлось пятно какой-то темной жидкости, которая тихо капала на пол с жутким мерным звуком. Я собрался с духом и подошел к нему. Дотронулся – кожа холодная. Поднял его руку – она безжизненно упала. Полковник был мертв – убит выстрелом в голову. Я кликнул Мэри. Приказал ей бежать со всех ног за доктором Хэйдоком, он живет на углу, рукой подать. Я сказал ей, что произошло несчастье. Потом вернулся в кабинет (для удобства читателей приводим план кабинета), закрыл дверь и стал ждать доктора. К счастью, Мэри застала его дома. Хэйдок – славный человек, высокий, статный, с честным, немного суровым лицом. Когда я молча показал ему на то, что было в глубине кабинета, он удивленно поднял брови. Но, как истинный врач, сумел скрыть свои чувства. Он склонился над мертвым и быстро его осмотрел. Потом, выпрямившись, взглянул на меня. – Ну, что? – спросил я. – Мертв, можете не сомневаться. И не меньше чем полчаса, судя по всему. – Самоубийство? – Исключено. Взгляните сами на рану. А если он застрелился, где тогда оружие? Действительно, ничего похожего на пистолет в комнате не было. – Не стоит тут ничего трогать, – сказал Хэйдок. – Надо скорей позвонить в полицию. Он поднял трубку. Сообщив как можно лаконичнее все обстоятельства, подошел к креслу, на котором я сидел. – Да, дело дрянь. Как вы его нашли? Я рассказал. – Это... Это убийство? – спросил я упавшим голосом. – Похоже на то. Ничего другого и не придумаешь. Странно, однако. Ума не приложу, кто это поднял руку на несчастного старика. Знаю, знаю, что его у нас тут недолюбливали, но ведь за это, как правило, не убивают. Не повезло бедняге. – Есть еще одно странное обстоятельство, – сказал я. – Мне сегодня позвонили, вызвали к умирающему. А когда я туда явился, все ужасно удивились. Больному стало гораздо лучше, чем в предыдущие дни, а жена его категорически утверждала, что и не думала мне звонить. Хэйдок нахмурил брови. – Это подозрительно, весьма подозрительно. Вас просто убрали с дороги. А где ваша жена? – Уехала в Лондон, на целый день. – А прислуга? – Она была в кухне, на другой стороне дома. – Тогда она вряд ли слышала, что происходило. Да, отвратительная история. А кто знал, что Протеро будет здесь вечером? – Он сам об этом объявил во всеуслышание. – Хотите сказать, что об этом знала вся деревня? Да они бы и так до всего дознались. Кто, по-вашему, мог затаить на него зло? Передо мной встало смертельно бледное лицо Лоуренса Реддинга с застывшим взглядом полубезумных глаз. Но от необходимости отвечать я был избавлен – в коридоре послышались шаги. – Полиция, – сказал мой друг, поднимаясь. Наша полиция явилась в лице констебля[17 - Констебль – низший полицейский чин, за которым следует чин сержанта полиции, затем – инспектора полиции.] Хэрста, сохранявшего внушительный, хотя и несколько встревоженный вид. – Добрый вечер, джентльмены, – приветствовал он нас. – Инспектор будет здесь незамедлительно. А пока я выполню его указания. Насколько я понял, полковника Протеро нашли убитым в доме священника. Он замолчал и устремил на меня холодный и подозрительный взгляд, который я постарался встретить с подобающим случаю видом удрученной невинности. Хэрст прошагал к письменному столу и объявил: – До прихода инспектора ни к чему не прикасаться! Констебль извлек записную книжку, послюнил карандаш и вопросительно воззрился на нас. Я повторил рассказ о том, как нашел покойного. Записав мои показания, что заняло немало времени, он обратился к доктору: – Доктор Хэйдок, что, по вашему мнению, послужило причиной смерти? – Выстрел в голову с близкого расстояния. – А из какого оружия? – Точно сказать не могу, пока не извлекут пулю. Но похоже, что это будет пуля из пистолета малого калибра, скажем, «маузера-25». Я вздрогнул, вспомнив, что накануне вечером Лоуренс признался, что у него есть такой револьвер. Полицейский тут же уставился на меня холодными рыбьими глазами. – Вы что-то сказали, сэр? Я замотал головой. Какие бы подозрения я ни питал, это были всего лишь подозрения, и я имел право умолчать о них. – А когда, по вашему мнению, произошло это несчастье? Доктор помедлил с минуту. Потом сказал: – Он мертв примерно с полчаса. Могу с уверенностью сказать, что не дольше. Хэрст повернулся ко мне: – А служанка что-нибудь слышала? – Насколько я знаю, она ничего не слышала, – сказал я. – Лучше вам самому у нее спросить. Но тут явился инспектор Слак – приехал на машине из городка Мач-Бенэм, что в двух милях от нас. Единственное, что я могу сказать про инспектора Слака, так это то, что никогда человек не прилагал столько усилий, чтобы стать полной противоположностью собственному имени[18 - Слак (англ.) – своеобразное «говорящее» имя: означает «вялый, расхлябанный».]. Этот черноволосый смуглый полицейский был непоседлив и нахрапист. Его черные глазки так повсюду и шарили. Вел он себя крайне грубо и заносчиво. На наши приветствия он ответил коротким кивком, выхватил у своего подчиненного записную книжку, полистал, бросил ему вполголоса несколько коротких фраз и подскочил к мертвому телу. – Конечно, все тут залапали и переворошили, – буркнул он. – Я ни к чему не прикасался, – сказал Хэйдок. – И я тоже, – сказал я. Инспектор несколько минут был поглощен делом: рассматривал лежавшие на столе вещи и лужу крови. – Ага! – торжествующе воскликнул он. – Вот то, что нам нужно. Когда он упал, часы опрокинулись. Мы знаем время совершения преступления. Двадцать две минуты седьмого. Как вы там сказали, доктор, когда наступила смерть? – Я сказал – с полчаса назад, но... Инспектор посмотрел на свои часы. – Пять минут восьмого. Мне доложили минут десять назад, без пяти семь. Труп нашли примерно без четверти семь. Как я понял, вас вызвали немедленно. Скажем, вы освидетельствовали его без десяти... Да, время сходится, минута в минуту. – Я не могу утверждать категорически, – сказал Хэйдок. – Время определяется примерно в этих границах. – Неплохо, сэр, совсем недурно. Я не раз и не два пытался вставить свое слово: – Часы у нас, знаете ли... – Прошу прощенья, сэр, если мне что понадобится узнать, я задам вам вопрос. Времени в обрез. Я требую абсолютной тишины. – Да, но я только хотел сказать... – Абсолютной тишины! – повторил инспектор, буравя меня бешеным взглядом. Я решил повиноваться. Он все еще шарил взглядом по столу. – Зачем это он сюда уселся? – проворчал он. – Хотел записку оставить – эге! А это что такое? Он с видом победителя поднял вверх листок бумаги. Слак был так доволен собой, что даже позволил нам приблизиться и взглянуть на листок из своих рук. Это был лист моей писчей бумаги, и сверху стояло время: «18.20». «Дорогой Клемент, – стояло в записке. – Простите, ждать больше не могу, но я обязан...» Слово обрывалось росчерком там, где перо сорвалось. – Яснее ясного, – раздувшись от гордости, возвестил инспектор Слак. – Он усаживается, начинает писать, а убийца потихоньку проникает в окно, подкрадывается и стреляет. Ну, чего вы еще хотите? – Я просто хотел сказать... – начал я. – Будьте любезны, посторонитесь, сэр. Я хочу посмотреть, нет ли следов. Он опустился на четвереньки и двинулся к открытому окну. – Я считаю своим долгом заявить... – настойчиво продолжал я. Инспектор поднялся в полный рост. Он заговорил спокойно, но жестко: – Этим мы займемся потом. Буду очень обязан, джентльмены, если вы освободите помещение. Прошу на выход, будьте так добры! Мы позволили выставить себя из комнаты, как малых детей. Казалось, прошли часы, а было всего четверть восьмого. – Вот так, – сказал Хэйдок. – Ничего не попишешь. Когда я понадоблюсь этому самовлюбленному ослу, можете прислать его ко мне в приемную. Всего хорошего. – Хозяйка приехала, – объявила Мэри, на минуту возникнув из кухни. Глаза у нее были совершенно круглые и шалые. – Минут пять как пришла. Я нашел Гризельду в гостиной. Вид у нее был утомленный, но взволнованный. Она внимательно выслушала все, что я ей рассказал. – На записке сверху помечено «18.20», – сказал я в заключение. – А часы свалились и остановились в восемнадцать двадцать две. – Да, – сказала Гризельда. – А ты ему разве не сказал, что эти часы всегда поставлены на четверть часа вперед? – Нет, – ответил я. – Не удалось. Он мне рта не дал раскрыть. Я старался, честное слово. Гризельда хмурилась, явно чем-то озадаченная. – Послушай, Лен, – сказала она, – тогда это все вообще уму непостижимо! Ведь когда эти часы показывали двадцать минут седьмого, на самом-то деле было всего шесть часов пять минут, а в это время полковник Протеро еще и в дом не входил, понимаешь? Глава 6 Мы некоторое время ломали голову над этой загадкой, но так ни к чему и не пришли. Гризельда сказала, что я должен сделать еще одну попытку сообщить об этом инспектору Слаку, но я проявил несговорчивость, которая заслуживает скорее названия «ослиное упрямство». Инспектор Слак вел себя чудовищно грубо без всякого повода. Я предвкушал ту минуту, когда, к его вящему посрамлению, выступлю со своим важным сообщением. Пожалуй, я замечу с мягкой укоризной: «Если бы вы тогда соблаговолили меня выслушать, инспектор Слак...» Я все же надеялся, что он хотя бы поговорит со мной, прежде чем покинуть мой дом, но, к нашему удивлению, мы узнали от Мэри, что он уже ушел, закрыв на ключ двери кабинета и приказав, чтобы никто не смел туда входить. Гризельда предложила пойти в Старую Усадьбу. – Какой это будет ужас для Анны Протеро – полиция и все такое прочее, – сказала она. – Может быть, я смогу ей хоть чем-то помочь. Я одобрил ее намерения, и Гризельда отправилась в путь с наказом, чтобы она мне непременно позвонила, если потребуется моя помощь или если кто-нибудь будет нуждаться в утешении – Анна или Летиция. Я тут же принялся звонить учителям воскресной школы, которые должны были прийти в 19.45, – каждую неделю по четвергам они собирались у меня для подготовки к занятиям. При сложившихся обстоятельствах я счел за лучшее отложить встречу. Следующим действующим лицом, появившимся на сцене, был Деннис, возвратившийся после игры в теннис. Судя по всему, убийство, происшедшее в нашем доме, доставило ему громадное удовольствие. – Вот это повезло! – радовался он. – Убийца среди нас! Всю жизнь мечтал участвовать в расследовании убийства. А почему полиция заперла кабинет? Ключи от других дверей не подойдут, а? Я наотрез отказался от подобных экспериментов. Деннис надулся. Вытянув из меня все до малейших подробностей, он отправился в сад на поиски следов, заметив на прощанье, что нам еще повезло – ухлопали всего-навсего старика Протеро, которого и так никто терпеть не мог. Меня покоробила его бессердечная веселость, но я рассудил, что не стоит так строго спрашивать с мальчика. Деннис был в том возрасте, когда детективы любят больше всего на свете, так что он, обнаружив настоящую детективную историю, да еще и мертвое тело в придачу прямо, так сказать, на пороге своего дома, должен быть на седьмом небе от счастья, как и положено нормальному молодому человеку. В шестнадцать лет мало задумываются о смерти. Гризельда вернулась примерно через час. Она повидалась с Анной Протеро и пришла, как раз когда инспектор сообщал ей о случившемся. Узнав, что миссис Протеро рассталась со своим мужем в деревне примерно без четверти шесть и ей нечего добавить по этому поводу, он распрощался, но сказал, что завтра зайдет поговорить обстоятельнее. – По-своему он был очень внимателен. – Гризельда была вынуждена это признать. – А как перенесла эту весть миссис Протеро? – Как сказать – она была очень спокойна, но ведь она всегда такая. – Да, – сказал я. – Я не могу представить себе Анну Протеро в истерике. – Конечно, для нее это страшный удар. Это было заметно. Она меня поблагодарила за то, что я пришла, но сказала, что ни в какой помощи не нуждается. – А как Летиция? – Ее не было – играла где-то в теннис. До сих пор не вернулась. После небольшой паузы Гризельда сказала: – Знаешь, Лен, она вела себя странно, очень, очень странно. – Шок, – предположил я. – Да, конечно, ты прав... И все же... – Гризельда задумчиво нахмурила брови. – Что-то не то, понимаешь? Она была не подавлена, не огорчена, а перепугана до смерти. – Перепугана? – Да, и изо всех сил старалась это скрыть, понимаешь? Не хотела выдавать себя. И в глазах такое странное выражение – настороженность. Я подумала: а вдруг она знает, кто его убил? Она то и дело спрашивала, кого они подозревают. – Вот как? – задумчиво сказал я. – Да. Конечно, Анна умеет держать себя в руках, но видно было, что она ужасно встревожена. Гораздо больше, чем я от нее ожидала: в конце концов, она не была к нему так уж привязана. Я бы сказала скорее, что она его вовсе не любила, если уж на то пошло. – Подчас смерть меняет чувства к человеку, – заметил я. – Разве что так... Влетел Деннис, вне себя от радости – он нашел на клумбе чей-то след. Он был в полной уверенности, что полиция пропустила эту главнейшую улику, которая откроет тайну убийцы. Ночь я провел неспокойно. Деннис вскочил ни свет ни заря и удрал из дому, не дожидаясь завтрака, чтобы, как он сказал, «быть в курсе». Тем не менее не он, а Мэри принесла нам в то утро самую сенсационную новость. Как только мы сели завтракать, она ворвалась в комнату – глаза горят, щеки пылают – и со свойственной ей бесцеремонностью изрекла: – Слыхали что-нибудь подобное? Мне сейчас булочник сказал. Они арестовали молодого мистера Реддинга! – Арестовали Лоуренса? – Гризельда не верила своим ушам. – Не может быть! Опять какая-нибудь идиотская ошибка. – А вот и не ошибка, мэм, – заявила Мэри с тайным злорадством. – Мистер Реддинг сам туда пошел, да и признался во всем как на духу. На ночь глядя, в последнюю минуту. Входит, бросает на стол пистолет и говорит: «Это сделал я». Так и сказал. И все тут. Она победоносно взглянула на нас, энергично тряхнула головой и удалилась, довольная произведенным впечатлением. Мы с Гризельдой молча смотрели друг на друга. – Да нет, этого не может быть! – сказала Гризельда. – Не может быть! – Заметив, что я промолчал, она сказала: – Лен, неужели ты думаешь, что это правда? Я не находил слов. Сидел и молчал, а мысли вихрем носились у меня в голове. – Он сошел с ума, – сказала Гризельда. – Буйное помешательство. Может, они просто вместе рассматривали пистолет, а он вдруг выстрелил, а? – Это маловероятно. – Я уверена, что это несчастный случай. Ведь нет ни малейшего намека на мотив преступления. С какой стати Лоуренс стал бы убивать полковника Протеро? Я мог бы дать вполне определенный ответ на этот вопрос, но мне хотелось уберечь Анну Протеро, насколько это возможно. Пока оставалась еще надежда не впутывать ее имя в это дело. – Вспомни, они перед этим поссорились. – А, из-за Летиции и ее купальника. Да это же пустяк! Даже если они с Летицией были тайно обручены – это, знаешь ли, вовсе не причина убивать ее родного отца! – Мы не знаем истинных обстоятельств дела, Гризельда. – Значит, ты этому веришь, Лен! Как ты можешь! Говорю тебе, я совершенно уверена, что Лоуренс ни волоска у него на голове не тронул! – А ты вспомни – я встретил его у самой калитки. У него был совершенно безумный вид. – Да, знаю, но... Господи! Это невозможно! – Не забывай про часы, – сказал я. – Тогда все становится ясно. Лоуренс мог перевести их назад, на восемнадцать двадцать, чтобы обеспечить себе алиби. Ты же знаешь, как инспектор Слак попался на эту удочку. – Ты ошибаешься, Лен. Лоуренс знал, что часы переставлены. «Чтобы наш падре никуда не опаздывал», – он всегда так говорил. Лоуренс никогда бы не стал переставлять их обратно на восемнадцать двадцать две. Он бы поставил стрелки на более вероятное время – без четверти семь, например. – Он мог и не знать, когда Протеро пришел в дом. Мог и просто забыть, что часы переставлены. Гризельда не сдавалась: – Нет уж, коли дело доходит до убийства, всегда ужасно стараешься вспомнить каждую мелочь. – Откуда тебе знать, дорогая моя, – мягко заметил я. – Ты никогда никого не убивала. Не успела Гризельда ответить, как на скатерть легла чья-то тень и мы услышали негромкий, очень приятный голос: – Надеюсь, я не помешала? Простите меня, ради бога. Но при столь печальных обстоятельствах, весьма печальных обстоятельствах... Это была наша соседка, мисс Марпл. Мы вежливо ответили, что она нисколько не помешала, и она, приняв наше приглашение, переступила через порожек двери; я пододвинул ей стул. Она была настолько взволнована, что даже слегка порозовела. – Ужасно, не правда ли? Бедный полковник Протеро! Человек он был не такой уж симпатичный, и душой общества его никак не назовешь, но все равно это очень, очень грустно. И убит прямо здесь, у вас в кабинете, как мне сказали? Я ответил утвердительно. – Но ведь нашего дорогого викария в тот час не было дома? – продолжала допрос мисс Марпл, обращаясь к Гризельде. Я объяснил, почему меня не было. – А мистер Деннис сегодня не завтракает с вами? – спросила мисс Марпл, оглядевшись. – Деннис вообразил себя великим сыщиком, – сказала Гризельда. – Чуть не сошел с ума от радости, когда обнаружил какой-то след на клумбе. Наверно, понесся в полицию с этой потрясающей вестью. – Боже, боже! – воскликнула мисс Марпл. – Какой переполох, подумайте. И мистер Деннис уверен, что знает убийцу. Впрочем, каждый из нас считает, что знает виновника преступления. – Вам кажется, что это настолько очевидно? – Нет, моя душечка, я вовсе не думаю этого. Я хотела сказать, что каждый из нас думает о разных людях. Оттого-то так важно иметь улики. Взять хоть бы меня – я совершенно уверенаа, что знаю, кто это сделал. Но, должна признаться, у меня нет ни одной, самой ничтожной улики. И я знаю, что в таких случаях нужна исключительная осмотрительность – всякое необдуманное слово может быть сочтено клеветой, а это ведь подсудное дело, не так ли? Я решила вести себя как можно более осторожно с инспектором Слаком. Он велел мне передать, что зайдет сегодня утром, но только что звонил и сказал, что надобность в этом отпала. – Должно быть, после ареста надобность и вправду отпала, – заметил я. – После ареста? – Мисс Марпл наклонилась вперед, и щеки у нее от волнения зарделись. – Про арест я ничего не знала! Неслыханное дело, чтобы мисс Марпл не знала того, что известно нам. Я к этому не привык и нисколько не сомневался, что она в курсе самых свежих событий. – Боюсь, что мы говорили о разных вещах, – сказал я. – Да, они взяли под арест молодого Лоуренса Реддинга. – Лоуренса Реддинга? – казалось, мисс Марпл не может прийти в себя от удивления. – Ни за что бы не подумала!.. Гризельда живо подхватила: – А я и теперь не думаю! Не верю, и все, хотя он сам признался. – Признался? – повторила мисс Марпл. – Вы сказали, что он сам признался? Ах, теперь я вижу, что ничего не понимала, вот беда... – Мне все кажется, что произошел какой-то несчастный случай, – сказала Гризельда. – А тебе, Лен? После того как он сам пришел в полицию и признался, я это почувствовала. – Он сам явился в полицию, вот как? – Да. – Ох, – сказала мисс Марпл, переводя дыхание. – Как я рада, как я рада! Я взглянул на нее, не скрывая удивления. – Мне кажется, это говорит об искреннем раскаянии, – сказал я. – Раскаяние? – Мисс Марпл была поражена. – Только не говорите, дорогой мой викарий, что вы верите в его виновность! Настала моя очередь окаменеть от удивления. – А как же, если он сам признался... – Конечно, это лучшее доказательство его невиновности, не так ли? Ясно, что он полковника не убивал. – Только не мне, – сказал я. – Может быть, я туповат, но мне абсолютно неясно. Если человек не совершал убийства, не вижу никакой причины, которая могла бы заставить его взять вину на себя. – О, что вы! Разумеется, причина есть, – сказала мисс Марпл. – Естественно. Причина всегда есть, не правда ли? А молодые люди – это такие горячие головы и частенько готовы поверить в самое дурное. – Она обратилась к Гризельде: – А вы согласны со мной, душечка? – Я... Я не знаю, – призналась Гризельда. – Прямо не знаю, что и подумать. Нет никакой причины, чтобы Лоуренс вел себя как полный идиот. – Если бы ты видела его лицо прошлым вечером... – начал я. – Расскажите мне, – попросила мисс Марпл. Я рассказал о своем вчерашнем возвращении домой, и она выслушала меня с глубоким вниманием. Когда я кончил рассказ, она заговорила сама: – Признаюсь, я частенько по глупости воспринимаю все не так, как следовало бы, но на этот раз я вас совсем не поняла. Мне кажется, что если уж молодой человек задумал такое черное дело – отнять жизнь у своего ближнего, то после этого он не станет приходить в безумное отчаяние. Это было бы заранее обдуманное, хладнокровное преступление. Убийца мог бы нервничать и совершить какой-нибудь мелкий промах, но не думаю, что он пришел бы в такое неистовство, как вы описали. Нелегко вообразить себя на месте другого человека, но я не представляю, что могла бы настолько потерять власть над собой. – Мы не знаем всех обстоятельств, – возразил я. – Если они поссорились и Лоуренс выстрелил под влиянием приступа ненависти, то после он мог прийти в ужас от того, что натворил. Признаюсь, мне хотелось бы так думать. – Знаю, дорогой мистер Клемент. Мы хотели бы все видеть в определенном свете. Но ведь приходится соглашаться с фактами, каковы бы они ни были, правда? А мне кажется, что факты никак нельзя подогнать под ваше объяснение. Прислуга ясно показала, что мистер Реддинг пробыл в доме минуту-две, а этого, конечно, недостаточно для такой ссоры, какую вы себе представили. Кроме того, как я поняла, полковнику выстрелили в голову, когда он писал записку – по крайней мере, так говорит моя служанка. – Совершенно верно, – сказала Гризельда. – Очевидно, он писал записку, чтобы сообщить, что он больше не может ждать. Записка была помечена временем «18.20», а часы упали и остановились в двадцать две минуты седьмого, это ужасно странно, мы с Леном ничего не можем понять! Она пояснила, что часы у нас всегда поставлены на четверть часа вперед. – Интересно, – заметила мисс Марпл. – Очень, очень интересно. Но записка, на мой взгляд, куда интереснее. Я бы сказала... Она замолчала и оглянулась. За окном стояла Летиция Протеро. Она вошла, слегка кивнув и пробормотав себе под нос: «Доброе утро». Потом она упала в кресло и сказала несколько более оживленно, чем это было у нее в обычае: – Говорят, они арестовали Лоуренса. – Да, – сказала Гризельда. – Мы все в полном шоке. – Вот уж не ожидала, что кто-то убьет отца, – сказала Летиция. Она явно гордилась тем, что не проявляет ни горя, ни вообще намека на какие-то человеческие чувства. – Конечно, руки чесались у многих. Иногда я сама была готова его прикончить. – Хочешь чего-нибудь выпить или поесть, Летиция? – спросила Гризельда. – Нет, спасибо. Я забрела просто так – поискать свой беретик, такой смешной, маленький, желтенький. Мне казалось, я забыла его вчера в кабинете. – Значит, там он и лежит, – сказала Гризельда. – Мэри никогда и ничего не убирает. – Пойду поищу, – сказала Летиция, пытаясь подняться. – Простите, что причиняю лишнее беспокойство, но мне совершенно нечего надеть на голову – все растеряла. – Боюсь, что сейчас вам туда не попасть, – сказал я. – Инспектор Слак запер кабинет на ключ. – Вот зануда! А через окно туда пролезть нельзя? – Нет, к сожалению. Заперто изнутри. Однако, Летиция, мне кажется, при сложившихся обстоятельствах вам желтый берет не так уж и нужен. – Вы имеете в виду траур и прочую ерунду? И не подумаю надевать траур. По-моему, жутко допотопный обычай. Какая досада, что Лоуренсу так не повезло. Ужасно досадно. Она встала, но не двигалась с места, рассеянно хмурясь. – Наверно, это из-за меня и купального костюма. Такая глупость, сил нет. Гризельда открыла было рот, чтобы что-то сказать, но по какой-то необъяснимой причине промолчала. Странная улыбка тронула губы Летиции. – Пожалуй, – сказала она как бы себе самой, очень тихо, – пойду домой и скажу Анне, что Лоуренса арестовали. И она вышла. Гризельда обернулась к мисс Марпл. – Почему вы наступили мне на ногу? Старая дама улыбнулась. – Мне показалось, что вы собираетесь что-то сказать, душечка. Знаете, подчас гораздо лучше наблюдать, как все будет развиваться само собой. Можете мне поверить, это дитя совсем не так уж витает в облаках, как старается показать. У нее в голове есть четкий замысел, и она знает, что делает. Мэри громко постучала в дверь и тут же влетела в столовую. – Что такое? – спросила Гризельда. – И, Мэри, запомните, пожалуйста, что стучать не надо. Я вам сто раз говорила. – Мало ли, может, вы заняты, – отпарировала Мэри. – Полковник Мельчетт. Хочет видеть хозяина. Полковник Мельчетт – начальник полиции в нашем графстве. Я встал не мешкая. – Я думала, не годится оставлять его в холле, и пустила его в гостиную, – сообщила Мэри. – Со стола убрать? – Нет еще, – сказала Гризельда. – Я позвоню. Она снова обернулась к мисс Марпл, а я вышел из комнаты. Глава 7 Полковник Мельчетт – живой маленький человек, и у него странная привычка внезапно и неожиданно фыркать носом. У него рыжие волосы и пытливые ярко-голубые глаза. – Доброе утро, викарий, – сказал он. – Пренеприятное дело, а? Бедняга Протеро. Не подумайте, что он мне нравился. Вовсе нет. По правде говоря, никто его не любил. Да и для вас куча неприятностей, верно? Надеюсь, ваша хозяюшка держится молодцом? Я сказал, что Гризельда восприняла все как подобает. – Вот и ладно. Когда такое случается в твоем кабинете, радости мало. Реддинг меня удивил, доложу я вам, – позволить себе такое в чужом доме! Совершенно не подумал о чувствах других людей! Меня вдруг охватило непреодолимое желание расхохотаться, но полковник Мельчетт, как видно, не находил ничего смешного в том, что убийца обязан щадить чувства окружающих, и я сдержался. – Честно скажу, меня порядком удивило известие, что этот малый просто взял да и явился с повинной, – продолжал полковник Мельчетт, плюхаясь в кресло. – А как это было? Когда? – Вчера вечером. Часов около десяти. Влетает, бросает на стол пистолет и заявляет: «Это я убил». Без околичностей. – А как он объясняет содеянное? – Да никак. Конечно, мы его предупредили, чем чревата дача ложных показаний. А он смеется, и все тут. Говорит, зашел сюда повидаться с вами. Видит полковника. Они повздорили, и он его пристрелил. О чем был спор, не говорит. Слушайте, Клемент, – это останется между нами, – вы об этом хоть что-нибудь знаете? До меня доходили слухи, что его выставили из дома, и прочее в этом роде. Что у них там – дочку он соблазнил или еще что? Мы не хотим втягивать в это дело девушку, пока возможно, ради ее и общего блага. Весь сыр-бор из-за этого загорелся? – Нет, – сказал я. – Можете поверить мне на слово, дело отнюдь не в этом, но в настоящее время я больше ничего сказать не могу. Он кивнул и вскочил. – Рад это слышать. А то люди бог весть что болтают. Слишком много бабья в наших местах. Ну, мне пора. Надо повидать Хэйдока. Его куда-то вызвали, но он должен вернуться. Признаюсь по чести, жалко мне этого Реддинга. Всегда считал его славным малым. Может, они придумают ему какие-то оправдания. Последствия войны, контузия, что-нибудь в этом роде. Особенно если не откопают какой-нибудь подходящий мотив для преступления. Ну, я пошел. Хотите со мной? Я сказал, что пойду с удовольствием, и мы вышли вдвоем. Хэйдок живет в соседнем доме. Слуга сказал, что доктор только сейчас вернулся, и провел нас в столовую. Хэйдок сидел за столом, а перед ним аппетитно пускала парок яичница с беконом. Он приветливо кивнул нам. – Простите, но пришлось ехать. Роды принимал. Почти всю ночь провозился с вашим делом. Достал для вас пулю. Он толкнул по столу в нашу сторону маленькую коробочку. Мельчетт рассмотрел пулю. – Ноль двадцать пять? Хэйдок кивнул. – Технические подробности попридержу до расследования, – сказал он. – Вам нужно знать только одно: смерть была практически мгновенной. Этот молодой идиот сказал, ради чего он это сделал? Кстати, меня поразило, что ни одна живая душа не слышала выстрела. – Да, – сказал Мельчетт. – Удивительно. – Окно кухни выходит на другую сторону, – объяснил я. – Когда закрыты все двери – и в кабинете, и в буфетной, и в кухне, – вряд ли что-нибудь можно услышать, а наша служанка была одна в доме. – Гм-м... – сказал Мельчетт. – Все равно странно это. Интересно, не слышала ли чего старушка – как ее звать? – а, мисс Марпл. Окно в кабинете было открыто. – Возможно, она и слышала, – сказал Хэйдок. – Не думаю, – сказал я. – Она только что у нас была и ничего об этом не сказала, а я уверен, что она упомянула бы о том, что слышала. – А может, она и слышала, да не придала этому значения – подумала, что у машины выхлоп не в порядке. Я заметил, что в это утро Хэйдок был настроен куда более добродушно и жизнерадостно, чем вчера. Он был похож на человека, который изо всех сил старается скрыть обуревающую его радость. – А что, если там был глушитель? – добавил он. – Не исключено. Тогда никто ничего бы и не услышал. Мельчетт замотал головой. – Слак ничего такого не нашел, потом спросил Реддинга напрямик. Реддинг поначалу вообще не мог взять в толк, о чем речь, а когда понял, категорически заявил, что ничем таким не пользовался. Я думаю, можно ему поверить на слово. – Да, конечно. Бедняга. – Юный идиот, черт бы его побрал! – взорвался полковник Мельчетт. – Прошу прощенья, Клемент. Но ведь иначе его не назовешь. Как-то не могу думать о нем как об убийце. – Мотив какой? – спросил Хэйдок, одним глотком допивая кофе и вставая из-за стола. – Он говорит, что они поссорились, он вспылил и не помнит, как застрелил полковника. – Хочет вытянуть на непреднамеренное убийство, э? – Доктор потряс головой. – Ничего не выйдет. Он подкрался сзади, когда старик писал письмо, и выстрелил ему в затылок. Ссорой тут и не пахнет. – Да у них и времени на ссору не было, – вмешался я, припомнив слова мисс Марпл. – Подкрасться, застрелить полковника, переставить часы назад на восемнадцать двадцать и убраться подобру-поздорову, да у него едва хватило бы времени на все это. Я никогда не забуду, какое у него было лицо, когда я встретил его за калиткой, и как он сказал: «Вы его увидите, даю слово. О! Вы его увидите!» Уже одно это должно было возбудить мои подозрения, навести на мысль о том, что случилось за несколько минут до нашей встречи. Хэйдок уставился на меня удивленным взглядом. – То есть как это «за несколько минут до встречи»? Когда же, по-вашему, Реддинг его застрелил? – За несколько минут до моего прихода. Доктор покачал головой: – Невозможно. Исключено. Он уже был мертв задолго до этого. – Но, дорогой вы мой, – воскликнул полковник Мельчетт, – вы же сами сказали, что полчаса – только приблизительный срок. – Полчаса, тридцать пять минут, двадцать пять минут, даже двадцать – это в пределах вероятности, но меньше – ни в коем случае. Ведь тогда тело было бы еще теплое, когда я подоспел. Мы молча смотрели друг на друга. Лицо Хэйдока внезапно переменилось. Стало серым, на глазах постарело. Эта перемена меня поразила. – Да вы послушайте, Хэйдок, – полковник первым обрел дар речи. – Если Реддинг застрелил его в четверть восьмого... Хэйдок вскочил. – Я вам сказал, что это невозможно, – проревел он. – Если Реддинг утверждает, что застрелил Протеро в четверть восьмого, значит, Реддинг лжет. Пропади оно все пропадом – я врач, говорю вам, мне лучше знать! Кровь уже начала свертываться. – Если Реддинг лжет... – начал было полковник Мельчетт, потом смолк и потряс головой. – Пожалуй, надо пойти в полицейский участок, поговорить с ним самим, – сказал он. Глава 8 По дороге в участок мы почти не разговаривали. Хэйдок слегка отстал и сказал мне вполголоса: – Знаете, не нравится мне все это. Не нравится. Мы все чего-то тут не понимаем. У него был крайне озабоченный, встревоженный вид. Инспектор Слак был на месте, и мы уже вскоре встретились с Лоуренсом Реддингом. Его бледное лицо выглядело усталым, но он был совершенно спокоен, поразительно спокоен, сказал бы я, при сложившихся обстоятельствах. Мельчетт же хмыкал и фыркал, явно нервничая. – Слушайте, Реддинг, – начал он, – мне известны показания, которые вы давали инспектору Слаку. Вы утверждаете, что пришли в дом викария примерно без четверти семь, встретили Протеро, поссорились с ним, застрелили его и ушли. Протокол я вам не читаю, но это главное. – Да. – Я собираюсь задать вам несколько вопросов. Вас уже уведомили, что вы можете не отвечать на них, если не сочтете нужным. Ваш адвокат... Лоуренс не дал ему договорить: – Мне нечего скрывать. Я убил Протеро. – А! Ладно! – И Мельчетт громко фыркнул. – А как у вас оказался с собой пистолет? – Он был у меня в кармане, – ответил Лоуренс, слегка помявшись. – И вы взяли его с собой, когда шли к священнику? – Да. – Зачем? – Я всегда держу его при себе. Он снова слегка замешкался с ответом, и я окончательно уверился, что он говорит неправду. – А зачем вы перевели часы назад? – Часы? – Лоуренс явно не знал, что сказать. – Ну да, стрелки показывали восемнадцать двадцать две. Его лицо внезапно исказилось от страха. – А, да, конечно. Я их перевел. Хэйдок неожиданно бросил ему в лицо: – Куда вы стреляли? – В полковника Протеро. – Я спрашиваю, в какую часть тела? – А! Я, кажется, в голову. Да, я стрелял в голову. – Вы что, не помните? – Вам все и так известно, зачем вы спрашиваете? Это была слабая, неловкая попытка вывернуться. Снаружи послышался какой-то шум. Вошел констебль с запиской. Он был без шлема. – Письмо викарию. Написано – срочно. Я вскрыл конверт и прочел: «Прошу вас, умоляю, приходите ко мне. Я не знаю, что мне делать. Я должна кому-то признаться. Пожалуйста, приходите немедленно и приведите с собой кого хотите. Анна Протеро». Я бросил на Мельчетта красноречивый взгляд. Он понял намек. Мы вышли все вместе. Я бросил взгляд через плечо и мельком увидел лицо Лоуренса Реддинга. Глаза его были прикованы к листку бумаги, который я держал в руке, с выражением такого мучительного отчаяния и страдания, какое мне едва ли когда приходилось видеть на человеческом лице. Я вспомнил, как Анна Протеро, сидя передо мной на диване, сказала: «Я готова на все», и на душе у меня стало невыразимо тяжко. Я вдруг увидел причину героического самооговора Лоуренса Реддинга. Мельчетт разговаривал со Слаком. – Выяснили, чем Реддинг занимался в течение дня? Есть основания полагать, что он убил Протеро раньше, чем он говорит. Разберитесь и доложите. Он обернулся ко мне, и я молча протянул ему письмо Анны Протеро. Он пробежал его и удивленно надул губы. Потом пристально взглянул на меня. – Вы на это намекали утром? – Да. Тогда я не был уверен, должен ли я все рассказать. Теперь я считаю это своим долгом. И я рассказал ему о том, что видел в тот вечер в мастерской. Полковник обменялся несколькими словами с инспектором, и мы отправились в Старую Усадьбу. Доктор Хэйдок пошел вместе с нами. Дверь отворил безукоризненный дворецкий – с приличествующей обстоятельствам торжественностью в каждом движении. – Доброе утро, – сказал Мельчетт. – Будьте добры, попросите горничную миссис Протеро доложить о нас, а потом возвращайтесь сюда, я вам задам несколько вопросов. Дворецкий поспешно удалился, но вскоре вернулся и доложил, что поручение выполнено. – А теперь поговорим про вчерашний день, – сказал Мельчетт. – Ваш хозяин был дома во время ленча? – Да, сэр. – И настроение у него было обычное? – Насколько я мог заметить, да, сэр. – А потом что было? – После ленча миссис Протеро пошла к себе прилечь, а полковник ушел к себе в кабинет. Мисс Протеро уехала играть в теннис на спортивной машине. Полковник и миссис Протеро пили чай в гостиной в половине пятого. Шоферу было приказано подать машину в пять тридцать, они собирались ехать в деревню. Как только они уехали, позвонил мистер Клемент, – поклон в мою сторону, – и я сказал ему, что они уже уехали. – Гм-м... – протянул полковник Мельчетт. – Когда мистер Реддинг был здесь в последний раз? – Во вторник днем, сэр. – Насколько мне известно, они немного не поладили? – Должно быть, так, сэр. Мне было приказано впредь не принимать мистера Реддинга. – А вы сами слышали, как они ссорились? – напрямик спросил полковник Мельчетт. – У полковника Протеро был очень звучный голос, сэр, особенно когда он сердился. Я поневоле слышал кое-что, когда он повышал голос. – Достаточно, чтобы понять, о чем идет спор? – Я понял, сэр, что речь идет о портрете, который писал мистер Реддинг, о портрете мисс Летиции. Фырканье Мельчетта прозвучало как рычанье. – Вы видели мистера Реддинга перед уходом? – Да, сэр, я его провожал. – Он был очень сердит? – Да нет, сэр, если позволите, я бы сказал, что он скорее выглядел довольным. – Так вчера он сюда не заходил? – Нет, сэр. – А еще кто-нибудь заходил? – Вчера – никто, сэр. – А позавчера? – Во второй половине дня приходил мистер Деннис Клемент. И доктор Стоун пробыл здесь некоторое время. А вечером заходила дама. – Дама? – Мельчетт искренне удивился. – Кто такая? Дворецкий не смог припомнить ее имя. Дама была незнакомая, он никогда раньше ее не видел. Она, конечно, назвала себя, и он ей сказал, что сейчас все обедают, тогда она согласилась подождать. И он проводил ее в малую гостиную. Она спрашивала полковника Протеро, а не миссис Протеро. Он доложил полковнику, и тот прошел в малую гостиную, как только отобедали. Сколько дама пробыла? Пожалуй, с полчаса. Полковник сам проводил ее из дому. А! Наконец-то, он вспомнил ее имя. Эта дама назвалась миссис Лестрэндж. Этого никто не ожидал. – Любопытно, – сказал Мельчетт. – Весьма, весьма любопытно. Но больше мы ничего сказать не успели – нам доложили, что миссис Протеро готова нас принять. Анна лежала в постели. Лицо у нее было бледное, а глаза лихорадочно блестели. Выражение ее лица меня поразило – суровое, решительное. Она обратилась ко мне. – Благодарю вас за то, что вы пришли, – сказала она. – Я вижу, вы правильно поняли мою просьбу привести с собой кого вы захотите. Она замолчала. – Самое лучшее – разом со всем покончить, верно? – продолжала она. Ее губы тронула странная, жалкая полуулыбка. – Должно быть, я обязана заявить об этом вам, полковник Мельчетт. Видите ли, это я убила своего мужа. Полковник Мельчетт заговорил с необычной мягкостью: – Дорогая моя миссис Протеро... – Нет! Это чистая правда. Простите за такую прямолинейность, но я совершенно не способна устраивать истерики по какому бы то ни было поводу. Я долго ненавидела его, а вчера убила. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. – Вот и все. Полагаю, вы арестуете меня и заберете с собой. Я встану и оденусь, как только соберусь с силами. А сейчас мне нехорошо. – Вам известно, миссис Протеро, что мистер Лоуренс Реддинг уже признался в совершении этого преступления? Анна открыла глаза и оживленно закивала: – Знаю. Глупый мальчишка. Он очень влюблен в меня, вы знаете? Ужасно благородный поступок – и ужасная глупость. – Он знал, что преступление совершили вы? – Да. – Откуда он это узнал? Она замялась. – Вы сами ему сказали? Она все еще медлила с ответом. Казалось, она не знает, какой ответ выбрать. – Да, я ему сказала... – Она нервно передернула плечами. – Вы не могли бы оставить меня теперь одну? Я же вам все сказала. Я не желаю больше об этом говорить. – А где вы достали пистолет, миссис Протеро? – Пистолет? О, это пистолет мужа. Я взяла его из ящика ночного столика. – Понятно. И взяли с собой в дом священника? – Да. Я знала, что муж должен быть там. – Когда это было? – Должно быть, после шести – четверть или двадцать минут седьмого – примерно в это время. – Вы взяли пистолет, намереваясь застрелить своего мужа? – Нет, нет, я... я взяла его для себя. – Понятно. Но вы пошли к священнику? – Да. Я прошла к окну. Голосов не было слышно. Я заглянула в кабинет. Увидела мужа. Что-то меня подтолкнуло, и я выстрелила. – Дальше? – Дальше? О! Потом я ушла. – И рассказали мистеру Реддингу, что вы сделали? Я заметил, что она снова помедлила, прежде чем ответить. – Да. – Кто-нибудь видел, как вы шли туда или обратно? – Нет, то есть да. Старая мисс Марпл. Я с ней поговорила несколько минут. Она была в своем садике. – Она беспокойно заметалась на подушках. – Неужели этого мало? Я вам сказала все. Зачем вы меня мучаете? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/agata-kristi/ubiystvo-v-dome-vikariya-121929/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Гризельда – героиня средневековой легенды, с бесконечным терпением и кротостью переносившая все испытания, которым подвергал ее муж, проверяя ее любовь. 2 Последователи христианского учения, возникшего во второй половине I века в восточных провинциях Римской империи, подвергались в первые века нашей эры жестоким преследованиям со стороны римских императоров. 3 Церковный староста – лицо, ежегодно выбираемое в каждом приходе англиканской и епископальной церкви и ведающее сбором пожертвований и другими мирскими делами прихода. 4 Высокая Церковь – направление в англиканской церкви, придающее большое значение соблюдению ритуалов и авторитету духовенства. 5 Сокращение МКАЦ расшифровывается как Мужская Конгрегация Англиканской Церкви. 6 Баронет – в Англии носитель низшего наследственного дворянского титула. 7 Имеется в виду страсть к обрядам, отличающая католическое направление в христианском вероучении, на которые тратятся довольно внушительные средства. 8 Наблюдение за жизнью птиц считается национальным увлечением англичан. 9 Парфянская стрела – враждебный выпад напоследок, перед уходом; по преданию, парфяне, жители древнего царства на юго-востоке Каспийского моря, симулируя отступление, заманивали врагов в ловушку и осыпали их стрелами. 10 Ноев ковчег – согласно Библии (Ветхий Завет, Книга Бытия, 5—10), судно, которое по велению Бога построил патриарх Ной и в котором он с семьей и животными спасся от Всемирного потопа, чтобы заселить мир заново. 11 Сфинкс – человек, чье поведение или облик указывает на загадочность и глубину его характера; в Древнем Египте сфинкс – каменное изваяние лежащего льва с человеческой головой; в древнегреческой мифологии – крылатое существо с туловищем льва или собаки и головой и грудью женщины. 12 Пословица «Жена Цезаря должна быть выше подозрений» восходит к фразе, приписываемой римскому политическому деятелю, полководцу и писателю Гаю Юлию Цезарю (100—44 до н. э.), который развелся со своей женой Помпеей, оказавшейся замешанной в скандале. 13 Модернизм – направление в изобразительном и прикладном искусстве и архитектуре конца XIX – начала XX века, противопоставившее себя искусству прошлого. 14 Падре (ит.) – отец, титул священнослужителя католической церкви в романских странах. 15 Карл II (1630—1685) – король Англии, Шотландии и Ирландии, отец которого Карл I был казнен в эпоху гражданской войны; после смерти Кромвеля в 1660 году был объявлен королем Великобритании. 16 Мировой судья – должностное лицо, обычно не имеющее специального юридического образования и не получающее денежного вознаграждения, уполномоченное рассматривать мелкие уголовные и гражданские дела. 17 Констебль – низший полицейский чин, за которым следует чин сержанта полиции, затем – инспектора полиции. 18 Слак (англ.) – своеобразное «говорящее» имя: означает «вялый, расхлябанный».