Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Орикс и Коростель

$ 249.00
Орикс и Коростель
Тип:Книга
Цена:261.45 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2016
Просмотры:  89
Скачать ознакомительный фрагмент
Орикс и Коростель
Маргарет Этвуд


Интеллектуальный бестселлерОрикс и Коростель #1
Ошалевшая планета на пороге катастрофы: терроризм, эпидемии, генетический беспредел, мутации. Безумный ученый, бывшая порнозвезда и фигляр-неудачник превращают мир потребительского абсурда в безлюдную пустыню. Чтобы уничтожить человечество, хватит тщательно разработанного вируса и нескольких месяцев эпидемии. На место людей пришло новое племя – травоядное, невинное и прекрасное. Посреди заброшенного парка живут Дети Коростеля, и фигляр-неудачник, единственный живой человек на Земле, сочиняет им сказки для новой жизни.
Маргарет Этвуд

Орикс и Коростель
© Гордеева Н., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016


* * *


Моей семье


Может быть, подобно другим путешественникам, я мог бы удивить тебя странными и невероятными рассказами, но я предпочел излагать голые факты наипростейшим способом и слогом, ибо главным моим намерением было осведомлять тебя, а не забавлять.

    Дж. Свифт. «Путешествия Гулливера»[1 - Перевод с английского под ред. А. А. Франковского. – Здесь и далее прим. переводчика.]

И нет спасенья? И пути провидения не вытвердить наизусть? И ни вожатая, ни прибежища нет, только чудо, с вершины башни срывающееся в высоту?

    В. Вулф. «На маяк»[2 - Перевод Е. Суриц.]

1
Манго


Снежный человек просыпается перед рассветом. Лежит без движения, вслушиваясь в прибой, что волна за волной накатывает на баррикады, шуш-ш, шуш-ш; стук сердца. Снежному человеку так хотелось бы поверить, что он еще спит.

На горизонте с востока серая дымка уже подсвечена розовым беспощадным заревом. Странно: цвет все еще кажется нежным. На фоне дымки темнеют силуэты башен в открытом море, необъяснимо вырастая из бледно-голубой и розовой лагуны. Крики птиц, гнездящихся там, и далекий скрежет океана, грызущего эрзац-рифы из ржавых автомобильных запчастей, битого кирпича и прочего мусора, – почти как рев машин в выходной день.

Снежный человек по привычке смотрит на часы, – корпус из нержавеющей стали, потертый алюминиевый ремешок, часы давно не работают, но еще блестят. Теперь это его единственный талисман. Циферблат пуст: час ноль. Нет официального времени – Снежного человека всякий раз охватывает ужас. Никто нигде не знает, который час.

– Успокойся, – говорит он себе и делает несколько глубоких вдохов, потом чешет укусы: не сами ранки, только вокруг, чтобы не содрать корку, – заражение крови ему совершенно ни к чему. Затем он изучает землю, нет ли живности: все спокойно, ни хвостов, ни чешуи. Левая рука, правая нога, правая рука, левая нога – он спускается с дерева. Смахивает с себя ветки и кору, обматывается грязной простыней на манер тоги. На ветке висит бейсболка «Ред Сокс», «подлинная копия», он определил ее туда на ночь для сохранности, теперь снимает, глядит внутрь, вытряхивает паука и надевает кепку на голову.

Он отходит на пару ярдов влево и мочится в кусты.

– Осторожнее, – советует он кузнечикам. Те, недовольно треща, скрываются в траве. Он обходит дерево, подальше от места, назначенного туалетом, и осматривает тайник из обломков бетонных плит, обмотанных проволочной сеткой для защиты от крыс и мышей. В тайнике лежат несколько плодов манго в пластиковом пакете, банка вегетарианских сосисок «Стройняшка», драгоценные полбутылки скотча – нет, пожалуй, треть бутылки скотча – и энергетический батончик с шоколадным вкусом, найденный на стоянке трейлеров, мягкий и липкий в фольге. Снежный человек пока не может заставить себя его съесть – кто знает, может, больше он батончиков не найдет. Еще в тайнике лежит открывалка, почему-то нож для колки льда и шесть пивных бутылок – из сентиментальных соображений, а также для питьевой воды. А еще темные очки, он их надевает. Одного стекла нет, но лучше так, чем ничего.

Он открывает пластиковый пакет. Осталось только одно манго. Странно, ему казалось, их должно быть больше. Он старался завязать пакет как можно туже, но муравьи все равно забрались. Теперь бегают по рукам, черные и злобные желтые. Удивительно, как они все-таки больно кусаются, особенно желтые. Снежный человек их стряхивает.

– Четкое следование ежедневному распорядку – один из наиболее действенных способов поддержать моральный дух и ясный рассудок, – говорит он вслух. Кажется, цитирует книгу, старое нудное пособие для европейских колонистов с каких-то плантаций. Он такой книги не помнит, но это еще ничего не значит. В той части мозга, где была память, сплошные пустоты. Плантации кофе, каучука, джута (что такое джут?). Колонистам полагалось носить тропические шлемы, прилично одеваться к обеду, не насиловать туземных женщин. Нет, вряд ли там говорилось «насиловать». Воздерживаться от контактов с представительницами коренного населения. Ну или еще как-то.

Правда, он готов поспорить, что они не воздерживались. В девяти случаях из десяти.

– Принимая во внимание смягчающие… – говорит он. Оказывается, он стоит открыв рот, вспоминая окончание фразы. Он садится на землю и ест манго.
Обломки


По белому пляжу – море усыпало его смолотыми кораллами и обломками костей – гуляют дети. Наверное, в океане купались – все мокрые и поблескивают. Осторожнее надо: кто знает, какая живность обитает в лагуне. Но дети беспечны в отличие от самого Снежного человека. Он ни за что в воду не полезет, даже ночью, когда солнце не терзает. Уточнение: ночью особенно.

Он наблюдает за ними с завистью – или, может, это ностальгия? Вряд ли: в детстве он никогда не купался в море и голышом по пляжу не бегал. Дети исследуют побережье, иногда наклоняются, подбирают какой-то мусор, совещаются, что-то оставляют, что-то выкидывают, найденные сокровища отправляются в рваный мешок. Рано или поздно – можно не сомневаться – они отыщут Снежного человека. Он сидит в почти истлевшей простыне, обхватив колени, и грызет манго, прячась в тени деревьев от палящего солнца. Для этих детей – толстокожих, невосприимчивых к ультрафиолету – он всегда будет ночным существом, человеком сумерек.

А вот и они.

– Снежный человек, о Снежный человек, – напевают они. Слишком близко они к нему никогда не подходят. В знак уважения, как ему хотелось бы думать, или от него просто воняет?

(От него действительно воняет, он в курсе. Он пахнет дрянью, он пахнет, как морж – маслом, солью и рыбой. Разумеется, он не нюхал моржей. Зато картинки видел.)

Дети открывают свой мешок и хором спрашивают:

– О Снежный человек, что мы нашли? – Они вытаскивают из мешка вещи и раскладывают перед ним, будто на продажу: диск от автомобильного колеса, клавиша пианино, пригоршня зеленых бутылочных стекол, отшлифованных водой. Пластиковый контейнер от «НегиПлюс», пустой; ведерко из-под куриного филе «Пухлокуры», тоже пустое. Компьютерная мышка – точнее, ее покореженные обломки с длинным хвостом.

Ему хочется плакать. Что им сказать? Никак не объяснить, что такое эти странные предметы. Чем они были. Но дети-то знают, что он скажет. Он всегда говорит одно и то же.

– Это вещи из прежних времен. – Голос его добр и отстранен. Нечто среднее между педагогом, прорицателем и добрым дядюшкой – вот такой примерно должен быть тон.

– А они не сделают нам больно? – Иногда дети находят банки с машинным маслом, едкие растворители или пластиковые бутылки с хлоркой. Ловушки из прошлого. Снежный человек – признанный эксперт по несчастным случаям: жгучие жидкости, тошнотворный дым, ядовитая пыль. Боль непонятной природы.

– Нет, эти нет, – говорит он. – Эти безопасны. – Дети тут же теряют интерес к своим находкам, мешок бесполезно болтается. Но дети не уходят – стоят и смотрят. Прочесывание пляжа – только предлог. В действительности они больше хотят посмотреть на Снежного человека, потому что он совсем на них не похож. Иногда они просят его снять темные очки, а потом надеть обратно: проверяют, два у него глаза или три.

– Снежный человек, о Снежный человек, – поют они, но не ему, скорее друг другу. Для них его имя – всего лишь сочетание звуков. Они не знают, что такое «снежный человек», они никогда не видели снега.

Одно из правил Коростеля – нельзя выбрать имя, которому не найдешь физический эквивалент – пускай скелет, пускай чучело. Никаких единорогов, грифонов, мантикор и василисков. Но правила больше не действуют, и Снежный человек с наслаждением, пусть горьким, взял себе это сомнительное имя. Ужасный Снежный человек, Йети, – существующий и не существующий, мерцает на границе снежной бури, обезьяноподобный человек или человекоподобная обезьяна, скрытный, неуловимый, известный лишь по слухам и перевернутым следам. Говорили, что горные племена охотились на снежных людей и при малейшей возможности убивали. Говорили, что племена эти варили убитых снежных людей, жарили их, закатывали пиры. Снежный человек подозревает, что легкий налет каннибализма придавал этому действу особую прелесть.

Сейчас он сократил свое имя. Стал просто Снежным человеком, оставив «ужасного» себе в качестве тайной власяницы.

Дети мнутся, потом садятся на землю полукругом, все вместе, мальчики и девочки. Младшие еще не доели завтрак, по подбородкам стекает зеленый сок. Жутко подумать, насколько неряшливы становятся люди, когда нет зеркал. Впрочем, дети все равно кажутся ему изумительно красивыми – все голые, все идеальные, все разноцветные – шоколадные, розовые, цвета чая, кофе, сливок, масла, меда – и с одинаковыми зелеными глазами. Эстетика Коростеля.

Они выжидательно смотрят на Снежного человека. Наверное, думают, что он с ними заговорит, но сегодня он не в настроении. В крайнем случае, даст им посмотреть темные очки, блестящие сломанные часы или бейсболку. Бейсболка им нравится, правда, они совершенно не понимают, зачем она – съемные волосы, которые и не волосы вовсе, – а подходящей байки он пока не придумал.

Дети еще некоторое время сидят молча, смотрят, размышляют, затем старший начинает:

– О Снежный человек, пожалуйста, скажи нам, что за мох растет у тебя на лице?

Остальные подхватывают:

– Пожалуйста, скажи нам, пожалуйста, скажи нам! – Не пихаются, не хихикают – это серьезный вопрос.

– Перья, – отвечает он.

Они задают этот вопрос минимум раз в неделю. И он все время дает один и тот же ответ. Сколько прошло времени – два месяца, три? Он сбился со счета, а у них уже про него мифология, догадки: Снежный человек когда-то был птицей, но забыл, как летать, и почти все его перья выпали, ему холодно, ему нужна вторая кожа, и приходится все время греться. Нет: ему холодно, потому что он ест рыбу, а рыба холодная. Нет: он носит вторую кожу, потому что у него больше нету этой штуки, которая у всех мужчин есть, и он не хочет, чтобы мы видели. И поэтому он не ходит купаться. У него морщины, потому что раньше он жил под водой, и вода сморщила ему кожу. Снежный человек такой грустный, потому что остальные такие же улетели за море, и теперь он тут совсем один.

– Я тоже хочу перья, – говорит самый младший. Напрасная надежда: у мужчин из племени Детей Коростеля бороды не растут. Сам Коростель считал, что борода иррациональна, его раздражало бритье, поэтому он решил вообще отказаться от растительности на лице. Разумеется, Снежного человека это не коснулось: ему слишком поздно меняться.

Теперь они все начинают разом:

– Снежный человек, о Снежный человек, а можно, чтобы у нас тоже были перья, пожалуйста?

– Нет, – отвечает он.

– Почему нет, ну почему? – спрашивают двое самых младших.

– Минутку, я спрошу Коростеля. – Он поднимает часы к небу, крутит на запястье, потом прикладывает к уху, будто слушает. Они завороженно следят за каждым его движением. – Нет, – говорит он наконец. – Коростель говорит, что вам перья не положены. А теперь валите на хер.

– На хер? На хер? – Они смотрят друг на друга, потом на него. Он сделал ошибку, сказал новое слово и даже не сможет объяснить им, что оно означает. Половые органы их не оскорбляют. – Что такое на хер?

– Уходите! – Он отмахивается простыней, они бросаются врассыпную и убегают по пляжу. Они еще не знают, стоит ли его бояться. И насколько сильно. Никто не слыхал, чтоб он обидел ребенка, но сущность его до конца не понятна. Кто знает, что он выкинет.
Голос


– Теперь я один, – говорит он вслух. – Один, всегда один. Один среди зыбей[3 - С. Т. Кольридж. Поэма о старом моряке. Пер. Н. Гумилева. Стихотворение перекликается с дальнейшим содержанием трилогии «Беззумного Аддама». Тут и грех человечества перед природой и всеми живыми существами (грех Старого Моряка, убившего альбатроса), и заражение океанов, и гибель грешного человечества, и покаяние оставшихся, и прощение, и возможность начать заново. Упомянуты святые (важнейший мотив в следующих двух книгах: «Год потопа» и «Беззумный Аддам»). – Прим. ред.]. – Еще одна фраза из саднящего внутреннего цитатника.

Точнее, один на берегу.

Ему очень нужно услышать человеческий голос – обычный человеческий голос, как у него самого. Иногда он смеется, как гиена, или рычит, как лев, – точнее, так, как он себе представляет смех гиены или рычание льва. В детстве он смотрел старые DVD про животных: программы о повадках диких зверей, кадры совокупления, рык, потроха, матери вылизывают детенышей. Почему эти сцены так его утешали?

Еще время от времени он визжит и хрюкает, как свиноид, или лает, как волкопес: Вау! Вау! Иногда на закате бегает по пляжу, швыряется камнями в океан и орет: «Черт, черт, черт, черт, черт!» Обычно после этого легче.

Он встает, потягивается, простыня падает на песок. Он испуганно смотрит на собственное тело: грязная кожа, вся искусанная, седеющие пучки волос, огрубевшие желтые ногти на ногах. Он стоит в чем мать родила – не сказать, чтоб он помнил, как она его рожала. Все важное происходит без тебя, так что и не подсмотришь рождение и смерть, к примеру. И краткое забытье секса.

– Не смей даже думать об этом, – говорит он сам себе. Секс – как выпивка: не стоит о нем задумываться с утра пораньше.

Раньше он поддерживал форму – бегал по утрам, ходил в тренажерный зал. А теперь у него ребра торчат, он катастрофически истощал. Животного белка не хватает. Женский голос ласково шепчет ему на ухо:

А задница очень даже ничего! – Это не Орикс, какая-то другая женщина. Орикс теперь не особо разговорчива.

– Скажи что-нибудь, – просит он. Она его слышит, ему нужно верить, что она слышит его, но все равно молчит. – Ну что мне сделать? – спрашивает он. – Ты же знаешь, что…

Ах, какие мускулы! – перебивает кто-то шепотом. – Лежи, милый, я все сама сделаю. – Кто это? Какая-то шлюшка. Уточнение: профессиональная жрица любви. Гимнастка, будто резиновая, оклеенная блестками, словно чешуей. Он ненавидит эти отголоски. Их и святые слышали – чокнутые завшивевшие отшельники в пещерах и пустынях. Скоро ему прекрасные демоны станут являться, будут манить, облизываясь, суккубы с раскаленными докрасна сосками и мелькающими розовыми язычками. Из волн появятся русалки, выплывут из-за осыпающихся башен, он услышит сладкое пение и поплывет, и его съедят акулы. Существа с женскими грудями и головами и орлиными когтями станут пикировать на него, он раскроет им объятия, и это будет конец. Мозгоплавка.

Или хуже того, какая-нибудь девушка, которую он знает или когда-то знал, выйдет из-за деревьев, обрадуется ему, но окажется всего лишь миражом. Впрочем, ему компания нужна, и такая сойдет.

Через уцелевшее стекло темных очков он изучает горизонт: пустота. Море – как раскаленный металл, выцветшее голубое небо, если не считать дыры, которую прожгло солнце. Пусто. Вода, песок, небо, деревья, осколки прошлого. Никто его не услышит, потому что никого нет.

– Коростель! – кричит он. – Ты скотина! Мудак!

Он прислушивается. По лицу снова течет соленая водица. Неизвестно, когда это опять произойдет, и ничего не поделать. Он задыхается, будто огромная рука сдавила грудь – давит, отпускает, снова давит. Бессмысленная паника.

– Это ты виноват! – кричит он океану.

Ответа нет. Неудивительно. Только волны – шуш-ш, шуш-ш. Он кулаком проводит по лицу, по бороденке, размазывая грязь, сопли, слезы и липкий сок манго.

– Снежный человек, Снежный человек, – говорит он. – Займись делом.
2
Костер


Когда-то, давным-давно, Снежный человек еще не был Снежным человеком. Он был Джимми. Хорошим мальчиком.
Первое четкое воспоминание Джимми – огромный костер. Ему тогда было лет пять или шесть. Он носил красные резиновые сапоги, на сапогах – улыбающиеся утята; он помнит, потому что после костра ему велели прямо в этих сапогах пройти через поддон с дезинфектантом. Ему сказали, что дезинфицирующее вещество очень ядовитое, не надо им брызгаться, а он беспокоился, что яд попадет в глаза утятам и им больно будет. Ему сказали, что утята – просто рисунки, ненастоящие и ничего не чувствуют, но он не вполне поверил.

Ну, пусть будет пять с половиной, думает Снежный человек. Ближе к истине.
Наверное, был октябрь или ноябрь – тогда листья еще меняли цвет осенью, а в тот день они были рыжими и красными. Под ногами хлюпала грязь – наверное, Джимми стоял на поле. С неба моросило. Костер был огромной кучей трупов коров, овец и свиней. Их ноги торчали во все стороны, как палки. Туши поливали бензином, летели искры, желтые и белые, красные и оранжевые. В воздухе плыл запах горелого мяса. Напоминало барбекю – отец на заднем дворе порою что-то жарил, но сейчас запах был сильнее и мешался с вонью автозаправки и горелых волос.

Джимми знал, как пахнут горелые волосы, потому что как-то раз сжег свои собственные. Отстриг их маникюрными ножницами и поджег маминой зажигалкой. Волосы зашипели и начали извиваться, будто черные червячки, и он отстриг еще прядь. Когда его обнаружили, он уже обкорнал себе полголовы. А когда начали ругать, сказал, что это был эксперимент.

Тогда папа рассмеялся, а мама – нет. По крайней мере (сказал папа), Джимми хватило ума отстричь волосы перед тем, как поджигать. А мама сказала, им очень повезло, что он не спалил дом. Потом они начали спорить насчет зажигалки, которой в доме бы не было (сказал папа), если б мама не курила. А мама сказала, что все дети в душе пироманы и, не будь в доме зажигалки, Джимми с таким же успехом взял бы спички.

Спор продолжался, а Джимми обрадовался, потому что знал: теперь не накажут. Просто нужно молчать, и тогда они вскоре забудут, о чем, собственно, поспорили. Но все же он чувствовал себя виноватым – гляньте, до чего он их довел. И он знал, что все закончится как обычно – хлопнет дверь. Он все вжимался в кресло, а над головой летали туда-сюда слова, и в конце концов дверь таки хлопнула – на сей раз мама – и дунул ветер. Когда хлопала дверь, всегда ветер дул, ффыф-ф, – фыркал прямо в уши.

– Не обращай внимания, приятель, – сказал папа. – Ее воротничок душит. Скоро успокоится. Пойдем лучше поедим мороженого. – Так они и сделали, разложили малиновое мороженое в мисочки с красно-синими птицами. Мисочки делались вручную в Мексике, их нельзя было мыть в посудомоечной машине, чтобы не повредить роспись. Джимми доел мороженое – хотел показать папе, что все в порядке.

Женщины и их воротнички. То холод, то духота в странной, мускусной, цветочной стране у женщин под одеждой. Загадочное, важное неуправляемое – так думал папа. Но никто почему-то не говорил, что и мужчине бывает душно, об этом даже не упоминали – по крайней мере, когда Джимми был маленьким, – разве что папа мог сказать: «Охолони». Почему? Почему никто не вспоминает, что мужчинам тоже душно и у них тоже есть воротнички? Гладкие воротнички с острыми краями, с ужасной темной и колючей изнанкой. Джимми не помешала бы парочка теорий на этот счет.
На следующий день папа отвел его в парикмахерскую – на фотографии в витрине симпатичная девушка надула губы. Черная футболка сползла с одного плеча. Обмазанные угольно-черной тушью глаза смотрели жестко, волосы топорщились, точно иглы дикобраза. Кафельный пол в парикмахерской был весь в волосах – их шваброй собирали в кучи. Сначала на Джимми надели черный фартук вроде слюнявчика, и Джимми обиделся, не хотел походить на маленького. Парикмахер засмеялся и сказал, что это не слюнявчик. Разве Джимми когда-нибудь видел детишек в черных слюнявчиках? Ну, тогда ладно; Джимми подровняли искромсанную шевелюру. Может, этого он и добивался – чтобы его подстригли покороче. Парикмахер что-то намазал ему на голову, чтобы волосы торчали сосульками. Это что-то пахло апельсиновыми корками. Джимми улыбнулся своему отражению в зеркале, потом нахмурился, сурово сдвинул брови.

– Парень не промах, – сказал парикмахер, кивнув отцу Джимми. – Просто тигр. – Он стряхнул волосы Джимми на пол к остальным волосам, затем картинно сдернул черный фартук и снял Джимми с кресла.

Когда жгли костер, Джимми очень волновался за животных – думал, что им больно. Нет, сказал папа. Это мертвые животные. Как стейки и сосиски, только со шкурами.

А головы, подумал Джимми. У стейков не бывает голов. С головами – совсем другое дело. Ему казалось, на него укоризненно смотрят горящие звериные глаза. И он решил, что все это: костер, запах гари и, главное, страдающие звери в отсветах пламени – его вина, потому что он и не пытался их спасти. Но в то же время костер восхищал – он светился как рождественская елка, как горящая рождественская елка. Джимми надеялся, еще будет взрыв, как по телевизору.

Папа был рядом, держал его за руку.

– Подними меня, – сказал Джимми. Отец решил, что его нужно утешить – так оно и было, и папа взял его на руки и обнял. Но еще Джимми хотелось получше рассмотреть костер.

– Вот так все обычно и заканчивается, – сказал папа Джимми, но обращался не к Джимми, а к другому человеку. – Стоит только начать. – Джимми показалось, что папа сердится, как и человек, с которым он разговаривал.

– Говорят, это нарочно сделали.

– Не удивлюсь, если и так, – сказал папа Джимми.

– А можно я возьму коровий рог? – спросил Джимми. Он не понимал, почему должны пропадать такие хорошие рога. Он даже хотел попросить сразу два, но не рискнул.

– Нет, – ответил папа. – Не в этот раз, приятель. – Он похлопал Джимми по ноге.

– Поднять цены, – сказал человек. – Сделать на этих убийствах деньги, как-то так.

– Еще каких убийствах, – сказал отец Джимми с отвращением. – А может, просто выходка чокнутых. Какой-нибудь культ, кто его знает.

– А почему нельзя? – спросил Джимми. Никому больше ведь не нужны эти рога. Но папа проигнорировал его вопрос.

– Вопрос в том, как им это удалось? – сказал он. – Я думал, охраняемый поселок запаяли, как бочку.

– И мне так казалось. Мы же им платим, и немало. И куда они смотрели? Им не за то платят, чтоб они дрыхли как сурки.

– Может, подкупили охрану, – сказал отец Джимми. – Я думаю, проверят банковские счета, хотя такие деньги только последний дурак в банк положит. В любом случае полетят головы.

– Да, шерстить будут, не дай бог никому. Не хотел бы я оказаться на их месте, – сказал человек. – А кто сюда снаружи приходит?

– Ремонтники. И службы доставки.

– Надо все эти службы сделать подразделениями компании.

– Я слыхал, что именно так и собираются сделать, – сказал отец. – Но это какой-то новый штамм. Мы уже получили биопрофиль.

– В эту игру могут и двое играть, – сказал человек.

– И даже больше, чем двое, – ответил отец Джимми.
– А почему коровы и овцы горели? – спросил Джимми на следующий день. Они завтракали втроем, так что, судя по всему, это было воскресенье. По воскресеньям папа с мамой оба присутствовали за завтраком.

Отец Джимми как раз пил вторую чашку кофе и чиркал по листку с цифрами.

– Их нужно было сжечь, – ответил он, – чтобы оно не распространялось.

Он даже не взглянул на Джимми – возился с карманным калькулятором, рисовал карандашом.

– Что не распространялось?

– Заболевание.

– А что такое заболевание?

– Заболевание – это, к примеру, когда ты кашляешь, – сказала мама.

– А если я буду кашлять, меня сожгут?

– Скорее всего, – ответил папа, перевернув страницу.

Джимми испугался, потому что кашлял всего неделю назад. И мог закашляться в любой момент, в горле уже першило. Он вдруг увидел, как у него горят волосы – не отрезанная прядь на блюдце, а все волосы, прямо на голове. Он не хотел оказаться в одной куче с коровами и свиньями. Он заплакал.

– Сколько раз тебе повторять одно и то же? – сказала его мама. – Он еще слишком маленький.

– Да-да, папочка опять чудовище, – ответил папа. – Это была шутка, приятель. Ну, знаешь – шутка? Ха-ха.

– Он не понимает таких шуток.

– Что значит «не понимает»? Разумеется, он все понимает. Правда ведь, Джимми?

– Ага, – ответил Джимми, хлюпая носом.

– Оставь папочку в покое, – сказала мама. – Папочка думает. Ему за это платят. У него нет времени с тобой возиться.

Отец отшвырнул карандаш.

– Ну сколько можно?

Мама бросила зажженную сигарету в полупустую чашку с кофе.

– Пойдем, Джимми, прогуляемся. – Она схватила Джимми за запястье и выволокла на задний двор, с нарочитой осторожностью прикрыв дверь. Даже пальто не надела ни на себя, ни на него. И шапок. На ней был только халат и тапочки.

Серое небо. Холодный ветер. Мама шла опустив голову, и ветер трепал ей волосы. Они обогнули дом и пошли прямо через мокрый газон, мама шагала очень быстро и по-прежнему держала Джимми за руку. Будто существо с железными когтями тащит куда-то в бездну. Джимми было плохо, казалось, все вокруг вот-вот развалится и вихрем унесется прочь. Но еще ему было весело. Он смотрел на мамины тапочки, к которым уже прилипла мокрая земля. Если б он так заляпал себе тапочки, наверняка получил бы взбучку.

Они пошли медленнее, а потом вообще остановились. Мама заговорила спокойно и тихо, словно учительница по телевизору. Значит, вне себя от злости. Болезнь, сказала мама, нельзя увидеть, она очень маленькая. Может летать по воздуху или спрятаться в воде или на грязных руках маленьких мальчиков, поэтому нельзя ковыряться в носу, а потом класть пальцы в рот, и нужно обязательно мыть руки после туалета, и нельзя вытирать…

– Я знаю, – сказал Джимми. – Можно я домой пойду? Мне холодно.

Но мама будто не слышала. Болезнь, продолжала она тем же спокойным ровным голосом, болезнь попадает к тебе внутрь и все там меняет. Она переделывает тебя, клетка за клеткой, и клеткам становится плохо. А поскольку ты весь состоишь из маленьких клеток, которые работают вместе, чтобы ты жил, если много клеток заболеет…

– У меня может кашель начаться, – сказал Джимми. – Прямо сейчас! – И он издал кашляющий звук.

– Ладно, не важно, – ответила его мама. Она часто пыталась объяснять ему разные вещи, но у нее не хватало терпения. Это были самые мучительные моменты для обоих. Он сопротивлялся, делал вид, что не понимает, даже когда понимал, он притворялся глупым, он не хотел, чтоб она сдавалась. Хотел, чтоб она была храброй, достучалась до него, пробила стену, которую он выстроил между ними, хотел, чтоб она двигалась вперед.

– Я хочу услышать про маленькие клетки, – он ныл, ныл, насколько смел. – Хочу!

– Не сегодня, – сказала она. – Пойдем в дом.
«Фермы ОрганИнк»


Отец Джимми работал на «Фермы ОрганИнк». Он был генографом, одним из лучших специалистов в этой области. Он начал работать над генетической картой протеома сразу после колледжа, а потом помогал выводить Мафусаилову Мышь в рамках «Операции Бессмертие». После этого, уже на «Фермах ОрганИнк», он стал одним из создателей проекта «Свиноид», работал над ним вместе с командой экспертов по трансплантации и микробиологов, которые при помощи сплайсинга генов добивались устойчивости к инфекциям. Животное назвали свиноидом: официальное название – sus multiorganifer[4 - Свинья многоорганоносная (лат.).], но все говорили «свиноид». Иногда «Фермы ОрганИнк» называли «Фермами ОрганСвинк», но это случалось реже. В любом случае то были не совсем фермы – не такие, как рисуют на картинках.

Задачей проекта «Свиноид» было вырастить внутри трансгенетического организма (свиньи) надежные человеческие ткани и органы – их можно пересаживать людям без риска отторжения, и эти трансплантаты смогут сопротивляться атакам враждебных микробов и вирусов, которых с каждым годом появлялось все больше. Свиньям привили ген быстрого роста, так что свиные почки, желудки и сердца вырастали быстрее, и сейчас ученые пытались создать свиноида, который смог бы выращивать одновременно пять или шесть почек. Животное-донор вполне могло пожертвовать лишними почками, жить дальше и отращивать новые органы, как, к примеру, омар, который способен вырастить клешню взамен потерянной. При этом свиноида не придется ликвидировать. Такой метод экономнее, поскольку на выращивание свиноида уходило много сил и продовольствия. В «Фермы ОрганИнк» была вложена куча денег.

Все это объяснили Джимми, когда он достаточно повзрослел.
Достаточно повзрослел, думает Снежный человек, снова расчесывая кожу вокруг укусов. Идиотизм. Достаточно для чего? Чтобы пить, трахаться, чтобы знать, чего не следует делать. Какой придурок имеет право решать? К примеру, сам Снежный человек не считал, что достаточно повзрослел для этого, этого – как это назвать? Для этой ситуации, скажем так. И никогда не повзрослеет достаточно, ни один нормальный человек не будет для этого достаточно взрослым…

Каждый из нас должен следовать тому пути, что лежит перед ним, – говорит голос у него в голове, на этот раз мужской, какого-то фальшивого гуру, – потому что каждый путь уникален. Ищущего должна занимать не столько природа самого пути, сколько великодушие, сила и терпение, с которыми каждый из нас встречает выпадающие на его долю…

– Иди в жопу, – говорит Снежный человек. Очередная дешевка из серии «помоги-себе-сам». Нирвана для чайников. Правда, его почему-то терзает нехорошее подозрение, что этот шедевр вполне мог написать он сам.

В стародавние счастливые времена, само собой. Офигительно счастливые.
Органы свиноидов проходили индивидуальную настройку с помощью клеток людей-доноров, после чего замораживались и ждали своего часа. Гораздо дешевле, чем клонировать себя на «запчасти» – в этой технологии еще нужно кое-что подшлифовать, как любил говорить отец Джимми, – или держать парочку детей-доноров на нелегальных «детских фермах». Глянцевые брошюры и рекламные листовки «ОрганИнк» в очень деликатных терминах описывали преимущества технологии свиноидов, эффективность и сравнительную безвредность процедуры. Дабы успокоить особо брезгливых, в брошюрах сообщалось, что умершие свиноиды не становятся беконом и сосисками: вряд ли захочешь есть животное, у которого, может быть, есть и твои клетки.

Но шло время, прибрежные водоносные слои стали солеными, таяла вечная мерзлота, тундра пузырилась метаном, засуха на равнинах средней части континента все тянулась, азиатские степи превращались в песчаные дюны, найти мясо становилось все сложнее, и люди засомневались. Даже в самой «ОрганИнк», в столовой для сотрудников, все чаще появлялись сэндвичи с беконом и ветчиной и пироги со свининой. Официально столовая называлась «Бистро у Андрэ», но завсегдатаи называли ее просто Свинюшечной. Когда Джимми обедал там с отцом, – то есть всякий раз, когда мама зашивалась и не успевала приготовить еду, – люди за соседними столиками неприятно шутили на эту тему.

– Снова пирог со свиноидами, – говорили они. – Блинчики со свиноидами, свиноидный попкорн. Давай, Джимми, налегай! – Джимми расстраивался: он совершенно запутался, кому кого полагалось есть. Он не хотел есть свиноидов – он считал, что они похожи на него самого. Свиноиды, как и он, права голоса не имели.

– Не обращай на них внимания, милый, – говорила Рамона. – Они просто дразнятся, понимаешь? – Рамона – одна из лаборанток отца. Она часто обедала с ними, с Джимми и его папой. Рамона была моложе его отца и даже матери, она чем-то напоминала Джимми девушку с картинки в парикмахерской, такие же надутые губы и большие черные глаза. Но Рамона часто улыбалась, и волосы у нее были темные и мягкие, совсем не топорщились. Мама Джимми называла цвет своих волос «грязная блондинка». («Недостаточно грязная, – обычно говорил папа. – Эй, эй, это шутка, только не бей меня!»)

Рамона всегда брала себе салат.

– Как там Шэрон? – спрашивала она, глядя на отца Джимми огромными влажными глазами. Шэрон – это мама Джимми.

– Неважно, – отвечал папа.

– Ой, это ужасно жалко.

– Это уже серьезная проблема. Я волнуюсь.

Джимми наблюдал, как Рамона ест. Она откусывала по чуть-чуть и как-то умудрялась жевать латук и не хрустеть. И сырую морковку тоже. Удивительно – Рамона будто разжижала жесткую, твердую пищу и всасывала, как инопланетный москит из фильма на DVD.

– Может, ей нужно, я не знаю, с кем-то проконсультироваться? – Брови Рамоны сочувственно ползли вверх. Она красила веки розовым, слишком много теней, веки казались морщинистыми. – Теперь всякое умеют, сейчас полно таблеток… – Может, Рамона и была техническим гением, но говорила, как девушка из рекламы геля для душа. Она не дура, объяснял отец Джимми, просто не хочет тратить мозговую мощность на длинные фразы. В «ОрганИнк» таких людей было много, не только женщин. Это всё потому, что они технари, а не гуманитарии, говорил отец Джимми. Джимми уже знал, что сам он – не технарь.

– Ты что думаешь, я не предлагал? Я поспрашивал у знакомых, нашел хорошего специалиста, даже записал ее на прием, но она взяла и не пошла. – Отец Джимми смотрел в стол. – У нее свои мысли на этот счет.

– Ужасно жалко, настоящая потеря. Ну, она же такой умной была!

– Она и сейчас умная, – говорил отец Джимми. – Ум просто из ушей лезет.

– Но она была такая, знаешь…

Рамона роняла вилку, и они с отцом Джимми очень долго смотрели друг на друга, будто подбирая слово, чтобы описать, какой раньше была его мама. Потом они замечали, что Джимми слушает, и тут же фокусировались на нем, как лучи инопланетных кораблей. Ослепительно ярко.

– Ну, Джимми, дорогой, как дела в школе?

– Ешь, приятель, и корки доедай, а то волосы на груди не вырастут.

– А можно я схожу посмотрю на свиноидов? – спрашивал Джимми.
Свиноиды были гораздо больше и толще обычных свиней – чтобы дополнительные органы помещались. Свиноидов держали в специальных зданиях и очень тщательно охраняли. Если бы свиноида и его генетический материал похитил конкурент, разразилась бы катастрофа. Джимми, когда ходил посмотреть на свиноидов, надевал биоскафандр, который был ему велик, маску и мыл руки специальным дезинфицирующим мылом. Ему очень нравились маленькие свиноиды, у каждой свиноматки по двенадцать штук, они лежали рядком и сосали молоко. Свинята. Симпатичные. А взрослые все-таки немного пугали – мокрые носы, розовые глазки с белесыми ресницами. Они смотрели на него, будто видели, по правде видели и строили насчет него планы.

– Свинюк, хрюк-хрюк, свинюк, хрюк-хрюк, – пел он, чтобы их успокоить, и перегибался через ограждение. Сразу после мытья загоны почти не воняли. Джимми радовался, что не живет в загоне и что не надо валяться в собственных какашках и моче. У свиноидов не было туалетов, они ходили в туалет куда придется, и Джимми было смутно стыдно. Но он уже давно не писался в кровать – по крайней мере, ему так казалось.

– Не упади, – говорил папа. – А то они тебя съедят, оглянуться не успеешь.

– Нет, не съедят, – отвечал Джимми. Потому что я их друг, думал он. Потому что я пою им песенки. Ему очень хотелось обзавестись длинной палкой, чтобы потыкать свиноидов. Не бить, а просто чтобы они побегали. Они слишком много бездельничают.
Когда Джимми был еще совсем маленьким, они жили в каркасном доме, построенном в стиле Кейп-Кода, в одном из Модулей. В альбоме были фотографии, где они стояли на крыльце этого дома, фотографии с датами и всем прочим. Мама рассовала их в альбомы, когда ей было еще не все равно. Теперь они жили в большом доме в стиле короля Георга, с бассейном под крышей и маленьким спортзалом. Мебель в доме называлась «репродукции». Лишь много лет спустя Джимми понял, что значит это слово: если есть репродукция, где-то должен быть и оригинал. Или был когда-то. Ну, вроде того.

Этот дом, бассейн, мебель – все находилось в охраняемом поселке «ОрганИнк», где жило высшее руководство. Со временем администрация и младший научный персонал тоже туда переехали. Отец Джимми говорил, что так даже лучше: никому не приходится ездить на работу из Модулей. Даже учитывая стерильные транспортные коридоры и скоростные поезда, в городе всегда рискуешь заразиться.

Джимми никогда не был в городе. Только видел по телевизору – бесконечные рекламные щиты, неоновые вывески и ряды домов, высоких и низких, нескончаемые грязные улицы, бесчисленные машины плюются клубами дыма из выхлопных труб, тысячи людей спешат куда-то, веселятся, безобразничают. Были и другие города, близкие и далекие, некоторые получше, почти охраняемые поселки, говорил отец, и дома в них за высокими заборами, но эти города по телевизору показывали редко.

Люди из охраняемых поселков старались в город без необходимости не выбираться и никогда не ездили в одиночку. Они называли города плебсвиллями. У всех жителей плебсвиллей имелись удостоверения личности с отпечатками пальцев, но служба безопасности там работала из рук вон плохо: в городах бродили типы, которые могли подделать любой документ и оказаться кем угодно, не говоря уж про всякую шваль – наркоманов, грабителей, нищих, сумасшедших. Так что работникам «Ферм ОрганИнк» лучше жилось всем вместе и под защитой.

Снаружи, где кончались заборы, ворота и прожекторы «ОрганИнк», все было непредсказуемо. А внутри – как всегда, как в те времена, когда папа был маленьким, когда дела еще не приняли серьезный оборот, как выражался сам папа. Мама говорила, что это все ненастоящее, как парк развлечений, и что пути назад нет, и тогда папа спрашивал: зачем разрушать то, что есть? Можно спокойно гулять по улице, разве не так? Ездить на велосипеде, сидеть в кафе на веранде, есть мороженое в стаканчике. Джимми знал, что папа прав, потому что сам Джимми именно так ездил, гулял, ел мороженое.

И все же люди из ККБ, – отец Джимми называл их наши люди, – постоянно были начеку. Когда ставки так высоки, неизвестно, на что решится противник. Противник или противники, их было много. Другие компании, другие страны, разные клики и заговорщики. Вокруг слишком много техники, говорил папа Джимми. Слишком много техники, программ, враждебных биоформ, разнообразного оружия. А еще слишком много фанатизма, зависти и вранья.

Давным-давно, во времена драконов и рыцарей, короли и герцоги жили в замках с высокими стенами, подъемными мостами и бойницами, откуда на врага лили горячую смолу, говорил папа. Охраняемые поселки – то же самое. Замки были нужны, чтобы ты с друзьями сидел в безопасности и никого внутрь не пускал.

– Значит, мы короли и герцоги? – спрашивал Джимми.

– Именно так, – смеялся отец.
Обед


Одно время мама Джимми тоже работала на «Фермы ОрганИнк». Там она и познакомилась с отцом Джимми: они работали в одном охраняемом поселке над одним проектом. Мама была микробиолог, изучала белки вредных для свиноидов биоформ и модифицировала их рецепторы, чтобы те не взаимодействовали с клетками свиноидов, или создавала лекарства-блокираторы.

– Это очень просто, – говорила она Джимми, когда на нее находил стих объяснять. – Плохие микробы и вирусы хотят залезть в клетки через специальные двери и съесть свиноидов изнутри. А твоя мамочка делает для этих дверей замки. – Она показывала на мониторе клетки, микробов, как микробы лезут в клетки, заражают их, и клетки лопаются, увеличенные изображения белков, лекарства, которые мама тестировала. Они походили на прозрачные банки со сластями в супермаркете, что продаются на вес, круглые, разноцветные, длинные лакричные жевательные шнуры. Клетки тоже были как прозрачные банки с крышками.

– Почему ты больше не делаешь замки для клеток? – спрашивал Джимми.

– Потому что я хочу сидеть дома, с тобой, – говорила она, глядя куда-то поверх его головы и дымя сигаретой.

– А как же свиноиды? – тревожился Джимми. – В них же попадут микробы! – Он не хотел, чтобы его друзья-звери лопнули, как зараженные клетки.

– Теперь этим другие занимаются, – говорила мама. Казалось, ей теперь все равно. Она разрешала играть с картинками на ее компьютере, а когда Джимми научился запускать программы, позволила вести компьютерные войны – клетки против микробов. Мама говорила, что ничего страшного, если он что-то испортит, данные уже все равно устарели. Но иногда – в те редкие дни, когда мама бывала оживленной, порывистой, деловитой, целеустремленной, – она сама любила повозиться с компьютером. Ему нравились эти дни – когда она вроде радовалась жизни. В эти дни она и говорила с ним по-дружески. Она была настоящей матерью, а он – настоящим сыном. Правда, эти моменты так и оставались моментами.

Когда она ушла из лаборатории? Когда Джимми пошел в школу «ОрганИнк», в первый класс, на полный день. Странно: если она хотела сидеть дома ради Джимми, почему бросила работу, как раз когда он перестал бывать дома? Джимми так и не понял, почему, а тогда был слишком мал и даже не задумался. Знал только, что Долорес, няню с Филиппин, которая раньше у них жила, уволили, и он очень по ней скучал. Она называла его Джим-Джим, улыбалась, смеялась, готовила яйца, как ему нравится, пела песенки и баловала его. Но Долорес пришлось уйти, потому что теперь с ним всегда будет его настоящая мама – мол, это же хорошо, – а ведь никому не нужны две мамы, правда?

Нет, нужны, думает Снежный человек. Еще как нужны.
Снежный человек ясно видит свою мать – мать Джимми, – как она сидит за кухонным столом, все еще в утреннем халате, а он возвращается из школы обедать. Перед мамой стоит нетронутая чашка с кофе, мама смотрит в окно и курит. Халат ярко-малиновый – Снежный человек до сих пор нервничает, когда видит этот цвет. Как правило, мать не готовила обеда к приходу Джимми, и ему приходилось все делать самому, а она только сухо распоряжалась («Молоко в холодильнике. Справа. Да нет же, справа. Ты что, не знаешь, какая рука правая?»). Голос такой, будто она смертельно устала; может, она устала от него. А может, больна.

– Ты что, заразилась? – спросил он однажды.

– Ты о чем, Джимми?

– Как клетки.

– А, понятно. Нет, я не заразилась, – ответила она. Помолчала и прибавила: – А может, и да. – Но взяла свои слова назад, увидев, что его лицо искривилось в преддверии плача.

Больше всего Джимми хотелось рассмешить ее – чтоб она была счастливой, как раньше, такой, какой он ее, кажется, помнил. Он рассказывал ей забавные истории про школу, иногда приукрашивал, чтобы было смешнее, или просто выдумывал. («Кэрри Джонсон покакала прямо на пол».) Он прыгал по комнате, сводил глаза к переносице и кривлялся, как обезьяна, – проверенный в школе трюк, безупречно срабатывал на мальчиках, а порой и на девочках. Джимми мазал себе нос арахисовым маслом и пытался слизнуть. Чаще всего такие выходки мать нервировали: «Это не смешно, это отвратительно». «Джимми, перестань, у меня голова от тебя болит». Но иногда ему удавалось выдавить из нее улыбку, а то и не одну. Не угадаешь, что подействует.

А иногда она готовила ему настоящий обед, настолько помпезный и торжественный, что Джимми пугался – не знал, по какому поводу такая красота. Столовые приборы, бумажные салфетки, – цветные бумажные салфетки, как на праздник, – сэндвич с арахисовым маслом и вареньем, его любимый, только открытый и круглый. Лицо из арахисового масла с улыбкой из варенья. В такие дни мама обязательно аккуратно одевалась, помада на губах – отражение улыбки на сэндвиче, мама просто лучилась вниманием, слушала его глупые истории и смотрела прямо на него, глаза – синее не бывает. В такие дни мама напоминала ему фаянсовую раковину: чистую, холодную и сверкающую.

Он знал, что обязан восхититься ее старанием, и тоже старался.

– Ух ты, мой любимый, – говорил он, закатывая глаза и потирая живот. Он изображал голод, явно переигрывая. Но бывал вознагражден: она смеялась.

Взрослея и набираясь хитрости, Джимми начал понимать: если нельзя добиться одобрения, то можно вызвать хоть какую-то реакцию. Все лучше тусклого голоса, пустых глаз и усталого взгляда в окно.

– А можно мне кошку? – спрашивал он.

– Нет, Джимми, тебе нельзя кошку. Мы об этом уже говорили. У кошек бывают болезни, опасные для свиноидов.

– Но тебе же все равно. – Это явная провокация.

Вздох, облако сигаретного дыма.

– Другим не все равно.

– Тогда можно мне собаку?

– Нет. Собаку тоже нельзя. Тебе что, нечем у себя в комнате заняться?

– А попугая?

– Нет. Все, перестань. – Она уже не слушает.

– А можно мне ничего?

– Нет.

– Вот и хорошо, – кричал он. – Мне нельзя «ничего». Значит, мне полагается что-то! Что мне можно?

– Джимми, ты иногда жутко меня бесишь, ты знаешь об этом?

– А можно мне сестренку?

– Нет!

– А братика? Ну, пожалуйста!

– Нет – значит «нет»! Ты меня слышишь? Я сказала «нет»!

– А почему?

Теперь дело в шляпе. Мать могла заплакать, выскочить из комнаты и хлопнуть дверью. Могла заплакать и его обнять. Или запустить в стену кофейной чашкой и закричать:

– Черт, черт, черт, все без толку! – Она даже могла его ударить, а потом заплакать и обнять. И все это в любых комбинациях.

А еще могла просто заплакать, опустив голову на руки. Ее трясло, она рыдала, задыхалась и всхлипывала. Тогда он не знал, что делать. Он так любил ее, когда мучил или когда она мучила его, – не поймешь, кто здесь кого терзает. Он стоял, чуть отодвинувшись, как перед бродячей собакой, протягивал руку, повторяя:

– Извини, извини меня, пожалуйста. – Ему действительно было стыдно, но мало того: он втайне радовался и поздравлял себя, что ему удалось такое с ней сотворить.

А еще он боялся. Всегда существовала грань – не перешел ли? И если да, что теперь будет?
3
Полдень


Полдень – самое ужасное время суток: слепящее солнце и влажность. Часам к одиннадцати Снежный человек обычно возвращается в лес, подальше от моря: свет отскакивает от воды, достает даже там, где не достанет небо, и Снежный человек весь краснеет и покрывается волдырями. Пригодился бы солнцезащитный крем – непонятно только, где его найти.

В первую неделю, когда ему еще хватало сил, он из веток, строительной изоленты и брезента, найденного в багажнике разбитой машины, соорудил навес. Тогда еще был нож – потом потерялся. Через неделю или, может, две? За неделями надо бы следить внимательнее. Карманный ножик, с двумя лезвиями, шилом, маленькой пилой, пилкой для ногтей и штопором. Еще в нем были маленькие ножницы – Снежный человек стриг ими ногти и резал изоленту. Ножниц ему особенно не хватает.

Когда Джимми исполнилось девять лет, отец подарил ему такой же ножик. Он всегда дарил ему инструменты – практичного человека воспитывал. По мнению отца, Джимми и болта не вкрутит. Кому надо болт вкручивать? – говорит голос в голове у Снежного человека, эстрадный комик на сей раз. – Я б его лучше забил.

– Заткнись, – говорит ему Снежный человек.

– А ты дал ему доллар? – спросила Орикс, когда он рассказал ей про ножик.

– Нет. А зачем?

– Когда тебе дарят ножик, за него нужно отдать деньги. Чтобы не пораниться об неудачи. Не хочу, чтобы ты поранился об неудачи, Джимми.

– Это кто тебе такое сказал?

– Ну, кто-то. – Кто-то играл в ее жизни очень важную роль.

– Какой еще кто-то? – Джимми ненавидел этого «кого-то» – безлицего, безглазого, сплошь руки и член, один член, два, множество, – но Орикс шептала ему на ухо: ой, кто-то, и смеялась, и как он мог сосредоточиться на застарелой ненависти?
Недолго, пока был навес, Снежный человек спал на раскладушке, которую утащил из бунгало, примерно в миле отсюда. Раскладушка – железная рама, пружинная сетка и пенопластовый матрас. В первую же ночь напали муравьи – пришлось поставить ножки раскладушки в банки с водой. Муравьи отступили, но под брезентом застаивался горячий влажный воздух, ночью влажность – чуть ли не сто процентов, тем более внизу, от дыхания запотевал пластик.

Еще Снежному человеку мешали скуноты – шуршали листьями, обнюхивали его ноги и шныряли вокруг, будто он уже падаль, а однажды утром он увидел сквозь пластик, что на него смотрят три свиноида. Один из них был самец – вроде бы клык блеснул. По идее, свиноидам клыки не полагаются, но, может, они обзавелись клыками, одичав, в силу необходимости, – наверняка быстро, у свиноидов же ген ускоренного развития. Снежный человек закричал и замахал руками, свиноиды убежали – но кто знает, что они еще учинят? Свиноиды или волкопсы рано или поздно догадаются, что пистолета-распылителя у него нет. Он выкинул пистолет, когда заряды кончились. Глупо, что он не спер зарядник: ошибка, и устроить спальню на земле – тоже.

Он перебрался на дерево. Ни волкопсов, ни свиноидов, да и скунотов намного меньше – они предпочитали подлесок. Из сучьев и изоленты он соорудил на нижних ветках подобие платформы. Неплохо вышло: отец всегда говорил, что у него руки не тем концом подвешены, но это неправда. Сначала Снежный человек затащил на дерево матрас – его пришлось выкинуть, когда он заплесневел и стал дразняще вонять томатным супом.

Брезент унесло во время на редкость сильного урагана. Но каркас от раскладушки остался, и Снежный человек по-прежнему лежал там днем. Он обнаружил, что вытянуться на раскладушке, раскинув руки и сняв простыню, наподобие святого, которого поджаривают на решетке, намного удобнее, чем просто лежать на земле, – по крайней мере, воздух обдувает тело целиком.

Откуда ни возьмись всплывает слово «мезозойский». Он видит это слово, слышит его, но постичь не может. Оно ни к чему не пристегивается. В последнее время такое нередко происходит, смысл растворяется, строчки в заветных списках редких слов исчезают одна за другой.

– Это все из-за жары, – сказал он себе. – Пойдет дождь, и я приду в себя. – Пот течет ручьями, он почти слышит, как ползут струйки пота. Иногда, правда, это не пот, а насекомые. Всякие жучки находят его неотразимым. Жучки, мухи, пчелы, будто он – кусок тухлого мяса или отвратительный цветок.

Хорошо, что в полдень есть не хочется: от одной мысли о еде подташнивает, словно наелся масляного торта, а потом пошел в парилку. Вот если бы он умел охлаждаться, вывесив язык.
Теперь солнце жарит по полной – раньше это называлось «стоит в зените». Снежный человек растянулся на пружинном каркасе своей кровати, в текучей тени деревьев, отдав себя на растерзание жаре. Давайте играть понарошку, как будто мы поехали в отпуск! На этот раз голос школьной учительницы, веселый, снисходительный. Мисс Стрэттон, зовите-меня-Салли, с огромной задницей. Будем играть то, понарошку это. Первые три года в школе тебя все время заставляют прикидываться тем или этим, понарошку, а потом начинают за это же самое ставить плохие оценки. Будем играть понарошку, что вот я здесь, с тобой, толстозадая и все такое, через член высосу тебе мозги.

Кажется, что-то шелохнулось. Он смотрит вниз, на себя, – нет, почудилось. Салли Стрэттон исчезает – туда и дорога. Надо бы чем-то свое время занять. «Свое время», несостоятельная формула, будто Снежному человеку выдали ящик его личного времени, ящик, под завязку набитый часами и минутами, трать их, как деньги. Только ящик подсунули дырявый, и время утекает, что ни делай.

Можно, скажем, выстругивать палочку. Сделать шахматы, играть самому с собой. Раньше он играл с Коростелем, но на компьютере, без настоящих фигур. Обычно выигрывал Коростель. Где-то должен быть еще нож; если поискать, покопаться в остатках, наверняка найдется. Если вдуматься, удивительно, что эта мысль не посещала его раньше.

Он опять возвращается в школьные дни – в то время после уроков, что они проводили с Коростелем. Поначалу все было достаточно невинно. Они играли в «Вымирафон» или еще во что. «Трехмерный Уэйко[5 - Осада Уэйко – осада силами Федерального бюро расследований США поместья «Маунт Кармел» в Уэйко Техас, где находились члены религиозной секты «Ветвь Давидова», в 1993 году. Во время осады погибло 79 членов секты. Это, среди прочего, отсылка к будущей судьбе вертоградарей. – Прим. ред.]», «Нашествие варваров», «Квиктайм Усама»[6 - Намек на Усаму бен Ладена.]. Во всех играх – параллельные стратегии: нужно предугадывать, куда движешься ты и куда – противник. Коростель был мастером – в обходных маневрах ему нет равных. Но Джимми иногда удавалось выиграть в «Квиктайм Усаму», если Коростель играл за Неверных.

Нет, такую игру из дерева не вырежешь. Придется довольствоваться шахматами.

Еще можно вести дневник. Впечатления записывать. В домах, которые пока не сгорели и в которых не обрушились потолки, наверняка найдется куча бумаги, ручки или карандаши – он во время своих поисковых экспедиций видел, но не додумался взять. Притвориться капитаном корабля, как в древние времена: на море шторм, а капитан сидит в каюте, обреченный, но не сломленный, и заполняет бортовой журнал. Снежный человек видел такие фильмы. Или как потерпевший кораблекрушение на необитаемом острове день за днем ведет дневник – один нудный день за другим. Списки припасов, наблюдения за погодой, мелкие дела – пришил пуговицу, съел моллюска.

Он тоже в каком-то смысле выброшен на необитаемый остров. Можно списки составлять. Это придаст жизни структуру.

Но даже житель необитаемого острова думает о будущем читателе, что приплывет на остров, найдет истлевшие кости и узнает о судьбе несчастного из дневника. Снежному человеку такая роскошь не светит: у него не будет читателей. Дети Коростеля читать не умеют. Какого читателя ни вообрази – все они в прошлом.
Сверху на ниточке спускается гусеница, медленно вращается, точно эквилибрист в цирке, нацелилась ему на грудь. Красивая гусеница, невероятно зеленая, будто шарик жевательного мармелада, покрыта сияющими волосами. Снежный человек наблюдает, внезапная, необъяснимая радость и нежность охватывают его. Уникальна, думает он. Никогда в этом мире не появится другой такой гусеницы. Никогда не будет такого момента, не случится такого совпадения.

Порой на него находит – такие беспричинные всплески иррационального счастья. Возможно, авитаминоз.

Гусеница на миг останавливается, вертит тупой головой. Огромные матовые глаза – будто забрало спецназовского шлема. Может, учуяла его – точнее, его химическую ауру.

– Мы здесь не для того, чтобы играть, парить, мечтать, – говорит он гусенице. – Нам много сделать предстоит и многое узнать[7 - Цитата из стихотворения «Будь сильным» католического священника Молти Д. Бэбкока (1858–1901).].

Вот из какого отмирающего мозгового колодца появилась эта чушь? Уроки Жизненных Навыков, средняя школа. Учитель был дряхлым неоконсерватором, нелепым осколком доисторической эпохи доткомов[8 - Доткомы (от английского «.com») – общее название интернет-компаний, во множестве появившихся в 1990-х годах и прогоревших в начале 2000-х.]. Он собирал длинноватые волосы в хвостик на лысеющем затылке; носил куртку из искусственной кожи; в бугристом, пористом носу красовалась золотая серьга. Он проповедовал умение надеяться только на себя, готовность идти на риск, индивидуализм; но безнадежным тоном, словно сам в эти добродетели давно не верил. Иногда он выдавал замшелые афоризмы, сдобренные злой иронией, но даже она не могла развеять скуку, царившую на его уроках; порой он говорил: «Я мог бы стать кандидатом»[9 - Цитата из фильма «В порту» (1954 г.) режиссера Элии Казана.], – и многозначительно таращился, будто в этой фразе таился глубочайший смысл, который им всем следовало уловить.

Двойная бухгалтерия, банковская система «для чайников», как поджарить и не взорвать яйцо в микроволновке, заполнение заявки на жилье в таком-то или сяком-то Модуле или заявления на работу в таком-то или сяком-то охраняемом поселке, изучение собственной наследственности, как самому торговаться при заключении брачного или разводного контракта, выбор партнера, чьи гены подходят к твоим, использование презервативов для защиты от биоформ, передающихся половым путем, – вот такие Жизненные Навыки. Дети особо не слушали. Они либо уже знали все это, либо не желали знать, и урок у них считался часом отдыха. Мы здесь не для того, чтобы играть, парить, мечтать. Нам Жизненные Навыки предстоит узнать.
Или, к примеру, вместо шахмат или дневника можно заняться бытом. Тут многое можно усовершенствовать, очень многое. В первую очередь – новые источники пищи. Почему он ни разу, никогда в жизни не интересовался, как использовать корни, ягоды и примитивные ловушки на мелкую живность или как едят змей? Зачем тратил время впустую?

Дорогой, не мучай себя! – сочувственно выдыхает ему в ухо женский голос.

Если б найти пещеру, славную пещеру, с высоким потолком, хорошей вентиляцией и, может, ручьем каким-нибудь, жизнь бы наладилась. Ну да, в четверти мили отсюда есть ручей, он в одном месте разливается в заводь. Раньше Снежный человек ходил туда освежиться, но там могут купаться Дети Коростеля, купаются или сидят на берегу, приставать будут, уговаривать, чтоб искупался, а он не хочет им показываться без простыни. По сравнению с ними он все-таки слишком странный; при них он чувствует себя уродом. А если нет людей, запросто могут быть звери: свиноиды, волкопсы, рыськи. Хищники всегда лежат в засаде у водопоя. Они ждут. Глотают слюну. Нападают. Очень неуютно.

Собираются тучи, небо темнеет. Он мало что различает сквозь деревья, но чувствует, как меняется свет. Снежный человек погружается в полудремоту, ему грезится Орикс, она плавает в бассейне, на ней одеяние из лепестков, тонких, словно из папиросной бумаги. Они распускаются, сжимаются и разжимаются, точно щупальца медузы. Ярко-розовый бассейн. Орикс улыбается и плывет, медленно двигая руками, а Снежный человек понимает, что оба они в опасности. Затем раздается гулкий удар, будто захлопнули громадный склеп.
Ливень


Снежный человек просыпается от грома и порыва ветра: накрыла послеобеденная гроза. Он выкарабкивается из раскладушки, хватает простыню. Налетит в мгновение ока, а металлическая раскладушка – последнее место, где стоит находиться в грозу. В лесу он соорудил островок из автопокрышек, надо заползти туда, покрышки будут изоляцией между ним и землей, пока гроза не кончится. Порой идет град, каждая градина – как мячик для гольфа, но листва замедляет их падение.

Снежный человек добирается до покрышек, и тут же начинается гроза. Сегодня только дождь, всегдашний потоп, такой мощный, что воздух превращается в туман. Сверху рушится вода, трещат молнии. Над головой хлещут ветки, по земле текут ручьи. Становится прохладнее, воздух заполняется запахом свежевымытых листьев и мокрой земли.

Дождь превращается в изморось, раскаты грома затихают где-то вдали, и Снежный человек возвращается к тайнику – взять бутылки из-под пива. Потом идет к бетонному навесу, который был когда-то частью моста. Под навесом – оранжевый знак с черным силуэтом копающего человека. Прежде это означало «Работают люди». Странно думать о бесконечном труде, копании, ковке, резьбе, поднятии тяжестей, бурении, день за днем, год за годом, век за веком; а теперь сплошная разруха – наверное, везде. Песочные замки на ветру.

Вода течет сквозь дыру в бетоне. Снежный человек встает под струю, открывает рот и жадно глотает – в воде полно песка, веточек и еще какой-то дряни, о которой и думать не хочется: вода, наверное, текла сюда через заброшенные дома, подвалы, грязные канавы, да где угодно. Снежный человек моется и полощет простыню. Особо чистым не станет, но хотя бы смоет верхний слой грязи. Неплохо бы обзавестись мылом, Снежный человек в каждом своем мародерском набеге забывает.

В конце концов он наполняет водой пивные бутылки. Надо раздобыть емкость поудобнее, термофлягу или ведро – побольше что-нибудь. К тому же бутылки неудобные: скользкие и неустойчивые. Но ему все кажется, что он чувствует запах пива – хотя это всего лишь плод воображения. Давайте поиграем, как будто это пиво.

Зря он об этом. Нечего себя мучить. Хватит дразнить себя недостижимым, словно он запертая, истыканная проводами лабораторная крыса, вынужден ставить бесполезные извращенные эксперименты над собственными мозгами.

Выпустите меня на свободу! – слышит он свои мысли. Но ведь он не заперт, не в тюрьме. Свободнее некуда.

– Я не нарочно, – по-детски хнычет он, в таком настроении он всегда хнычет. – Так получилось, я ведь не знал, все вышло из-под контроля! Что я мог сделать, ну что? Кто-нибудь, послушайте, ну услышьте же меня, кто-нибудь!

Отвратительный спектакль. Даже он не поверил. Зато теперь снова плачет.

Очень важно, говорит книга у него в голове, игнорировать незначительные источники раздражения, избегать тщетного роптания и направить всю ментальную энергию на реальность данного мига и на задачи, которые она ставит. Наверное, прочел где-то. В его мозгу вряд ли бы родилось тщетное роптание – наверняка он откуда-то это позаимствовал.

Он вытирает лицо краем простыни.

– Тщетное роптание, – повторяет он вслух. Ему вновь чудится, будто его слушают, будто кто-то невидимый прячется в листве и лукаво наблюдает.
4
Скунот


У него и впрямь есть слушатель: молодой скунот. Теперь Снежный человек видит: из-под куста на него уставились блестящие глаза.

– Хорошая девочка, иди сюда, – ласково говорит он. Скунот тут же исчезает. Если задаться такой целью, если очень постараться, можно приручить скунота – будет с кем поболтать. Всегда приятно с кем-нибудь поболтать, говорила ему Орикс.

– Ты бы как-нибудь попробовал, Джимми, – говорила она, целуя его в ухо.

– Но я с тобой болтаю, – возражал он.

Еще поцелуй.

– Неужели?
Когда Джимми исполнилось десять лет, отец подарил ему скунота.

Как выглядел отец? Снежный человек не может вспомнить, как ни пытается. Мать Джимми – четкий образ, с белой блестящей рамкой, будто на полароидных фотографиях, но отец вспоминается обрывками: кадык прыгает вверх-вниз, когда отец глотает, уши просвечивают на фоне кухонного окна, левая ладонь лежит на столе, отрезанная манжетой. Отец – словно коллаж. Может, Джимми не удавалось отдалиться, чтобы рассмотреть картинку целиком.

Наверное, скунот появился, потому что у Джимми был день рождения. Джимми полностью вытеснил воспоминания о своих днях рождения: они не праздновались – по крайней мере, с тех пор, как уехала Долорес. Она-то всегда помнила про его день рождения, готовила торт или покупала, но все равно то был самый настоящий деньрожденный торт со свечками и сахарной глазурью – правда же? Снежный человек цепляется за реальность этих тортов, как утопающий за соломинку, закрывает глаза и вызывает в памяти торты, они парят перед ним, горящие свечи вкусно пахнут ванилью, как и сама Долорес.

А вот мать никогда точно не помнила, сколько Джимми лет и когда у него день рождения. Ему приходилось напоминать за завтраком; тогда мать выныривала из своего транса и покупала ему какой-нибудь ужасающий подарок – детскую пижаму с кенгуру или медведями, диск, который не станет слушать ни один человек младше сорока, белье с нарисованными китами, – заворачивала в бумагу и совала ему за ужином, все страннее улыбаясь. Словно кто-то закричал «Улыбайся!» – и ткнул ее вилкой.

А потом отец терзал их неуклюжими оправданиями, мол, эта правда-правда особенная и важная дата как-то вылетела у него из головы, и спрашивал Джимми, все ли в порядке, и присылал ему электронную открытку – стандартный дизайн «ОрганИнк»: пять крылатых свиноидов танцуют конгу, подпись «С Днем Рождения, Джимми, пусть все твои мечты сбываются», – а на следующий день приносил подарок – не подарок, по сути дела, а очередной инструмент, или интеллектуальную игру, или еще какое скрытое требование, а Джимми должен был соответствовать. Только чему? Стандарта не было, а если и был, то настолько размытый и необъятный, что его никто не мог разглядеть, в особенности Джимми. Чего бы он ни достиг, всё было не то, всё мало. По шкале результатов «математика-химия-прикладная биология», принятой в «ОрганИнк», Джимми, видимо, был удручающе нормален. Может, поэтому отец перестал говорить, что можно добиться большего, если постараться, и начал хвалить сына – с плохо скрываемым разочарованием, словно у того черепно-мозговая травма.

В общем, Снежный человек забыл про десятый день рождения всё, кроме скунота, которого отец принес в дорожной клетке. Очень маленький скунот, самый маленький из второго поколения, отпрыск первой пары, которую построили генным сплайсингом. Остальной помет тут же раскупили. Отец Джимми дал понять, что ему пришлось потратить много времени и практически все свое влияние, чтобы раздобыть этого зверя, но это все ерунда, оно того стоило, ведь он никаких усилий не жалеет ради такого очень-очень важного дня (который, как всегда, по странной случайности уже прошел).

Поначалу скуноты были баловством, их в свободное время выводили какие-то подающие надежды сотрудники из биологической лаборатории «ОрганИнк». В те дни все дурачились: так забавно создавать новых животных, говорили эти ребята, богом себя чувствуешь. Результаты некоторых экспериментов пришлось уничтожить, они оказались слишком опасны – кому нужна жаба ага с цепким, как у хамелеона, хвостом, которая через окно заберется в ванную и ослепит вас, пока вы чистите зубы? Еще был змеекрыс, неудачная помесь крысы и змеи, его тоже пришлось ликвидировать. Но скуноты обрели популярность у сотрудников «ОрганИнк». Они были не из внешнего мира – мира вне охранямых поселков, – поэтому не являлись переносчиками чужеродных микробов и не представляли опасности для свиноидов. К тому же они были миленькие.

Маленький скунот позволил Джимми взять себя на руки. Черно-белый – черная маска на морде, белая полоса на спине и черно-белые кольца на пушистом хвосте. Скунот лизнул пальцы Джимми, и тот влюбился.

– Он не воняет, как скунсы, – сказал отец. – Чистый зверь с добрым нравом. Добродушный. Взрослые скуноты в домах живут плохо, они агрессивные, могут дом запросто развалить. Но этот вроде поспокойнее. Посмотрим, как у него дела пойдут. Да, Джимми?

Последнее время отец словно извинялся перед Джимми, будто несправедливо наказал за что-то, а теперь жалеет. Он слишком часто говорил: «Да, Джимми?» Джимми это не нравилось – не нравилось, что теперь он должен ставить другим хорошие оценки. У отца были и другие неприятные привычки – неожиданные шутливые удары под дых, взъерошивание волос, слово «сынок» особо задушевным голосом. И эта фальшивая сердечность становилась все менее убедительной, будто отец прослушивался на роль отца в кино, но без особой надежды на успех. Джимми сам немало притворялся, так что, как правило, различал притворство в других. Он погладил маленького скунота и промолчал.

– А кто будет его кормить и чистить за ним туалет? – спросила мама. – Потому что я этим заниматься не собираюсь. – Она не злилась, сказала это невозмутимо, сухо, будто она только наблюдатель, в стороне; будто Джимми и рутинная забота о нем, и его неудовлетворительный отец, и грызня между ними двумя, и багаж их жизней, что с каждым днем тяжелее, – все это не имело с ней ничего общего. Она больше не злилась, не выбегала из дома в одних тапочках. Она будто специально притормозила, и ее действия стали намеренными.

– А Джимми тебя и не просил. Он этим сам займется. Да, Джимми? – сказал отец.

– Как ты его назовешь? – спросила мама. Ее это вообще-то не интересовало, она просто цеплялась к Джимми. Ей не нравилось, когда он привязывался к подаркам отца. – Наверное, Бандитом?

Джимми как раз про это имя и думал – из-за черной маски.

– Нет, – ответил он. – Это скукота. Назову Убийцей.

– Хороший выбор, сынок, – сказал отец.

– Ну, если твой Убийца наделает лужу, не забудь подтереть, – сказала мама.

Джимми отнес Убийцу в свою комнату, и скунот устроил себе гнездо в подушке. Он все-таки пахнул, странно, однако не противно, острый запах кожи, как дорогое мыло для мужчин от какого-нибудь дизайнера. Джимми спал в обнимку с Убийцей, нос к носу.
Через пару месяцев отец Джимми сменил работу. Его нашли охотники за головами из «НоваКожа» и предложили работу на уровне заместителя – на вице-уровне, как выразилась мама. Рамона, лаборантка из «ОрганИнк», перешла на новую работу вместе с отцом Джимми; Рамона была частью сделки, потому что она очень ценный кадр, сказал отец, его правая рука. («Шутка», – объяснил он – мол, он в курсе, что на самом деле Рамона никакая не рука. Но Джимми это и без него знал.) Джимми, в общем, радовался, что по-прежнему сможет видеть Рамону за обедом – хоть кто-то знакомый, – хотя обедов этих было все меньше, и случались они все реже.

«НоваКожа» была дочерней компанией «Здравайзера», и Джимми с родителями переехали в охраняемый поселок «Здравайзер». На сей раз дом – в стиле итальянского Возрождения, крыльцо с аркой, изразцы цвета натуральной керамики, крытый бассейн побольше. Мама Джимми называла дом «этот сарай». Она жаловалась на службу безопасности у ворот «Здравайзера» – охранники грубее, подозревали всех и любили устраивать личный досмотр, особенно женщинам. Им это в кайф, говорила она.

Она делает из мухи слона, возражал отец. К тому же, прибавлял он, пару недель назад тут произошло ЧП – какая-то фанатичка, женщина, с агрессивной биоформой в баллончике из-под лака для волос. Какой-то ужасный укрепленный сплайс, «эбола» или «марбург», вызывает геморрагическую лихорадку. Она атаковала охранника – тот вопреки правилам снял маску, потому что жарко стало. Разумеется, женщину тут же обезвредили пистолетом-распылителем и нейтрализовали в цистерне с хлоркой, а бедного охранника тут же переместили в отдел агрессивных биоформ и заперли в изоляторе, где он превратился в лужицу слизи. Больше никто не пострадал, но неудивительно, что охранники теперь нервничают.

Мама Джимми говорила, что все равно чувствует себя как в тюрьме. Она не понимает, какова ситуация, отвечал отец. Она что, не хочет быть в безопасности, не хочет, чтобы ее сын был в безопасности?

– Так это все ради меня? – спросила мама. Она неторопливо резала французский тост на ровные кубики.

– Ради нашего блага. Ради нас.

– Ну, знаешь ли, я не согласна.

– Тоже мне новость, – сказал отец Джимми.

Если верить маме Джимми, телефон их прослушивался, электронная почта перехватывалась, а крепкие молчаливые уборщицы, которые приходили дважды в неделю – всегда парами, – были шпионами. У нее уже паранойя, сказал отец, и в любом случае скрывать им нечего, зачем волноваться.

Охраняемый поселок «Здравайзер» был новее, чем «ОрганИнк», и больше. Два торговых центра вместо одного, больница получше, три ночных клуба и даже поле для гольфа. Джимми пошел в местную школу, где поначалу никого не знал. Несмотря на одиночество, вполне терпимо. На самом деле даже хорошо: можно по новой опробовать старые шутки и трюки, в «ОрганИнк» дети уже привыкли к его выходкам. Он уже не подражал шимпанзе, как в детстве – теперь он изображал, что его тошнит или что он подавился чем-то и задохнулся до смерти. Оба трюка были весьма популярны. Был у него еще один трюк – он рисовал на животе голую девушку, чья промежность находилась точно на пупке, и заставлял ее извиваться.

Он больше не приходил домой обедать. Утром уезжал на школьном этанол-солнцебусе, а домой возвращался вечером. В школе была столовая со стенами веселенькой расцветки, где подавали сбалансированную еду, этноменю – пироги, фалафель, – а еще кошерную пищу и вегетарианские соевые блюда. Джимми был на седьмом небе – не нужно больше обедать с родителями. Он даже немного потолстел и больше не был самым тощим в классе. Если оставалось время в обеденный перерыв и нечем было заняться, Джимми ходил в библиотеку и смотрел старые учебные диски. Он больше всего любил Попугая Алекса из «Классических исследований поведения животных». Джимми нравилась та часть, в которой Алекс изобретал новое слово для миндаля – пробковый орех, – а больше всего та серия, где Алекса доставали упражнения про синие треугольники и желтые квадраты, и он говорил: «А теперь я улетаю». – «Нет, Алекс, немедленно вернись! Где синий треугольник – нет, синий треугольник?» Но Алекс уже смылся. Пять баллов Алексу.

Однажды Джимми разрешили принести в школу Убийцу, где она – теперь это официально была она – стала хитом сезона.

– Ой, Джимми, как тебе повезло, – сказала Вакулла Прайс, первая девочка, в которую он влюбился. Она погладила Убийцу – темная рука, розовые ногти, – и Джимми задрожал, будто пальцы касались его тела.
Отец Джимми все больше пропадал на работе и все меньше о ней говорил. В «НоваКоже» были свиноиды, как и на «Фермах ОрганИнк», только помельче, их использовали для биотехнологий, имеющих отношение к коже. Основная задача – найти способ заменять старый эпидермис новым, который не истончен лазером и не обновлен ненадолго дермабразией; совершенно новой кожей, без морщин и пятен. Для этого требуется вырастить молодую, сочную кожную клетку, которая поглотит старые и заменит их собственными копиями – как водоросли в пруду.

В случае успеха отдача неимоверна, объяснял отец Джимми во время мужских разговоров по душам, которые практиковал в последнее время. На свете живут богатые, некогда молодые и красивые мужчины или женщины, подсевшие на гормональные добавки, объевшиеся витаминами, но измученные бескомпромиссным зеркалом. Они продадут все: собственные дома, виллы в охраняемых поселках для богатых пенсионеров, собственных детей и даже душу, лишь бы снова обрести товарный вид. «НоваКожа» для стариков, гласил броский логотип. Нельзя сказать, что уже нашли стопроцентно эффективный метод: десяток добровольцев, подвергшихся разрушительному действию времени, но исполненных надежды, сдались для опытов: они ничего не платили за лечение, но подписали отказ от права подавать в суд. Они превратились в Плесень из Далекого Космоса: пятнистые, буро-зеленые, кожа слезает рваными лоскутьями.

Но в «НоваКоже» имелись и другие проекты. Однажды вечером отец Джимми вернулся домой поздно, навеселе и с бутылкой шампанского. Джимми хватило одного взгляда на него, чтобы убраться куда подальше. Он спрятал маленький микрофон за морским пейзажем в гостиной и еще один на кухне за настенными часами, которые каждый час вопили голосами разных птиц, – и слушал то, что его не касалось. Джимми собрал микрофоны на неотехнологии в школе из стандартных деталей беспроводных микрофонов для диктовки – чуть подправить, и выйдет неплохая прослушка.

– Это по какому поводу? – спросил мамин голос. Она про шампанское.

– У нас получилось, – ответил голос отца. – Я думаю, нужно отпраздновать. – Звуки борьбы – наверное, пытается ее поцеловать.

– Получилось что?

Хлопает пробка.

– Иди сюда, оно не укусит. – Пауза – наверное, отец разливает шампанское. Да: звякают бокалы. – За нас.

– Получилось что? Мне нужно знать, за что пью.

Снова пауза. Джимми представил себе, как отец глотает, кадык прыгает вверх-вниз, буль-буль.

– Проект по нейрорегенерации. Мы вырастили внутри свиноида великолепные ткани человеческого мозга. Наконец-то, после всех неудач! Ты подумай, какие возможности для тех, кто перенес инсульт и…

– Только этого нам и не хватало, – сказала мама Джимми. – Еще куча народу со свиными мозгами. Нам мало тех, что уже есть?

– Ты хотя бы раз в жизни можешь думать позитивно? Весь этот негатив – это нехорошо, то нехорошо, – послушать тебя, так ничего никогда не бывает хорошо!

– Про что мне думать позитивно? Вы изобрели метод обобрать еще кучу отчаявшихся людей, – медленно сказала мама Джимми своим новым голосом, без капли гнева.

– Господи, ты конченый циник!

– Это ты циник. Ты и твои умники-партнеры. Твои коллеги. Это все неправильно, вся ваша организация аморальна, это нравственная выгребная яма, и ты это прекрасно знаешь.

– Мы дадим людям надежду. Надежда – никакая не обдираловка.

– По расценкам «НоваКожа» – обдираловка. Вы себя рекламируете, обдираете людей как липку, а кончаются деньги – кончается и спасение. Люди будут гнить, а вам наплевать. Забыл уже, о чем мы раньше говорили, чего мы хотели? Чтобы людям лучше жилось – и не только людям с деньгами. Ты раньше был таким… у тебя идеалы были.

– Разумеется, – устало сказал отец Джимми. – Они и сейчас есть. Только я не могу их себе позволить.

Пауза. Мама, наверное, обдумывает сказанное.

– Как бы там ни было, – говорит она – верный признак, что сдаваться она не собирается. – Как бы там ни было, исследования исследованиям рознь. Ты пытаешься подкрутить отверткой самые кирпичики, основы жизни. Это аморально. Это… святотатство.

Бам! по столу. Не рукой. Бутылкой, что ли?

– Ушам своим не верю! Какой ереси ты наслушалась? Ты же образованный человек, ты же сама этим занималась! Это всего лишь белки, ты сама отлично знаешь! Нет ничего святого в клетках и тканях, это просто…

– Я знакома с теорией, спасибо.

– В любом случае мы живем за счет этих исследований. Вряд ли ты, в твоем положении, можешь быть судией.

– Я знаю, – говорит голос мамы. – Поверь мне, это единственное, что я знаю. Почему ты не найдешь другую работу, честную? Что-нибудь простое.

– Например, какую и, например, где? Хочешь, чтобы я канавы копал?

– По крайней мере, твоя совесть будет чиста.

– Нет, это твоя совесть будет чиста. Это ты невротик, у тебя чувство вины. Может, тебе самой пару канав выкопать, хотя бы делом займешься. И курить, может, бросишь – ты же ходячая фабрика эмфиземы, ты в одиночку табачную промышленность поддерживаешь. Подумай об этом, раз ты такая высокоморальная. Эти ребята подсаживают шестилетних детишек, бесплатные образцы раздают.

– Я все это знаю. – Пауза. – Я курю, потому что у меня депрессия. Меня огорчают табачные компании, меня огорчаешь ты, меня огорчает Джимми, он превращается в…

– Ну так прими таблетки, если у тебя, блять, депрессия!

– Ругаться необязательно.

– А мне кажется, обязательно! – Что отец умеет кричать, для Джимми не стало новостью, но поразило сочетание крика с руганью. Может, они наконец хоть что-нибудь сделают, хоть стекла побьют. Он испугался – в животе снова заворочался холодный ком, – но не слушать дальше не мог. Если будет катастрофа, окончательный крах, он должен это наблюдать.

Но ничего не произошло, только шаги – кто-то вышел из комнаты. Который из двух? Кто бы это ни был, сейчас он поднимется наверх, убедится, что Джимми спит и разговора не слышал. А потом поставит очередную галочку в списке подвигов Замечательных Родителей, который оба вели в голове. Джимми злило не плохое, что ему делали, а хорошее. Точнее, то, что родители делали якобы для его блага. Или то, что, по мнению родителей, для него и так сойдет. То, за что они могли одобрительно похлопать себя по спине. Они ничего не знали о нем, о том, что ему нравится, что он ненавидит, чего хочет. Им казалось, он лишь то, что видно на поверхности. Милый ребенок, правда, слегка туповат и любит кривляться на публику. Не вундеркинд, не технарь, но, в конце концов, нельзя же иметь все и сразу – по крайней мере, не полное ничтожество. Не пьет, не сидит на наркотиках, в отличие от многих сверстников, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Он слышал, папа однажды так сказал, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, словно однажды Джимми непременно облажается, скатится на самое дно, просто пока до этого дело не дошло. А о другом, тайном человеке, что жил внутри Джимми, они абсолютно ничего не знали.

Он выключил компьютер, выдернул наушники, погасил свет и залез в кровать, тихо и очень осторожно – там уже спала Убийца. Лежала у него в ногах, ей там нравилось; она часто лизала ему пятки – слизывала соль. Это было щекотно; он залезал с головой под одеяло и беззвучно смеялся.
Молоток


Прошло несколько лет. Наверное, прошло несколько лет, думает Снежный человек, он мало что помнит: начал ломаться голос и появились волосы на теле. Радости никакой, хотя, если б они не появились, было бы хуже. У него развились мышцы. Снились эротические сны, он все время чувствовал усталость. Джимми много думал про девушек, про абстрактных девушек – безголовых, – и про Вакуллу Прайс, она была с головой, только с Джимми гулять не желала. Может, из-за прыщей? Он не помнит, чтоб у него были прыщи, но физиономии соперников были ими просто усыпаны.

Орех пробковый, говорил он всем, кто выводил его из себя. Не девчонкам. Кроме него и попугая Алекса, никто не знал, что такое пробковый орех, поэтому звучало весьма оскорбительно. Обзывательство стало популярным у детей в охраняемом поселке «Здравайзер»; считалось, что Джимми достиг средней степени крутизны. Эй, орех пробковый!

Его тайным лучшим другом оставалась Убийца. Грустно: единственное существо, с которым можно поговорить, – скунот. Джимми по возможности избегал родителей. Отец был орех пробковый, а мать – зануда. Он больше не боялся их отрицательного энергетического поля, просто считал, что они скучные, – по крайней мере, так себе говорил.

В школе он жестоко их предавал. Рисовал глаза на костяшках указательных пальцев и прятал большие пальцы в кулаки. Потом двигал большими пальцами, изображая открывающиеся рты, – представлял ссоры двух кукол. Правая рука была Злым Папой, левая – Добродетельной Мамой. Злой Папа шумел, теоретизировал и нес помпезную чушь, Добродетельная Мама жаловалась и обвиняла. Если верить космологии Добродетельной Мамы, Злой Папа являлся единственной причиной геморроя, клептомании, глобальных конфликтов, дурного запаха изо рта, разломов тектонических плит и засоров канализационных труб, а также всех мигреней и предменструальных синдромов, какие она испытала за всю жизнь. Это шоу в кафетерии стало хитом. Собиралась целая толпа, и все умоляли. Джимми, Джимми, покажи Злого Папу! У других детей тоже была куча вариаций, позаимствованных из жизни их родителей. Некоторые рисовали глаза на костяшках пальцев, но диалоги сочиняли гораздо хуже.

Иногда Джимми чувствовал себя виноватым – уже потом, если заходил слишком далеко. Не стоило заставлять Добродетельную Маму плакать на кухне, потому что у нее лопнули яичники, зря он устроил сексуальную сцену с Рыбной Палочкой, 20 % Настоящей Рыбы, – Злой Папа, набросился на нее и порвал в клочья, изнемогая от желания, потому что Добродетельная Мама дулась в коробке из-под печенья и не хотела вылезать. Весьма похабные шутки, но само по себе это бы его не остановило. Однако они чересчур походили на неуютную правду, о которой Джимми думать не хотелось. Но дети его подзуживали, и он не мог устоять перед аплодисментами.

– Это был перебор, Убийца? – спрашивал он. – Слишком низко? – Слово «низко» Джимми узнал недавно: в последнее время Добродетельная Мама часто его использовала.

Убийца лизала Джимми в нос. Она всегда его прощала.
Однажды Джимми вернулся домой из школы и на кухонном столе нашел записку. От матери. Увидев, что написанное на обороте – Для Джимми – дважды подчеркнуто черным, – он сразу понял, что в записке.

Дорогой Джимми, – говорилось в ней. – Ля-ля-ля, устала мучиться угрызениями совести и ля-ля-ля устала от жизни, которая не только бессмысленна, но и ля-ля-ля. Она знает, когда Джимми достаточно повзрослеет и разберется, к чему приводят ля-ля-ля, он с ней согласится и все поймет. Она свяжется с ним позже, если удастся. Ля-ля-ля, ее будут искать, это неизбежно, поэтому ей необходимо скрыться. Решение принималось в муках, она много думала и копалась в себе, но ля-ля. Она всегда будет его любить.
Может, она любила Джимми, думает Снежный человек. По-своему. Хотя он тогда не поверил. С другой стороны, может, она его не любила. Но какие-то позитивные чувства питала. Существует же материнский инстинкт?

P. S., – писала она. – Я забрала с собой Убийцу, чтобы ее освободить, я знаю, ей будет лучше на свободе, в лесу.

Джимми глазам своим не верил. Он был в ярости. Да как она смела? Убийца принадлежит ему! Она домашний зверь, она не выживет сама по себе, в лесу, где любое голодное существо порвет ее на мохнатые черно-белые клочки. Но мать Джимми и иже с ней, наверное, были правы, думает Снежный человек, Убийца и прочие освобожденные скуноты все-таки выжили и прекрасно адаптировались, иначе откуда в местных лесах эти надоедливые толпы скунотов?
Джимми горевал не одну неделю. Даже не один месяц. О ком он горевал больше – о матери или о генетически модифицированном скунсе?

Мама оставила еще одну записку. Не записку – безмолвное послание. Она уничтожила отцовский домашний компьютер – не только стерла данные, но еще и разбила его молотком. На самом деле она использовала почти все инструменты из набора «Мистер Мастер На Все Руки» – отец Джимми хранил его в идеальном состоянии и редко использовал. Молотку, однако, она отдавала предпочтение. Со своим компьютером поступила так же – обработала его еще основательнее. Поэтому ни отец Джимми, ни люди из ККБ, которые скоро кишмя кишели в доме, не выяснили, какие закодированные сообщения она, возможно, отсылала, какую информацию она, быть может, скачала и забрала с собой.

Что касается того, как она прошла через контрольно-пропускные пункты и ворота, – мать сказала, что идет пломбировать канал к дантисту в один из Модулей. У нее были все бумаги, все разрешения, и железобетонная легенда: специалист по каналам в зубной поликлинике «Здравайзера» дал дуба, замену ему прислать не успели, поэтому руководство поселка передало все работы по лечению каналов во внешний мир. Мать даже по правде записалась к зубному врачу в одном из Модулей, и он прислал отцу счет за прием, на который она не пришла (отец отказался платить, не он же прогулял назначенное время, и потом они с дантистом долго орали друг на друга по телефону). Мать не взяла с собой вещи, соображала, что к чему. В качестве охраны прихватила человека из ККБ – короткая поездка от герметичной станции скоростных поездов, по плебсвиллю до стены Модуля, вполне стандартная процедура. Никто не задавал ей вопросов: она примелькалась, у нее имелась заявка, пропуск и все такое. Охрана у ворот поселка не стала заглядывать ей в рот – тем более толку нет, больной нерв невооруженным взглядом не увидишь.

Человек из ККБ, наверное, был с ней в сговоре либо от него избавились; в общем, он не вернулся, а поиски не дали результатов. Так, по крайней мере, говорили. Поднялся более сильный шум: ведь это означало, что она была в сговоре с кем-то еще. Но кто эти другие, каковы их цели? Очень важно это выяснить, говорили люди из ККБ, которые допрашивали Джимми. Может, мать что-то ему рассказывала, спрашивали охранники.

Например, что значит «что-то», спрашивал Джимми. Понятное дело, были разговоры, которые он подслушал с помощью своих микрофонов, но рассказывать о них ему не хотелось. Мать иногда бормотала, что все разрушено, ничего не вернется; к примеру, когда она была маленькая, у них на берегу стоял пляжный домик, его смыло вместе с пляжами и кучей прибрежных городов, когда резко вырос уровень воды, а потом накатила приливная волна от извержения вулкана на Канарских островах. (Они проходили это на геолономике. Видеосимуляция Джимми восхитила.) Еще мать хныкала из-за дедушкиного грейпфрутового сада во Флориде, который высох, как одна большая изюмина, когда прекратились дожди, в том же году, когда озеро Окичоби превратилось в вонючую кучу грязи, а болотистая низина Эверглейдс три недели подряд горела.

Но все родители про такое ноют. Помните времена, когда можно было повсюду ездить? Помните времена, когда все жили в плебсвиллях? Помните, когда-то можно было без страха летать по всему миру? Помните сети закусочных, гамбургеры с настоящим мясом и лотки с хот-догами? Помните то время, когда Нью-Йорк еще не был Новым Нью-Йорком? Помните, когда-то голосование еще на что-то влияло? Стандартные обеденные диалоги его кукол. Раньше все было так замечательно. Ы-ы-ы-ы. А теперь я пойду в коробку из-под печенья. И никакого секса ты сегодня не получишь.

Мама была простой, обычной мамой, сказал Джимми человеку из ККБ. Делала то, что все матери делают. И много курила.

– Она вступала в какие-то, скажем так, организации? В дом приходили какие-нибудь странные люди? Она много разговаривала по мобильному телефону?

– Мы будем благодарны за любую помощь, сынок, – сказал другой сотрудник. Слово «сынок» Джимми добило. Он ответил, что ничего такого не помнит.

Мать Джимми оставила ему одежду – сказала, на вырост. Дурацкая, как и вся одежда, которую покупала мать, и к тому же мала. Джимми убрал ее подальше, в шкаф.
Отца эта история заметно потрясла, выбила из колеи. Его жена нарушила все правила, вела какую-то совершенно иную жизнь, а он понятия не имел. Такие вещи сильно портят репутацию мужчины. Отец сказал, что на домашнем компьютере, который она разбила, ничего ценного не хранил, – еще бы он что-то другое сказал, а проверить не было возможности. Потом его увезли куда-то на допрос, надолго. Может, пытали, как в старых фильмах и на сайтах-ужастиках в Сети, – дубинки, электроды, иголки под ногти, Джимми волновался, ему было фигово. Как он не заметил, что творится, почему не помешал, вместо того чтобы играть в чревовещателя.

Пока отца не было, к ним в дом поселили двух железобетонных женщин из ККБ, они вроде как должны были приглядывать за Джимми. Одна улыбчивая, вторая невозмутимая, как Будда. Они много разговаривали по мобильным телефонам, листали фотоальбомы, копались в маминых шкафах и пытались разговорить Джимми. Она просто красавица. Как думаешь, может, у нее приятель был? Она часто ездила в плебсвилли? С чего бы ей часто туда ездить, спрашивал Джимми, а они отвечали, что некоторым там нравится. Почему, снова спрашивал Джимми, и невозмутимая отвечала, что некоторые люди просто не в себе, а улыбчивая смеялась, краснела и говорила, что в плебсвиллях есть вещи, которых здесь не достать. Джимми хотел спросить, какие вещи, но не стал, ответ мог спровоцировать новые расспросы: чего матери хотелось, чего у нее не было. Он уже не раз предавал ее в кафетерии школы «Здравайзер» и не собирался продолжать.

Две женщины готовили отвратительные омлеты, похожие на подметки, а когда поняли, что этим Джимми не пронять, начали разогревать в микроволновке замороженную еду и заказывать пиццу. Мама часто ходила по магазинам? А на танцы ходила? Могу поспорить, что ходила. Иногда Джимми хотелось им врезать. Будь он девчонкой, расплакался бы, они бы его пожалели и заткнулись.

Вернувшись оттуда, куда его возили, отец начал ходить к психологу. Судя по виду – лицо зеленоватое, глаза красные и опухшие, – отцу это было необходимо. Джимми тоже ходил к психологу – пустая трата времени.

– Ты, наверное, очень несчастен, что мама ушла.

– А, ну да.

– Ты не должен себя винить, сынок. Это не твоя вина.

– А вам откуда знать?

– Все в порядке, можешь выражать свои эмоции.

– Какие именно?

– Не надо быть таким агрессивным, Джимми. Я понимаю, каково тебе.

– Ну, если вы и так понимаете, зачем спрашивать, – и так далее.
Отец сказал, что они мужчины и должны справляться. И они справлялись. Всё справлялись, справлялись, наливали себе апельсиновый сок по утрам, клали тарелки в посудомоечную машину, если не забывали, и через несколько недель папино лицо уже не было зеленоватым, и он снова начал играть в гольф.

Теперь, когда самое страшное закончилось, он вроде пришел в себя. Стал насвистывать во время бритья. Брился чаще. А через пристойное время к ним переехала Рамона. Жизнь заиграла совсем другими красками, в палитре появился бесконечный секс с визгами и хихиканьем за закрытыми, но не звуконепроницаемыми дверями, а Джимми выкручивал музыку на максимум и старался не слушать. Можно было поставить им в комнату жучок и насладиться шоу по полной программе, но эта мысль вызывала у него стойкое отвращение. По правде говоря, он стеснялся. Однажды они с отцом неловко столкнулись на втором этаже – отец, на котором из одежды только полотенце на бедрах, уши торчат, на скулах румянец после эротических игрищ, и Джимми, красный от стыда, делающий вид, что ничего не замечает. Эти два одержимых гормонами кролика могли бы предаваться своим утехам в гараже, а не под носом Джимми. Он был как человек-невидимка. Правда, больше ему никем быть и не хотелось.
Сколько же времени это продолжалось? Интересно, думает Снежный человек. Может, они еще раньше перепихивались – за загонами свиноидов, в костюмах биозащиты и фильтрующих респираторах? Да нет, вряд ли: отец был ботаник, но не мудак. Конечно, можно быть и тем, и другим: ботаническим мудаком или мудацким ботаником. Но отец (кажется) был слишком неуклюж и не умел врать, вряд ли он был способен на полноценный обман или предательство, мама бы заметила.

Впрочем, может, она и заметила. Может, потому и сбежала – может, отчасти поэтому. Не станешь хвататься за молоток – не говоря про электрическую отвертку и разводной ключ – и разносить чей-то компьютер, если не злишься.

Не то чтобы она не злилась вообще: просто ее злость переросла любую причину.

Чем больше Снежный человек думает, тем больше убеждается, что у отца с Рамоной ничего не было. Они дождались, когда мать Джимми рассыпалась кучкой пикселей, и тогда бросились друг другу в объятия. Иначе они бы не смотрели друг на друга так искренне и безвинно в «Бистро у Андрэ» в «ОрганИнк». Будь у них роман, они бы на людях вели себя сдержанно, по-деловому, избегали бы друг друга, быстро перепихивались в грязных закоулках на конторском ковре, путаясь в отскочивших пуговицах и заклинивших «молниях», жевали бы друг другу уши на автостоянках. Они бы не утруждали себя этими стерильными обедами: отец изучает скатерть, Рамона разжижает сырую морковь. Не истекали бы слюной, глядя друг на друга поверх зелени и пирогов со свининой, используя маленького Джимми вместо живого щита.

Нет, Снежный человек их не судит. Он в курсе, как это бывает – как бывало. Он вырос, на его совести много ужасов пострашнее. Кто он такой, чтобы их осуждать?

(Он их осуждает.)
Рамона усаживала Джимми, таращилась огромными темными, искренними глазами с черной бахромой ресниц. Говорила, что знает, как ему тяжело, это для всех травма, ей тоже непросто, хотя, возможно, ему, ну, так не кажется, она знает, что не может заменить ему мать, но она надеется, они смогут стать друзьями? Конечно, почему нет, отвечал Джимми – если не считать связи Рамоны с его отцом, Рамона ему нравилась, и ему хотелось ее порадовать.

Она старалась. Смеялась его шуткам, иногда не сразу – она ведь не гуманитарий, напоминал он себе, – а порой, когда отца не было дома, готовила в микроволновке ужин для них двоих, в основном лазанью и салат «Цезарь». Иногда они вместе смотрели DVD, она садилась рядом с ним на диване, сначала сделав попкорн и полив его заменителем масла, запускала в миску жирные пальцы, облизывала их во время страшных эпизодов, а Джимми старался не смотреть на ее грудь. Она спрашивала, не хочет ли он спросить ее о чем-нибудь, ну, ты понимаешь… О ней и его папе и что случилось с семьей. Он говорил, что не хочет.

По ночам он втайне тосковал по Убийце. А также – непризнанным уголком сознания – о настоящей, странной, неправильной, несчастной маме. Куда она уехала, какие опасности ей угрожают? Само собой, она в опасности. Ее будут искать, а на ее месте он бы не хотел, чтоб его нашли.

Но она сказала, что свяжется с ним, так почему до сих пор не связалась? Позже он получил от нее пару открыток – английские марки, потом аргентинские. Подписаны «Тетя Моника», но он знал, что открытки от мамы. Надеюсь, у тебя все хорошо, – больше ничего. Наверное, она знала, что прежде, чем открытки попадут к Джимми, их прочтут сотни ищеек, и была права, потому что вместе с открытками в доме появлялись люди из ККБ, спрашивали, кто такая тетя Моника. Джимми говорил, что понятия не имеет. Он понимал: скорее всего, в тех странах, откуда приходили открытки, мамы нет, она ведь очень умная. Наверное, кого-то просила отправить открытки.

Что, не доверяла ему? Очевидно, нет. Он чувствовал, что разочаровал ее, подвел в чем-то важном. Так и не понял, что от него требуется. Если б ему выдался еще один шанс сделать ее счастливой.
– Я – не мое детство, – говорит Снежный человек вслух. Он ненавидит эти наплывы воспоминаний. Но не может их выключить, не может сменить тему, вырваться. Ему нужна внутренняя дисциплина или магическое слово, снова и снова его повторять, чтобы отключаться. Как же это называлось? Мантры. В начальной школе было. Религия Недели. Ладно, дети, теперь сидите тихо как мышки. Джимми, тебя это тоже касается. Сегодня сделаем вид, будто мы в Индии, будем читать мантры. Весело, правда? Теперь давайте выберем слово, каждый свое, у каждого будет собственная мантра.

– Держись за слова, – говорит он сам себе. Странные слова, старые слова, редкие. Балдахин. Норна[10 - Норна – богиня судьбы в скандинавской мифологии.]. Прозорливость. Волынка. Сладострастный. Они исчезнут у него из головы и перестанут существовать вообще навсегда. Будто их и не было.
Коростель


Коростель появился за несколько месяцев до исчезновения матери. То и другое случилось в один год. Какая связь? Никакой, не считая того, что мать с Коростелем поладили. Коростель был одним из немногих друзей Джимми, что нравились маме. Его друзей она в основном считала незрелыми, а подруг – пустоголовыми или шлюховатыми. Прямо не говорила, но было заметно.

Но Коростель – Коростель был другим. Она говорила, что он взрослее – вообще-то куда взрослее большинства взрослых. С ним можно разговаривать объективно, обсуждая события и гипотезы и делая логические выводы. Джимми не видел, чтоб они друг с другом вот так беседовали, но, видимо, беседы имели место, иначе она бы так не говорила. Он часто задумывался, когда же и как происходили эти взрослые логичные разговоры.

– Твой друг интеллектуально честен, – говорила мать. – Он себя не обманывает. – А потом смотрела на Джимми – эти грустные глаза, этот взгляд – мол, как же ты меня огорчаешь. Если б он только мог стать таким же – интеллектуально честным. Еще один минус в тайном табеле, что хранился в потайном кармане маминой души, в табеле, по которому Джимми всегда еле-еле натягивал нужный балл. Джимми мог бы лучше успевать по интеллектуальной честности, если б только постарался. И, блин, если бы понял, что вообще значит эта хрень.

– Я не буду ужинать, – снова говорил он. – Возьму что-нибудь перекусить. – Если ей охота огорченно пялиться, пускай пялится на кухонные часы. Он переделал их так, что малиновка говорила угу, а сова – кар. Пусть ее для разнообразия часы разочаруют.

Насчет честности Коростеля, интеллектуальной или еще какой, у Джимми имелись сомнения. Он все-таки знал про Коростеля чуть больше матери.
Когда мама исчезла, устроив представление с молотком, Коростель почти ничего не сказал. Кажется, его эта история не удивила и не шокировала. Он заметил только, что некоторым людям нужно меняться, а для этого куда-нибудь уехать. Сказал, что иногда человек часть твоей жизни долго-долго, а потом вдруг его больше нет. Что Джимми надо бы почитать стоиков. Совет Джимми раздосадовал: Коростель бывал порой чересчур назидателен и слегка злоупотреблял этим «надо бы». Но Джимми был благодарен ему за спокойствие и ненавязчивость.

Разумеется, в то время Коростель еще не был Коростелем: его тогда звали Гленн. Почему с двумя «н»?

– Отец любил музыку, – сказал Коростель, когда Джимми собрался спросить, на что потребовалось время. – Назвал меня в честь одного умершего пианиста, какой-то мальчик-гений, он тоже был через два «н»[11 - Имеется в виду известный канадский пианист Гленн Гулд (1932–1982).].

– А он заставлял тебя музыке учиться?

– Нет, – ответил Коростель. – Он вообще никогда меня особо не заставлял.

– Тогда в чем смысл?

– Чего?

– Имени. С двумя «н».

– Джимми, Джимми, – сказал Коростель. – Далеко не у всего есть смысл.

Снежному человеку трудно называть Коростеля Гленном: Коростелева вторая личность совершенно заслонила первую. Скорее всего, Коростель жил в нем с самого начала, размышляет Снежный человек: никакого Гленна и не было, Гленн – всего лишь маска. Поэтому в воспоминаниях Снежного человека Коростель не бывает Гленном, никаких «Гленн, он же Коростель», или «Гленн-Коростель», или «Гленн, позже известный как Коростель». Просто Коростель, и все.

К тому же так проще, думает Снежный человек. Зачем эти скобки, зачем дефисы, если особой нужды нет.
Коростель появился в школе «Здравайзер» в сентябре или октябре – в один из тех месяцев, что когда-то назывались осенними. Был яркий теплый солнечный день, в остальном ничем не примечательный. Коростеля в эту школу перевели – охотники за головами обработали его родителей, обычное дело в охраняемых поселках. Дети приходили и уходили, парта занята, парта свободна, дружба непредсказуема.

Джимми особо не вникал, пока Дыньки Райли, их классная руководительница и училка по ультратексту, представляла Коростеля классу. Разумеется, на самом деле училку звали иначе – «Дыньками» ее прозвали мальчики в классе, – но ее имени Снежный человек вспомнить не может. Ей не стоило так низко наклоняться над его экраном – ее громадные круглые груди почти касались его плеча, ей не стоило туго заправлять обтягивающие футболки «НоваКожа» в шорты – это очень отвлекало. Поэтому, когда Дыньки сообщила, что Джимми поведет нового одноклассника на экскурсию по школе, воцарилось молчание – Джимми судорожно расшифровывал, что же это она такое сказала.

– Джимми, я к тебе обращаюсь, – сказала Дыньки.

– Ну конечно, – сказал Джимми, закатив глаза и ухмыльнувшись – впрочем, не пережимая. Дети засмеялись, даже мисс Райли рассеянно против воли улыбнулась. Ему обычно удавалось ее обхитрить этим своим мальчишеским обаянием. Ему нравилось воображать, что, не будь он учеником, а она учительницей, не грози ей статья за развращение малолетних, она бы прогрызала себе дорогу к нему в спальню, чтобы погрузить жадные пальцы в его молодую плоть.

Джимми тогда был такой самовлюбленный, думает Снежный человек, снисходительно и чуть завистливо. Разумеется, еще он был несчастлив. Это само собой. Он столько сил на это тратил.
Джимми не слишком воодушевился, разглядев наконец Коростеля. Тот был на пару дюймов выше Джимми и к тому же субтильнее. Прямые темно-каштановые волосы, смуглая кожа, зеленые глаза, полуулыбка, холодный взгляд. Одежда темная, без логотипов, рисунков и надписей – полный ноунейм. Похоже, он был старше всех в классе, а может, просто держался так. Интересно, каким он спортом занимается, подумал Джимми. Не футболом – мускулов нету. Для баскетбола ростом не вышел. С виду он не был похож ни на командного игрока, ни на идиота, который сам напрашивается на физические травмы. Может, теннис. (Джимми сам играл в теннис.)

В обед Джимми взял с собой Коростеля, они зашли в столовую за едой – Коростель взял два гигантских соевых хот-дога и большой кусок псевдококосового пирога – может, пытался набрать вес, – и таскались вверх и вниз по залам, классам и лабораториям, а Джимми на ходу рассказывал. Вот спортзал, вот библиотека, здесь смотрят микрофильмы, запись до полудня, там девчачий душ, говорят, в стене просверлена дырка, но я не нашел. Если соберешься курить траву, в сортире не сто`ит, там везде камеры; вон там в вентиляции – микрокамера ККБ, не смотри туда, а то просекут, что ты в курсе.

Коростель озирался и ничего не говорил. О себе ничего не сообщил. Только и сказал, что химическая лаборатория – отстой.

Да пошел ты, думал Джимми. Хочешь быть уродом – пожалуйста, у нас свободная страна. Миллионы людей до тебя сделали такой же выбор. Джимми раздражали собственные ужимки и болтовня, а Коростель безразлично посматривал на него и криво как бы полуулыбался. Тем не менее что-то в нем было. Холодное безразличие в других восхищало Джимми: будто сила сдерживается, прячется про запас для вещей поважнее, чем люди, с которыми в данный момент общаешься.

Джимми поймал себя на том, что хочет достучаться до Коростеля, добиться реакции; одна из его слабостей – вечно он переживал, что о нем думают другие. Так что после школы он спросил Коростеля, не хочет ли тот смотаться в торговый центр, пошляться, посмотреть, что и как, может, там девчонки будут какие-нибудь. Можно, сказал Коростель. В охраняемом поселке «Здравайзер», как и в любом другом, заняться после школы было нечем. По крайней мере, детям их возраста, особенно компанией. Это вам не плебсвилли. По слухам, в плебсвиллях дети собирались толпами, стадами. Ждали, пока чьи-нибудь родители уедут, и тогда оккупировали дом, слушали музыку, пыхали и бухали, трахали все, что шевелится, включая родительскую кошку, крушили мебель, кололись, хватали передоз. Шикарно, думал Джимми. Но в охраняемых поселках гайки плотно закручены. Ночные патрули, комендантский час для растущих юных умов, собаки, натасканные на наркоту. Однажды сделали поблажку, впустили настоящую рок-группу – «Грязь Плебсвиллей», – но потом толпа зрителей начала бесчинствовать и крушить, и все прикрыли. Перед Коростелем можно не извиняться – сам вырос в таких же поселках, знает, что почем.

Джимми надеялся, что в торговом центре удастся повидать Вакуллу Прайс; он все еще был в нее как бы влюблен, но после «давай-останемся-друзьями», которое его убило, стал менять девчонок одну за другой и наконец остановился на блондинке Линде-Ли. Линда-Ли была в школьной команде по гребле, у нее были мускулистые бедра и сильно развитые грудные мышцы. Линда-Ли нередко тайком приводила его к себе в комнату. Она ругалась как сапожник, была опытнее Джимми, и всякий раз он чувствовал, будто его засосало в игровой автомат – мигающие лампочки, вибрация и стальные шарики. Линда-Ли ему особо не нравилась, но была нужна, ему необходимо было оставаться у нее в фаворе. Может, удастся оказать протекцию Коростелю, чтобы Линда-Ли и его поставила на очередь – сделать ему одолжение, построить равенство на благодарности. Интересно, какие девчонки нравятся Коростелю. Пока он никаких сигналов не подавал.

Вакуллы в торговом центре не оказалось, и Линды-Ли тоже. Джимми звякнул Линде, но та отключила мобильник. Поэтому Джимми с Коростелем сыграли пару раз в «Трехмерный Уэйко» в зале игровых автоматов и съели по паре сойбургеров – в этом месяце никакой говядины, гласило меню на грифельной доске, – выпили по благокапучино-гляссе и съели по половинке энергетического батончика, чтобы взбодриться и подбавить стероидов. Потом шатались по крытому пассажу с фонтанами, пластиковыми папоротниками и одной и той же попсовой музыкой. Коростель в основном отмалчивался, и Джимми уже открыл рот, чтобы сказать, мол, пора домой, делать уроки, но тут они увидели нечто примечательное. Дыньки Райли с каким-то мужчиной шли к ночному клубу «только для взрослых». Она переоделась, и вместо школьной одежды на ней было обтягивающее черное платье и красный жакет, а мужчина обнимал ее за талию, запустив под жакет руку.

Джимми пихнул Коростеля в бок.

– Как думаешь, он ей руку положил на задницу? – спросил он.

– Это геометрическая задача, – ответил Коростель. – Реши ее.

– Что? – спросил Джимми. А потом: – Как?

– Работай мозгами, – сказал Коростель. – Шаг первый: подсчитать длину руки мужчины, используя другую руку в качестве стандарта. Посылка: обе руки примерно одной длины. Шаг второй: подсчитываем угол сгиба руки в локте. Шаг третий: подсчитываем изгиб задницы. Возможно, понадобится аппроксимация, поскольку точные данные отсутствуют. Шаг четвертый: подсчитываем размер ладони, используя видимую ладонь в качестве образца.

– Я не технарь, – засмеялся Джимми, но Коростель продолжал:

– Необходимо учесть все возможные положения ладони. Талия – вычеркиваем. Верх правой ягодицы – вычеркиваем. Если воспользоваться дедуктивным методом, скорее всего, низ правой ягодицы или правое бедро. Возможен вариант – ладонь между бедер, – но такое положение ладони препятствует передвижению объекта, однако ни хромоты, ни спотыкания не отмечено. – Он неплохо копировал их учителя по химии – эта фраза насчет мозгов и монотонная жесткая речь, похожая на лай. Не просто неплохо – очень даже хорошо.

Коростель уже нравился Джимми гораздо больше. Может, у них все же есть нечто общее; хоть чувство юмора у парня имеется. Но над Джимми нависла определенная угроза. Он сам был хорошим имитатором, копировал почти всех учителей. А что, если Коростель делает это лучше? Джимми чувствовал, что способен как возненавидеть Коростеля, так и преисполниться к нему симпатией.

Но в последующие дни Коростель воздерживался от публичных выступлений.
Даже тогда что-то в Коростеле было, думает Снежный человек. Не вполне популярен, однако людям льстило его внимание. Не только детям – учителям тоже. Он смотрел на них так, словно внимательно слушает, словно их слова заслуживали его внимания целиком, хоть он ничего такого не говорил. Он внушал благоговение – не сокрушительное, но вполне достаточное. Он излучал потенциал – но какой? Никто не знал, и всех это настораживало. И еще эта темная неброская одежда.
«Мозгоплавка»


Вакулла Прайс была напарницей Джимми во время лабораторных работ по нанотехбиохимии, но ее отца нашли охотники за головами из другого охраняемого поселка, на другом конце континента – через весь континент, Вакулла села в скоростной поезд, и больше Джимми ее не видел. После ее отъезда он целую неделю хандрил, и даже пароксизмы страсти Линды-Ли, сопровождаемые взрывами сквернословия, его не утешали.

Место Вакуллы за лабораторным столом занял Коростель – переехал со своей камчатки для новичков. Коростель был очень умным, даже по меркам средней школы «Здравайзер», где и так наблюдался переизбыток эрудитов и чуть ли не гениев. У него обнаружились способности к биохимическим нанотехнологиям, они с Джимми занялись проектом по мономолекулярному сплайсингу и создали требуемую лиловую нематоду – использовав цветовой код примитивной водоросли, – досрочно и без опасных отклонений.

Теперь Джимми с Коростелем вместе обедали и иногда – не каждый день, они же не педики какие-нибудь, но минимум дважды в неделю, – встречались после школы. Сначала играли в теннис, на корте за Коростелевым домом, но Коростель совмещал методичность с нестандартным подходом и терпеть не мог проигрывать, а Джимми был слишком импульсивен, и ему недоставало тонкости, так что в конце концов они бросили эту затею. Иногда они, притворяясь, что делают уроки (которые и впрямь порой делали), запирались в комнате Коростеля и играли в компьютерные шахматы, в трехмерки или в «Квиктайм Усаму», бросая жребий, кому играть за Неверных. У Коростеля было целых два компьютера, так что он и Джимми могли играть, сидя спиной друг к другу.

– Может, поиграем как-нибудь настоящими фигурами? – спросил однажды Джимми. – Как в старину. Пластиковыми. – Странно же: сидят вдвоем, в одной комнате, спина к спине, и играют на компьютерах.

– А что? – спросил Коростель. – И вообще, это и есть настоящие фигуры.

– Нет, не настоящие.

– Ладно, принято. Но пластиковые фигуры тоже не настоящие.

– Почему?

– Настоящие – у тебя в голове.

– Липа! – закричал Джимми. Хорошее слово, он его слямзил с каких-то старых DVD; они с Коростелем его использовали, чтобы приложить друг друга за напыщенность. – Липа!

Коростель засмеялся.
Коростель с головой уходил в любую игру, играл и играл, отрабатывал атаки, пока не обретал уверенность, что может выиграть девять раз из десяти. Однажды они целый месяц играли в «Нашествие Варваров». (Проверьте, сможете ли вы изменить ход истории!) У одного игрока – города и богатства, у другого – орды и, как правило (хотя не всегда), жестокость. Либо варвары вторгались в города, либо наоборот, но начинать следовало с исторической расстановки сил и действовать исходя из нее. Рим против вестготов, Древний Египет против гиксосов, ацтеки против конкистадоров. Последняя ситуация была интересна тем, что ацтеки представляли цивилизацию, а конкистадоры – варваров. Можно было менять игру при условии, что выбираешь реальные народы и племена, и одно время Джимми с Коростелем соперничали, выбирая самые малоизвестные города и страны.

– Печенеги против Византии, – как-то сказал Джимми.

– Кто такие, на хрен, печенеги? Ты их придумал, – ответил Коростель.

Но Джимми нашел печенегов в «Энциклопедии Британника», 1957 года издания, в школьной библиотеке, по какой-то забытой причине – на CD-RОМ. Знал главу и стих.

– Матфей Эдесский[12 - Матфей Эдесский – армянский историограф XII века.] называл их злобными кровопийцами, – мог авторитетно сообщить Джимми. – Они были совершенно безжалостны и не имели ни одной черты, оправдывающей их существование. – Джимми и Коростель бросили жребий, кому за кого играть. Джимми вытянул печенегов и выиграл. Византийцев перерезали, потому что печенеги так и поступали, объяснил Джимми. Немедленно убивали всех жителей захваченных городов. По крайней мере мужчин – немедленно. А женщин – немного погодя.

Коростель плохо перенес потерю всех своих игроков и какое-то время дулся, а потом переключился на «Кровь и Розы». Коростель говорил, что эта игра глобальнее: поле битвы шире – и во времени, и в пространстве.

«Кровь и Розы» – торговая игра вроде «Монополии». У Крови вместо фишек были человеческие зверства, злодеяния всемирного масштаба: просто изнасилование или убийство не считаются, нужны миллионы человеческих жизней. Резня, геноцид и все такое. Розы играли достижениями человечества. Искусство, научные прорывы, выдающиеся памятники архитектуры, полезные изобретения. Искусства нескудеющие высоты[13 - Из стихотворения У. Б. Йейтса «Плавание в Византию»:Старик в своем нелепом прозябаньеСхож с пугалом вороньим у ворот,Пока душа, прикрыта смертной рванью,Не вострепещет и не воспоет —О чем? Нет знанья выше созерцаньяИскусства нескудеющих высот…Пер. Г. Кружкова.] – так это называлось в игре. Имелось боковое меню: если игрок не знал, что такое «Преступление и наказание», или теория относительности, или Тропа слез, или «Мадам Бовари», или Столетняя война, или «Бегство в Египет», можно дважды кликнуть и получить иллюстрированную справку в двух вариантах: Н – для несовершеннолетних и КОН – кощунство, обнаженка и непристойность. Такая уж штука история, говорил Коростель, – в ней полно и того, и другого, и третьего.

Игрок кидал виртуальный кубик, выпадала карточка Крови или Роз. Если карточка Крови, Розы могли предотвратить злодеяние, отдав одну свою карточку. Тогда злодеяние исчезало из истории – по крайней мере, из истории на экране. Кровь могла забрать карточку Роз, но лишь в обмен на злодеяние, сократив свой боезапас и добавив оружия Розам. Опытный игрок мог атаковать злодеяниями Розы, награбить достижения и забрать их на свою сторону доски. Побеждал игрок, у которого к концу игры было больше достижений. Минус, разумеется, очки за достижения, уничтоженные из-за ошибок игрока, его неосмотрительности и идиотизма.

Предлагались курсы обмена: одна Мона Лиза за Берген-Бельзен, геноцид армянского народа за Девятую симфонию плюс три египетские пирамиды, – но можно было поторговаться. Чтобы торговаться, следовало помнить цифры – число погибших, последние рыночные цены на произведение искусства, или, если оно было украдено, сумму, выплаченную страховой компанией. Страшно крутая игра.
– Гомер, – перечисляет Снежный человек, продираясь сквозь мокрый лес. – «Божественная комедия». Греческая скульптура. Акведуки. «Потерянный рай». Музыка Моцарта. Шекспир, полное собрание сочинений. Сестры Бронте. Толстой. Жемчужная мечеть. Шартрский собор. Бах. Рембрандт. Верди. Джойс. Пенициллин. Китс. Тернер. Пересадка сердца. Вакцина против полиомиелита. Берлиоз. Бодлер. Барток. Йейтс. Вулф.

Должно быть что-то еще. Еще что-то было.

Разграбление Трои, подсказывает услужливый голос в голове. Разрушение Карфагена. Викинги. Крестовые походы. Чингисхан. Гунн Аттила. Истребление катаров. Охота на ведьм. Уничтожение ацтеков. То же с майя. То же с инками. Инквизиция. Влад Цепеш. Истребление гугенотов. Кромвель в Ирландии. Французская революция. Наполеоновские войны. Ирландский голод. Рабство на американском юге. Король Леопольд в Конго. Русская революция. Сталин. Гитлер. Хиросима. Мао. Пол Пот. Иди Амин. Шри-Ланка. Восточный Тимор. Саддам Хусейн.

– Хватит, – говорит Снежный человек.

Извини, милый, я только хотела помочь.
В этом основная проблема «Крови и Роз»: запомнить все, что касается Крови, гораздо проще. Другая проблема – чаще выигрывала Кровь, но победа означала, что в итоге получаешь выжженную пустыню. В этом смысл игры, говорил Коростель, когда Джимми жаловался. Джимми сказал, что если это смысл, то он какой-то бессмысленный. Он не хотел рассказывать, что в последнее время ему снились кошмары: почему-то самый страшный был тот, где Парфенон украшали отрубленные головы.

По молчаливому согласию они забросили «Кровь и Розы» – Коростель не возражал, поскольку у него уже было новое увлечение, «Вымирафон». Эту интерактивную игру для помешанных на биологии нёрдов он нашел в Сети. «ВЫМИРАФОН», под наблюдением Беззумного Аддама. Адам давал имена живым тварям, Беззумный Аддам перечисляет имена тварей мертвых. Хотите сыграть? Такая надпись появлялась, когда ты подключался к серверу. Кликаешь «Да», вводишь свое кодовое имя и выбираешь один из двух чатов – Царство Животных или Царство Растений. Затем в онлайн выходил другой игрок под кодовым именем – Комодо, Носорог, Ламантин, Морской Конек – и предлагал соревнование. Начинается с, количество ног, что это? Это – биоформа, которая отбросила коньки за последние пятьдесят лет – никаких тираннозавров, никаких птиц Рух, никаких дронтов, не угадал временной период – снимаются очки. Затем надо было указать Тип, Класс, Подкласс, Семейство, Род, Вид, ареал обитания, где и когда животное видели в последний раз и отчего оно откинуло копыта (загрязнение окружающей среды, уничтожение ареала обитания, легковерные придурки, поверившие, что, если съесть его рог, лучше будет вставать). Чем дольше игроку удавалось продержаться, тем больше очков, а за скорость полагались крупные бонусы. Полезно было распечатать представленный Беззумным Аддамом список вымерших видов, но там были только латинские названия, и к тому же список занимал пару сотен страниц мелким кеглем, и в нем попадались вымершие злаки, жуки и лягушки, о которых никто никогда не слышал. Видимо, никто, кроме Гроссмейстеров «Вымирафона», у которых мозги – как поисковые системы.

Было сразу видно, что играешь с Гроссмейстером: на экране около его имени появлялся значок, изображающий латимерию. Латимерия. Доисторическая глубоководная рыба, считалась вымершей до тех пор, пока в середине двадцатого века не были найдены живые образцы. Нынешний статус неизвестен. «Вымирафон» был беспредельно информативен. Все равно что застрять в школьном автобусе рядом с каким-нибудь занудой, так считал Джимми. «Вымирафон» пичкал тебя информацией и никак не мог заткнуться.

– Что ты нашел в этой игре? – спросил он однажды, обращаясь к сгорбленной спине Коростеля.

– Просто у меня хорошо получается, – ответил Коростель. Джимми подозревал, что Коростель хочет стать Гроссмейстером – не потому, что это важно, а просто потому, что в игре были Гроссмейстеры.

Коростель выбрал ники себе и Джимми. Джимми стал Тупиком, в честь вымершей птицы, которая водилась на атлантических побережьях, и, подозревал Джимми, потому, что Коростелю нравилось называть его этим словом. Себя Коростель назвал Коростелем в честь Красношеих Коростелей, австралийских птиц, которые, как сказал Коростель, и всегда были немногочисленны. Поначалу они звали друг друга Коростель и Тупик – шуточка для посвященных. Потом Коростель понял, что Джимми не особо интересуется игрой, они перестали играть в «Вымирафон», и прозвище Тупик исчезло. А Коростель осталось.
Помимо игр, они лазили по Сети – заходили на излюбленные сайты, проверяли, что там нового. Наблюдали операции на открытом сердце в реальном времени или смотрели «Голые Новости» – там было смешно, потому что дикторы изо всех сил делали вид, будто ничего особенного не происходит, и старательно не смотрели на фаберже друг друга.

Иногда Джимми с Коростелем забредали на сайты животного снаффа, «Давленые Лягушки Фелиции» и все в таком роде, хотя такие сайты быстро надоедали: все эти раздавленные лягушки и кошки, голыми руками разодранные на части, походили друга на друга как две капли воды. Иногда зависали на грязноебелье. com – злободневное шоу, где обсуждались мировые политические лидеры. Коростель сказал, что с новыми цифротехнологиями невозможно стало понять, существуют ли еще по правде все эти генералы и прочие деятели, а если да, то правда ли они говорят именно это. В любом случае их смещали и заменяли другими с такой скоростью, что это не имело никакого значения.

Еще Джимми с Коростелем заходили на обезглав. com – сайт, где транслировались казни из Азии, вживую. Врагов народа убивали мечами в каком-то Китае, что ли, а тысячи зрителей аплодировали. Еще был сайт Алибахбах. com – там отрезали руки предполагаемым ворам, а прелюбодеев и женщин, которые красили губы, орущая толпа закидывала камнями в пыльных местечках, которые предположительно находились на фундаменталистском Ближнем Востоке. Качество было неважным: по слухам, съемка была запрещена, и снимал какой-нибудь отчаявшийся бедняк с потайной мини-камерой, рисковал жизнью ради грязных западных денег. Видно было в основном спины и головы зрителей, так что создавалось ощущение, будто находишься в большой куче тряпья, а если оператора вычисляли, мельтешили руки и одежда, а потом картинка исчезала. Может, говорил Коростель, эти кровавые тризны проходят на съемочной площадке в Калифорнии, а массовку сгоняют с улиц.

Получше были американские сайты, на которых действие снабжалось комментариями вроде футбольного: «А вот и он! Да! Это наш Джо Рикардо по прозвищу Набор Тисков, он попал в топ по результатам вашего голосования, дорогие зрители!» Затем сводка преступлений с кошмарными фотографиями жертв. Эти сайты пестрели рекламой чего попало, вроде снотворных и аккумуляторов, а фоном – желтые логотипы. Американцы, по крайней мере, делают это стильно, говорил Коростель.

Лучше всего были КороткоеЗамыкание. com, Мозгоплавка. com и КамерыСмертниковЖивьем. com: там транслировали казни на электрическом стуле и смертельные инъекции. С тех пор как легализовали трансляцию смертных казней, осужденные начали выпендриваться перед камерой. В основном это были мужчины, изредка женщины, но казни женщин Джимми смотреть не любил – мрачные сопливые мероприятия, люди стоят за стеклом с зажженными свечами и фотографиями детей или вслух читают собственные стихи. С мужиками было веселее. Они корчили рожи, показывали средний палец охранникам, хохмили, а иногда вырывались и начинали бегать по комнате, размахивая ремнями и ругаясь на чем свет стоит.

Коростель говорил, что эти инциденты – фикция. Что людям за это платят – им самим или их семьям. Спонсоры требовали динамики, иначе людям станет скучно, и они перестанут смотреть. Зрители хотели наблюдать смертную казнь, это да, но со временем казни приедаются, неплохо бы добавить последний шанс или элемент неожиданности. Два к одному, что все подстроено.

Джимми сказал, что эта теория повергает его в благоговейный трепет. «Благоговейный» – еще одно старое слово, выуженное со старых DVD, как и «липа».

– Ты как считаешь, их по-настоящему казнят? – спросил он. – Больно похоже на постановки.

– Никогда не скажешь.

– Чего не скажешь?

– Что такое по-настоящему.

– Липа!

Еще был сайт, где помогали самоубийцам – назывался Споконочи. com, – с разделом «это была твоя жизнь»: семейные альбомы, интервью с родственниками, друзья мужественно стоят рядом, когда под органную музыку свершается самоубийство. Доктор с печальными глазами констатировал смерть, затем включалась пленка: самоубийцы объясняли, почему решили расстаться с жизнью. Когда появилось шоу, число самоубийств с посторонней помощью резко выросло. Ходили слухи, что выстроилась огромная очередь тех, кто хочет заплатить бешеные бабки за возможность появиться в передаче и прикончить себя под фанфары, и участников выбирали в лотерее.

Коростель смотрел и ухмылялся. Почему-то его это очень веселило. А Джимми нет. Он представить себе не мог, как можно такое с собой сделать; Коростель говорил, что это талант – понимать, когда с тебя хватит. Но что же означали сомнения Джимми – что он трус? Или просто органная музыка была так себе?

Эти запланированные смерти его нервировали: напоминали про попугая Алекса, который говорил: «А теперь я улетаю». Слишком тонка была грань между самоубийствами, Алексом и матерью с ее запиской. Все они четко извещали о намерениях, а затем исчезали.
Еще они смотрели программу «Дома с Анной К.». Анна К., самозваная художница с большими сиськами, занималась инсталляциями, а по всему дому установила камеры, каждую секунду своей жизни транслируя на многомиллионную аудиторию. «С вами Анна К., я непрерывно думаю о своих радостях и горестях», – гласила надпись на титульной странице. Потом можно было посмотреть, как она выщипывает брови, воском депилирует линию бикини, стирает нижнее белье. Иногда она сидела на толчке, спустив старомодные клешеные джинсы до лодыжек, и вслух читала отрывки из старых пьес, исполняя все роли одновременно. Так Джимми впервые познакомился с Шекспиром – Анна читала «Макбета»:

Всё завтра, да всё завтра, да всё завтра…
Плетутся мелкими шажками дни
До слов последних в книге нашей жизни.
А все «вчера» глупцам путь освещали
В смерть тленную. Погасни же, огарок![14 - Пер. А. Радловой.] —

декламировала Анна К. Разумеется, она кошмарно переигрывала, но Снежный человек все равно был ей благодарен – она в каком-то смысле открыла для него дверь. Без нее он мог бы никогда всего этого не услышать. Все эти слова. К примеру, увядший. Пунцовый.

– Это что за дерьмище? – спросил Коростель. – Меняем канал!

– Нет, подожди минутку, – сказал Джимми, завороженный – чем? Чем-то, что хотел услышать. И Коростель ждал, потому что временами потакал Джимми.

Иногда они смотрели «Шоу тошнотных уродов»: конкурсы – поедание живых зверей и птиц на время по секундомеру, а призами служили всяческие редкие пищевые продукты. Удивительно, чего только не сделают люди за пару бараньих отбивных или ломоть настоящего бри.

А еще они смотрели порнографию. Ее в Сети было навалом.
Интересно, когда тело впервые отправляется на поиски собственных приключений, думает Снежный человек; бросив старых попутчиков, разум и душу, для которых когда-то было лишь утлой посудиной, или марионеткой, что разыгрывала их пьесы, или плохой компанией, что сбивала их с пути истинного. Наверное, тело устало от постоянного ворчания и нытья души, от интеллектуальной паутины, что непрерывно плетет закомплексованный разум. Душа и разум отвлекали тело, едва оно вонзало зубы во что-нибудь вкусное или пальцами нащупывало что-нибудь приятное. Телу, видимо, надоело, оно где-то их бросило, скинуло, как балласт, в затхлом святилище или душном лектории, а само нашло кратчайший путь в стрип-бары; и культуру оно тоже выбросило за ненадобностью: музыку, живопись, поэзию и драматургию. С точки зрения тела все это сублимация, не более того. Почему не перейти сразу к делу?

Но у тела свои культурные формы. Свое искусство. Казни – его трагедии, порнография – его любовные романы.
Чтобы получить доступ к еще более отвратительным и запретным сайтам – куда не войдешь до восемнадцати лет и без специального пароля, – Коростель использовал личный код своего дяди Пита с помощью сложного метода, который назывался «лабиринт с кувшинками». Коростель прокладывал в Сети хитрый путь, хакнув коммерческие сайты, не слишком сильно защищенные, а затем прыгал с одного листа кувшинки на другой, по ходу заметая следы. Так что дядя Пит, получив счет, не разберется, кто все потратил.

Еще Коростель обнаружил заначку дяди Пита – качественную ванкуверскую шмаль, которую тот хранил в банках из-под апельсинового сока в холодильнике: Коростель брал примерно четверть банки и досыпал дешевой беспонтовой травкой, стриженым веником, которым торговали по дешевке практически в школьном буфете. Дядя Пит не догадается, сказал Коростель, потому что никогда это не курит, разве что когда соберется заняться любовью с Коростелевой матерью, но, судя по количеству банок в холодильнике и скорости их исчезновения, это происходит не слишком часто. Коростель сказал, что по-настоящему дядя Пит кайфует, командуя в офисе, хлеща кнутом невольников. Раньше дядя Пит был ученым, а в «Здравайзере» стал топ-менеджером, большой шишкой, ворочает финансами.

Что смотреть и когда выключать, решал Коростель. Логично – это же его компьютеры. Порой он спрашивал: «Ну что, ты закончил?» – и потом менял запись. Все, что они смотрели, реакции у Коростеля не вызывало – он разве что забавлялся. А Джимми потом тащился домой. Он чувствовал себя очень легким, будто из воздуха – разреженного воздуха, от которого кружится голова, на вершине какого-нибудь замусоренного Эвереста. Дома же родительские единицы – если были дома и сидели на первом этаже – ничего не замечали.

– Проголодался? – спрашивала Рамона. Его невразумительное бормотание она принимала за «да».
«Аппетитные голопопки»


Лучше всего было зависать у Коростеля после школы, ближе к вечеру. Никто не мешал. Мать Коростеля дома почти не появлялась или вечно куда-то спешила – она работала диагностом в больничном комплексе. Настойчивая темноволосая женщина, плоскогрудая и с квадратной челюстью. В тех редких случаях, когда Джимми сталкивался у Коростеля с его матерью, она обычно молчала. Рылась в кухонных шкафах, чем бы перекусить «вам, мальчики» (так она их называла). Иногда она посреди приготовлений замирала – выкладывая залежалые крекеры на тарелку, кромсая рыжую с белыми прожилками вязкую сырную пасту – и стояла неподвижно, точно в комнате возник невидимка. Джимми казалось, что она не помнит, как его зовут; более того, что она не помнит, как зовут Коростеля. Иногда она спрашивала сына, чисто ли у него в комнате, хотя сама туда никогда не заходила.

– Она верит, что взрослые должны уважать личную жизнь детей, – с каменным лицом сказал Коростель.

– Могу поспорить, все дело в твоих заплесневелых носках, – ответил Джимми. – Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этих маленьких носочков![15 - Парафраз цитаты из «Макбета»: «Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки» (пер. Б. Пастернака).] – Он недавно открыл для себя всю прелесть цитирования.

– Для этого у нас есть освежитель воздуха, – ответил Коростель.

Что касается дяди Пита, он редко появлялся дома раньше семи. «Здравайзер» рос как на дрожжах, и у дяди Пита все прибавлялось работы. Он не был Коростелю настоящим дядей, он был вторым мужем Коростелевой матери. Он обрел этот статус, когда Коростелю было двенадцать, а в этом возрасте слово «дядя» не вызывает ничего, кроме отвращения. Но Коростель принял статус-кво – или сделал вид. Он улыбался, говорил «Конечно, дядя Пит» и «Точно, дядя Пит», когда тот находился рядом, но Джимми знал, что Коростель дядю не любит.
Однажды днем – когда? Наверное, в марте, потому что на улице уже стояла неимоверная жара, они смотрели порнуху в комнате у Коростеля. Они уже чувствовали, что занимаются этим скорее из любви к старым добрым временам, из ностальгии по детству – что уже выросли из этого. Словно зрелые мужчины, что шляются по ночным клубам для подростков в плебсвиллях. Тем не менее они раскурили косяк, по новому лабиринту залезли к дяде Питу в карман и начали серфить. Залезли на сайт «Сладкие шлюшки» (затейливые кондитерские изделия во все тех же отверстиях организма), затем на «Суперглотателей», затем на русский сайт с бывшими акробатами, балеринами и прочими гуттаперчевыми артистами.

– Ну и кто сказал, что мужик не может у себя отсосать? – прокомментировал Коростель. Действо на проволоке с шестью горящими факелами было неплохое, но все это они уже видели.

Потом они зашли на «Аппетитные голопопки», сайт порнографических путешествий. Девизом сайта было «Не могу делать, так хоть посмотреть». Там говорилось, что в видеороликах настоящие секс-туристы делают вещи, за которые их бы посадили на родине. Лиц не видно, имена неизвестны, но какие возможности для шантажа, думает теперь Снежный человек. Происходило это в странах, где человеческая жизнь стоит дешево, детей слишком много и купить можно что угодно.

Вот так они впервые увидели Орикс. Ей было лет восемь – на вид, во всяком случае. Они так и не выяснили, сколько же ей тогда было. Ее не звали Орикс – ее вообще никак не звали. Очередная маленькая девочка на порносайте.

Эти девочки всегда казались Джимми ненастоящими, цифровыми клонами, но почему-то Орикс с самого начала была трехмерной. Худенькая, изящная, голая, как и все остальные, с розовой лентой в волосах и цветочной гирляндой.
Орикс глянула через плечо, прямо в глаза тому, кто смотрит, – прямо в глаза Джимми, в его тайное нутро. Я вижу тебя, – говорил этот взгляд. – Я вижу, как ты смотришь. Я знаю тебя. Я знаю, что тебе нужно.

Коростель отмотал назад, нажал паузу, скачал. Он порой так делал, и у него уже набрался небольшой архив стоп-кадров. Иногда он распечатывал их и отдавал Джимми. Это было опасно – могло навести на их след того, кому удастся проследить их путь через лабиринты, – но Коростель все равно так делал. И сохранил этот момент, момент, когда Орикс на них посмотрела.

Этот взгляд обжигал Джимми – разъедал его, точно кислота. Девочка его презирала. В его косяк словно забили газонной травы – будь там что посильнее, он, может, и справился бы с чувством вины. Но он впервые почувствовал: то, чем они занимаются, – неправильно. Раньше это всегда было развлечением или не поддавалось контролю, но теперь он ощутил собственную вину. И притом его подцепили словно крючком за нежное место: предложи ему телепортироваться туда, где находится Орикс, он согласился бы, не раздумывая. Сам бы умолял. Все это было невыносимо сложно.

– Сохраним? – спросил Коростель. – Хочешь?

– Ага, – еле выдавил Джимми. Он надеялся, что голос звучит нормально.
Коростель распечатал фотографию, где Орикс смотрит, а Снежный человек сохранил, берег ее как самое дорогое сокровище. Много лет спустя он показал ее Орикс.

– Вряд ли это я, – только и сказала она сначала.

– Конечно, ты. Посмотри на эти глаза! – ответил Джимми.

– У многих девочек есть глаза, – сказала она. – Многие девочки такое делали. Очень многие. – Потом, заметив, что он разочарован, прибавила: – Может, и я. Может быть. Если это я, ты станешь счастливее, Джимми?

– Нет, – сказал Джимми. Соврал?

– Почему ты ее сохранил?

– О чем ты думала? – спросил Снежный человек, не ответив.

Другая на ее месте порвала бы фотографию, разрыдалась, обозвала его преступником, сообщила бы, что он ни черта не знает про ее жизнь, – одним словом, закатила бы сцену. А она разгладила бумагу, ласково провела пальцами по нежному и насмешливому детскому лицу, которое когда-то – несомненно – было ее лицом.

– Думаешь, я думала? – спросила она. – Джимми, ты вечно думаешь, что все только и делают, что думают. Может, я ничего не думала.

– Но я знаю, что думала, – ответил он.

– Хочешь, чтоб я тебя обманула? Сочинила что-нибудь?

– Нет. Просто расскажи.

– Зачем?

Джимми задумался. Он помнил, как смотрел на нее. Как он посмел такое с ней совершить? Но ведь он ей ничего не сделал, разве так?

– Потому что мне это нужно. – Так себе причина, но ничего умнее он не придумал.

Она вздохнула.

– Я думала, – сказала она, чертя ногтем круги по его коже, – что, если мне выпадет шанс, стоять на коленях буду не я.

– На коленях будет кто-то другой? – спросил Джимми. – Кто? Какой кто-то?

– Все-то ты хочешь знать, – сказала Орикс.
5
Повар


Снежный человек в драной простыне сидит сгорбившись на опушке, где трава, вика и морской виноград переходят в песок. Стало прохладнее, и отчаяние немного отступило. И хочется есть. У голода есть свой плюс: если ты голоден, значит, еще жив.

Над головой шелестит листьями бриз; скрежещут и зудят насекомые; красное заходящее солнце освещает башни в воде, уцелевшие стекла вспыхивают, будто кто-то зажег гирлянду лампочек. Кое-где сохранились сады на крышах – теперь там разрослись кусты. К ним по небу летят сотни птиц – домой, к насестам. Ибисы? Цапли? Черные – бакланы, это Снежный человек знает точно. Они устраиваются в темной листве, каркают и ссорятся. Теперь он знает, где искать гуано, если понадобится.

На опушку, к югу, выбегает кролик, скачет, прислушивается, останавливается пощипать траву гигантскими зубами. Он светится в сумерках, зеленоватое сияние, иридоциты какой-то глубоководной медузы, давний эксперимент. Кролик в полумраке мягок, почти прозрачен, словно рахат-лукум, – будто мех можно слизать, как сахар. Зеленые кролики существовали, еще когда Снежный человек был мальчиком, хотя тогда были не такие огромные, еще не выбрались из клеток, не скрещивались с дикими и не причиняли неприятностей.
Конец ознакомительного фрагмента.


Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/margaret-etvud/oriks-i-korostel/?lfrom=390579938) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
notes


Примечания
1


Перевод с английского под ред. А. А. Франковского. – Здесь и далее прим. переводчика.
2


Перевод Е. Суриц.
3


С. Т. Кольридж. Поэма о старом моряке. Пер. Н. Гумилева. Стихотворение перекликается с дальнейшим содержанием трилогии «Беззумного Аддама». Тут и грех человечества перед природой и всеми живыми существами (грех Старого Моряка, убившего альбатроса), и заражение океанов, и гибель грешного человечества, и покаяние оставшихся, и прощение, и возможность начать заново. Упомянуты святые (важнейший мотив в следующих двух книгах: «Год потопа» и «Беззумный Аддам»). – Прим. ред.
4


Свинья многоорганоносная (лат.).
5


Осада Уэйко – осада силами Федерального бюро расследований США поместья «Маунт Кармел» в Уэйко Техас, где находились члены религиозной секты «Ветвь Давидова», в 1993 году. Во время осады погибло 79 членов секты. Это, среди прочего, отсылка к будущей судьбе вертоградарей. – Прим. ред.
6


Намек на Усаму бен Ладена.
7


Цитата из стихотворения «Будь сильным» католического священника Молти Д. Бэбкока (1858–1901).
8


Доткомы (от английского «.com») – общее название интернет-компаний, во множестве появившихся в 1990-х годах и прогоревших в начале 2000-х.
9


Цитата из фильма «В порту» (1954 г.) режиссера Элии Казана.
10


Норна – богиня судьбы в скандинавской мифологии.
11


Имеется в виду известный канадский пианист Гленн Гулд (1932–1982).
12


Матфей Эдесский – армянский историограф XII века.
13


Из стихотворения У. Б. Йейтса «Плавание в Византию»:

Старик в своем нелепом прозябанье
Схож с пугалом вороньим у ворот,
Пока душа, прикрыта смертной рванью,
Не вострепещет и не воспоет —
О чем? Нет знанья выше созерцанья
Искусства нескудеющих высот…

Пер. Г. Кружкова.
14


Пер. А. Радловой.
15


Парафраз цитаты из «Макбета»: «Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки» (пер. Б. Пастернака).