Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Тик-так

$ 149.00
Тик-так
Автор:
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:156.45 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2010
Просмотры:  12
Скачать ознакомительный фрагмент
Тик-так Дин Рэй Кунц Размеренное благополучие молодого американца Томми Фана, еще в детстве приехавшего в США из Вьетнама, внезапно взрывается вторгнувшимся в его жизнь жутким кошмаром. Случайно подобранная им на пороге собственного дома обыкновенная тряпичная кукла превращается в жуткую тварь, преследующую его с дьявольской изобретательностью и жестокостью. Хватит ли сил разорвать тесные кольца страха? Не станет ли приближающийся рассвет последним в его жизни? Тик-так – отсчитывают время часы, неумолимо приближая роковую развязку… Дин Кунц Тик-так Герде с обещанием песка, серфинга и нашего собственного Скути Увидеть то, что никогда не видел, Стать тем, кем не был никогда, Подобно куколке, что мотыльком взлетает, Отринуть твердь, чтоб с ветром обниматься… Родиться вновь для новой странной жизни. То лишь мечта, иль вправду так бывает? Возможно ль будущего лик манящий Узреть из жизни нашей настоящей? И верно ль, что свободой обладаем, Или с рожденья связаны судьбой? Жаль тех, кто верит в предопределенье, Ведь без свободы в жизни нет значенья.     Книга Печалей В реальном мире, Как и в мире снов, На всем лежит Таинственный покров…     Книга Печалей Глава 1 Ветра не было и в помине, но по безоблачному ноябрьскому небу вдруг пронеслась какая-то холодная невидимая тень. Пронеслась и исчезла, легко коснувшись призрачным крылом новенького светло-голубого «Корвета». Томми Фан, стоявший возле машины, как раз потянулся за ключами зажигания, которые держал в руке продавец Джимми Шайн, когда летучая тень коснулась и его. На мгновение Томми показалось, что он слышит хлопки больших мягких крыльев; он поднял голову, рассчитывая увидеть в небе крупную чайку, но в безоблачной вышине не было ни одной птицы. Странно, но он вдруг почувствовал легкий озноб – как будто откуда-то издалека налетел порыв холодного ветра и забрался под рубашку, – но воздух оставался теплым и неподвижным. Вместе с тем в его протянутую ладонь упал как будто кусочек льда. Томми вздрогнул и отдернул руку, слишком поздно сообразив, что это всего лишь ключи от его нового «Корвета». Машинально опустив взгляд, он увидел, как ключи упали на асфальт. – Прошу прощения, – сказал он, нагибаясь. – Ничего, я подниму, – откликнулся Джимми Шайн. Томми недоуменно нахмурился и, подняв голову, снова посмотрел вверх. Небо было безупречно чистым. Ни облаков, ни птиц – ничего. На всякий случай он оглядел деревья на улице. Это были финиковые пальмы с широкими раскидистыми листьями, в которых не могла бы укрыться ни одна птица. Не было птиц и на крыше автомагазина. – Отличная штука… – сказал Шайн. Томми растерянно посмотрел на него. – Что? Шайн снова протягивал ему ключи. Внешне Шайн напоминал мальчика из церковного хора – пухленького, светловолосого, с невинной румяной мордашкой, но теперь, когда он подмигнул Томми, его лицо необъяснимо и неприятно изменилось. Должно быть, он хотел просто пошутить, но в его чертах неожиданно проглянула и тщательно скрываемая развращенность. – Первый «Корвет» – это все равно что первый раз с женщиной, – пояснил Шайн. Томми продолжал слегка вздрагивать, словно от холода, хотя откуда взялось это ощущение, он объяснить не мог. С опаской взяв ключи, он стиснул их в кулаке. К его огромному облегчению, они больше не походили на ледышки. Голубой «Корвет» ждал его. Он казался изящным и холодным, точно весна в горах – весна, которая робко спускается вниз по склону, то и дело оскальзываясь на мокрых, словно полированных, камнях. Общая длина – сто семьдесят восемь с половиной дюймов, колесная база – девяносто шесть и две десятых дюйма, высота – сорок шесть и три десятых дюйма, минимальный клиренс – четыре и две десятых дюйма. Томми знал эти характеристики «Корвета» лучше, чем иной священник знает «Отче наш»… Несмотря на свое вьетнамское происхождение, Томми считал себя американцем, и Америка была его религией, шоссе было храмом, а новенький «Корвет» – потиром, из которого он должен был вот-вот вкусить святого причастия. Разумеется, он никогда не был ханжой, но его слегка покоробило, когда Джимми сравнил запредельное удовольствие от обладания такой чудесной машиной с вульгарным сексом. «Корвет» – во всяком случае, в эти минуты – казался ему куда более желанным, чем соблазнительные прелести самых сексапильных голливудских красавиц. Великолепная машина – воплощенные скорость, изящество и свобода – была для Томми стократ чище и прекраснее любого существа женского пола. Томми торопливо пожал мягкую, чуть влажную руку Джима и скользнул на водительское место. Высота от сиденья тридцать шесть с половиной дюймов и сорок два дюйма пространства для ног, вспомнил он. Сердце его колотилось часто и громко, странный озноб прошел. Напротив, Томми чувствовал, что щеки его пылают от счастья. Достав из сумки свой сотовый телефон, он включил его в гнездо прикуривателя. Этот «Корвет» принадлежал ему. Потом Томми запустил двигатель – восьмицилиндровый V-образный двигатель из первоклассной стали с литым блоком цилиндров и алюминиевыми головками поршней с гидравлическими подъемниками. – Чувствуешь себя другим человеком! – прокричал в окно Джим. – Почти Богом! Томми знал, что Джимми добродушно подшучивает над ним и над всеми остальными автомобилистами, однако в глубине души он чувствовал, что в этих словах заключена чистая правда. Сидя за рулем «Корвета» – своей сбывшейся детской мечты, – Томми испытывал необычайное волнение и прилив сил, как будто и ему передалась мощность двигателя. Не включая передачи, он слегка нажал ногой на акселератор, и мотор отозвался глухим, гортанным ревом. Объем двигателя – пять и семь десятых литра, степень сжатия – десять с половиной к одному, вспомнил он. Триста лошадиных сил. Джимми Шайн выпрямился и, отступая от машины, сказал: – Счастливого пути. – Спасибо, Джим. С этими словами Томми Фан вырулил со двора автомагазина «Шевроле». Впереди лежал погожий калифорнийский полдень – голубой, свежий и ясный, словно наполненный обещанием вечной жизни. Никаких дел и никакой особенной цели у него не было, поэтому для начала он свернул на запад, к Ньюпорт-Бич, чтобы попасть на шоссе Пасифик-Коуст, идущее вдоль Тихоокеанского побережья мимо залива, где было полным-полно яхт, через Корону Дель-Мар и через Ньюпорт-Коуст с его пляжами, ласковой волной и просвеченным солнцем океаном. Радио в «Корвете» было настроено на волну, передававшую композиции «Бич Бойз», «Эверли Бразерс», Чака Берри и Роя Орбисона, и Томми наслаждался любимым старым добрым роком. На светофоре возле Лагуна-Бич Томми нагнал классический «Корвет»: серебристый «Стингрей» 1963 года с двойным задним стеклом и обрезанным, как корма лодки, задом. Его водитель – тип стареющего серфера со светлыми волосами и вислыми моржовыми усами – с одобрением смерил взглядом сначала новенькую машину, потом самого Томми. В ответ Томми показал ему сложенные кольцом большой и указательный пальцы, давая понять, что «Стингрей» – тоже машина что надо, и незнакомый водитель, улыбаясь, поднял вверх большие пальцы обеих рук, отчего Томми почувствовал себя членом клуба для избранных. В конце ХХ столетия нередко можно было услышать, что Большая Американская Мечта приказала долго жить и что от Большой Калифорнийской Мечты остался остывающий пепел, но в этот теплый летний полдень эта страна все еще представлялась Томми Фану самой прекрасной, а солнечное побережье все еще манило тысячью соблазнов и ослепляло невиданными перспективами. Странная тень и необъяснимый холодок, пробежавший по коже, были почти забыты. * * * Он миновал Лагуна-Бич, проехал Дана-Пойнт и уже в сумерках добрался до Сан-Клементе, где наконец снова повернул на север. Томми по-прежнему не стремился попасть в какое-то определенное место. Единственное, что ему хотелось, это поскорее привыкнуть к большой и мощной машине. Несмотря на свои три тысячи двести девяносто фунтов, «Корвет» прекрасно слушался руля; сцепление с дорогой, как и у всякой спортивной машины, тоже было выше всяких похвал. Томми специально проехал несколько миль по обсаженным деревьями узким улочкам Сан-Клементе, пока не убедился, что радиус поворота «Корвета» составляет ровно сорок футов, как и было написано в спецификации. Вернувшись в Дана-Пойнт, он отключил радио и взялся за свой сотовый телефон, чтобы позвонить матери в Хантингтон-Бич. Она сама взяла трубку на втором звонке, но ответила на вьетнамском, хотя и приехала в Соединенные Штаты двадцать два года назад, вскоре после падения Сайгона. Тогда Томми было всего восемь. Он любил свою мать, но она подчас буквально сводила его с ума. – Привет, ма. – Туонг? – Томми, мама, – напомнил он ей. Своим вьетнамским именем Томми не пользовался вот уже несколько лет. Фан Тран Туонг вот уже полтора десятка лет назад превратился в Томми Фана. Разумеется, он ни в малейшей степени не хотел проявлять неуважение к своим корням, просто теперь он был американцем в гораздо большей степени, чем вьетнамцем. Его мать, поняв, что ей придется уступить сыну, печально вздохнула. Томми настоял на том, что они и разговаривать между собой должны только на английском, языке страны пребывания, меньше чем через год после переезда в Соединенные Штаты. Он был еще совсем маленьким мальчиком, но уже тогда ему больше всего хотелось походить на коренного американца. – Твой голос как-то странно звучит, – неуверенно сказала мать Томми. – Это сотовый телефон. – Чей телефон? – Не чей, а какой. Со-то-вый! Я звоню тебе из автомобиля. – Зачем тебе телефон в автомобиле, Туонг? – Томми, мама! Это очень удобно. Я, например, не смог бы обойтись без такой штуки. Представь, ма, что я… – Автомобильные телефоны для больших шишек. – Так было раньше, но не сейчас. Теперь каждый может себе позволить… – Я – не могу. И потом, разговаривать по телефону и вести машину опасно. Томми недовольно вздохнул – и сразу же с неудовольствием подумал, что его вздох звучит почти в точности как вздох его матери. – У меня еще не было ни одной аварии, мама, – сказал он с мягким упреком. – Нет – так будет, – твердо сказала она. Даже ведя машину одной рукой, Томми был вполне способен справиться с «Корветом» и на прямых участках, и на некрутых поворотах шоссе Пасифик-Коуст. Рулевое управление с гидравлическим усилителем, задний привод, четырехскоростная автоматическая коробка передач с гидротрансформатором – он не ехал, а буквально скользил по шоссе. Что тут может случиться? Его мать тем временем сменила тему разговора. – Я неделями не вижу тебя, Туонг, – строго, с осуждением сказала она. – Я был у вас в воскресенье, мама! – возмутился Томми. – А сегодня только четверг. В воскресенье они вместе ходили в церковь. Отец Томми был воспитан в католической вере, а мать обратилась в католицизм еще во Вьетнаме, непосредственно перед замужеством. Несмотря на это, один из углов их гостиной представлял собой небольшое буддистское святилище. Там, на алтаре красного дерева, всегда лежали перед статуей задумчивого Будды свежие фрукты и стояли керамические подставки, в которых тлели палочки благовоний. – Ты приедешь к обеду? – спросила она. – Сегодня? Н-нет, не смогу. Видишь ли, я только что… – У нас будет ком-тай-кам. – Я только что купил… – Ты помнишь, что такое ком-тай-кам? Или, может быть, ты уже все забыл? Забыл, что твоя мать готовила по воскресеньям? – Конечно, я не забыл, мама. Цыпленок с рисом в глиняном горшочке. Это очень вкусно. – Будет еще суп из креветок с морской капустой. Ты помнишь, что это такое – суп из креветок? – Еще бы! На побережье наползала ночная мгла. На востоке – над грядой холмов – черное небо было испещрено яркими звездами. На западе темнел океан. У берега он был почти черным, в белых полосках пенистых валов, набегающих на песчаные пляжи, но дальше вода казалась индигово-синей. У самого горизонта небо все еще пылало кроваво-красными отсветами умирающего заката. Мчась сквозь сгущающуюся темноту, Томми действительно чувствовал себя немножечко Богом, как и предсказывал Джимми Шайн. К сожалению, он не мог наслаждаться этим ощущением в полном объеме, так как в то же самое время он чувствовал себя легкомысленным и неблагодарным сыном. – Еще будет сельдерей-фри с морковью, капустой и арахисом. Все очень вкусно. И соус «Нуок-Мам». – Твой «Нуок-Мам» самый лучший в мире. И ком-тай-кам тоже, но я… – Может быть, у тебя в машине не только телефон, но и уок[1 - Уок – котелок с выпуклым днищем, используемый в китайской кухне. (Здесь и далее прим. пер.)], и ты можешь управлять и готовить одновременно? – Мама, я купил новый «Корвет»! – выпалил Томми в отчаянии. – Телефон и «Корвет»? – Нет, телефон у меня давно. «Корвет»… – Что это такое – «Корвет»? – Я же говорил тебе, ма! Это машина. Спортивный автомобиль. – Ты купил спортивный автомобиль? – Ну да!.. Помнишь, я говорил, что, если однажды мне очень повезет, я… – Для какого вида спорта? – Что? – Для футбола? Мать Томми Фана была упряма. Больше того, она была консервативна, как сама королева Английская и неплохо умела настоять на своем, но она не была ни ограниченна, ни тупа. Томми был уверен, что она прекрасно знает, что такое спортивный автомобиль, поскольку в детстве стены его спальни были сплошь увешаны фотографиями таких машин. Кроме того, его мать не могла не понимать, что означает для ее сына «Корвет». Пожалуй, именно в этом и была зарыта собака. Должно быть, она чувствовала, что «Корвет» умчит Томми еще дальше от его этнических корней, а ей это совсем не нравилось. Правда, мать Томми никогда не плакала и не жаловалась, как не расположена была и браниться, поэтому единственным способом выразить свое неодобрение было притвориться, что его новая машина, равно как и его поведение вообще, кажутся ей столь странными, что она попросту перестает понимать собственного сына. – Или для бейсбола? – снова спросила она. – Этот цвет, – скрипнув зубами, ответил Томми, – называется «серебристо-голубой металлик». Очень красивый цвет, мама. Совсем как у вазы, которая стоит у тебя в гостиной на каминной полке. Я… – Много заплатил? – Что? А… В общем – да, но это действительно классная машина. Разумеется, она немного дороже «Мерседеса»… – А что, все репортеры разъезжают на «Корветах»? – Репортеры? Нет, я… – Ты все истратил на эту машину? Все, до последнего цента? – Нет, что ты, не волнуйся! Я никогда бы себе не позволил… – Ты разорен, и у тебя не осталось ни гроша. – Я не разорен, мама. – Если у тебя ничего не осталось, приезжай домой, поживи у нас. – В этом нет необходимости, мама. – Помни, Туонг, семья всегда готова принять тебя. Томми почувствовал себя последним негодяем. Он вовсе не считал, что сделал что-то плохое, однако в свете фар встречных машин он вдруг почувствовал себя неуютно – точь-в-точь как преступник при свете мощных ламп в полицейской комнате для допросов. Вздохнув, Томми выехал на правую полосу шоссе, где машины двигались медленнее. Он чувствовал, что не в состоянии одновременно вести «Корвет» и спорить по телефону со своей матушкой. – Где твоя «Тойота»? – спросила она. – Я продал ее, чтобы купить «Корвет». – Все твои друзья-репортеры ездят на «Тойотах». В крайнем случае – на «Хондах» или «Фордах». Никогда не видела ни одного за рулем «Корвета». – Ты, кажется, только что говорила, что не знаешь, что это такое. – Я знаю, – уверенно ответила она, совершая один из своих знаменитых разворотов на сто восемьдесят градусов, которые, не рискуя навсегда утратить доверие собеседника, могут позволить себе только матери. – Я очень хорошо знаю, что такое «Корвет». На таких машинах разъезжают врачи. Ты всегда был смышленым мальчиком, Туонг, и всегда хорошо учился. Ты мог бы стать врачом. Томми иногда казалось, что большинство вьетнамских иммигрантов его поколения учатся на докторов или уже имеют свою собственную практику. Медицинский диплом означал признание и престиж, и многие вьетнамцы с суровой родительской непреклонностью отправляли своих многочисленных отпрысков в медицинские колледжи – точно так же, как в свое время поступали иммигранты-евреи. Томми со своим дипломом журналиста не мог ни вырезать аппендиксы, ни сшивать и пересаживать сосуды, поэтому он все чаще и чаще чувствовал, что родители в нем разочарованы. Он не оправдал надежд. – Я больше не репортер, мама. Все это в прошлом. Теперь я – новеллист, писатель-профессионал. – Это не работа. – Просто теперь я работаю сам на себя. – Это то же самое, что безработный, только сказано более осторожно, – продолжала настаивать она, хотя отец Томми тоже работал сам на себя в семейной пекарне. Как, впрочем, и двое его братьев, которым так и не удалось стать процветающими хирургами-косметологами или зубными врачами. – Последний контракт, который я подписал… – Люди читают газеты. Кто в наше время станет читать книги? – Множество людей читает книги. – Кто? – Ты, например. – Я читаю настоящие книги, а не те, где рассказывается о глупых, вооруженных до зубов частных детективах, которые гоняют по улицам как сумасшедшие, дерутся в барах, пьют виски и волочатся за блондинками. – Мой детектив не пьет виски… – Твой детектив должен остепениться, жениться на приличной вьетнамской девушке, завести детишек и найти себе постоянную работу, чтобы содержать семью. – Это же скучно, мама! Никто не захочет читать о таком частном детективе. – Этот детектив, о котором ты пишешь книги… если он когда-нибудь женится на блондинке, то разобьет своей матери сердце! – Он – одинокий волк. Он никогда не женится. – Это тоже может разбить сердце его матери. Кто захочет читать книгу с таким печальным концом? – Мама! – в отчаянии воскликнул Томми. – Я позвонил тебе для того, чтобы сообщить радостную новость о моей новой машине и о… – Приезжай ужинать, сынок. Рис с цыпленком в глиняном горшочке гораздо вкуснее этих мерзких чизбургеров… – Сегодня я не могу, мам. Давай завтра, а? – Если будешь есть слишком много чизбургеров и французского картофеля, скоро сам станешь похож на большой толстый чизбургер. – Ты же знаешь, ма, я соблюдаю диету и почти не ем ни чизбургеров, ни картошки-фри. Я… – Завтра вечером я приготовлю тосты с креветками, рис в горшочке и кальмара, фаршированного свининой. И утку, утку нуок-чам. У Томми потекли слюнки, но он никогда бы в этом не признался – даже если бы оказался в руках палачей, готовых применить к нему все свои разнообразные средства убеждения. – Хорошо, ма, завтра вечером я заскочу к вам. А потом покатаю тебя на «Корвете». – Покатай лучше отца, он любит новые блестящие игрушки больше, чем я. Я – человек простой… – Мама!.. – У тебя замечательный отец, Туонг. Пожалуйста, не вози его в своей спортивной машине, не приучай его пить виски, драться и гоняться за блондинками. – Хорошо, мам. Я постараюсь не испортить его. – До свидания, Туонг. – Томми, – поправил Томми, но мать уже положила трубку. Как же он любил ее!.. Но, боже, как же быстро она выводила его из равновесия! Он миновал Лагуна-Бич и поехал дальше на север. Последний багровый отсвет заката на западе погас, кровавая рана в ночи сомкнулась, и небо стало неотличимо от океана. Все в мире стало спокойным и темным. Единственным, что разгоняло естественную черноту ночи, было бледное зарево, встававшее над восточными холмами, где Томми заметил несколько домов, да свет фар легковых машин и грузовиков, которые мчались вдоль побережья по шоссе. Лихорадочно перемигивающиеся во тьме тормозные и габаритные огни вдруг показались Томми зловещими, словно водители торопились к месту своего назначения, гонимые не обыденными делами, а проклятьем высших сил. Томми снова почувствовал пробежавший вдоль спины холодок и вздрогнул так сильно, что зубы его громко лязгнули. В своих романах Томми никогда не описывал, как персонаж стучит зубами. Это казалось ему избитым, да и неправдоподобным к тому же. Он считал, что человек физически не в состоянии дрожать так сильно, чтобы его зубы начали выбивать дробь. За свои тридцать с небольшим лет он ни дня не прожил в достаточно холодном климате, поэтому не мог сказать наверняка, как может подействовать на человека холодный зимний день где-нибудь за Полярным кругом, но в книгах действующие лица, как правило, начинали стучать зубами не от холода, а от страха, а Томми Фан очень хорошо знал, что такое страх. Когда во время побега через Южно-Китайское море их протекающая парусная лодчонка подверглась нападению тайских пиратов, которые – если бы им удалось подняться на борт – изнасиловали бы всех женщин и убили бы всех мужчин, Томми был здорово напуган, но даже тогда его зубы не выбивали дробь. Теперь же они застучали друг о друга как кастаньеты. Томми сжал челюсти с такой силой, что у него заныли мускулы, и с трудом совладал с дрожью, но стоило ему расслабиться, как зубы его снова начали выбивать барабанную дробь. Это было странно. Прохлада позднего ноябрьского вечера еще не успела просочиться в салон «Корвета», и холод, который он ощущал, был скорее всего нервным, но Томми все равно включил обогреватель. Стараясь справиться со вновь накатившим ознобом, Томми вспомнил о странном мгновении, пережитом им во дворе автомагазина: летучую тень, которую не отбрасывали ни облако, ни птица, и глубокий холод – как от порыва ледяного ветра, который не коснулся ничего и никого. Кроме него одного. На секунду оторвав взгляд от дороги, Томми поглядел в темнеющее небо, словно надеялся разглядеть там плывущую в вышине призрачную бледную фигуру. Какую фигуру? Чью? Ради всего святого, да что это с ним? – Ты меня пугаешь, Томми-бой… – пробормотал он сквозь зубы и рассмеялся сухим деланым смехом. – Ну вот, я уже начал разговаривать сам с собой! Как и следовало ожидать, никакая зловещая тень не преследовала его во мраке. Нет, положительно у него было слишком богатое воображение, и Томми никогда не считал, что это плохо. Может быть, поэтому писательство давалось ему так легко. Он любил фантазировать с самого раннего детства, и эта способность – дар? проклятье? талант? – развилась в нем еще сильнее под воздействием бесчисленных старинных сказок, которые рассказывала ему на ночь мать, стараясь успокоить и утешить сына в дни войны, когда коммунисты яростно сражались за то, чтобы подчинить себе весь Вьетнам – легендарную Страну Чайки и Лисицы. Слушая ее нежный голос, рассказывавший о духах, призраках и богах, маленький Туонг почти не пугался даже тогда, когда жаркие и душные тропические ночи озарялись вспышками орудий, а вдали раздавалось уханье минометов и громоподобные разрывы тысячекилограммовых бомб. Он снова смотрел на дорогу и вспомнил сказку о Ли Луе – рыбаке, который забросил свои сети в море и неожиданно вытащил волшебный меч, подобный сияющему Эскалибуру короля Артура. Потом он припомнил «Магический Бриллиант Ворона», «В поисках Блаженной Страны» и «Волшебный арбалет», в котором несчастная принцесса Май Сяй предала своего почтенного отца ради любви к своему мужу, заплатив за это жизнью, и даже «Дикие яблочки Да-Транга», и «Дитя Смерти», и много других сказок. Обычно, когда что-нибудь напоминало ему о легендах, которые он слышал от матери, Томми невольно улыбался и на него снисходило блаженное спокойствие, как будто она сама вдруг оказывалась рядом и заключала его в свои надежные материнские объятия, но в этот раз всплывшие в памяти сказки нисколько его не утешили. Странное беспокойство не давало ему покоя, как заноза, которую никак не можешь вынуть, а озноб не отпускал, хотя из обогревателя била мощная струя горячего воздуха. «Странно», – подумал он, пожимая плечами. * * * Томми включил радио, надеясь, что старый добрый рок-н-ролл поможет ему развеяться. Из динамиков, однако, раздалось какое-то странное, не похожее даже на обычную статику, захлебывающееся шипение, отдаленно напоминавшее далекий гул мощной водной струи, падающей со скальной стены в тесную горловину ущелья, и он подумал, что нечаянно сбил настройку, когда включал приемник. Бросив взгляд на панель, Томми нажал кнопку выбора программ, и цифры на табло изменились, но никакая музыка так и не зазвучала. Только шум низвергающейся со скал воды – грозный, ворчливый и в то же время странно похожий на шепот. Он нажал другую кнопку. Цифры на табло снова поменялись, но звук даже не прервался. Томми попробовал третью кнопку. Никакого результата. – Чудесно! Просто превосходно. Ну и везет же мне… Он владел «Корветом» всего несколько часов, и вот – пожалуйста! – радио уже вышло из строя. Вполголоса бормоча проклятья, Томми принялся вслепую шарить рукой по панели радиоприемника, надеясь все же найти «Бич Бойз», Роя Орбисона, Сэма Кука, «Айсли Бразерс» или, на худой конец, что-нибудь более современное типа Джулианы Хэтфилд. Да, черт побери, он был бы рад услышать даже захудалую польку! Он прощупал весь частотный диапазон – от средних волн до ФМ, – но повсюду слышался лишь странный шум воды. Можно было подумать, что начался новый потоп и вода залила радиостанции на всем Западном побережье. Но, когда Томми попытался выключить радио, у него ничего не вышло. Далекий шум водопада продолжал наполнять салон, хотя он был уверен, что нажал нужную кнопку. На всякий случай Томми попробовал снова включить и выключить приемник, но безрезультатно. Между тем характер звуков стал постепенно меняться. Плескучее ворчание падающей воды, стиснутой каменными стенами, стало теперь больше похоже на гомон толпы – на сотни, тысячи голосов, выкрикивающих не то приветствия, не то заклинания. В этих голосах слышалась и нотка гнева, и Томми представил себе толпу возмущенную, негодующую, готовую громить и разрушать. Почему-то – по причинам, которые он не мог бы даже назвать, – этот звук встревожил Томми Фана. Стараясь прервать эту зловещую серенаду, он принялся нажимать на все кнопки подряд. Да, это определенно были голоса. Голоса сотен и тысяч мужчин, женщин, детей. Томми казалось, что он различает отчаянные вопли боли, крики о помощи, истерический визг и гневные проклятья. Эта величественная и могучая какофония звуков могла заставить содрогнуться кого угодно, хотя она по-прежнему звучала приглушенно – словно поднимаясь из самой черноты преисподней. Голоса, которые он слышал, казались Томми жуткими. От них мурашки начинали бежать по коже, но в то же время они звучали до странности убедительно, не то чаруя, не то гипнотизируя. Томми даже поймал себя на том, что слишком долго глядит на радиоприемник, не обращая внимания на дорогу, которая грозила ему гораздо более реальными опасностями. Тем не менее каждый раз, когда он поднимал голову, ему удавалось сосредоточиться на движении лишь на несколько секунд, после чего его взгляд словно намагниченный снова возвращался к мрачно тлеющей индикаторами панели радиоприемника. Томми уже начало чудиться, что среди многоголосья толпы он слышит один определенный голос – чей-то искаженный расстоянием тяжелый бас, звучащий бесконечно странно, требовательно, величественно и властно. Это был низкий, хриплый, какой-то жирный голос, который выговаривал не совсем понятные слова, словно отхаркиваясь и выплевывая вместе с речью комки жгучей слизи. Не-ет! Господь свидетель, это только воображение, его проклятое воображение, которое превратило обычное шипение статики, типичный белый шум, случайные модуляции несущей частоты черт знает во что! Томми вытер лицо тыльной стороной ладони. Несмотря на холодный озноб, который все еще продолжал сотрясать тело, волосы его были влажными, а лоб защипало от выступившей испарины. Ладони тоже оказались влажными и скользкими. Он был уверен, что попробовал все кнопки на панели радиоприемника. Тем не менее ему так и не удалось выключить проклятый прибор, и хор призрачных голосов продолжал заклинать его из стереоколонок. – Черт! Томми сжал правую руку в кулак и стукнул им по панели радиоприемника. Удар был не сильным и не причинил ему боли, но зато он нажал одновременно три или четыре кнопки. Ничего не изменилось. Радио продолжало работать, и гортанный, хриплый бас с каждой секундой становился слышен все более отчетливо, хотя Томми никак не мог разобрать произносимых им слов. Он снова стукнул кулаком по приемнику и с удивлением услышал приглушенный возглас отчаяния, сорвавшийся с его собственных губ. Да что с ним, наконец, такое? Каким бы странным и раздражающим ни был этот шум, он наверняка не представлял никакой опасности. Или представлял? Даже задавая себе этот вопрос, Томми почувствовал, как внутри его растет совершенно иррациональная убежденность, что он должен заткнуть уши, чтобы не слышать этот сверхъестественный шепот, доносящийся из динамиков, и что если он расслышит и поймет хоть слово из того, что говорит ему этот хриплый бас, то подвергнет себя смертельной опасности. И все же, словно назло кому-то, он продолжал вслушиваться в этот пульсирующий шепот, стараясь выловить в звуковой каше хоть что-нибудь внятное. – Пф-фан-н… Это было единственное слово, которое он расслышал совершенно определенно. – Пфан Дран-н… Отталкивающий, клокочущий, словно прорывающийся из забитой слизью глотки, голос говорил на безупречном, без тени акцента, вьетнамском языке. – Фан Тран Туонг… Это было его имя. До того, как он изменил его. Имя, которое Томми носил в Стране Чайки и Лисицы. – Фан Тран Туонг… Кто-то, что-то звало его в ночи. Сначала издалека, но теперь странный голос несомненно приблизился. Он жаждал ответа, он хотел вступить с ним в контакт, и Томми вдруг почудилось в этом голосе что-то злое и… ненасытное. Электрический холодок – как от пробежавшего по голой руке паука – пронзил Томми насквозь. Он чувствовал себя так, словно все, что он представлял собой, его душу, его чувства, вдруг затянуло ледяной паутиной. Он стукнул по радиоприемнику в третий раз, гораздо сильнее, чем в первые два, и радио – если это было радио – неожиданно смолкло. Единственными звуками, которые он теперь слышал, были приглушенное урчание мотора, шорох покрышек по асфальту, его собственное неровное дыхание и частые удары сердца. Левая рука Томми, мокрая от пота, скользнула по рулю, и он резко поднял голову, почувствовав, что «Корвет» соскользнул с твердого покрытия шоссе. Сначала правая передняя, а потом и правая задняя покрышки забуксовали на обочине, с силой выбрасывая гравий, который грозно застучал по днищу. В свете фар впереди замаячил ощетинившийся болотной травой глубокий дренажный кульверт, а по правой дверце заскребли сухие ветки придорожных кустов. Вцепившись в руль обеими руками, Томми резко вывернул влево. «Корвет» тряхнуло, качнуло, но он все же выбрался с обочины на твердую мостовую. Сзади раздался визг тормозов, и Томми, машинально бросивший взгляд в зеркало заднего вида, был ослеплен ярким светом фар. Громко загудел гудок, и черный «Форд Эксплорер», чудом не зацепив «Корвет», пронесся слева словно снаряд. Он был так близко, что Томми, готовый каждое мгновение услышать скрежет раздираемого металла, едва не зажмурил глаза, но все обошлось. В следующую секунду красные задние огни «Форда» маячили в темноте уже далеко впереди. Почувствовав, что «Корвет» снова послушен рулю, Томми несколько раз моргнул, чтобы стряхнуть с ресниц заливающий лицо пот, и с трудом сглотнул. Перед глазами его все расплывалось, а рот заполнился какой-то противной горечью. Все окружающее казалось Томми незнакомым и нереальным, как бывает у людей, которые уже проснулись, но все еще находятся во власти сновидений. А как быть с голосом из радиоприемника, который так напугал его всего несколько секунд назад?.. Томми уже не был так уверен, что он действительно слышал, как этот забитый слизью рот произнес его имя. Зрение его быстро пришло в норму, и он начинал задумываться, что, возможно, все это ему почудилось. Мысль о том, что, возможно, с ним случилось что-то вроде легкого эпилептического припадка, была гораздо приятнее, чем ощущение, что какое-то сверхъестественное существо на самом деле пыталось дотянуться до него при посредстве такой обыденной вещи, как автомобильный радиоприемник. Или, может быть, это была никакая не эпилепсия, а просто в мозгу лопнул какой-нибудь крошечный сосудик, вызвавший краткое нарушение мозговой деятельности. Нечто подобное произошло прошлой весной с Сэлом Деларио – репортером, приятелем Томми. Но, что бы это ни было, теперь Томми чувствовал только легкую головную боль, сосредоточившуюся чуть выше правой брови. Кроме того, его слегка подташнивало, но это скорее всего было лишь следствием пережитого страха. * * * Через Корону Дель-Мар Томми ехал намного медленнее разрешенного предела скорости, готовый съехать на обочину и остановиться, как только окружающее у него перед глазами снова начнет расплываться… или если снова будет происходить что-нибудь необычное. Несколько раз он с опаской косился на радиоприемник, но радио молчало. Так он проезжал квартал за кварталом; страх понемногу проходил, но на смену ему пришла депрессия. Томми по-прежнему подташнивало, головная боль никак не проходила; кроме того, он ощущал необычайную пустоту внутри. Томми почти не сомневался, что, если бы ему удалось заглянуть к себе в душу, он увидел бы, как там серо, уныло и пусто. И он знал, что это за пустота. Это было чувство вины. Да, Томми сидел за рулем собственного «Корвета», машины из машин, лучшей американской тачки, в которой воплотилось все, о чем он мечтал в детстве и юности. Он должен был бы радоваться, ликовать, но вместо этого чувствовал себя так, словно он медленно, но верно погружается в океан, на самое дно, где всегда холодно и куда не проникает ни единый луч солнца. Это была эмоциональная пропасть, и Томми неуклонно в нее проваливался. Он чувствовал себя виноватым перед матерью, что было по меньшей мере странно, так как он старался ни при каких обстоятельствах не проявлять к ней неуважения. И он не только не проявлял его – он не чувствовал никакого неуважения к ней. Возможно, в последнем разговоре он был нетерпелив, и теперь ему было больно подумать, что мать, быть может, уловила эти нотки, но Томми совсем не хотел обидеть ее или оскорбить ее чувства. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Просто порой ему казалось, что его мать слишком держится за прошлое и упорствует в своих привычках. Ее неспособность вписаться в современную американскую действительность и принять современную американскую культуру – как принял ее он сам – серьезно беспокоила Томми. Когда он встречался со своими друзьями-американцами, режущий слух вьетнамский акцент матери заставлял его всякий раз болезненно морщиться, равно как и ее привычка почтительно следовать за мужем, держась на шаг позади него. «Мама, это Соединенные Штаты! – не раз выговаривал ей Томми. – Здесь все равны, и мужчины и женщины, и никто не считается существом второго сорта. Здесь нет никакой необходимости подчеркивать свое подчиненное положение в отношении мужа и ходить за ним как тень!» А она в ответ только улыбалась ему как любимому, но умственно отсталому ребенку и говорила: «Я следую как тень за твоим отцом не потому, что должна это делать, а потому, что мне так хочется, Туонг». – «Но это же неправильно!» – в отчаянии восклицал Томми, а мать, обратив к нему все ту же безмятежную улыбку, которая его буквально бесила, отвечала: «Неужели в Соединенных Штатах считается неправильным демонстрировать свое уважение, свою любовь?» Томми так ни разу и не удалось одержать верх в этих словесных баталиях, но он все равно не терял надежды. «Конечно, нет, – говорил он, – просто для этого существуют другие, более цивилизованные способы». – «Какие же это?» – спрашивала его мать и, хитро прищурившись, укладывала его на обе лопатки одной-единственной фразой: «Или ты считаешь, что я должна послать твоему отцу открытку по почте, чтобы выказать свое уважение?» И вот теперь, сидя за рулем собственного сверкающего «Корвета» и испытывая от этого не больше удовольствия, чем если бы это был подержанный, разваливающийся на ходу пикап, Томми Фан чувствовал внутри унылую, холодную пустоту, хотя его лицо пылало от стыда за свою сыновнюю неблагодарность и неспособность принять собственную мать такой, какая она есть, принять на ее собственных условиях. Неблагодарный сын хуже змеи за пазухой. И он, Томми Фан, несущийся сквозь темную калифорнийскую ночь, и есть этот неблагодарный сын. Себялюбивый, злой, растерявший всю свою сыновнюю любовь и почтение. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида, почти готовый увидеть на своем лице пару холодных змеиных глаз с вертикальным узким зрачком. Умом он понимал, что предаваться самобичеванию было в высшей степени бессмысленно. Видимо, он просто ожидал от своих родителей слишком многого, хотя в других отношениях Томми был намного последовательнее своей матери. Когда она надевала ао-дай – национальный костюм, состоящий из широкой развевающейся туники и таких же просторных штанов из легкого шелка, выглядевший, правда, в этой стране столь же неуместным, как и шотландская клетчатая юбка, – то становилась миниатюрной и хрупкой, как маленькая девочка в одежде взрослой женщины, однако на самом деле его мать не была ни слабой, ни беззащитной. Наделенная редкой целеустремленностью и железной волей, миссис Фан становилась домашним тираном, когда ей это было нужно, и умела вкладывать все свое неодобрение в единственный взгляд, обжигавший сильнее, чем удар хлыста. Все эти мысли немилосердно терзали Томми, и его лицо пылало от стыда. Заплатив огромную сумму денег, ценой огромного риска его мать и отец вывезли Томми, его двух братьев и сестру из Страны Чайки и Лисицы, спасли их от произвола, чтобы они в конце концов очутились в этой стране неограниченных возможностей и перспектив. Да за одно это он обязан был почитать и беречь своих родителей! – Я неблагодарная скотина! – громко сказал Томми. – Кусок дерьма – вот что я такое! Остановившись на красный сигнал светофора на развилке между Короной Дель-Мар и Ньюпорт-Бич, Томми еще глубже погрузился в покаянные размышления. Разве умер бы он, если бы принял приглашение на ужин? Мать приготовила для него суп из креветок с морской капустой, ком-тай-кам и жаренные в масле овощи с соусом «Нуок-Мам» – три блюда, которые Томми больше всего любил в детстве. Да она, наверное, целый день не выходила из кухни, стремясь заманить в гости непутевого младшего сына, а он отверг приглашение, безжалостно разрушив все ее надежды. Это было непростительно, тем более что он не был у родителей вот уже несколько недель… «Стоп, какие несколько недель?» – спохватился Томми. Это его мать сказала: «Ты не бываешь у нас неделями, Туонг». В телефонном разговоре Томми напомнил ей, что сегодня был только четверг и что они вместе провели воскресенье, но уже через несколько минут он сам поверил в ее небольшое преувеличение! Неожиданно собственная мать показалась Томми карикатурной азиатской мамашей из старых фильмов и книг – властной, как Безжалостный Минг, и лукавой, как Фу Манчу. Моргая, Томми поднял взгляд на светофор. Там все еще горел красный, запрещая проезд. Как он мог так плохо думать о своей матери?! Это только подтверждало его первоначальный вывод: он был неблагодарной свиньей. Больше всего на свете Томми хотелось стать настоящим, стопроцентным американцем, без дураков. А не каким-то там «американцем вьетнамского происхождения»! Но для того, чтобы достичь этого, вовсе не обязательно было отрекаться от семьи и грубить своей горячо любимой матери. Безжалостный Минг, Фу Манчу, Желтая Смерть… И все это – о матери! Да он просто спятил! Похоже, Томми Фан всерьез вообразил себя белым! Он посмотрел на свои руки, лежащие на руле. Кожа на них была цвета начищенной бронзы. А глаза? Глядя в зеркало заднего вида, Томми некоторое время изучал свои темные и узкие азиатские глаза и невесело размышлял о том, как опасно подменять себя реального выдуманным, пусть и идеальным, персонажем. Фу Манчу… Если он мог так нехорошо подумать о своей матери, то в конце концов он может не сдержаться и сгоряча высказать это прямо ей в лицо. И это ее убьет. При мысли о том, что может случиться, Томми почувствовал, как от ужаса у него перехватило дыхание, во рту пересохло, а горло стиснул такой сильный спазм, что он не в силах был даже сглотнуть. Нет, он не должен допускать этого! Уж лучше он возьмет пистолет и застрелит ее – это будет гораздо милосерднее. Просто выстрелит ей прямо в сердце – и все. Вот каким он стал! Сыном, который произносит слова, способные убить мать вернее, чем выстрел в сердце. Красный сигнал светофора сменился зеленым, но Томми не сумел сразу снять ногу с педали тормоза. Тяжкий груз вины сковал его по рукам и ногам. Позади «Корвета» сердито загудел автомобиль. – Я же просто хочу жить своей собственной жизнью! – жалобно проговорил Томми, опомнившись и трогаясь с места. И тут же поймал себя на том, что в последнее время он что-то слишком много разговаривает сам с собой вслух. Должно быть, стремление жить своей собственной жизнью и одновременно оставаться хорошим сыном постепенно сводило его с ума. Его рука сама собой потянулась к телефону. Он хотел перезвонить матери и спросить, все ли еще в силе приглашение на ужин. «– Автомобильные телефоны – для больших шишек. – Так было раньше, но не сейчас. Теперь каждый может себе позволить… – Я – не могу. И потом, разговаривать по телефону и вести машину слишком опасно. – У меня еще не было ни одной аварии, мама. – Нет – так будет». Он услышал эти слова так ясно, словно они звучали не в его памяти, а наяву, и отдернул руку. На обочине шоссе Пасифик-Коуст промелькнуло кафе, стилизованное под закусочную пятидесятых годов. Повинуясь внезапному порыву, Томми свернул на стоянку и припарковал свой «Корвет» прямо под красной неоновой вывеской. Внутри кафе пропахло жареным луком, шипящей на решетке гриля начинкой для гамбургеров и острыми маринадами. Уединившись в кабинке, обитой красной виниловой клеенкой, Томми заказал чизбургер, французскую картошку-фри и молочный коктейль с шоколадом. «Цыпленок с рисом в глиняном горшочке гораздо вкуснее этих мерзких чизбургеров!» – пронеслись у него в голове слова матери. – Принесите мне два чизбургера! – потребовал Томми, когда официантка закончила записывать его заказ и уже готова была пойти на кухню. – Ты, должно быть, не обедал? – спросила она, улыбаясь. «Если будешь есть слишком много чизбургеров и французского картофеля, скоро сам станешь похож на большой толстый чизбургер». – И порцию жареного лука колечками, – с вызовом прибавил Томми, совершенно уверенный, что в нескольких милях к северу, в Хантингтон-Бич, его мать только что поморщилась словно от боли, физически почувствовав его предательство. – Люблю мужчин с хорошим аппетитом, – сказала официантка. Томми посмотрел на нее. Она была стройной миловидной блондинкой с чуть вздернутым носиком и румяными щеками. Иными словами, официантка принадлежала как раз к тому типу женщин, которые, должно быть, являлись его матери в кошмарных сновидениях. Он попытался угадать, не заигрывает ли она с ним. Улыбка официантки показалась Томми достаточно соблазнительной, но ее замечание насчет мужчин с аппетитом могло быть и вполне невинным. Томми подавил вздох. Он не был особенно ловок в общении с женщинами – во всяком случае, настолько, насколько ему хотелось бы. Даже если официантка давала ему какую-то зацепку, он просто не мог ею воспользоваться, поскольку не мог уловить – какую. Кроме того, Томми решил, что сегодня вечером он и без того вел себя достаточно предосудительно. Чизбургеры – да, но не чизбургеры и блондинка. – Дайте мне, пожалуйста, дополнительную порцию чеддера и побольше жареного лука, – только и сказал он. Когда заказ прибыл, он обильно намазал бутерброды горчицей и кетчупом и съел все до последней крошки. Молочный коктейль Томми высосал так старательно, что хлюпающие звуки, которые производила его соломка, собирающая капли с донышка бумажного стаканчика, заставили ближайших посетителей с неодобрением повернуться к нему. Многие из них были с детьми, и Томми подавал им дурной пример. Он оставил большие чаевые и уже шел к двери, когда блондинка неожиданно сказала: – Теперь ты выглядишь гораздо счастливее, чем когда только вошел. – Сегодня я купил «Корвет», – сам не зная почему, брякнул Томми. – Шикарная машина, – одобрительно сказала официантка. – Я мечтал о такой с детства. – Какого она цвета? – Серебристо-голубой металлик. – Звучит, по крайней мере, здорово. – Он буквально летит, знаешь ли… – поделился Томми своими впечатлениями. – Еще бы! – Как ракета, – добавил Томми, неожиданно почувствовав, что тонет, растворяется в океанской голубизне ее бездонных глаз. «Этот детектив, о котором ты пишешь книги… если он когда-нибудь женится на блондинке, то разобьет своей матери сердце!» – Ну ладно, – сказал он. – Счастливо. – И тебе тоже, – откликнулась девушка. Томми решительно зашагал к двери, но на пороге остановился и оглянулся. Он надеялся, что официантка смотрит ему вслед, но она уже отвернулась и теперь направлялась к кабинке, которую он только что освободил. Ее изящные икры и тонкие лодыжки показались Томми верхом совершенства. Пока он ужинал, снаружи поднялся ветер, но для ноября ночь была достаточно теплой. На противоположной стороне шоссе, у въезда на дамбу, соединяющую Фэшн-Айленд с континентом, выстроились в ряд огромные финиковые пальмы, ярко освещенные прикрепленными к их мохнатым стволам прожекторами. Их длинные ветви раскачивались и подпрыгивали точь-в-точь как короткие пышные юбчонки. Легкий бриз нес с собой отчетливый запах соленой океанской воды; его прикосновение нисколько не холодило, а, напротив, ласкало затылок Томми, игриво шевелило его густые черные волосы. Вот так всегда, подумал Томми. Стоило ему восстать против своей матери и наследия предков, как окружающий мир сразу стал восхитительно чувственным и ласковым к нему, мятежному сыну вьетнамского народа. Сев в машину, Томми включил радио. Приемник работал безупречно. Рой Орбисон исполнял свою «Прекрасную женщину», и Томми стал подпевать ему со сдержанной страстью в голосе. Потом он вспомнил зловещее шипение статики и странный булькающий голос, назвавший его по имени. Теперь Томми трудно было поверить, что все это было на самом деле, хотя, поразмыслив как следует, он пришел к выводу, что найти объяснение случившемуся совсем не так трудно. Просто он был расстроен своим разговором с матерью, который одновременно и взвинтил его, и заставил чувствовать себя виноватым. Он был так зол на нее и на себя, что ощущения начали его обманывать. Возможно, шорох статических разрядов, отдаленно напоминающий шум низвергающейся вдалеке воды, действительно существовал, но он, поглощенный мыслями о собственной вине, принял его за рокот многоголосой толпы и даже вообразил себе, что слышит свое собственное имя в беспорядочном хрипении и бульканье электронных помех. И всю дорогу до дома Томми слушал старый добрый рок-н-ролл и даже подпевал солистам, поскольку знал слова каждой песни почти наизусть. Он жил в скромном, но удобном двухэтажном коттедже на окраине скучного, до последней урны распланированного городка под названием Ирвин. Почему-то землевладельцы в округе Орандж предпочитали средиземноморский стиль всем остальным, и его дом ничем не отличался от соседних. Средиземноморский стиль в архитектуре преобладал в этих краях до такой степени, что лишь человек, обладающий незаурядным воображением, мог счесть выбор, сделанный владельцами земельной собственности, застраивавшими свои участки на продажу, уместным. Всем остальным стандартные средиземноморские коттеджи неизменно казались скучными, порой – подавляющими своим однообразием, хотя в облике каждого отдельного дома не было ничего зловещего или угрюмого. Злые языки утверждали, что если бы главный архитектор в административном центре Тако-Белл – итальянец по национальности – был мексиканцем, то он приказал бы всем жить не в домах, а в мексиканских ресторанах, но Томми относился к засилью стандартной архитектуры спокойнее, чем многие. Его собственное жилище – бледно-желтые, гладко оштукатуренные стены под оранжевой черепицей и бетонированные, обложенные кирпичом дорожки в саду – на самом деле нравилось ему. Этот дом он купил три года назад, скопив гонорары от своих газетных публикаций и приплюсовав к ним доходы от серии детективных романов в бумажных обложках, которые он писал в свободное время – по вечерам и в выходные. Тогда ему было двадцать семь лет. Теперь его книги выходили в твердом переплете, а гонорары были такими, что он мог позволить себе оставить работу в газете. С любой точки зрения он преуспел в жизни гораздо больше двух своих братьев и сестры, но эти трое никогда не порывали со своими вьетнамскими корнями, и поэтому родители гордились ими гораздо больше. Другое дело – Туонг. Чем тут гордиться, коли он изменил свое имя на американский манер, как только достиг положенного законом возраста, а преклоняться перед всем американским он начал с восьми лет – с тех самых пор, как впервые попал в эту страну. Томми порой казалось, что, даже если он станет миллиардером и переедет в свой собственный дом на самом высоком холме над заливом, в дом с тысячью комнат, с видом на океан, с золотыми писсуарами и с люстрами, где вместо хрустальных будут настоящие бриллиантовые подвески, его мать и отец все равно будут относиться к нему как к неудачнику, как к паршивой овце, отбившейся от стада, как к человеку, забывшему свои корни и отвернувшемуся от наследия предков. Когда Томми сворачивал с шоссе на подъездную дорожку к своему дому, высаженные вдоль поворота кораллово-красные и белые бальзами?ны замерцали в свете фар всеми цветами радуги. Быстрые пятна света поползли вверх по лохматой, шелушащейся коре мелалукк и исчезли в посеребренных луной кронах, вздрагивавших от дыхания ветра. Оказавшись в гараже, Томми опустил ворота и некоторое время сидел в умолкнувшей машине, вдыхая запах новенькой кожаной обивки. Сознание того, что эта машина принадлежит ему, наполняло его гордостью. Если бы он был уверен, что сможет заснуть сидя в водительском кресле, он, наверное, остался бы в «Корвете» до утра. Как бы там ни было, Томми не хотелось оставлять свою машину в темноте. «Корвет» был так красив, что он, поколебавшись, оставил включенными светильники на потолке, словно его автомобиль был бесценным экспонатом в каком-нибудь музее. Пройдя в кухню, Томми повесил ключи возле холодильника на крючок и вдруг услышал раздавшийся у входной двери звонок. Он был уверен, что это звенит его звонок, и все же ему показалось, что он прозвучал как-то необычно – глухо и зловеще, словно сквозь сон. Впрочем, Томми сразу подумал о наказании, преследующем всех владельцев собственных домов: то одно, то другое время от времени выходило из строя и требовало ремонта. Потом Томми вспомнил, что никого не ждет. Сегодня вечером он собирался уединиться в своем кабинете и пересмотреть некоторые главы рукописи, над которой работал. Выдуманный им частный детектив, крутой парень по имени Чип Нгуэн, от лица которого и велось повествование, в последнее время стал слишком болтливым, и пространные описания его приключений настоятельно требовали самого решительного сокращения. Когда Томми открыл входную дверь, пронизывающий ледяной ветер заставил его вздрогнуть. От холода у него на мгновение захватило дыхание. Подхваченные вихрем сухие листья мелалукки, длинные и узкие, как наконечники стрел, со зловещим шелестом закружились над его головой, и Томми непроизвольно попятился, заслоняя ладонью глаза. Одновременно он ахнул от удивления и неожиданности, и сухой, как бумага, лист влетел прямо ему в рот, уколов язык своим острым кончиком. Томми вздрогнул и закрыл рот, смяв сухой лист мелалукки зубами. На вкус он оказался горьким и словно каким-то пыльным, и Томми с отвращением выплюнул его. Вихрь, который так внезапно ворвался в его прихожую сквозь открытую дверь, неожиданно утихомирился, и все вокруг снова стало тихим и спокойным. Даже ночной воздух больше не казался Томми холодным. Он принялся вынимать листья из волос, снимать их с мягкой фланелевой рубашки и с джинсов. Весь пол в прихожей оказался усыпан ими – бурыми, хрустящими, некрасивыми, какой-то сухой травой и даже комочками грязи. – Какого черта!.. – произнес удивленно Томми. За дверью никого не было. Томми встал на пороге и посмотрел сначала налево, потом направо вдоль темного крыльца, которое было больше похоже на небольшую веранду десяти футов длиной и шести футов шириной. Но ни на крыльце, ни на ступеньках, ни на дорожке, рассекавшей надвое неширокий газон, не было никого, кто мог бы привести в действие звонок. Даже улица, над которой повисли подсвеченные лунным светом облака, выглядела совершенно пустынной и тихой – настолько тихой, что Томми готов был поверить, что какие-то неполадки в небесной механике заставили время остановиться для всех и вся, кроме него одного. Все еще не теряя надежды разглядеть в ночной темноте хоть что-то, что помогло бы ему понять, отчего вдруг сработал звонок (а в том, что он действительно звонил, Томми не сомневался), он включил свет над входной дверью и сразу заметил внизу, у своих ног, какой-то непонятный предмет. Наклонившись, чтобы как следует его рассмотреть, Томми увидел, что это всего-навсего кукла – тряпичная кукла не больше десяти дюймов длиной. Она лежала на спине, широко раскинув свои коротенькие толстые ручки, и смотрела в небо. Недоумевая, Томми еще раз внимательно оглядел улицу, задержал взгляд на живых изгородях, за которыми мог бы укрыться даже взрослый человек, стоило ему лишь немного пригнуться. Но на улице никого не было. Кукла у его ног не была доделана до конца. Она была просто обтянута белой хлопчатобумажной тканью, но у нее не было ни лица, ни волос, ни платья. Каждый глаз был только намечен двумя перекрещивающимися стежками толстой черной нитки. Пять таких же черных крестиков обозначали рот, носа не было вовсе, еще один крест был вышит там, где должно было быть сердце. Шагнув через порог, Томми опустился на корточки рядом с куклой. Горечь от попавшего ему в рот листа мелалукки уже прошла, но вместо нее он ощутил на языке такой же неприятный, хотя и знакомый вкус. Чтобы удостовериться в своей догадке, Томми высунул язык и, потрогав его пальцем, рассмотрел оставшиеся на нем следы. На пальце осталось красноватое пятно. Кровь. Острый кончик листа уколол ему язык до крови. Томми шевелил языком. Ранка была совсем маленькой, и язык не болел, но почему-то – почему, он и сам не мог понять, – вид и вкус крови вызвали в нем тревогу. Снова опустив глаза на куклу, он заметил в ее похожей на варежку руке сложенную бумагу. Длинная и прямая стальная булавка с черной эмалевой головкой размером с крошечную горошину надежно пришпиливала ее. Томми поднял куклу. Она была довольно плотной и удивительно тяжелой, как будто ее набили песком, однако ее конечности были мягкими, почти полыми, и легко сгибались, как у любой тряпичной куклы. Стоило Томми вытащить булавку, как замершая в безмолвной неподвижности улица снова ожила. По крыльцу, шелестя нападавшими туда листьями, пронесся холодный сквозняк, живые изгороди зашуршали, деревья качнули кронами, и по темнеющей лужайке перед домом побежали лунные тени. В следующее мгновение все окружающее снова словно оцепенело. Томми повертел в руках бумагу. Она была маслянистой на ощупь и казалась пожелтевшей от времени, словно древний пергамент. Места сгибов потрескались, и, когда Томми с осторожностью развернул сложенный вчетверо листок, он оказался не больше трех квадратных дюймов величиной. Записка была на старовьетнамском – изящные иероглифы, написанные умелой рукой черными чернилами или тушью, располагались тремя ровными колонками. Язык Томми узнал сразу, но прочесть послание не мог. Выпрямившись во весь рост, Томми задумчиво оглядел улицу, потом снова посмотрел на куклу, которую продолжал держать в руке. Наконец он сложил записку и, сунув ее в нагрудный карман рубашки, вернулся в дом, тщательно закрыв за собой дверь. Подумав, он задвинул массивный засов и накинул цепочку. В гостиной Томми усадил странную, почти безликую куклу на стол, прислонив ее к настольной лампе с абажуром из матового зеленого стекла, имитирующего ткань. При этом круглое пустое лицо куклы склонилось к правому плечу, а уродливые, почти беспалые руки безвольно повисли по бокам. Похожие на варежки ладони были открыты, как и в момент, когда Томми впервые увидел странную куклу на крыльце, но сейчас они изменили свою форму, как будто что-то искали. Булавку Томми положил на стол. Ее черная эмалевая головка блестела, как капля мазута, а по стальному острию пробегали холодные волны электрического света. Отвернувшись от стола, Томми задернул занавески на всех трех окнах гостиной; то же самое он проделал и в столовой, и в спальне. В кухне он плотно закрыл жалюзи. Но ощущение, что за ним наблюдают, не покидало его. Во второй спальне наверху, которую он переоборудовал под рабочий кабинет и где писал свои романы, Томми сел за стол, но лампу не включил. Свет попадал внутрь только из коридора, сквозь открытую дверь, но и этого было вполне достаточно. Придвинув к себе телефонный аппарат, Томми немного поколебался, но потом набрал по памяти домашний номер Сэла Деларио, с которым до вчерашнего дня работал в редакции «Реджистер». На другом конце линии отозвался автоответчик, но Томми не стал оставлять сообщения. Вместо этого он позвонил Деларио на пейджер и ввел свой телефонный номер с пометкой «срочно». Меньше чем через пять минут Сэл перезвонил. – Что за пожар, сырная головка? – спросил он вместо приветствия. – Опять забыл, с кем пил вчера? – Ты где? – спросил Томми. – На конвейере. – В конторе? – Где же еще? Ждем любого мало-мальски любопытного сообщения. – Опять задерживаешься ради сносной статейки для утреннего выпуска? – Ты позвонил только для того, чтобы спросить меня об этом? – упрекнул Сэл. – Подумать только, ты всего день не работаешь с горячими новостями, а уже забыл, что такое журналистская солидарность. – Послушай, Сэл, – перебил его Томми, наклоняясь над трубкой. – Я хотел узнать у тебя кое-что насчет банд. – Ты имеешь в виду обленившихся жирных котов, которые вертят делами в Вашингтоне, или панкующую молодежь, которая пасет предпринимателей в нашем Маленьком Сайгоне? – Прежде всего я имел в виду местные вьетнамские группировки типа «Парней из Санта-Аны» и тому подобных. – …«Парни из Натомы», «Плохие Мальчики»… Да ты их и сам знаешь. – Не так хорошо, как ты, – возразил Томми. Сэл был полицейским репортером, прекрасно знавшим все вьетнамские банды, действовавшие не только в округе Орандж, но и по всей территории страны, Томми же писал по преимуществу об искусстве, событиях в мире культуры и шоу-бизнеса. – Тебе никогда не приходилось слышать, чтобы «Парни из Натомы» или «Плохие Мальчики» присылали кому-то записки с отпечатком ладони или нарисованным черепом и костями? В качестве угрозы или предупреждения? – спросил он. – Или оставляли в постели жертвы отрезанную лошадиную голову? – Да-да, что-то в этом роде. – Ты все перепутал, чудо-мальчик. Эти парни не настолько хорошо воспитаны, чтобы рассылать предупреждения. По сравнению с ними даже мафия сойдет за общество любителей камерной музыки. – А как насчет банд, которые состоят не из уличных подонков, а из людей постарше, стоящих ближе к организованной преступности? Таких, как «Черные Орлы» или «Сокол-7»? – «Черные Орлы» действуют в Сан-Франциско, а «Сокол-7» – в Чикаго. Здешние бандиты называют себя «Люди-лягушки». Томми откинулся на спинку заскрипевшего под ним кресла. – Но никто из них не играет в эти игры с лошадиными головами? – Послушай, Томми-бой, если «Люди-лягушки» решат подсунуть тебе в постель отрезанную голову, то это скорее всего будет твоя собственная голова. – Это утешает. – А что, собственно, случилось, Томми? Признаться, ты меня заинтриговал. Томми вздохнул и бросил взгляд за окно кабинета. Оно осталось незанавешенным, и он видел, как плотные клочковатые тучи понемногу затягивают луну, продолжавшую серебрить их неровные края. – Тот материал, который я приготовил на прошлой неделе для раздела «Шоу и развлечения»… Мне кажется, кто-то пытается отомстить мне за него. – Тот, где говорится о талантливой девочке-фигуристке? – Да. – И об одаренном маленьком мальчике, который играет на пианино как взрослый мастер? За что же тут мстить? – Видишь ли… – Кого ты мог задеть этой статьей? Разве что другого шестилетнего гения, который считает, что это он должен был красоваться на первой полосе. И за это он поклялся переехать тебя своим трехколесным велосипедом. – Видишь ли, Сэл, – снова сказал Томми, понимая, как глупо все это звучит, – в этой статье подчеркивалось, что далеко не все дети, происходящие из вьетнамской общины, обязательно пополняют собой ряды уличных группировок. – Ну-у-у… – протянул Сэл, – тогда конечно. Полемика, брат, это уже серьезно. – Мне пришлось сказать несколько нелицеприятных слов в адрес «Парней из Натомы», «Парней из Санта-Аны» и всех тех, кто в конечном итоге выбрал скользкую дорожку. – Ну и что? Одна-две строки на весь подвал. Ну, параграф, как максимум. Эти парни не настолько чувствительны, Томми. Несколько резких слов вряд ли способны заставить их вступить на тропу войны. – Хотел бы я знать… – На самом деле им глубоко плевать, что ты там себе думаешь, потому что для них ты – вьетнамский эквивалент дяди Тома, только без хижины. Кроме того, как мне кажется, ты слишком хорошо о них думаешь. Лично я не уверен, что эти задницы вообще читают газеты. Темные тучи, гонимые ветром с запада, заметно сгущались, наползая с океана. Луна погружалась в них постепенно, исчезая с небосвода словно лицо тонущего в холодном море пловца, и ее свет на оконных переплетах то мерк, то снова проступал безмятежным белым сиянием. – А что ты скажешь насчет женских банд? – спросил Томми. – «Девчонки Уолли», «Всадницы из Помоны», «Грязные Панкушки»… Не секрет, что они могут быть гораздо более жестокими, чем мужчины, но я все равно не думаю, чтобы они могли заинтересоваться тобой. Сам посуди, если бы их было так легко завести, они выпотрошили бы меня как рыбу еще несколько лет назад. Давай, Томми, не темни! Выкладывай, что у тебя случилось. Из-за чего ты так разнервничался? – Из-за… куклы. – Какой куклы? Барби? – Сэл заметно оживился. – Признаться, она выглядит несколько более зловеще. – Да, Барби уже не та… Не нагоняет такой жути, как когда-то. Пожалуй, в наше время она никого особенно не испугает. Томми коротко рассказал Сэлу о странной кукле со зловещими крестообразными стежками, которую он подобрал на крыльце собственного дома. – Судя по твоему рассказу, «Пехотинцы Пилс бери» тоже начали панковать, – задумчиво произнес Сэл. – Это все очень странно, – откликнулся Томми. – На самом деле гораздо более странно, чем можно выразить словами. Ты даже не представляешь себе… – А что говорится в записке? Неужели ты совсем не можешь читать по-своему, по-вьетнамски? Хотя бы немножко? Томми достал записку из кармана и снова развернул ее. – Нет, – сказал он и покачал головой, хотя Сэл не мог его видеть. – Ни слова. – Что ж ты так, сырная головка? Отрываешься от корней? – Можно подумать, что ты очень за них держишься! – едко заметил Томми. – Еще как, дружище! – В подтверждение своих слов Сэл бегло произнес несколько фраз на певучем итальянском языке и снова перешел на английский. – Кроме того, я каждый месяц пишу своей матери на Сицилию огромное письмо. В прошлом году я прожил у нее почти весь отпуск – две недели с маленьким хвостиком. Томми почувствовал себя еще большей свиньей. Прищурившись, он еще раз проглядел три колонки иероглифов и сказал неуверенно: – Это старая вьетнамская письменность, которая использовалась до того, как мы перешли на латиницу. Для меня это так же непонятно, как санскрит. – Ты не мог бы переслать мне текст по факсу? Я постарался бы найти здесь кого-нибудь, кто перевел бы ее для нас. – Конечно. – Я перезвоню, как только узнаю, о чем говорится в этом послании. – Спасибо, Сэл. Да, кстати, знаешь, что я сегодня купил? – Откуда же мне знать? Да и с каких это пор нормальные мужики начали обсуждать покупки? – Я купил «Корвет». – Ты серьезно?! – Да. Кузов ЛТ-1 купе, цвет – светло-голубой металлик. – Поздравляю, Том, дружище! – Двадцать два года назад, – сказал Томми, – когда мы – отец, мама, братья и сестра – вышли из здания службы иммиграции и я впервые в жизни сделал шаг по настоящей американской улице, я увидел проезжающий мимо «Корвет» и понял: это то, что мне надо. Тогда в этой волшебной, изящной машине, которая бесшумно промчалась мимо, заключалась для меня вся Америка. – Я понимаю, Томми. Рад за тебя. – Спасибо, Сэл. – Может быть, теперь ты сможешь познакомиться с настоящими девушками и тебе не придется заниматься сексом с надувной резиновой куклой, как думаешь? – Жопа ты!.. – дружелюбно откликнулся Томми. – Ну ладно, перешли мне записку. – Будь готов, – сказал Томми и дал отбой. В углу его кабинета стоял небольшой ксерокс. Не зажигая света, Томми сделал светокопию странной записки, снова убрал оригинал в карман и отослал копию Сэлу в «Реджистер». Телефон зазвонил уже через минуту. Это был Сэл. – Нет, приятель, с тобой точно что-то не в порядке, – сказал он. – Должно быть, ты сунул записку в факс не той стороной. Я получил чистый лист бумаги с твоим телефонным номером в верхней части. – Да нет же, я сделал все правильно! – запротестовал Томми. – Ты способен разочаровать даже надувную женщину, – вздохнул Сэл. – Попробуй-ка еще раз. Включив свет, Томми снова вернулся к факсу. На этот раз он был очень внимателен и вставил копию записки в аппарат так, чтобы лицевая сторона со странными иероглифами оказалась внизу. Нажав кнопку, он проследил за тем, как резиновые валики протягивают единственный лист бумаги через приемную щель. В маленьком окошке сообщений высветился номер факса Сэла и слово «Отправка». В следующую секунду листок с иероглифами выскользнул из факса, а в окошке сообщений появилось слово «Принято». После небольшой паузы факс-аппарат автоматически отключился. Снова зазвонил телефон. – Ну что, мне приехать и показать тебе, как это делается? – сердито спросил Сэл. – Ты хочешь сказать, что опять получил чистую страницу? – Да. Только заголовок с номером отправителя. – Я действительно сделал все правильно. – Значит, у тебя что-то не в порядке с факсом, – безапелляционно заявил Сэл. – Вероятно, – с сомнением в голосе проговорил Томми. Это простое объяснение его почему-то не успокоило. – Может быть, ты сам завезешь мне эту записку? – А ты долго еще будешь в редакции? – Часа два или около того. – Хорошо, я постараюсь приехать, – пообещал Томми. – Ты меня заинтриговал, сырная головка. – Если не сегодня, то завтра – обязательно. – Это, наверное, какая-нибудь маленькая девочка, – предположил Сэл. – Что? – Ну какая-нибудь юная фигуристка, которая завидует, что ты в своей статье написал не о ней. Помнишь Тоню Хардинг, олимпийскую чемпионку? Вот то-то! Береги свои коленные чашечки, Томми-бой. Тебя наверняка выслеживает какая-нибудь маленькая фигуристочка с бейсбольной битой, на которой ножом вырезано твое имя. – Слава богу, мы больше не работаем в одной конторе, Сэл. Я чувствую себя гораздо лучше без твоих шуточек. – Ладно, сырная головка. Поцелуй от меня свою резиновую!.. – Ты просто грязный, больной психопат! – Ну ты-то вряд ли рискуешь подцепить одну из тех болезней, которыми болеют настоящие мужчины. С твоей резиновой подружкой… – Ладно, до встречи, макаронник! – Томми положил трубку на рычаги и выключил лампу. Как и прежде, единственным источником света в кабинете осталась распахнутая настежь дверь в коридор второго этажа. Поднявшись с кресла и подойдя к ближайшему окну, Томми еще раз внимательно оглядел улицу и лужайку перед домом, но ничего не увидел в желтоватом свете редких фонарей. Плотные штормовые тучи с моря совершенно закрыли луну, и небо казалось угрожающе черным. Снова спустившись в гостиную, Томми обнаружил, что кукла на столике возле дивана съехала на бок, хотя он оставил ее прислоненной к стойке лампы. Томми с удивлением смотрел на игрушку. Она была настолько плотно набита, что Томми решил, что внутри куклы, скорее всего, песок. А раз так, то она должна была сидеть прямо в том же положении, в каком он ее оставил. Чувствуя себя полным идиотом, он обошел весь первый этаж, пробуя двери и окна. Все они оказались надежно заперты, и нигде не было заметно никаких следов вторжений. Значит, в дом никто не входил… Томми вернулся в гостиную. «Наверное, – объяснял он себе, – я с самого начала посадил куклу криво, и песок, постепенно осыпаясь, сместил центр тяжести настолько, что проклятая игрушка в конце концов завалилась набок». С великой осторожностью – хотя, чем она может быть вызвана, Томми не смог бы объяснить – он взял куклу в руки и поднес поближе к глазам, чтобы получше ее рассмотреть. Черные крестики, обозначавшие глаза и рот игрушки, были вышиты грубой и толстой ниткой наподобие хирургической. В задумчивости он осторожно потер подушечкой большого пальца стежки, обозначавшие глаза и рот – решительно и мрачно сжатый рот странного существа. Когда он проводил пальцем по губам куклы, перед его мысленным взором неожиданно встала жуткая картина, которая поразила его. Томми вдруг представил себе, как нитки неожиданно лопаются под его пальцами, белая ткань раздвигается и в ней неожиданно открывается настоящий рот, усаженный острыми, как нож, треугольными зубами. Одно быстрое и яростное движение крошечных челюстей, и вот уже его большой палец откушен, а из обрубка течет по руке горячая тягучая кровь… Томми вздрогнул и едва не выронил куклу. – Боже мой!.. Он чувствовал себя напуганным ребенком. Стежки не разошлись, и ничья голодная пасть не обнажилась в белой ткани. Это же просто кукла, господи! Кукла, и больше ничего! Немного успокоившись, Томми подумал о том, что предпринял бы в подобной ситуации выдуманный им частный детектив Нгуэн. Чип Нгуэн был решительным, не знающим колебаний парнем, который мастерски владел таэквандо, умел пить не пьянея ночи напролет и неплохо играл в шахматы. Однажды он даже обыграл самого Бобби Фишера, с которым судьба свела его на Барбадосе в одном курортном местечке, в котором гроссмейстер застрял из-за неожиданно разыгравшейся непогоды. Разумеется, Чип Нгуэн был великолепным любовником, и одна его знакомая блондинка в припадке ревности убила из-за него другую красавицу. Кроме того, детектив коллекционировал «Корветы» старых моделей и сам умел не только их ремонтировать, но даже восстанавливать буквально из груды металла. Не чужд был Нгуэн и философии: он исповедовал теорию, основное положение которой заключалось в том, что человечество все равно обречено, что не мешало Чипу сражаться на стороне добра. Пожалуй, Чип уже давно перевел бы записку и даже успел бы установить происхождение хлопчатобумажной ткани и черной грубой нити, попутно победив в честном кулачном бою пару головорезов и переспав (на выбор) либо с агрессивной рыжеволосой красоткой, обладательницей роскошного пневматического бюста, либо с хрупкой и тихой вьетнамской девушкой, под кажущейся скромностью которой скрываются неистощимая фантазия и неисчерпаемый эротизм. Увы, как грустно было сознавать, что в действительности все обстоит совершенно иначе. Томми даже вздохнул при мысли о том, как было бы здорово, если бы он хоть на мгновение сумел перенестись на страницы своих собственных книг и, заняв место супердетектива Нгуэна, ощутить его непоколебимую уверенность в собственных силах и перенять его способность контролировать ход событий. Вечер подходил к концу, и Томми пришел к выводу, что ехать в редакцию к Деларио уже поздно. Пожалуй, прежде чем отправиться в постель, он успеет немного поработать, но и только. Тряпичная кукла была, конечно, достаточно странной, но она вряд ли представляла собой такую уж большую опасность, как он себе вообразил. Его собственная необузданная фантазия опять увела его бог знает куда! Как не раз говорил его старший брат Тон, умение Томми драматизировать события было самой американской чертой его характера. «Американцы, – заявил брат однажды, – уверены, что мир вращается исключительно вокруг них. Им кажется, что каждая личность имеет гораздо бо?льшее значение, чем отдельная семья и даже общество в целом. Но как может быть один человек важнее многих? Почему все вместе – все общество, состоящее из индивидуальностей, каждая из которых имеет такое колоссальное значение, – не так важны? Разве часть может быть важнее целого? Я этого просто не понимаю! В этом нет никакого смысла». Томми тогда возразил, что он вовсе не чувствует себя главнее других и что Тон просто не понимает, что такое настоящий американский индивидуализм, который заключается в том, чтобы добиваться осуществления своей собственной мечты, а не в том, чтобы считать остальных ниже себя, но брат сказал ему: «Если ты не считаешь себя лучше других, тогда приходи работать в семейную пекарню вместе с братьями и отцом и добивайся осуществления нашей индивидуальной семейной мечты». Именно после этого случая Томми окончательно понял, что его брат унаследовал от матери гибкость ума и упрямство, одинаково полезные в споре, и что переубедить его будет совсем не просто. Размышляя так, Томми продолжал вертеть в руках тряпичную куклу, и чем дольше он это делал, тем более безобидной она ему казалась. Он уже почти не сомневался, что не было ничего необычного в том, как она попала к нему на крыльцо. Скорее всего это чья-то выдумка, розыгрыш или шалость детей из соседних коттеджей. И вдруг он заметил, что на столике нет булавки с черной эмалевой головкой, а ведь он хорошо помнил, что оставил ее здесь. Наверное, решил он, булавка упала на пол, когда кукла опрокинулась набок. Но на полу, застланном светло-бежевым синтетическим ковром, булавки тоже не оказалось, хотя ее крупная черная головка должна была бы бросаться в глаза. Ну ничего, когда в следующий раз он будет убираться в гостиной, она непременно попадет в пылесос. Томми пошел на кухню и достал из холодильника бутылочку пива «Курз», сваренного в горных районах Колорадо. Держа пиво в одной руке и тряпичную куклу в другой, он снова поднялся наверх в кабинет. Включив настольную лампу, Томми прислонил к ней куклу и, опустившись в свое любимое мягкое кресло, обтянутое шоколадно-коричневой кожей, включил компьютер и распечатал последнюю, недавно законченную главу нового романа о похождениях Чипа Нгуэна. В главе оказалось ровно двадцать страниц. Потягивая пиво прямо из горлышка, Томми вооружился красным карандашом и углубился в рукопись, помечая требующие переделки места. Поначалу в доме царила мертвая тишина, но потом наступающий с океана грозовой фронт, гнавший перед собой полчища туч, всколыхнул приземные слои воздуха, и ветер зашуршал кронами деревьев, застучал в ставни, завыл под застрехой черепичной крыши. Длинная ветка мелалукки с сухим костяным звуком заскребла снаружи по штукатурке стены, а снизу, из гостиной, донесся негромкий, но отчетливый лязг каминной вьюшки – это ветер спустился по дымоходу, чтобы поиграть с ней. Работая, Томми время от времени поглядывал на куклу. Она все так же сидела в круге оранжевого света лампы, к которой он ее прислонил. Похожие на варежки беспалые ручки были повернуты ладонями вверх, словно она о чем-то его просила. За работой Томми незаметно для себя допил все пиво и решил сходить в туалет, а потом спокойно ввести в компьютер сделанные им карандашные пометки. Он был почти готов к тому, что, вернувшись в свой кабинет, снова застанет куклу лежащей на боку, но она по-прежнему сидела прямо в той же позе, в какой он ее оставил. Томми даже покачал головой и смущенно улыбнулся. Все-таки он действительно был склонен драматизировать события и был при этом не менее последователен и упорен, чем его матушка. Садясь в кресло, он неожиданно заметил на экране компьютера надпись, которой там раньше не было: «КРАЙНИЙ СРОК – РАССВЕТ». – Что за черт?! – вырвалось у него. Томми упал в кресло и едва не закричал от острой боли в правой ноге. Вздрогнув всем телом, он так резко вскочил, что кресло на колесиках откатилось далеко назад, но Томми не обратил на это внимания. Ощупав ногу руками, он быстро нашел то, что причинило ему боль, и двумя пальцами вытащил из ткани джинсов – и из своего тела – прямую стальную булавку с черной эмалевой головкой размером с горошину. Позабыв от удивления о боли, Томми принялся вертеть булавку перед глазами, рассматривая ее блестящее острие. Неожиданно ему показалось, что среди завываний ветра за окном и негромкого гудения лазерного принтера, замершего в режиме ожидания, он различил новый звук – негромкое пок!.. Потом еще одно. Звук был похож на тот, который производит лопающаяся нитка. В испуге он бросил взгляд на куклу. Она по-прежнему сидела прямо под лампой, но два перекрещенных стежка в том месте, где у маленького человечка должно было быть сердце, лопнули, и из белой ткани торчали неопрятные концы разорванной нити. Томми понял, что выронил булавку, только тогда, когда услышал, как она с едва слышным звуком ударилась о твердый пластиковый коврик под столом. Ему казалось, что он разглядывает куклу не менее часа, хотя на самом деле вряд ли прошло больше нескольких минут. Томми словно парализовало. Когда он снова смог двигаться, его рука непроизвольно потянулась к кукле, и он сумел остановиться, только когда до странной игрушки оставалось всего дюймов десять или двенадцать. Во рту у него пересохло; язык, казалось, прилип к нёбу и не желал повиноваться. Лишь несколько минут спустя, когда слюнные железы снова начали работать, Томми попытался пошевелить им, но язык отлепился от нёба с большим трудом – так, словно во рту у Томми была настоящая застежка-«липучка». Сердце билось с такой силой, что при каждом его ударе у Томми темнело в глазах, а кровь, казалось, мчалась по жилам с такой скоростью, что артерии и вены разве что не гудели как водопроводные трубы. «Еще немного, – подумал он, – и меня хватит удар». В другом мире – более ясном и простом, чем тот, в котором Томми выпало жить, – детектив Чип Нгуэн уже давно схватил бы эту проклятую куклу, выпотрошил до последней песчинки – или чем она там набита – и выяснил, что за адская машина скрыта внутри. Возможно, там была миниатюрная бомба. Возможно, дьявольский часовой механизм с выскакивающим отравленным жалом. Томми, разумеется, не был и вполовину таким крутым парнем, как детектив Нгуэн, но он не был и совершенным трусом. Ему очень не хотелось брать в руки странную игрушку, но он заставил себя протянуть указательный палец и дотронуться до ее белой хлопчатобумажной груди в том месте, где висели лопнувшие нити. Внутри этой небольшой человекоподобной фигурки, прямо под его пальцем, что-то сокращалось, пульсировало, шевелилось! Нет, это было совсем не похоже на часовой механизм. Это было что-то живое! Томми поспешно отдернул руку. В первую секунду он подумал о насекомом – о черном пауке или таракане, которые вполне могли попасть внутрь куклы вместе с песком. Возможно, это даже крошечный грызун – какая-нибудь безобразная, обтянутая голой розовой кожицей безглазая мышь, доселе никем не виданная… Он снова вздрогнул, увидев, как болтающиеся черные нитки втянуло внутрь сквозь явственно различимые в ткани отверстия, оставленные иглой. Как будто кто-то втянул их в грудь игрушки. – Господи Иисусе! Томми попятился назад, споткнулся и едва не упал, наткнувшись на собственное кресло, которое, ударившись о стену позади, коварно подкатилось сзади к его ногам. Ухватившись за подвернувшуюся под руки его кожаную спинку, он с трудом удержался на ногах. Пок-пок-пок. Ткань на правом глазу куклы вспучилась, как будто кто-то с силой нажал на нее изнутри, черная нитка лопнула, и ее обрывки всосало в голову куклы буквально на глазах Томми. Так исчезает длинная макаронина во рту расшалившегося ребенка. Томми только энергично потряс головой. Должно быть, он просто бредит. Или спит с открытыми глазами. Белая ткань лопнула с характерным треском, лопнула в том самом месте, где только что исчезли черные нитяные обрывки. Это сон… Брешь в белой ткани приоткрылась примерно на полдюйма. Словно рана. Нет, это точно сон, не что иное, как сон! Два чизбургера, картошка, жареный лук и прочее… во всем этом достаточно холестерина, чтобы убить лошадь. И еще бутылка пива на ночь. Нет, он спит и видит сон, дурной сон… Под белой тканью сверкнуло что-то цветное. Зеленое. Ядовито-зеленое, яркое, свирепое… Края разорванной ткани завернулись вверх и вниз, и на невыразительном белом шаре кукольной головы появился маленький глаз. Это не был обычный игрушечный глаз из цветного стекла или крашеной пластмассы – это был настоящий, живой глаз, почти такой же, как у Томми, хотя и несколько необычный. В глубине его мерцал неяркий сверхъестественный огонек, а черный зрачок был узким и продолговатым, как у змеи. Странный глаз смотрел на Томми настороженно и в то же время – с ненавистью. Томми быстро перекрестился. Родители воспитали его в католической вере, и, хотя он уже лет пять не посещал мессы, неожиданное явление глаза в один миг сделало его истово верующим. – Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья, услышь мою мольбу… В эти страшные минуты Томми готов был провести – счастлив был провести – остаток своей жизни между исповедальней и ризницей, поддерживая бренное тело свое лишь подаянием и молитвами, не зная иных развлечений, кроме органной музыки и колокольного звона. – Услышь меня в час нужды моей… Кукла скорчилась под лампой. Ее голова чуть заметно повернулась к Томми, а зеленый глаз уставился прямо на него. Он почувствовал дурноту, почувствовал подкативший к горлу комок и разлившуюся во рту горечь. С трудом сглотнув, Томми кое-как справился с тошнотой и понял, что не спит. Ни в одном сне его еще не тошнило так натурально. Слова на экране компьютера – «КРАЙНИЙ СРОК – РАССВЕТ» – начали мигать. Нитки на другом глазу куклы лопнули и исчезли внутри головы. Ткань вспучилась и затрещала. Одновременно пришли в движение и коротенькие толстые руки куклы. Крохотные ладошки-варежки сжались в кулачки, распрямились, снова сжались. Оттолкнувшись спиной от лампы, маленький манекен твердо встал на ноги. В нем по-прежнему было не больше десяти дюймов роста, но в том, как уверенно он стоял, было что-то устрашающее. Даже Чип Нгуэн, самый крутой из всех частных детективов, мастер таэквандо, бесстрашный борец за правду и справедливость, поступил бы так же, как поступил Томми Фан, – сбежал. Ни автор, ни выдуманный им литературный герой не были круглыми идиотами. Сообразив, что в данном случае скептицизм может стоить ему жизни, Томми сделал самое разумное. Он повернулся и, отшвырнув с дороги свое любимое кожаное кресло, бросился бежать от странного существа, выбиравшегося из чрева тряпичной куклы. Зацепившись за угол стола, он едва не упал, но, чудом удержавшись на ногах, в два прыжка достиг двери и выскочил в коридор. Дверь в кабинет он захлопнул за собой с такой силой, что весь дом – и его собственное тело тоже – содрогнулись от удара. Здесь не было даже простейшего замка, и Томми некоторое время раздумывал, не принести ли ему подходящий стул, чтобы подпереть им круглую пружинную ручку, но потом сообразил, что дверь открывается в кабинет, и поэтому надежно заблокировать ее из коридора ему вряд ли удастся. Он сделал несколько осторожных шагов к лестнице, но потом ему в голову пришла более удачная идея, и Томми метнулся в спальню, на бегу включив свет. Кровать в спальне была аккуратно заправлена. На белом покрывале, гладком, как натянутая на барабан кожа, не было ни единой морщинки. Томми всегда старался поддерживать в своем доме чистоту и порядок, и мысль о том, что ковры и обои могут быть забрызганы кровью, особенно его собственной, не на шутку его расстроила. Что это за тварь? И что ей от него нужно? Томми шагнул к ночному столику из розового дерева, который жирно поблескивал ухоженными полированными боками. Там, в верхнем ящике, рядом с пакетиком гигиенических салфеток, лежал его пистолет. Пистолет тоже был в идеальном порядке. Глава 2 Пистолет, который Томми достал из ящика ночного столика, назывался «хеклер и кох», модель П-7, и имел магазин, рассчитанный на тринадцать патронов. Он купил его несколько лет назад, после расовых волнений в Лос-Анджелесе, связанных с делом Родни Кинга. В те страшные дни воображение Томми разыгралось до такой степени, что он почти каждую ночь видел во сне гибель цивилизации. И ночными кошмарами дело не ограничивалось. Месяц или два он пребывал в состоянии, близком к панике, и еще почти год никак не мог успокоиться окончательно. Ему постоянно казалось, что волнения и хаос в любой момент могут начаться снова. Именно в те тревожные дни в его памяти впервые за последние десять лет снова ожили детские воспоминания о кровавой резне, последовавшей за падением Сайгона и продолжавшейся несколько недель – вплоть до того момента, когда он и его семья бежали к морю. Тогда он уцелел, но, как и каждый, кто пережил настоящую катастрофу, Томми лучше других знал, что апокалипсис может повториться снова. К счастью, в округе Орандж никогда не было неистовствующих толп, преследовавших Томми в его кошмарных сновидениях, да и в самом Лос-Анджелесе обстановка вскоре пришла в норму, хотя, строго говоря, Город Ангелов еще долго не мог вернуться к состоянию, которое обычно принято называть цивилизованным. Как бы там ни было, пистолет Томми так и не понадобился. До сегодняшнего дня. Томми отчаянно нуждался в оружии, и вовсе не для того, чтобы отстреливаться от банды налетчиков или защищать свое имущество от грабителя-одиночки. Он должен был защищать свою жизнь от тряпичной куклы! Или от того, что скрывалось внутри ее. Погасив свет, Томми Фан пулей выскочил из спальни и снова очутился в коридоре второго этажа. Здесь он остановился и спросил себя, уж не сошел ли он с ума. В следующую минуту Томми задумался о том, почему, собственно, это так его интересует. Разумеется, он спятил, никаких сомнений тут уже не могло быть. Он перешагнул границы рационального и теперь летел в санях безумия по глубокому обледенелому желобу, который неминуемо приведет его в холодные и мрачные глубины необратимого и полного сумасшествия. Живых тряпичных кукол не бывает! И зеленых человечков десяти дюймов ростом с зелеными змеиными глазами тоже не бывает. Должно быть, у него в мозгу все-таки лопнул какой-нибудь важный сосуд. А может быть, это раковая опухоль, о существовании которой он до поры до времени не подозревал, разрослась до таких размеров, что стала оказывать давление на клетки мозга, выводя их из строя одну за другой. Результат был налицо – он уже начал галлюцинировать. Именно это казалось Томми единственным возможным объяснением случившемуся. Дверь, ведущая в кабинет, была плотно закрыта. Дверь была закрыта, как он ее и оставил, а в доме царила абсолютная тишина. Точь-в-точь как в монастыре, полном спящих монахов, где ночную тишину не нарушают ни шорох шагов, ни шепотом произносимая молитва. Даже ветер перестал завывать под крышей. Не слышно было ни тиканья часов, ни скрипа рассохшихся половиц. Дрожа и обливаясь потом, Томми крадучись двинулся вдоль застеленного ковром коридора и с величайшей осторожностью приблизился к двери в кабинет. Пистолет в его руке ходил ходуном. Вместе с патронами он весил чуть больше двух с половиной фунтов, но сейчас он казался Томми неимоверно тяжелым. Модель П-7 была рассчитана на автоматический взвод ударника при сжатии рукоятки ладонью и отличалась повышенной безопасностью, однако на всякий случай Томми продолжал держать оружие направленным в потолок и старался не касаться указательным пальцем спускового крючка. При неосторожном обращении этот пистолет, рассчитанный на патроны «смит и вессон» калибра 40, мог причинить серьезные увечья. У двери в кабинет Томми заколебался. Кукла – или то существо, которое в ней пряталось, было слишком мало? ростом, чтобы дотянуться до ручки двери. Даже если бы оно сумело как-то добраться до круглой латунной бобышки, ему вряд ли хватило бы сил, чтобы одновременно давить на нее и тянуть на себя дверь. Иными словами, проклятая тварь была заперта в кабинете. Но с чего, собственно, он взял, что у куклы не хватит ни силы, ни сообразительности? Начать с того, что это существо само по себе было немыслимым; оно как будто сошло с экрана научно-фантастического фильма о пришельцах, поэтому нормальная человеческая логика вряд ли была в данном случае применима. Во всяком случае, не больше, чем она приложима к фильмам и снам. Томми уставился на круглую ручку двери. Он был почти уверен, что она вот-вот начнет поворачиваться. Блестящая латунь отражала свет лампы под потолком коридора, и Томми подумал, что если он наклонится пониже, то увидит в полированном металле бледное, вытянутое отражение своего собственного влажного от пота лица – еще более страшного, чем морда скрывающейся внутри куклы твари. Ноги у него стали ватными, а рука, сжимавшая пистолет, заныла от напряжения. Оружие по-прежнему казалось непосильно тяжелым: Томми даже подумал, что, судя по ощущениям, пистолет, пожалуй, потянет на все двадцать пять фунтов. Интересно, что сейчас делает эта тварь? Может быть, она все еще раздирает свою хлопчатобумажную оболочку подобно ожившей мумии, которая срывает с рук и ног погребальные бинты? Томми переступил с ноги на ногу и снова попытался убедить себя в том, что все это ему просто привиделось и что галлюцинации вызваны не чем иным, как лопнувшим в мозгу капилляром. Да, мама была права. Чизбургеры, картошка-фри, жареный лук и шоколадная болтушка – вот что довело его до такого жалкого состояния. Пусть ему было только тридцать, но его многострадальная сосудистая система не выдержала избытка холестерина и дала сбой. Когда все закончится и патологоанатомы произведут вскрытие, они наверняка обнаружат на его венах и артериях бляшки и еще такое количество сала, которого хватило бы на то, чтобы смазать колесные пары всех товарных вагонов на всех железных дорогах США. И его мать, стоя у гроба своего младшего сына, будет говорить со слезами на глазах: «Я пыталась предупредить тебя, Туонг, но ты не хотел слушать. А ведь я говорила тебе, что, если будешь есть слишком много чизбургеров, скоро сам станешь как большой толстый чизбургер, начнешь видеть змей в шкафу и зеленоглазых монстров и в конце концов умрешь от удара. Тебя найдут лежащим на ковре в коридоре собственного дома, и в руке у тебя будет пистолет – совсем как у глупого пьяницы-детектива из твоих книжек. Бедный, глупый мой мальчик! Ты ел как эти сумасшедшие американцы, и посмотри, чем все это кончилось!» В кабинете что-то негромко зашуршало. Томми прижал ухо к узкой щели между дверью и косяком. Он ничего больше не слышал, но не сомневался, что тот первый звук ему не почудился. Тишина, царившая по ту сторону двери, казалась теперь угрожающей. С одной стороны, Томми был раздосадован и зол на себя из-за того, что вопреки логике он продолжает вести себя так, словно маленькое чудовище с зелеными глазами рептилии действительно хозяйничает на его рабочем столе, судорожными движениями сдирая с себя последние обрывки ткани, как выбирающееся из куколки насекомое. С другой стороны, Томми инстинктивно чувствовал, что вовсе не сошел с ума, как бы сильно ему ни хотелось в это поверить. И еще он знал, что никакой это не инсульт и не микроскопическое кровоизлияние в мозг, хотя – честное слово! – он предпочел бы любой из этих вариантов необходимости признать реальность тряпичной куклы, явившейся к нему прямо из ада. Или откуда она там на самом деле… Уж конечно, не из супермаркета «Объединенные игрушки Лтд» и не из Диснейленда. Не галлюцинация. Не игра воображения. Эта тварь там, внутри. Ну хорошо, подумал Томми. Если маленькое чудовище действительно внутри, следовательно, оно не смогло открыть дверь, чтобы выбраться. В этих условиях, рассудил он, разумнее всего было бы оставить куклу в покое, а самому спуститься вниз, а еще лучше вовсе выбраться из дома и позвонить в полицию. Ему нужна помощь. Но он сразу же обнаружил в своих рассуждениях существенный изъян. В полиции Ирвина навряд ли имелось спецподразделение по борьбе с адскими куклами, которое выезжало бы по первому же сигналу. Не было у них ни летучего патруля по отстрелу бешеных вервольфов, ни специального отряда по борьбе с вампирами. В конце концов, это же Калифорния, а не мрачная Трансильвания и даже не Нью-Йорк. Если он обратится к властям, то его скорее всего примут за психа из тех, кто время от времени подвергается сексуальному насилию со стороны обитающего поблизости снежного человека или носит на голове самодельные шляпы из алюминиевой фольги, чтобы защититься от коварных инопланетян, пытающихся поработить человечество при помощи микроволновых лучей, посылаемых с корабля-матки. Пожалуй, на такой вызов копы не пошлют даже обычный моторизованный патруль. Или пошлют… Он, конечно, может постараться взять себя в руки и описать появление куклы со всем возможным спокойствием и серьезностью, но тогда полицейские точно решат, что у него приступ белой горячки и что в таком состоянии он может представлять опасность для себя и окружающих. И тогда они заберут его, чтобы отвезти на обследование в психиатрическую лечебницу. Томми нервно хихикнул, подумав об одном неожиданном аспекте подобного развития событий. Некоторые начинающие писатели, стремясь сделать себе имя, не брезговали никаким, даже самым скандальным способом приобретения известности, но он почему-то никак не мог себе представить, как могут повлиять на популярность его новых романов газетные сообщения о том, где он проводит свой вынужденный отпуск. Может быть, кто-нибудь даже опубликует его фото в смирительной рубашке, снабдив снимок каким-нибудь трогательным заголовком. Нет, таким образом славы Джона Гришема[2 - Джон Гришем – современный американский писатель, автор романов «Клиент», «Камера» и др.] не достигнешь. Томми так сильно прижимался головой к косяку, что у него заболело ухо, но он все равно не услышал ни звука. Тогда он отступил на шаг и опустил ладонь на латунный шар дверной ручки. Она была холодной. Пистолет в правой руке стал еще тяжелее. Казалось, он весит уже не два с половиной, а все четыре фунта. Тринадцатизарядное оружие выглядело достаточно мощным и должно было бы придать Томми уверенности, но он все равно продолжал дрожать. Больше всего на свете ему хотелось уйти из этого дома и никогда больше сюда не возвращаться, но он не мог себе этого позволить. Томми был домовладельцем. В дом были вложены немалые средства, и бросать их просто так было бы неразумно. Что касается договора купли-продажи, то он вряд ли мог быть расторгнут только на основании того, что в доме завелись адские тряпичные куклы. Томми почувствовал себя в западне. Одновременно ему было отчаянно стыдно за свою нерешительность. А вот крутой детектив Чип Нгуэн, чьи выдуманные приключения Томми старательно фиксировал на бумаге, никогда не знал, что такое сомнения. Ему всегда было ясно, как лучше всего поступить в той или иной запутанной ситуации. Как правило, при решении проблемы он чаще всего полагался на свои кулаки, пистолет или на какой-нибудь тупой тяжелый предмет, который подворачивался ему под руку, но на худой конец годился и нож, предварительно выбитый из рук напавшего на него маньяка. Пистолет у Томми был. Очень неплохой пистолет, да что там говорить, просто первоклассный. Но, хотя его потенциальный противник был не больше десяти дюймов ростом, Томми не мог заставить себя открыть проклятую дверь. И вряд ли ему могло служить оправданием то обстоятельство, что все противники Чипа Нгуэна, с которыми он без страха вступал в единоборство, были за шесть футов ростом (если не считать спятившей монашенки из романа «Убийство – дурная привычка»). Особенное пристрастие Нгуэн питал к накачанным стероидами культуристам и гигантам с такими чудовищными бицепсами, что рядом с ними Шварценеггер казался бы мальком-приготовишкой. Гадая, сможет ли он когда-нибудь написать хоть две строчки о человеке находчивом и деятельном после того, как сам повел себя в критических обстоятельствах как нюня, Томми сумел наконец отринуть сковывавшие его цепи страха и медленно повернул дверную ручку. Хорошо смазанный механизм даже не скрипнул, но Томми подумал, что если кукла наблюдает за дверью, то она сможет заметить любое движение. И тогда… тогда она может броситься на него в тот самый момент, когда он откроет дверь! Когда он повернул ручку до упора, дом сотряс такой силы оглушительный удар, что оконные стекла жалобно задребезжали. Томми ахнул, выпустил латунный шар и, отпрыгнув от двери, принял стрелковую стойку. Широко расставив согнутые в коленях ноги и удерживая пистолет обеими руками, он направил оружие на дверь, готовый в любую секунду открыть огонь. Потом он сообразил, что громоподобный удар был именно таким просто потому, что это и был гром. Когда первый раскат грома затих где-то вдалеке, Томми бросил осторожный взгляд в дальний конец коридора, где плясали за окном отсветы желтоватых молний. В следующую секунду раздался новый удар. Почему-то он отчетливо представил себе черные, как смоль, тучи, набегающие с моря и скрывающие луну. Скоро пойдет дождь, подумал Томми. Смущенный собственным страхом, который он испытал при звуках обыкновенного грома, Томми довольно неосторожно приблизился к двери кабинета и рывком распахнул ее. Но никто на него не прыгнул. Настольная лампа, по-прежнему освещавшая кабинет, отбрасывала по сторонам густые, зловещие тени, в которых таилась неведомая опасность. Несмотря на это, Томми сумел разглядеть, что тряпочное чудовище вовсе не подстерегает его за дверью. Он шагнул через порог, нашарил на стене выключатель, включил верхний свет, и тени, как сонмища черных крыс, бросились спасаться под мебель. Но даже при полном освещении Томми не увидел своего противника. На столе его, во всяком случае, не было, если, конечно, тварь не притаилась за массивным монитором компьютера, ожидая, пока он подойдет поближе. Прежде чем войти в кабинет, Томми решил, что оставит дверь открытой на случай, если отступление покажется ему самым разумным решением, но теперь он понял, что, если он позволит кукле вырваться из кабинета, на то, чтобы обыскать весь дом, ему потребуется гораздо больше времени. Поэтому он поспешно закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Благоразумие требовало, чтобы он вел себя примерно так же, как и во время охоты за крысой, случайно попавшей в комнату. Ему предстояло методично и тщательно обыскать весь кабинет. Сначала посмотреть под столом. Потом заглянуть под диван. Поискать за шкафчиками с бумагами и во всех остальных возможных убежищах, в которые только может протиснуться мерзкая тварь, стараясь выгнать ее на открытое место, а уж тогда… Пистолет, конечно, был не самым подходящим оружием для охоты на крыс. Кочерга или лопатка для угля были бы во многих отношениях более удобными. Например, лопаткой крысу можно было забить насмерть, а вот попасть в нее, увертливую и быструю, из мощного пистолета было сложной задачей даже для такого умелого стрелка, как Томми. Да, он много занимался в платном тире и наловчился довольно уверенно поражать картонные мишени, но сейчас Томми понимал, что чудовище вряд ли позволит ему тщательно прицелиться и произвести хорошо рассчитанный выстрел. Ему придется действовать, как солдату на войне, полагаясь исключительно на инстинкт и быструю реакцию, а Томми вовсе не был уверен, что у него хватит и того и другого, чтобы добиться успеха. – Да, я не Чип Нгуэн… – негромко пробормотал он. Кроме того, Томми подозревал, что кукла – или во что она там превратилась – умела двигаться быстро. Очень быстро. Гораздо быстрее любой крысы. Он испытывал почти непреодолимое желание спуститься на первый этаж к камину и вооружиться лопаткой для угля, но в конце концов решил, что пистолета будет все же достаточно. Главным образом потому, что Томми был не вполне уверен, что ему хватит мужества вернуться в кабинет, если он отсюда уйдет. Странный звук, похожий на топот маленьких лапок, мгновенно насторожил Томми. Он взмахнул пистолетом и повернулся сначала влево, потом вправо и только потом сообразил, что это барабанят по черепичной крыше первые крупные капли дождя. Невольный вздох облегчения сорвался с губ Томми, хотя он все еще чувствовал себя так, словно его желудок наполнился едкой кислотой, способной в мгновение ока растворить гвозди, если бы ему пришла в голову фантазия проглотить несколько штук. Впрочем, какие там несколько штук? У него было такое ощущение, словно он съел по меньшей мере фунт гвоздей, и теперь Томми запоздало жалел, что на ужин у него были чизбургеры с жареным луком, а не ком-тай-кам с соусом «Нуок-Мам». Оторвавшись от двери, Томми осторожными шагами двинулся к столу. Исчерканная красным карандашом рукопись и бутылка из-под пива лежали там, где он их бросил. Скорее всего их никто не трогал. За монитором компьютера тоже никого не было, и никакая зеленоглазая тварь не скрывалась в засаде за лазерным принтером. Но под настольной лампой Томми обнаружил два обрывка белой хлопчатобумажной ткани. Они были измяты, но тем не менее все еще сохраняли свое сходство с варежками. Несомненно, это была ткань, покрывавшая руки – или верхние конечности? – странной твари. Судя по неровным, обмахрившимся краям, можно было подумать, что они были оторваны или отгрызены примерно у запястий, чтобы освободить настоящие руки страшного существа. Чего Томми никак не мог понять, так это того, как какое-то живое существо могло скрываться в кукле. Он бы почувствовал это сразу, как только поднял ее на крыльце! Тогда ему показалось, что мягкое тряпочное тело наполнено песком; во всяком случае, никаких твердых предметов внутри куклы не прощупывалось. Ни намека на скелет, череп или хрящи; ничего, хоть отдаленно напоминающего живую плоть, только что-то мягкое, сыпучее, аморфное, безжизненное… Фраза «КРАЙНИЙ СРОК – РАССВЕТ» больше не мигала на экране компьютера. Вместо этой таинственной и в то же время угрожающей надписи на мониторе появилось единственное слово: «ТИК-ТАК». Томми почувствовал, что проваливается в какой-то чужой и странный мир – не как бедная Алиса, которая падала в кроличью нору, нет. Это гораздо больше походило на видеоигру. Отпихнув некстати попавшееся ему под ноги кресло и направив пистолет прямо перед собой, Томми с опаской обошел стол и заглянул под него. Его внутреннее пространство, ограниченное двумя тумбами и загороженное спереди непрозрачной декоративной панелью, скрывалось в тени, но он все же сумел рассмотреть, что куклы под столом нет. Правда, столовые тумбы поддерживались короткими толстыми ножками, так что Томми пришлось опуститься на колени и наклониться почти к самому полу, чтобы заглянуть и под них, но зато теперь он был совершенно уверен, что там никто не прячется. С облегчением вздохнув, он снова поднялся на ноги. В правой тумбе стола помещался один выдвижной ящик и трехъярусная картотека, скрытая за общей дверцей. В левой тумбе было три простых ящика. Томми выдвинул их по одному, каждый раз ожидая, что маленькое чудовище прыгнет оттуда прямо на него, но в ящиках лежали только принадлежащие ему письменные принадлежности, карточки для картотеки, папки, дырокол, катушка скотча, ножницы, карандаши и прочие мелочи. Дождь, сопровождавшийся порывами жестокого ветра, стучал по крыше, как шаги бесчисленных марширующих солдат. Крупные капли ударяли в оконные стекла со звуком, напоминающим отдаленную ружейную пальбу, и Томми неожиданно подумал, что весь этот шум вполне способен заглушить топот маленьких ног, если кукла начнет кружить по комнате, прячась от него. Или если она решит зайти сзади… Он быстро повернулся, но сзади никого не было. Продолжая свои поиски, Томми пытался убедить себя, что существо со змеиными глазами слишком мало?, чтобы причинить ему реальный вред. Вряд ли оно намного крупнее крысы, рассуждал он, а ведь крыса, при всем ее уме и хитрости, вряд ли способна сражаться на равных с сильным мужчиной. В большинстве случаев человек убивал крысу еще до того, как она успевала его укусить. Кроме того, у Томми не было оснований предполагать, что маленькое чудовище настроено по отношению к нему агрессивно и враждебно. На его взгляд, это было все равно что признать, что обычная домовая крыса может обладать достаточной силой, умом и сознанием, чтобы планировать убийство человеческого существа. Тем не менее ему никак не удавалось убедить себя в том, что вылупившееся из хлопчатобумажного кокона чудовище не угрожает его жизни, и сердце его продолжало бешено колотиться, а грудь стискивало недоброе предчувствие. Должно быть, все дело было в том, что он слишком хорошо помнил злые зеленые глаза с узким зрачком, которые смотрели на него с тряпичного лица с такой неприкрытой угрозой. Томми знал, что это глаза хищника. Стоявшая у стола латунная корзинка для бумаг была наполовину заполнена смятыми листами бумаги, вскрытыми конвертами и использованными самоклеящимися этикетками. Для начала Томми пнул ее ногой, рассчитывая напугать существо, если оно зарылось в этот бумажный мусор. Корзина качнулась, бумаги внутри зашуршали, но в этом звуке не было ничего неестественного, и к тому же он сразу затих. Но Томми этого было недостаточно. Он выдвинул из стола неглубокий ящик для карандашей и, выудив оттуда металлическую линейку, несколько раз ткнул ею в бумажный мусор, но в корзине никто не взвизгнул и не попытался вырвать линейку из его руки. Томми удовлетворенно улыбнулся, но сразу же вздрогнул в испуге, когда за окном вспыхнула целая серия ослепительно желтых молний, а по стенам, словно черные пауки, разбежались стремительные тени терзаемых ветром деревьев. Сопровождавший молнию гром грянул с такой силой, что Томми показалось, будто расколотый молниями угольно-черный купол небес вот-вот обрушится на него. Он выпрямился и, убедившись, что по крайней мере на этот раз небеса не рухнули, с подозрением покосился на диван, стоявший у противоположной стены кабинета. Над ним висели в рамках рекламные плакаты двух самых любимых фильмов Томми – «Двойной компенсации» Джеймса Кейна с Фредом Мак-Мюрреем, Барбарой Стейнвик и Эдвардом Г. Робинсоном в главных ролях и «Темного перевала» с Хэмфри Богартом и Лорейн Бэкол. Время от времени, когда ему не работалось – в особенности когда он застревал в хитросплетениях сюжета, – Томми ложился на этот диван, подкладывал под голову две красные декоративные подушечки-думки, выполнял несколько дыхательных упражнений и расслаблялся, позволяя своему воображению поработать самостоятельно. Иногда ему удавалось решить проблему в течение часа, после чего Томми благополучно возвращался к работе, но чаще он просто засыпал, а проснувшись, испытывал стыд за свою беспробудную лень. В таких случаях ощущение неловкости и вины бывало таким сильным, что на лбу у него проступала испарина. Шагнув к дивану и откинув в сторону обе подушечки, Томми убедился, что тварь не прячется ни под одной из них. Диван был низким, и его прямоугольное основание стояло прямо на полу, а не на ножках, так что зеленоглазая бестия не могла прятаться под ним. Вероятно, она забилась в щель между стеной и спинкой дивана, но для того, чтобы сдвинуть диван с места, Томми необходимы были обе руки, а он не собирается расставаться с пистолетом ни на секунду. Он с беспокойством оглядел комнату. В ней ничто не двигалось, если не считать слабо фосфоресцирующих потоков воды снаружи, сбегавших по оконным стеклам. Подавив вздох, Томми положил пистолет на подушки, но так, чтобы до него можно было легко дотянуться, и, покряхтывая от натуги, отодвинул тяжелый диван от стены, совершенно уверенный, что вот сейчас нечто, обмотанное изорванной белой тканью, с душераздирающим визгом бросится на него из пыльной темноты. С беспокойством он подумал о том, насколько уязвимы для маленьких острых зубов его лодыжки. Пожалуй, ему с самого начала следовало заправить джинсы в носки или перехватить штанины тугими резинками, как он непременно поступил бы, если бы охотился на настоящую крысу. При мысли о том, что какая-то юркая тварь может проскользнуть под штанину и начать подниматься по ноге, отчаянно царапаясь и кусаясь при этом, Томми содрогнулся. К счастью, маленькое чудовище не пряталось за софой. Чувствуя одновременно и облегчение, и легкое разочарование, Томми снова взял пистолет. Ставить диван на место он не стал, но тщательно проверил большие подушки сиденья. Но и под ними никого не было. Капля пота скатилась по переносице прямо в уголок его глаза. Глаз больно защипало. Томми торопливо вытер его рукавом рубашки и быстро-быстро заморгал. Единственным, что ему оставалось обыскать, был стоявший возле двери шкафчик красного дерева, в котором Томми хранил запасы бумаги, картриджи для принтера и прочие нужные для работы вещи. Шкафчик был совсем невысоким, поэтому он просто встал рядом с ним и заглянул сверху в щель между ним и стеной. Но и там никого не было. Оставалось проверить внутри. Дверца шкафчика была двойной, и Томми испытал сильнейшее желание сначала прострелить ее в нескольких местах и только потом открывать, но он превозмог свой страх. Отворив сначала одну половинку, потом другую, он порылся в бумагах, но под ними никто не прятался. Встав в середине комнаты, Томми медленно огляделся по сторонам, стараясь сообразить, куда он еще не заглядывал. Он совершил полный оборот на триста шестьдесят градусов, но ему так и не пришло в голову ничего путного. Похоже, Томми обыскал все места, где могла бы укрыться крыса или любое другое существо таких размеров, и теперь терялся в догадках, куда могло деваться странное существо. Он был уверен, что маленькое чудовище с зелеными глазами все еще в комнате. Вряд ли оно могло выскользнуть из комнаты, пока он ходил за пистолетом. Кроме того, Томми буквально физически ощущал хищное присутствие затаившейся где-то твари и ненависть, которую она излучала. Даже сейчас он чувствовал на себе злобный взгляд зеленых змеиных глаз. Жуткая тварь продолжала наблюдать за ним. Но откуда? – Ну давай, покажись! – проговорил он. Несмотря на выступившую на лбу обильную испарину и на дрожь, которая продолжала время от времени сотрясать его тело, Томми чувствовал себя теперь гораздо увереннее. Ему казалось, что он справляется со странной ситуацией и ведет себя мужественно и расчетливо. Даже сам Чип Нгуэн не мог бы его не одобрить. – Вылезай! – снова сказал Томми. – Где ты прячешься, мерзкое существо? За окнами снова сверкнула молния, черные тени деревьев метнулись по залитым водой стеклам, а трескучий раскат грома, раздавшийся подобно гласу свыше, заставил Томми обратить свое внимание на оконные занавески. Они были достаточно короткими и свисали лишь на два или три дюйма ниже подоконника, поэтому сначала Томми даже в голову не пришло, что тварь может прятаться за ними. Теперь он, однако, подумал о том, что она, возможно, каким-то образом вскарабкалась на подоконник, находящийся на высоте двух с половиной футов от пола, или просто подпрыгнула достаточно высоко, чтобы уцепиться за ткань, а потом подтянулась и повисла на занавеске со стороны окна. В кабинете было два окна, и оба выходили на восток. На каждом из них на простых латунных карнизах висело по две занавески из синтетической ткани, имитирующей красно-золотую парчу. Обращенная к улице подкладка занавесок была сделана из белого полотна. Складки на всех четырех полотнищах выглядели аккуратно, и было вовсе не похоже, что какое-то существо размером с крысу прицепилось к ним со стороны окна. Впрочем, плотная парча была достаточно тяжелой, и маленькому чудовищу, вылупившемуся из чрева тряпичной куклы, возможно, все же не хватало веса, чтобы нарушить строгую геометрию красно-золотых складок. Томми посильнее сжал рукоятку пистолета и, взведя ударник, легко прикоснулся пальцем к спусковому крючку. Держа оружие наготове, он осторожно приблизился к первому окну и, взявшись за драпировку свободной рукой, сильно и резко встряхнул ее. Никто не заворчал в ответ, никто не свалился на пол, никто не завозился, стараясь взбежать по занавеске повыше. Тем не менее Томми отвел полотнище довольно далеко от стены, слегка расправил, насколько это можно было сделать одной рукой, и заглянул за него, но на белой полотняной подкладке никого не было. Тогда он повторил операцию со второй драпировкой, но с тем же результатом. И за ней тоже не пряталось маленькое злобное чудовище с глазами змеи. У второго окна внимание Томми на мгновение привлекло обесцвеченное выражение его собственного бледного лица, отразившегося в залитом дождевой водой стекле, и он со стыдом отвел взгляд. В своих собственных глазах он увидел страх, отнюдь не сочетавшийся с уверенностью и мужеством, с которыми Томми так недавно себя поздравил. Правда, он не чувствовал себя напуганным настолько, насколько это можно было предположить по отражению его перекошенного лица, однако вполне вероятно, что он просто временно подавил свой ужас в надежде, что все происходящее в конце концов окажется просто не слишком удачной шуткой. На данный момент Томми решил об этом не думать, боясь, что если он даст волю чувствам, отразившимся в его глазах, то страх и нерешительность снова парализуют его волю. Тщательная разведка, произведенная со всеми предосторожностями, показала, что за левой занавеской второго окна никто не прячется. Ему оставалось проверить только одну занавеску. Красно-золотая, тяжелая, она свисала с латунного стержня безупречными прямыми складками. Томми потряс ее, но безрезультатно. Да Томми и сам чувствовал, что она ничем не отличалась от предыдущих трех драпировок. Расправив материал и отведя его подальше от стены, Томми наклонился вперед, заглядывая в промежуток между занавеской и окном. Стоило ему посмотреть вверх, как он увидел прямо над собой мерзкую тварь, которая вовсе не держалась за драпировку или за подкладку, а висела вниз головой, зацепившись за латунный карниз черным блестящим хвостом, торчащим из лохмотьев хлопчатобумажной ткани. Передние конечности бывшей куклы больше не напоминали варежки; из обтрепанных белых рукавов торчали пятнистые, черно-желтые кисти, которые существо плотно прижимало к своей хлопчатобумажной груди, но Томми сумел разглядеть, что на каждой руке твари было по пяти пальцев – четыре прямых и один противостоящий, как у человека. На этом сходство и заканчивалось. Пальцы чудовища были костлявыми, чешуйчатыми и заканчивались маленькими, но довольно острыми и сильно изогнутыми когтями. В течение нескольких неправдоподобно длинных секунд, когда казалось, что само время остановилось, Томми и тварь в упор разглядывали друг друга. Ярко-зеленые глаза чудовища смотрели на него сквозь дыры в белом тряпичном колпаке, который все еще оставался на голове невиданной твари, и Томми подумал, что этот странный головной убор очень напоминает тот, что носил Человек-слон в старом фильме Дэвида Линча. Но самое сильное впечатление на него произвел черный раздвоенный язычок, торчавший между двумя рядами мелких черных зубов, которые, несомненно, и перегрызли те пять крестообразных стежков, что обозначали рот куклы. Ослепительная вспышка молнии помешала этому взаимному разглядыванию длиться дольше. Время, которое текло медленно, словно сползающий с континентального шельфа ледник, неожиданно рванулось вперед со скоростью цунами. Тварь зашипела. Ее хвост дрогнул и отделился от карниза. Растопырив лапы, чудовище полетело прямо в лицо Томми. Он инстинктивно пригнулся и отпрянул в сторону. Раскат грома сотряс дом, и Томми в панике нажал на спусковой крючок. Как и следовало ожидать, пуля прошила занавеску и, не причинив никакого вреда твари, засела в потолке. Маленький ящер, свирепо шипя, приземлился прямо на голову Томми. Его крошечные когти проникли сквозь его густые волосы и впились в кожу головы. Взвыв от боли и страха, Томми попытался сбросить тварь свободной рукой, но она держалась крепко. Тогда он нащупал загривок маленького чудовища и, безжалостно сдавив ему шею, с трудом оторвал его от себя. Тварь в его руке яростно извивалась и корчилась. Она оказалась гораздо сильнее и изворотливее любой крысы. Ее рывки были такими резкими и такими мощными, что Томми едва удерживал врага на безопасном расстоянии от своего лица. Кроме того, он каким-то образом запутался в занавеске и никак не мог освободиться. Он даже не мог поднять оружия, потому что мушка пистолета, хоть и была совсем маленькой, зацепилась за подкладку драпировки, и Томми отчаянно дергал свой «хеклер и кох», пытаясь высвободить его из складок плотной тяжелой ткани. Тварь гортанно, с клекотом зарычала, оскалила зубы, стараясь укусить Томми за руку, и отчаянно заработала когтями, чтобы снова вонзить их в его плоть. Подкладка с треском подалась, и Томми выдернул пистолет из складок портьеры. Холодный и гладкий хвост твари обвился вокруг его запястья, и Томми едва не вырвало от отвращения. Издав какой-то нечленораздельный звук, он взмахнул рукой и швырнул мерзкое существо через всю комнату с силой, которая сделала бы честь любой бейсбольной звезде. Он услышал пронзительный визг твари, который неожиданно оборвался на самой высокой ноте, когда отвратительное существо врезалось в противоположную стену. Томми от души надеялся, что сломал врагу позвоночник, но он не увидел, как тварь ударилась о стену, так как от сильного рывка латунный карниз вырвался из кронштейнов и обрушился на голову Томми вместе с тяжелыми портьерами. Проклиная все на свете, Томми сорвал с головы плотное покрывало с витыми шнурами, чувствуя себя Гулливером, силящимся вырваться из плена лилипутов. Маленькое чудовище валялось на ковре возле самого плинтуса, неподалеку от входной двери. На мгновение Томми показалось, что оно мертво или, по крайней мере, оглушено ударом, но тварь неожиданно зашевелилась и подняла голову. Выставив пистолет перед собой, Томми шагнул к своему врагу, собираясь добить его, но зацепился за упавшие на пол занавески и, потеряв равновесие, растянулся во весь рост. Падая, он больно ударился подбородком, и в первые секунды все окружающее двоилось у него перед глазами. Придя в себя, Томми обнаружил, что лежит, прижимаясь щекой к ковру. В этом положении он, несомненно, видел мир примерно таким, каким он представлялся и твари, хотя Томми продолжало казаться, что комната как-то подозрительно накренилась. В следующее мгновение Томми увидел своего врага, который успел подняться на задние лапы. Тварь стояла на нижних конечностях довольно уверенно, хотя, возможно, дополнительную устойчивость ей придавал волочившийся сзади шестидюймовый хвост. Во многих местах ее тело все еще скрывалось под обрывками белой ткани, из которой была сшита странная кукла. Гроза за окнами бушевала во всю силу; ослепительные молнии сверкали одна за другой, а гром гремел почти беспрерывно. Ураганный ветер свирепо завывал за окнами, и свет в кабинете то заметно тускнел, то снова ярко вспыхивал, но, к счастью, пока не гас. Тварь ринулась на Томми. Изорванная белая ткань трепетала и развевалась за ее спиной. Томми лежал, вытянув перед собой правую руку, в которой все еще был зажат пистолет. Подняв его дюйма на четыре от земли, он взвел ударник нажатием на рычаг и выстрелил два раза подряд. Должно быть, одна из пуль все же попала в тварь, поскольку она отлетела обратно к стене. Учитывая небольшие размеры маленького ящера, пуля сорокового калибра должна была быть для него тем же, чем мог бы стать для обычного человека крупнокалиберный артиллерийский снаряд на поле битвы. Тварь должно было убить на месте, превратить в лохмотья, как разорвало бы на куски человека, в грудь которому случайно угодил выстрел из гаубицы. Ее должно было размазать, разметать, раздробить, разорвать на клочки… Но мерзкое существо, казалось, вовсе не пострадало. Правда, сначала оно лежало на полу, разбросав в стороны свои странно изящные конечности, тело его сотрясали резкие судороги, гибкий хвост колотил по ковру словно в агонии, от обожженных тряпок поднимался едкий дымок, но она была совершенно целой! Томми слегка приподнял голову, чтобы лучше видеть. На ковре возле двери он не заметил ни единой капли крови! Ни одной – нигде! Тварь перестала корчиться и перекатилась на спину. Потом она села и с присвистом выдохнула воздух, и Томми вдруг показалось, что этот вздох был вызван не болью или сожалением, а удовлетворением. Можно было подумать, что выстрел в грудь с расстояния в несколько футов является для нее любопытным и удивительным переживанием – не больше. Томми приподнялся на колени. Тварь на противоположном конце кабинета снова зашевелилась и положила свои жуткие крапчатые лапы на обожженное, все еще дымящееся брюшко… Нет, она засунула их внутрь себя и сделала такое движение, как будто доставала что-то из собственных кишок. Несмотря на расстояние в несколько шагов, Томми увидел то, о чем уже догадался: тварь держала в своих тонких лапах деформированную пулю от патрона сорокового калибра. Вот она отшвырнула ее от себя и снова зашевелилась. Чувствуя противную слабость в трясущихся коленях, Томми выпрямился во весь рост и ощупал голову. Ранки, оставленные острыми когтями твари, все еще саднили, но, когда он посмотрел на пальцы, на них почти не было следов крови. Он не ранен. Во всяком случае, ничего серьезного. Пока… Его противник тоже встал на задние лапы. Несмотря на то, что Томми был раз в семь выше своего врага и примерно в тридцать раз тяжелее, он чувствовал себя настолько испуганным, что еще немного, и он мог бы обмочиться. Чип Нгуэн, крутой детектив, никогда бы не потерял над собой контроль до такой степени и не допустил бы подобного унижения, но Томми Фану вдруг стало в высшей степени плевать на то, что сделал бы в подобной ситуации его любимый литературный персонаж. Чип Нгуэн был одуревшим от виски идиотом, слишком полагавшимся на огнестрельное оружие, искусство рукопашного боя и крепкие слова. Томми, в свою очередь, был уверен, что самый точный и мощный майя-гери не остановил бы сверхъестественное существо – неожиданно ожившую дьявольскую куклу, которая продолжала двигаться как ни в чем не бывало даже после того, как получила в живот пулю сорокового калибра. И это была неопровержимая истина. Не та истина, о которой рассказывают в вечерней программе новостей, не та истина, которой учат в школе или в церкви. Это даже не была истина в последней инстанции, которую провозглашали Карл Сейган[3 - Карл Сейган – американский астроном и популяризатор науки, ведущий на американском телевидении цикл передач «Космос».] и разного рода научные учреждения. И тем не менее, с точки зрения Томми, это была действительно истина, хотя сообщить о чем-либо подобном мог только какой-нибудь грязный листок типа «Нэшнл энквайэрер» в обзорной статье, посвященной либо участившимся случаям проявления демонизма в наш апокалиптический век, либо неизбежности решающей битвы между Святым Элвисом и воплощением Сатаны, которая обязательно произойдет в преддверии третьего тысячелетия. Томми снова направил пистолет на тварь и почувствовал, как внутри его поднимается безумный смех, но он сумел с ним справиться. Он вовсе не был сумасшедшим. Лишь в самом начале Томми боялся, что сходит с ума, но теперь этот страх прошел. Должно быть, вся Вселенная превратилась в лечебницу для душевнобольных, да и сам Бог-Творец, наверное, спятил, если допустил существование этой мерзкой и хищной твари, хоть и под личиной тряпичной куклы. Неожиданно Томми подумал о том, что если перед ним действительно сверхъестественное существо, то сопротивляться ему глупо, а главное – бесполезно, однако он почему-то не мог отшвырнуть пистолет и подставить горло для последнего, смертельного укуса. По крайней мере, пуля сорокового калибра сбила тварь с ног и ненадолго оглушила ее. Может быть, ему и не удастся пристрелить эту гадкую ящерицу, но он, по крайней мере, может удерживать ее на почтительном расстоянии. Во всяком случае, до тех пор, пока у него не кончатся патроны. Томми выстрелил уже три раза. Первый патрон он истратил, когда тварь бросилась на него с карниза, и два, когда лежал на полу, запутавшись ногами в занавеске. В магазине оставалось еще десять патронов. В тумбочке в спальне хранилась еще целая коробка боеприпасов, которая могла помочь ему оттянуть развязку, но Томми не знал, сумеет ли он до нее добраться. Тварь приподняла свою обмотанную белым тряпьем голову и посмотрела прямо на него. Ее свирепые зеленые глаза излучали ненасытный голод. Обрывки белой ткани, свисавшие твари на лицо, напоминали дешевый парик. Томми неожиданно подумал о том, что раскаты грома, несомненно, заглушали выстрелы, но рано или поздно жители мирного городка Ирвина поймут, что где-то по соседству идет нешуточная битва, и вызовут полицию. Тварь снова зашипела. Да что же это, Господь Всемогущий? Последняя схватка Героя и Чудовища в лагунах Сумеречной Зоны? Когда прибудет полиция, ему придется долго объяснять, что, собственно, здесь произошло, но хуже всего, что сам Томми будет при этом выглядеть как наглядное пособие по изучению параноидального синдрома для медицинского колледжа. После этого тварь либо покажется блюстителям порядка – и тогда весь нормальный мир погрузится в кошмар вместе с ним, – либо хитрый маленький демон спрячется где-нибудь за диваном и позволит полиции отвезти бессвязно лопочущего клиента в хорошо освещенную комнату без окон, с запирающимися только снаружи дверьми и со стенами, отделанными мягкими резиновыми матами. Поначалу Томми даже не думал о том, какой из двух возможных сценариев ему нравится больше. В любом случае ему казалось, что он будет избавлен от кошмара, и тогда, возможно, сумеет не намочить брюк. Он получит возможность перевести дух, подумать обо всем как следует, может быть, даже найти какое-то мало-мальски рациональное объяснение тому, что с ним случилось, хотя вероятность последнего была не особенно велика. Скорее уж он узнает, в чем смысл жизни… Чудовищная тварь снова зашипела. Томми вздрогнул, но не от этого жуткого звука, а от того, что ему на ум пришла новая, не предусмотренная им возможность. Его ненавистному врагу ничего не стоило последовать за ним в лечебницу, чтобы продолжать мучить свою жертву весь остаток ее несчастной жизни, предусмотрительно избегая санитаров и врачей. Зато врачи получат почти идеальную клиническую картину острого психического заболевания. Но вместо того, чтобы напасть на него снова, рептильная тварь неожиданно метнулась к дивану, который был все еще отодвинут от стены. Томми сопроводил ее стволом пистолета, но маленькое чудовище двигалось слишком быстро, и он не рискнул выстрелить, чтобы не тратить зря оставшиеся в магазине патроны. Тварь юркнула за диван. Отступление врага слегка приободрило Томми. Он даже позволил себе крошечную надежду, что выпущенная им пуля все-таки причинила твари какой-то вред и заставила ее вести себя осмотрительнее. Поспешность и неожиданность, с какой она обратилась в бегство, заставили Томми вспомнить о своем бесспорном превосходстве в росте и весе, и его губы тронула улыбка. Утраченная было уверенность в своих силах отчасти вернулась к нему. Бесшумно ступая по ковру, он сделал несколько шагов к противоположной стене комнаты, стараясь заглянуть за диван. Дальний от Томми край дивана по-прежнему был плотно придвинут к стене, и Томми был уверен, что тварь сама загнала себя в ловушку, поскольку под диван ей тоже было не протиснуться. Но твари там не было. Потом он увидел дыру в обивке, по краям которой висели неопрятные клочья ткани, и понял, что зеленоглазая зверюга пробралась в диван и спряталась внутри. Но зачем? А зачем спрашивать «зачем?»? С того самого момента, когда на голове куклы лопнули первые стежки и Томми увидел живой глаз чудовища, глядевший на него сквозь отверстие в ткани, он больше не задавал себе вопросов. Эти вопросы годились для нормальной жизни, в которой правили логика и здравый смысл, а не для того безумного и странного мира, в котором он очутился. Самым главным вопросом для него стало «как?». Как ему остановить тварь? Как спастись? Кроме того, Томми не мог не задумываться о том, что же будет дальше, хотя ответа на этот вопрос он боялся. Совершенная и полная иррациональность всего происшедшего с ним за последние несколько часов не позволяла ему сделать верный прогноз на остаток ночи, но Томми, по крайней мере, должен был попытаться выяснить, что за этим стоит и какую цель преследует страшная кукла. Чего она добивается? «КРАЙНИЙ СРОК – РАССВЕТ». Он так и не понял, что означает это послание на экране его компьютера. Какой крайний срок? Для чего?! Или, может быть, для кого? Кто его установил? Что должен Томми успеть сделать до рассвета? «ТИК-ТАК». О, это сообщение Томми понимал очень хорошо! Время истекало. Его время. Ночь летела к концу с такой же скоростью, с какой летели к земле дождевые капли снаружи. И если он не начнет действовать, то еще до рассвета он превратится в завтрак. «ТИК-ТАК». В сытный завтрак для голодной тряпичной куклы. «ТИК-ТАК». Хруп-хряп… Чав-чав-чав… Томми почувствовал, что у него закружилась голова. И вовсе не от того, что он ударился ею об пол, когда падал. Он медленно обошел вокруг дивана, внимательно его разглядывая. Огонь. Может быть, ревущий костер, который он устроит из своего дивана, окажется эффективнее пуль? Пока тварь устраивала себе гнездо в диване – или что она там задумала, – может быть, стоило спуститься в гараж, нацедить из бака кварту бензина и, захватив в кухне коробку спичек, снова подняться в кабинет, чтобы поджечь диван. Нет. Это займет слишком много времени. Мерзкий маленький агрессор сразу поймет, что он вышел, и к моменту, когда Томми вернется в кабинет, наверняка успеет перебраться из дивана в какое-нибудь другое место. Томми прислушался. В диване было тихо, но это не означало, что тварь задремала. Должно быть, она просто затаилась, замышляя что-нибудь ужасное. Томми тоже необходимо было составить план. Хоть какой-нибудь… Думай! Думай! Томми нередко приходилось пользоваться пятновыводителем из-за светло-бежевого коврового покрытия, и он держал один флакон внизу, а второй в туалете наверху, чтобы иметь возможность атаковать случайно разлитую пепси-колу – или что-либо другое – прежде, чем она успеет оставить на ковре трудно выводимый след. Во флаконе осталась еще примерно пинта жидкости, а на этикетке крупными красными буквами значилось «ОГНЕОПАСНО!». – Огнеопасно… – вслух повторил Томми. Ему нравилось, как звучит это слово. – Чертовски огнеопасно, дьявольски огнеопасно, взрывоопасно, смертельно опасно!.. Пожалуй, в английском языке не было других слов, которые ему было бы так приятно слышать или произносить. По крайней мере, в эту минуту. Кроме того, на полке над маленьким камином в его спальне лежала пропановая зажигалка на батарейке, при помощи которой Томми зажигал газ под керамическими поленьями. Ему необходимо было только выскользнуть из кабинета, схватить флакон пятновыводителя, заглянуть в спальню, чтобы взять зажигалку, и вернуться в кабинет. На все это ему потребовалась бы минута или даже меньше. Одна минута… Какой бы хитрой и сообразительной ни была засевшая в диване тварь, она вряд ли успела бы заметить, что Томми покинул кабинет, и выбраться до его возвращения. Ну, кто кого поджарит на завтрак? При мысли об этом Томми не сдержал улыбки. Из глубины дивана послышался скрип и отчетливый металлический звук – тванг! Томми поморщился. Улыбаться ему расхотелось. Тварь в диване снова затихла. Она что-то замышляла. Но что? И в эту минуту ему пришло в голову, что если он обольет диван пятновыводителем и подожжет, языки пламени стремительно расползутся по ковру, по стенам, по занавескам. Его дом может сгореть до основания, прежде чем приедет пожарная команда. Разумеется, дом был полностью застрахован, но страховая компания едва ли возместит убытки, если заподозрит поджог. Пожарные начнут расследование и, несомненно, обнаружат следы горючей жидкости – пятновыводителя. Вряд ли Томми удастся убедить следствие в том, что он поджег диван в целях самообороны. Тем не менее он уже был готов бесшумно отворить дверь, выйти в коридор, броситься за пятновыводителем и попытать счастья с… Со стороны дивана донесся треск разрываемой ткани, и одна из подушек приподнялась. Тварь выбиралась наружу. В костлявой черной руке она держала шестидюймовый обломок диванной пружины – блестящую спираль из стальной проволоки диаметром в одну восьмую дюйма. С пронзительным, похожим на электронные звуки визгом, в котором смешались ярость и безумная, слепая ненависть, тварь прыгнула на Томми с сиденья дивана, и ему на мгновение показалось, что она способна лететь по воздуху. Он отпрянул в сторону, машинально спустив курок и истратив еще один патрон. Но маленькое чудовище вовсе не собиралось на него нападать. Его бросок был просто отвлекающим маневром. Приземлившись на ковер, тварь проскользнула мимо Томми и, юркнув за рабочий стол, скрылась из вида. Двигалась она едва ли не быстрее самой проворной крысы, хотя Томми успел заметить, что она бежала на задних лапах, совсем как человек. Он бросился следом, надеясь загнать тварь в угол и, прижав ствол пистолета к самой ее голове, выстрелить два или три раза, чтобы вышибить ей мозги, если, конечно, таковые у нее имелись. Ему очень хотелось верить, что выстрел в голову окажет на маленького дракона более сокрушительное воздействие, чем пуля в живот. Но, когда Томми обогнул стол, он увидел, что тварь стоит на задних лапах возле электрической розетки и глядит на него через плечо. Ему показалось, что чудовище ухмыляется ему наполовину скрытым под разорванными тряпками ртом, но рассмотреть как следует его морду Томми не успел. Маленький дракон вставил в розетку стальную диванную пружину. Электрический ток устремился по проводнику. Трах!!! Томми услышал, как в распределительной коробке вышибло автоматический предохранитель. В следующую секунду свет в комнате погас, и он видел только золотые и зеленые искры, дождем сыплющиеся на отвратительную тварь. Но эта иллюминация продолжалась всего лишь мгновение. Наступившая в комнате тьма казалась Томми еще темнее из-за плавающих перед глазами черных пятен. Глава 3 Желтоватый свет уличных фонарей, ослабленный расстоянием и просеянный сквозь густые ветви деревьев, едва освещал окна. Продолжавшие стекать по стеклам потоки воды еще отсвечивали тусклой медью, но этот слабый свет почти не проникал в комнату. Томми был парализован и ослеплен. Он ничего не различал вокруг себя и старался не задерживать в сознании страшные картины, которые рисовало ему воображение. Единственными звуками, которые он слышал, был стук дождевых капель по черепичной крыше и завывание ветра в водосточных трубах и под карнизами. Несмотря на это, он не сомневался, что маленькое чудовище цело и невредимо. Электричество причинило ему не больше вреда, чем выстрел из пистолета. Сжимая «хеклер и кох» с такой силой, словно он обладал магическими свойствами и мог защитить его от всех явных и тайных опасностей Вселенной, как реальных, так и сверхъестественных, Томми сделал осторожный шаг назад. Он, конечно, хорошо понимал, что в этой чернильной тьме пистолет был совершенно бесполезен. Не видя врага, Томми не мог поразить его точным выстрелом. Судя по тому, сколько прошло времени, тварь уже должна была бросить диванную пружину и повернуться к нему. Томми очень живо представил себе, как она глядит на него своими змеиными глазами и ухмыляется сквозь похожую на погребальные бинты мумии опаленную белую тряпку. В панике Томми чуть было не поддался соблазну открыть беспорядочный огонь. Целясь примерно в то место, где тварь была до того, как погас свет, он мог почти наверняка рассчитывать, что хоть одна из девяти оставшихся в магазине пуль попадет в цель. Томми почти не сомневался в этом, хотя он и не был детективом Нгуэном, которому сказочно везло в самых невероятных ситуациях. Ему достаточно было просто оглушить тварь, и тогда он без помех смог бы выскочить в коридор, захлопнуть за собой дверь и, спустившись по ступеням на первый этаж, выбежать из дома. Правда, Томми не имел ни малейшего представления, что он будет делать дальше, куда побежит и к кому обратится за помощью. Единственное, что он знал наверняка, это то, что если он хочет остаться в живых, то ему необходимо как можно скорее покинуть свой собственный дом. Но Томми не смел нажать на курок и истратить оставшиеся патроны. Это означало бы остаться совсем без защиты, каким бы малоэффективным ни был его «хеклер и кох» в темноте. Томми понимал, что если, стреляя вслепую, он все-таки не попадет в тварь, то ни за что не доберется до двери кабинета живым и невредимым. Чудовище настигнет его, вскарабкается по ноге с ловкостью и проворством сороконожки, переберется на спину и вонзит свои острые зубы ему в затылок, а потом повиснет под подбородком, вцепившись в горло, и, пока он будет бестолково размахивать руками, начнет рвать его плоть когтями и зубами, добираясь до сонной артерии. А может быть, оно начнет с того, что вырвет ему глаза, чтобы потом расправиться с ним без помех… Осознав, что на этот раз его богатое воображение вовсе ни при чем, Томми вздрогнул сильнее. Он чувствовал намерения твари, как если бы между ними существовала крепкая духовная или физическая связь. Если тварь нападет после того, как он расстреляет все патроны, он запаникует, налетит на что-нибудь в темноте, упадет… А если он упадет, то никогда уже больше не поднимется. Нет, лучше поберечь патроны. Томми сделал еще один шаг назад, потом другой и снова остановился. Его вдруг охватила твердая уверенность, что тварь находится не перед ним, где она была, прежде чем устроила короткое замыкание, а позади него. Пока он соображал, как быть, она обошла его, чтобы подкрасться сзади. Томми резко повернулся на сто восемьдесят градусов и ткнул стволом пистолета в темноту перед собой – откуда, как ему казалось, грозила опасность. Теперь он стоял, обратившись лицом к той части кабинета, которую не освещали даже призрачно-желтые окна. Можно было подумать, что он вдруг оказался на самой окраине Вселенной, которой еще не достигла энергия Великого Взрыва. Он затаил дыхание. Он прислушался, но не услышал шагов твари. Только звуки дождя за окнами. Дождь. Грохочущий, шепчущий, шелестящий дождь. Больше всего сейчас Томми пугали не чудовищная и чуждая внешность твари, не ее злобная враждебность, не ее проворство и быстрота, не ее размеры крупного грызуна, которые будили в нем первобытный, неуправляемый страх, и даже не загадочная необъяснимость самого факта ее существования. Больше всего – до испарины, до судорог, до озноба – его ужасала разумность твари. Поначалу Томми считал, что имеет дело с животным – неизвестным науке, хитрым, сообразительным, но все-таки с животным. Но, когда тварь использовала вырванную из дивана пружину, чтобы замкнуть электрические цепи и погасить свет, он понял, что его противник отличается куда более сложной организацией. Правда, обезьяны тоже умели пользоваться простейшими орудиями труда, но ни одна горилла не обладала достаточными познаниями в электротехнике, чтобы при помощи куска металла устроить короткое замыкание и вывести из строя электрооборудование в кабинете. Следовательно, жуткая тварь не только умела мыслить в полном смысле этого слова, но и обладала специальными знаниями, а это было уже совершенно невероятно, во всяком случае – для животного. На лбу Томми выступил холодный пот при мысли о том, что могло бы быть с ним, если бы он попытался скрыться от твари, доверившись своим собственным природным инстинктам, в то время как его противник преследовал бы его, пользуясь трезвой логикой и здравым смыслом. Олень тоже может скрыться от охотника, руководствуясь исключительно своими примитивными природными инстинктами, но чаще всего охота кончается плохо именно для него. Более высокий интеллект неизменно давал человеку огромное преимущество, и животным редко удавалось победить в этой неравной борьбе. И он тоже должен обдумывать каждый свой шаг, прежде чем предпринимать что-либо. В противном случае он обречен. Впрочем, вполне возможно, что он обречен в любом случае. Он имел дело не с животным. Охота на крысу закончилась. Отвлекающий прыжок с дивана, искусственно вызванное затемнение и прочие стратегические действия, предпринятые тварью, ясно показывали, что Томми имеет дело с противником, равным себе по интеллекту. Во всяком случае, ему очень хотелось надеяться на то, что их схватка – это борьба двух действительно равных противников, потому что любое другое предположение могло означать только одно: крысиная охота продолжается, только на этот раз в роли крысы выступает он, Томми Фан. Интересно, задумался Томми, пыталась ли тварь вывести освещение из строя просто для того, чтобы свести к минимуму его преимущество в росте и силе и не дать ему снова воспользоваться пистолетом, или же она получила какую-то дополнительную выгоду, о которой он пока ничего не знает? Может ли быть так, что тварь видит в темноте как кошка или даже лучше? Или, наподобие гончей, несущейся за добычей по кровавому следу, она способна выследить его по запаху? И, если мерзкая тварь одновременно обладает и интеллектом, равным человеческому, и свойственной животным остротой восприятия, это означает конец Томми Фану. – Что тебе нужно? – громко спросил он. Он вряд ли удивился бы, если бы из мрака ему откликнулся негромкий шепелявый голос (вряд ли тварь могла говорить нормально с таким языком и с такими зубами во рту!); больше того, Томми надеялся, что тварь откликнется, заговорит с ним. Будут ли это слова или просто шипение – в любом случае звук поможет ему определить местонахождение врага. И тогда он может попробовать прицелиться. – Чего ты от меня хочешь? – снова спросил он. Тварь не отзывалась и не производила ни малейшего шороха. Томми, несомненно, был бы удивлен, если бы в один прекрасный день подобное существо вдруг выползло из щели в полу или из дыры в земле где-нибудь на заднем дворе. В этом случае он сразу решил бы, что перед ним либо инопланетянин с потерпевшей крушение летающей тарелки, либо тварь, сбежавшая из секретной генетической лаборатории, где ученые, лишенные совести, бьются над созданием совершенного биологического оружия. За свою жизнь Томми видел достаточно фильмов на эти темы и был вполне подготовлен к тому, чтобы столкнуться с чем-то подобным в действительности. Как бы там ни было, ему было на что опереться, если бы подобная встреча все-таки произошла. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/din-kunc/tik-tak/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Уок – котелок с выпуклым днищем, используемый в китайской кухне. (Здесь и далее прим. пер.) 2 Джон Гришем – современный американский писатель, автор романов «Клиент», «Камера» и др. 3 Карл Сейган – американский астроном и популяризатор науки, ведущий на американском телевидении цикл передач «Космос».