Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Ключи к полуночи

$ 149.00
Ключи к полуночи
Автор:
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:156.45 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2011
Просмотры:  11
Скачать ознакомительный фрагмент
Ключи к полуночи
Дин Рэй Кунц


Эта история началась в Японии. Случайная встреча Джоанны Ранд, хозяйки ночного клуба из Киото, и частного детектива Алекса Хантера послужила началом удивительного расследования, сорвавшего покров тайны с широкомасштабной операции спецслужб, которая перевернула судьбы всего мира…
Дин Кунц

Ключи к полуночи
Часть I

Джоанна


«Какой-то звук,

То пугало само упало».

    Босе (1670–1714)
Глава 1


В темноте Джоанна Ранд подошла к окну. Она простояла там довольно долго, обнаженная, вздрагивающая всем телом.

Ветер с дальних гор, холодно прижимаясь к стеклу, шумел в ветвях развесистой сосны.

В 4 часа утра город Киото тих даже здесь, в Гайоне – квартале развлечений с его ночными кафе и увеселительными заведениями. Невероятный город, подумала она, тысяча лет, а выглядит как новенький. Киото, духовное сердце Японии, представлял собой очаровательную мешанину из неоновых огней и древних храмов, из пластмассовой дешевки и красивого, обработанного вручную камня, из худших образчиков кричащей современной архитектуры, лепившихся рядом с дворцами и богато украшенными усыпальницами, которые веками выдерживали жаркое сырое лето и холодную сырую зиму. Это был крупный город, который путем какого-то таинственного сочетания традиций и массовой культуры давал Джоанне обновленное чувство человеческой неизменности и освежал ее иногда нетвердую веру в важность индивидуального.

«Земля вращается на своих осях, обращается вокруг солнца; общество непрерывно изменяется; город растет; люди создают новые поколения; и я буду продолжать делать как и они», – сказала она себе. Эти мысли всегда утешали ее, когда она была в темноте, одинокая, болезненно возбужденная сильным, но неопределенным страхом, который приходил к ней каждую ночь и не давал ей уснуть.

Немного успокоившись, но не желая вернуться в постель, Джоанна накинула красный шелковый халат и надела тапочки. Ее тонкие руки все еще подрагивали, но уже не бесконтрольно. Она ощущала себя оскверненной, использованной, отброшенной за ненужностью, как если бы существо из ее ночного кошмара каким-то образом воплотилось в физическую форму и раз за разом грубо насиловало ее, пока она спала.

Вспомнившаяся боль пульсировала так ясно, как будто это была настоящая рана во влажном сочленении ее бедер.

«Человек со стальными пальцами добирается до шприца для подкожных инъекций…»

Этот один-единственный образ – все, что осталось ей от ночного кошмара. Но он был настолько живой, что, пожелай, она могла бы вспомнить все до мельчайших подробностей: строение металлических пальцев, звук механизмов, работающих в них, и свет, исходящий из их кончиков.

Она включила лампу около кровати и внимательно осмотрела знакомую комнату. Ничто не нарушало порядка, и в воздухе был только ее собственный запах, но у нее возникло сомнение: действительно ли она была здесь всю ночь одна.

Она задрожала.
Глава 2


Джоанна спустилась по узкой лестнице в свою контору на первом этаже. Резким движением она включила свет и остановилась в дверях, внимательно изучая эту комнату, как только что проделала наверху. Мягкий свет медной лампы отбрасывал пурпурные тени на книжные полки, сделанную из ротанга мебель и рисунки на рисовой бумаге. Силуэты кружевных листьев пальм в кадках отражались на стене напротив нее. Все было в порядке.

Письменный стол был завален бумагами, которые надо было разобрать, но она не любила заниматься подобной работой. Ей захотелось выпить.

Наружная дверь конторы выходила на площадку перед коктейль-баром «Прогулка в лунном свете». В этом заведении было не совсем темно: две приглушенные лампы горели над голубоватыми зеркалами над стойкой бара, и жутко зеленые лампочки светили у каждого из четырех выходов. Она могла видеть табуреты у стойки так же хорошо, как и основную комнату вдали, где шестьдесят столиков и две сотни стульев располагались перед маленькой приподнятой эстрадой. Ночной клуб был молчалив и пустынен.

Джоанна зашла за стойку и налила стакан хереса. Отпив маленький глоток, она вздохнула и заметила какое-то движение около открытой двери в конторку.

Марико Инамури, ее секретарша и помощница, жившая здесь же, спустилась за ней вниз. На Марико был надет мешковатый коричневый купальный халат размера на два больше ее; черные волосы, обычно скромно заколотые парой булавок слоновой кости, рассыпались по плечам. Она подошла к бару и села на один из табуретов.

– Выпьешь? – спросила Джоанна.

Марико улыбнулась:

– Хорошо бы немного воды.

– Давай что-нибудь покрепче.

– Нет. Только воды.

– Хочешь подчеркнуть, что я напилась?

– Ты не пьяна.

– Благодарю за доверие, – сказала Джоанна. – Знаешь, кажется, теперь каждую ночь примерно в это время мне придется заканчивать здесь, в баре. И не за стаканом воды. – Она поставила на прилавок воду.

Марико взяла стакан и стала медленно поворачивать его в руках, но не пила. Джоанна с восхищением наблюдала за ней. Благодаря врожденной грации Марико умела превратить обычнейшее действие в таинство. Она была довольно хорошенькой, с большими черными глазами и тонкими чертами лица, возраста Джоанны – около тридцати лет. Казалось, она не подозревала о своей красоте, и ее скромность, возможно, была самой приятной чертой.

Она пришла работать в «Прогулку в лунном свете» через неделю после открытия: устроилась на эту работу не только из-за жалованья, но и из-за возможности попрактиковать свой английский с Джоанной. Она дала понять, что намерена проработать в кафе год или два, а затем добиваться должности исполнительного секретаря в одной из больших американских компаний, имевших представительства в Токио.

Но прошло шесть лет. Токио ее больше не манил. По крайней мере, она была сравнительно довольна жизнью.

«Лунный свет», – подумала Джоанна, – тоже очаровал Марико. Что он – главный интерес в ее жизни, так же верно, как и то, что он – единственный интерес в моей».

Кроме того, между ними возникла внезапная сестринская привязанность и участие друг в друге. Друзей они заводили одинаково нелегко. Марико была сердечная и очаровательная, но на удивление робкая для женщины, работающей в ночном клубе в Гайоне. Ее имидж был некая спокойная, замкнутая, тихо говорящая, держащаяся в тени японская женщина другого века. Джоанна была противоположностью Марико в темпераменте, живая и открытая. Она легко сходилась почти с любым, но ей было трудно переступить ту черту близости, что превращала знакомого в друга. Потому что дружба давалась ей нелегко, она делала все, чтобы удержать Марико. Она возлагала на эту молодую женщину все возрастающую долю ответственности в управлении «Лунным светом», ежегодно увеличивала ей жалованье, и Марико отплачивала за это упорным трудом. Не договариваясь, они решили, что расставание было бы как не желательным, так и не нужным для них.

«Но почему Марико? – Джоанна стала размышлять. – Из всех людей я могла бы выбрать самого лучшего друга, но почему ее? Ну… потому что я абсолютно уверена, что Марико никогда не будет назойливой и никогда не будет слишком сильно интересоваться мною».

Так думала Джоанна, восхищенно глядя на Марико. И не понимала себя. Что Марико могла выяснить? Что было такого, чтобы скрывать? У нее не было секретов. Держа стакан хереса в руке, она вышла из-за стойки и села на табурет.

– Тебе опять приснился тот кошмар? – спросила Марико.

– Всего лишь сон.

– Кошмар, – настаивала Марико, – тот самый, что приходил к тебе уже тысячу раз?

– Две тысячи… три. Я разбудила тебя?

– Было хуже, чем обычно?

– Нет, так же, как всегда.

– Ты думаешь, что я тебе поверю?

– Ну, хорошо, – сказала Джоанна. – Это было хуже, чем обычно. Извини, что разбудила тебя.

– Я беспокоюсь о тебе, – сказала Марико.

– Нет нужды беспокоиться. Я крепкая.

– Ты видела его опять… человека с металлическими пальцами?

– Я никогда не видела его лица, – устало сказала Джоанна. – Я вообще никогда ничего не видела, кроме его богомерзких пальцев – или, по крайней мере, это все, что я могу вспомнить из виденного. Мне кажется, что это больше, чем просто ночной кошмар, хотя он никогда не остается со мной, когда я просыпаюсь. – Она вздрогнула и отпила немного хереса.

Марико тихонько дотронулась до плеча Джоанны:

– У меня есть дядя, он…

– …гипнотизер.

– Психолог, – сказала Марико. – Врач. Он применяет гипноз…

– Ты уже тысячу раз это говорила, – ответила Джоанна. – И мне это не интересно.

– Он мог бы помочь тебе вспомнить весь сон, заглянуть в твое прошлое и найти причину кошмара.

Джоанна задумчиво разглядывала свое отражение в голубоватом зеркале бара и наконец сказала:

– Знаешь, я не уверена, хочу ли я знать эту причину.
Глава 3


Алекс Хантер размышлял над тем, что, если бы его служащие в Штатах увидели обедающим в «Прогулке в лунном свете», они были бы крайне удивлены его поведением. Хантер был известен как требовательный начальник, предполагавший в своих служащих совершенство и быстро расстающийся с работниками, которые не соответствовали этому представлению; всегда честный, но не более того, он редко выражал свое мнение, но очень часто становился объектом меткой и резкой критики. В Чикаго он был известен как человек неразговорчивый, крайне неразговорчивый, один из тех, кто редко улыбается. Многие ему завидовали и уважали, но не любили. Его служащие и прочее окружение были бы сбиты с толку, если бы увидели его любезно болтающим с официантами, с улыбкой, не сходящей с лица.

Внешне он совсем не был похож на убийцу. На самом же деле ему дважды пришлось убить. Шесть пуль он всадил в грудь человека по имени Росс Баглио. В другом случае он вогнал в горло человека расщепленное метловище. Оба раза он сделал это исключительно в целях самообороны. Сейчас же Хантер выглядел как довольно преуспевающий бизнесмен на отдыхе, и никак иначе.

Это общество, эта непосредственная культура, так отличающаяся от американской, во многом способствовали его прекрасному расположению духа. Неизменно услужливые и вежливые японцы вызывали улыбку. Алекс был в этой стране всего десять дней, но уже не мог вспомнить другого такого периода в своей жизни, когда бы он чувствовал себя хотя бы вполовину как сейчас, расслабленным и умиротворенным.

Конечно, пища тоже вносила свою лепту. «Прогулка в лунном свете» славилась своей великолепной кухней. Изысканный японский стол изменяется в зависимости от сезона более, чем какой-либо другой из известных Алексу, а шеф-повар знал свое дело в совершенстве. Было также важно, чтобы цвет каждого кушанья сочетался с предметами, окружающими его, поэтому все сервировалось на фарфоре, как цветом, так и рельефными узорами гармонирующем с пищей. Сегодня он наслаждался обедом, подходящим для прохладного вечера конца ноября. Перед ним поставили изысканный деревянный поднос, на котором стоял белоснежный ребристый горшочек китайского фарфора с толсто нарезанной дайконской редькой и красноватыми ломтиками осьминога и, наконец, кониаку – заливное из языка дьявола. Рифленый зеленый соусник содержал ароматную горячую горчицу, в которой нежно переплетались тонкие ароматы пряностей. Еще там было большое плоское блюдо серого цвета с двумя мисочками, красной и черной. В одной из них был суп акадами с плавающими в нем грибами, в другой же – рис. Продолговатое блюдо предлагало цельную морскую рыбину и три вида гарнира к ней с чашечкой отличнейшего дайкона, идущего в этот сезон. Это была идеальная для зимы еда: обильный стол, выдержанный в подходящих мрачноватых тонах.

Разделавшись с последним кусочком рыбы, Алекс Хантер отметил про себя, что не японское гостеприимство и не качество пищи так поднимали его настроение. Причиной его благодушия было, прежде всего, страстное нетерпение, с которым он ожидал появления на маленькой сцене Джоанны Ранд.

Точно в восемь часов огни потускнели, занавес раздвинулся, и маленький оркестрик «Прогулки в лунном свете» начал играть нечто на тему «Нитки жемчуга». Конечно, это был не знаменитый оркестр, не Годмана, не Миллера и даже не Дорси, но играли они на удивление хорошо для клубных музыкантов, которые родились, выросли и научились играть там, где никто и близко не слышал настоящего звучания этой музыки. В конце мелодии, когда слушатели взорвались аплодисментами, оркестранты перешли к свингу и на сцену вышла Джоанна Ранд.

Его сердце застучало быстрее, пульс участился и с силой стал отдаваться в висках.

«Как глубоко может захватить меня эта женщина?» – спрашивал он себя. Это был риторический вопрос, ответ на который ему уже был известен.

Стройная и грациозная, она была одной из желаннейших женщин, которых Алекс когда-либо видел. И хотя она обладала гибким, возбуждающим телом, ее лицо было намного более притягательным, нежели ноги, грудь и прочие женские прелести. Она не была классически красивой: ее нос был не тонкий и не достаточно прямой, скулы ее были не слишком высоки, а лоб не так широк, чтобы удовлетворить требованиям судей строгой красоты. Ее подбородок был женственным, но волевым; полные губы, голубые глаза более насыщенного цвета, чем у смазливеньких фотомоделей с журнальных обложек и рекламных роликов. Лицо Джоанны было современно безупречным, но несовременно бледным, обрамленное густыми золотистыми волосами. Казалось, она светилась здоровьем. Кожа в уголках глаз была слегка подернута морщинками, и на вид ей было лет тридцать, никак не шестнадцать. Но здесь-то и была изюминка: ее красота была не застывшей и бездушной, она во сто крат более привлекала и очаровывала своей опытностью и характером, оставившими след на ее лице.

Она находилась на сцене не столько для того, чтобы быть увиденной, сколько для того, чтобы быть услышанной. Ее голос был великолепен. Джоанна пела с трепетной чистотой, которая, казалось, пронзала душный воздух и звучала в нем самом. И хотя зал был полон и каждый имел перед собой что-нибудь выпить, никто из посетителей не проронил ни слова, когда она выступала: аудитория была вежлива и внимательна, восхищена и зачарована.

Он встречал ее в другом месте и в другое время, но никак не мог вспомнить, где и когда. Ее лицо было захватывающе знакомым, особенно глаза. Хорошо, почти близко, зная ее, он чувствовал, что в действительности никогда прежде не был с ней знаком. Это было любопытно. Такую красивую женщину было бы трудно забыть.

Вот такими приятными раздумьями был охвачен Алекс Хантер. Пока ему не было скучно. Возбужденный, с затаенным дыханием, он смотрел и слушал. Он хотел ее.
Глава 4


Когда Джоанна Ранд допела свою последнюю песню и аплодисменты стихли, оркестр перешел к танцевальной программе. Пары теснились на небольшой площадке перед сценой. Снова завязался разговор, местами раздавались смех и музыкальное позвякивание посуды. Как и каждый вечер, Джоанна улучила момент с края сцены окинуть взглядом свои владения. В ней поднималось чувство гордости: она была хозяйкой чертовски уютного местечка.

Будучи певицей и владелицей ресторана, Джоанна Ранд была к тому же и превосходным дипломатом. По окончании своего первого часового выступления она не уходила за занавес и не ждала в уборной до десятичасового выхода. Вместо этого она спускалась со сцены в своем роскошном платье из плиссированного шелка и неторопливо расхаживала между столиками, награждаемая комплиментами, обмениваясь любезностями, отвечая на поклоны, останавливаясь, чтобы узнать, достаточно ли вкусен был обед, приветствуя новых посетителей и мило болтая с завсегдатаями. Джоанна знала, что хороший стол, романтическая атмосфера и качественная программа были достаточными условиями, чтобы ресторан приносил прибыль, но ей хотелось высшей степени успеха: было бы совсем не лишним, если бы о нем в городе ходили легенды. Она знала, что людям лестно удостоиться персонального внимания хозяйки, и сорок минут перерыва между выходами, проведенные в зале каждый вечер, стоили тысяч долларов, вложенных в дело.

Она увидела привлекательного американца с аккуратно подстриженными усами, уже третий вечер приходившего сюда. В предыдущие два раза они едва ли обменялись десятком слов, но Джоанна почувствовала, что им суждено недолго оставаться чужими. На каждом представлении он садился за маленький столик около сцены и смотрел на нее с такой однозначной страстностью, что она избегала встречаться с ним взглядом из страха сбиться и забыть слова песни. После каждого представления, во время ее выходов к посетителям, она, и не глядя на него, знала, что он пристально наблюдает за каждым ее движением. Джоанна думала, что могла выдержать его взгляд, но чувствовала себя как под микроскопом. Хотя это пристальное внимание бросало в дрожь, оно было в то же время и любопытно-приятным, и она, более чем просто с удовольствием, увидела его снова.

Когда она подошла к его столику, он встал и улыбнулся, высокий, широкоплечий, но одетый с европейской элегантностью, несмотря на свой неуклюжий размер. На нем был надет темно-серый в синюю полоску костюм-тройка, гармонировавший со сшитой на заказ рубашкой и жемчужно-серым галстуком.

– Когда вы исполняли «Эти глупости» или «Мы поменялись ролями», – произнес незнакомец, – я вспоминал Хелен Уард, когда она пела с Бенни Гудманом.

– Это было сорок лет назад, – ответила Джоанна. – А вы не настолько стары, чтобы помнить Хелен Уард.

– Допустим, я не был на ее концертах. Мне всего лишь сорок лет. Но у меня есть все ее записи, и мне кажется, вы лучше, чем она.

– О, она была удивительна, – сказала Джоанна. – Вы мне слишком льстите.

– Я просто констатирую факт.

– Вы любите джаз?

– Главным образом свинг.

– Так нам нравится один и тот же уголок в стране под названием Джаз.

– Очевидно, – сказал Хантер, обводя взглядом толпу. – Это японцы. А мне говорили, что «Прогулка в лунном свете» – ночной ресторан для переселенцев из Америки и разборчивых туристов. Но девяносто процентов ваших посетителей – японцы.

– Они относятся с бо?льшим уважением к музыке, родившейся в Америке, чем большинство самих американцев, – сказала Джоанна.

– Свинг – единственная музыка, которая меня когда-либо сколь-нибудь интересовала. – Он поколебался, а затем произнес: – Позвольте заказать для вас коньяк, но поскольку это заведение принадлежит вам, не думаю, что было бы правильным отказаться.

– Кроме того, – сказала Джоанна, – я не позволила бы вам так поступить. Я закажу для вас коньяк.

Он выдвинул для нее стул, и она села.

К столику подошел официант и поклонился им обоим.

Джоанна сказала ему по-японски:

– Ямада-сан, принесите нам два бокала «Реми Мартин».

Официант поспешил к стойке бара в дальней части зала.

Американец не сводил с Джоанны взгляда:

– Вы знаете, у вас действительно необычный голос. Лучше, чем у Марты Тилтон, Маргарет Маккрей, Бетти Ван…

– …Эллы Фитцджеральд?

На мгновение задумавшись, он ответил:

– Ну, она не относится к тем, с кем вас стоило бы сравнивать.

– В самом деле?

– Я имел в виду, что ее стиль крайне отличается от вашего. Это все равно что сравнивать яблоки и апельсины.

Джоанна рассмеялась его дипломатическому ходу:

– Итак, я не лучше, чем Элла Фитцджеральд. Хорошо. Я рада, что вы это сказали. А то я начала думать, что вы совсем нетребовательны.

– У меня очень высокие требования, – произнес он тихо, – и вы более чем соответствуете им.

Пристальный взгляд его черных глаз посылал непрерывную серию электрических разрядов, проходящих через нее. «Боже милостивый, – подумала Джоанна, – я отвечаю ему, как зеленая девчонка». Она не только чувствовала, как он раздевал ее глазами, – мужчины делали это каждый вечер, когда она выходила на сцену, – он раздевал ее дальше тела: он обнажал ее сущность, в одно мгновение узнав все, что у нее есть за душой, каждый изгиб ее плоти и мысли. Она никогда не встречала мужчину, который бы с такой страстью был сконцентрирован на женщине, как будто все другие люди на земле перестали для него существовать. Джоанна снова почувствовала то особенное сочетание неловкости и удовольствия находиться в центре его и только его внимания.

Когда принесли заказанный «Реми Мартин», она использовала это как предлог, чтобы оторвать от него взгляд. Медленно потягивая коньяк, она закрыла глаза, чтобы переключиться. Окунувшись на время в темноту, она размышляла над тем, что когда он смотрел в ее глаза, то передавал ей частичку собственной страсти, ибо она совершенно перестала воспринимать шумный зал вокруг: звон стаканов, смех и оживленный разговор, даже музыку. Теперь все это возвратилось к ней после полосы темноты, внезапно обрушившись на нее.

Наконец Джоанна открыла глаза и сказала:

– Мне неудобно, но я не знаю вашего имени.

– А вы уверены, что не знаете? – спросил он. – У меня такое чувство… что мы раньше встречались.

Она нахмурилась.

– Не припоминаю.

– Может быть, это потому, что мне очень хочется скорее познакомиться. Меня зовут Алекс Хантер.

– Из Соединенных Штатов.

– Из Чикаго, если уж быть совсем точным.

– Вы здесь работаете в какой-нибудь американской компании?

– Нет. У меня свое дело.

– В Японии?

– У меня отпуск на месяц. Я приземлился в Токио восемь дней назад.

– Как долго вы пробудете в Киото?

– Я планировал два дня, но нахожусь здесь уже дольше. Мне осталось три недели. Возможно, я проведу их в Киото и отменю всю программу моего отпуска.

– Да, – сказала Джоанна, – это интересный город, на мой вкус, лучший в Японии. Но страна в целом очаровывает, мистер Хантер.

– Зовите меня Алекс.

– И в других местах этих островов есть многое такое, что стоит увидеть, Алекс.

– Возможно, на будущий год я вернусь и побываю во всех этих местах. Но сейчас мне кажется, что все, что я мог бы пожелать увидеть в Японии, находится прямо передо мною.

Она пристально посмотрела на него, храбро встретившись с этими темными глазами, не совсем уверенная, что думать о его подходе и стиле поведения. Не скрывая своих намерений, он держал себя как самец, демонстрирующий свои цвета. Сколько себя помнила Джоанна, она всегда была сильной женщиной не только в бизнесе, но и в личной жизни. Одержимая самоуверенностью, она редко плакала и никогда не падала духом, не теряла самообладания. Что такое истерия, она знала лишь понаслышке. В отношениях с мужчинами она всегда была ведущей (и никогда ведомой). Она предпочитала сама выбирать, когда и как будет развиваться ее дружба с мужчиной, и желала быть единственной, кто будет решать, когда эта дружба перерастет в нечто большее. У нее были свои представления о том, каков должен быть темп романа. Обычно ей не нравились неромантичные, идущие напролом мужчины; но, как бы то ни было, открытый, выдержанно агрессивный подход Алекса Хантера был непонятно привлекательным.

Не зная, как ответить мужчине, атаковавшему с такой быстротой и самоуверенностью, Джоанна притворилась, что не замечает, что она нравится ему значительно больше, чем просто случайная знакомая. Она окинула взглядом зал, как будто опираясь на своих официантов и посетителей, затем отпила глоток коньяка и сказала:

– Вы хорошо говорите по-японски.

В ответ на ее комплимент он склонил голову и произнес: «Благодарю». Затем, немного помолчав, он добавил:

– Языки мое хобби. Так же как европейские машины и хорошие рестораны… Кстати, о ресторанах, вы знаете какой-нибудь по соседству, где можно было бы пообедать?

– В соседнем квартале есть такое местечко, – сказала Джоанна. – Миленький ресторанчик в глубине сада с фонтаном. Он называется «Мицутани».

– Хорошо звучит. Пообедаем завтра в «Мицутани»?

Застигнутая этим вопросом врасплох, она была еще больше удивлена, услышав свой голос, произносящий без всяких колебаний: «Да. Было бы неплохо».

– В полдень? – спросил Алекс.

– Да. – Она отпила еще глоток своего «Реми Мартин», пытаясь удержать дрожь в руках. Джоанна поняла благодаря интуиции или какому-то шестому чувству, что, что бы ни случилось между ней и этим мужчиной, хорошо это или плохо, будет в корне отличаться от всего того, что ей довелось пережить прежде.
Глава 5


«Человек со стальными пальцами добирается до шприца для подкожных инъекций…»

С минуту Джоанна Ранд, охваченная непроницаемой темнотой, сидела в постели, покрытая холодной липкой испариной, судорожно глотая воздух, прежде чем пришла в себя и включила лампу.

Она была одна.

Настойчиво побуждаемая каким-то глубоко сидящим страхом, что она могла не успеть что-то понять, она откинула одеяло и встала с кровати. Нетвердой походкой она вышла на середину комнаты и остановилась в знакомом, сотнями ночей испытанном замешательстве.

Воздух был холодный и чужой. Сильно пахло несколькими антисептиками сразу, что было необычным для этой комнаты: нашатырным спиртом, лизолем, медицинским спиртом, хозяйственным мылом и формалином. Джоанна втянула воздух полной грудью, затем еще раз, пытаясь установить источник запаха, но острота аромата сразу поблекла.

Когда запах улетучился, она неохотно признала, как делала это и в других случаях, что зловония на самом деле не было. Это был всего лишь остаток сна, фрагмент ее фантазии или, что более точно, частичка памяти. И хотя она не помнила, чтобы когда-нибудь болела, Джоанна была почти уверена, что однажды побывала в больничной палате, насквозь пропитанной этим ненормальным запахом антисептиков. Чрезвычайно важным было то, что она почувствовала: в больнице с ней случилось нечто ужасное, нечто, что было причиной повторяющихся ночных кошмаров с нелепым, но ужасающим человеком со стальными пальцами.

На ватных ногах Джоанна проплелась в бело-зеленую ванную и налила стакан воды. Вернувшись в комнату, она села на краешек кровати, выпила воду, затем, быстро нырнув под одеяло, выключила свет.

Снаружи в предутренней тишине закричала птица. Большая птица, пронзительный крик. Джоанна услышала хлопанье крыльев. Птица пролетела мимо окна, прошуршав перьями по стеклу, и растворилась в ночи. Ее редкие крики становились все реже, реже, слабее, слабее.
Глава 6


Неожиданно Алекс вспомнил, где и когда он впервые увидел эту женщину. Джоанна Ранд было ее ненастоящее имя.

Во вторник утром Алекс проснулся в 6.30 в своем номере в отеле «Киото». Отдыхая или работая, он всегда рано вставал и поздно ложился, нуждаясь менее чем в пяти часах отдыха, чтобы чувствовать себя освеженным и бодрым. Он был благодарен своему необычному обмену веществ, ибо знал, что в результате такой особенности организма имел большое преимущество в делах по сравнению с другими людьми, кто был рабом матраца в большей степени, чем он. Для Алекса, бывшего счастливчиком как в делах, так и по своей натуре, сон был особенно отвратительной формой рабства, коварной, приходящей каждую ночь временной смертью, которую надо было выдержать и которая никогда не приносила радости.

Время, проведенное во сне, было напрасно потерянным, выпавшим, украденным. Экономя три часа каждую ночь, за год он сберегал тысячу сто часов жизни; тысячу сто часов, в течение которых можно было читать книги, смотреть фильмы, заниматься любовью; это более сорока пяти дополнительных дней, когда можно наблюдать, изучать, учиться – и делать деньги. Время – деньги, возможно, это банальность, но также и истина. А деньги, в философии Алекса, были единственным верным способом добиться двух наиважнейших в жизни вещей: свободы и достоинства, которые значили для него в десять тысяч раз больше, чем любовь, секс, дружба, слава и религия, вместе взятые.

Он родился и вырос в бедной семье двух безнадежных алкоголиков, для которых слово «достоинство» было таким же пустым звуком, как и слово «ответственность». Будучи еще ребенком, он решил, что откроет секрет богатства. И он нашел его еще мальчиком: секрет богатства – время. Алекс усердно учился. За двадцать лет умелого обращения со временем его капитал вырос с пятисот долларов до более чем четырех миллионов. Он верил, что обычай поздно ложиться и рано вставать был главным фактором его феноменального успеха.

Обычно душ, бритье и одевание занимали у него первые двадцать минут после пробуждения, но в это утро он сделал исключение и позволил себе расслабляющую роскошь – почитать в постели. И именно там, с книгой в руках, он осознал, кто была Джоанна Ранд. Пока Алекс читал, его подсознание, не любившее тратить время зря, явно было занято тайной Джоанны, потому что, хотя он и не думал об этом специально, вдруг возникла связь между ней и лицом из его прошлого.

Со времен студенчества, когда ему нужно было найти решение по личному или деловому вопросу, Алекс разговаривал с собой. Теперь он отложил книгу и сказал: «Боже Всемогущий, это она. Обязана быть ею. Джоанна выглядит, как она, но лет на десять старше. И звучит, как она лет десять спустя».

Он встал с постели, принял душ, побрился. Пристально разглядывая в зеркале ванной комнаты свои гладко выбритые щеки, Алекс рассуждал: «Спокойно, старик. Может быть, сходство не такое уж явное, как ты думаешь. С тех пор как ты увидел фотографию Лизы Шелгрин, прошло десять долгих лет. Стоит сравнить фотографии: Джоанна Ранд может оказаться так же похожей на Лизу, как жираф на пони».

Он оделся и сел за стол в гостиной комнате номера, продолжая развивать мысль: «Кроме того, разве не известно, что у каждого человека в мире есть один или два не имеющих к нему никакого отношения двойника? Известно. Значит, сходство здесь может быть чисто случайным. Вполне. Над этим надо подумать».

Некоторое время Алекс задумчиво смотрел на телефон, а затем сказал: «М-да. Только все дело в том, что я никогда не верил в чистую случайность». Хантер организовал в Соединенных Штатах вторую по величине детективно-охранную фирму лишь благодаря тому, что не верил в случайное стечение обстоятельств, кропотливо отыскивая связь между событиями, которые, казалось бы, были переплетены между собой чисто случайно. Наконец он придвинул телефон, снял трубку и заказал через коммутатор отеля разговор со Штатами. Задержки, проблемы многоканальности, прерывание связи – через все это ему пришлось пройти не однажды, но все-таки ему удалось дозвониться до штаб-квартиры своей фирмы. В 8.30 утра в Киото – 4.30 пополудни в Чикаго. Он говорил с Тедом Блейкеншипом, шефом чикагской конторы: «Тед, я хочу, чтобы ты лично пошел в отдел нераскрытых дел и вытащил на свет все, что у нас есть на Лизу Шелгрин. Мне нужен этот материал в Киото, и как можно скорее. Обработай и отдай его кому-нибудь из наших младших сотрудников, у кого нет сейчас задания, и пошли его первым же подходящим рейсом в нужном направлении».

Блейкеншип, тщательно подбирая слова, медленно произнес:

– Алекс, означает ли это, что дело снова возвращается в работу?

– Не думаю.

– Может, тебе удалось найти ее столько времени спустя, как ты думаешь?

– Я честно не знаю, Тед. Скорее всего, что нет: я гонюсь за призраком, и ничего из этого не выйдет. Надеюсь, этот разговор останется между нами.

– Конечно.

– В отдел пойди сам. Не посылай секретаря. Я не хочу, чтобы поползли слухи.

– Понимаю.

– И сопровождающий, кому это поручишь, тоже не должен знать, что в бумагах.

– Не беспокойся. Но, Алекс… ведь, если ты нашел ее, это сенсация, а?

– И очень большая, – согласился Алекс. – Позвони мне, когда все сделаешь, и дай знать, когда можно ожидать посыльного.

– Договорились.

Алекс положил трубку и подошел к одному из окон гостиной. Он стоял, наблюдая за велосипедистами и мотоциклистами на многолюдной улице внизу. Каждый из них, казалось, знал цену времени: все спешили куда-то попасть. Он увидел, как один из велосипедистов, неверно оценив ситуацию, попытался проскочить между двумя машинами, когда для него не было достаточно пространства. Белая «Тойота» задела велосипедиста. Человек и велосипед попали в жестокое, тормозящее, катящееся, подпрыгивающее сплетение ног и покореженных велосипедных колес, рук и велосипедных рулей. Завизжали тормоза, движение остановилось, люди бросились к сбитому человеку. Алекс, не будучи суеверным, ощутил незнакомое ему жуткое чувство, что ему в этот момент был послан омен – недобрый знак.
Глава 7


В полдень Алекс встретился с Джоанной, чтобы пообедать в «Мицутани». Когда он снова увидел ее, то понял, что ее портрет, который он держал у себя в памяти, был настолько близок к оригиналу, насколько фотография Ниагарского водопада передает истинную красоту необузданно падающего потока. Она была много золотистее, живее, стройнее, ее глаза были синее, чем он помнил, хотя с тех пор, когда он видел ее в последний раз, прошла только одна ночь. На Джоанне был надет то скромно скрывающий ее формы, то провоцирующе облегающий терракотовый брючный костюм, дополненный ярким красным шарфиком и красным керамическим браслетом на левом запястье. Алекс взял ее руку и поцеловал, не потому, что он был приверженцем европейских манер, но потому, что это давало ему удобный предлог прикоснуться к ее коже.

«Мицутани» представлял собой ресторан, разделенный перегородками из рисовой бумаги на много отдельных кабинетов, в каждом из которых стол сервировался строго в японском стиле. Потолок был невысокий: голова Алекса не доставала до него менее восемнадцати дюймов; пол был из отполированной до блеска сосны и такой светлый, что казался прозрачным и глубоким, как море. В вестибюле Алекс и Джоанна сменили свою уличную обувь на мягкие тапочки, и миловидная официантка провела их в кабинет, где они сели на пол, рядом друг с другом, на тонкие, но удобные подушечки, разложенные перед низким столиком. Перед ними находилось окно площадью в шесть футов, за которым был виден сад, обнесенный стеной. В конце года в саду уже не было цветов, чтобы порадовать взор, но можно было полюбоваться ухоженными вечнозелеными деревьями нескольких видов и зеленым ковром мха, который еще не успел по-зимнему побуреть. В центре сада находилась каменная пирамида, из которой на высоту семи футов бил фонтан; сотнями маленьких ручейков вода сбегала в мелкий, покрытый рябью пруд. Алекс никогда не видел ресторана более совершенно подходящего для влюбленных, чем этот; это было местечко, в котором вполне можно было заложить первые камни в здание нового романа.

Алекс попытался поудобнее устроиться на подушке, ища положение, которое позволило бы разместить его длинные ноги под низким столиком, и дважды ненамеренно коснулся коленями ее ног. Смутившись от своей неловкости, он улыбнулся и сказал:

– Япония очаровательна, но я здесь не в своей тарелке. Когда я улетал из Чикаго, мой рост был шесть футов и два дюйма, но, клянусь, кажется, в самолете я подрос еще на два фута. Здесь все такое хрупкое. Я чувствую себя как неуклюжий, грубый, волосатый варвар.

– Напротив, – сказала Джоанна, – для ваших габаритов вы довольно грациозны, даже по японским меркам.

– Спасибо, но я знаю, что это не так.

– Вы хотите назвать меня лгуньей?

– Как?

– Лгуньей. – Она притворилась, что обиделась.

– Конечно, нет.

– Тогда что вы скажете обо мне?

– Это была только дань вежливости.

– Вы хотите сказать, что человек может лгать, чтобы быть вежливым?

– Я хочу сказать, что я медведь, гиппопотам, и я знаю это.

– Я бы не сказала, что вы грациозны, если бы так не думала. Я всегда говорю то, что думаю.

– Все так делают.

– Да? И вы тоже?

– Всегда.

– Вы как нельзя лучше подходите мне.

– Я запомню это.

– Я этого и хочу, – сказала Джоанна.

Ее голос дрогнул, ясные голубые глаза встретились с его глазами.

– Мне нравятся люди, которые говорят то, что думают, даже если они говорят мне вещи, которые я не хотела бы слышать. Поступая так с другими, я надеюсь, что и они ответят мне тем же, и к черту все эти политесы между друзьями. Если вы не уйдете, то увидите, что я говорю правду.

– Это приглашение? – спросил Алекс.

– К чему?

– Это приглашение остаться?

– А вам оно нужно?

– Думаю, что нет. – Теперь в ее лице он видел даже больше характера, чем вначале. В первый раз он почувствовал немалую силу и самоуверенность, скрывавшиеся под ее нежной, женственной оболочкой. – Если вам надоест мое общество, вы заявите мне это со всей откровенностью, я правильно понял?

– Да. Знаете, что дает то, что ты честен с людьми? Прежде всего, это экономит всем так много времени и боли. А сейчас я назову вас самым неуклюжим медведем, если вы наконец не усядетесь. Давайте же обедать!

Алекс удивленно прищурился, Джоанна скорчила гримаску, показав ему зубы, он улыбнулся, и они оба рассмеялись.

Они ели мицутаки – белое мясо цыпленка, тушенное в глиняном горшочке и приправленное ароматными травами. Когда с цыпленком было покончено, они выпили отличный бульон. Все это сопровождалось несколькими чашечками горячего саке, который восхитителен в горячем виде и невкусен в холодном.

В течение всего обеда они оживленно беседовали. Алекс находил разговор с Джоанной приятным и ненатянутым, и действительно, им было настолько легко общаться друг с другом, что со стороны это выглядело, как будто долгие годы они были лучшими друзьями. Они говорили о музыке, японских обычаях и искусстве, о фильмах и книгах, рассказывали случаи из жизни. Алексу очень хотелось упомянуть имя Лизы Шелгрин. Как отреагирует Джоанна? Временами у него появлялась способность определять, виновен или нет подозреваемый по его реакции, по мимолетному выражению лица в момент, когда ему предъявляли обвинение, по оттенкам голоса и по еще более слабым изменениям, происходящим в глубине глаз. Однако у Алекса не было желания затрагивать тему исчезновения этой Шелгрин, пока он не услышит собственную историю Джоанны: где она родилась и выросла, где она училась петь, почему она приехала в Японию и как она дошла до «Прогулки в лунном свете» в Киото? Биография Джоанны Ранд могла бы своим содержанием и правдоподобием убедить его, что она действительно была той, за кого себя выдавала, и что ее сходство с пропавшей женщиной по имени Лиза Шелгрин – только случайность. Тогда ему вообще не пришлось бы поднимать материалы этого дела. Таким образом, было важно, чтобы она большую часть обеда, ничего не подозревая, рассказывала о себе. Трудность была в том, что она не хотела это делать: не из зловредности, но из скромности. Обычно Алекс неохотно рассказывал о себе даже близким друзьям, но, как ни странно, в ее компании эта сдержанность исчезла. В какой-то момент он почувствовал себя так, как будто разговаривал с собой. К концу обеда, пытаясь разговорить Джоанну о ее прошлом, он сам рассказал ей почти все о себе.

– А вы действительно частный детектив? – спросила она.

– Да.

– В это трудно поверить.

– Почему? А как я выгляжу – как хирург, делающий операции на мозге?

– Я хотела сказать, где ваше форменное пальто?

– В химчистке. Они пытаются вывести эти ужасные пятна крови.

– А вы носите оружейную перевязь?

– Она уже натерла мне плечо.

– А вы вообще-то носите оружие?

– В моей левой ноздре спрятан небольшой пистолет.

– Понятно. А если серьезно?

– Японское правительство проверяет американских туристов на предмет огнестрельного багажа. Как бы то ни было, пока я здесь, я не намерен участвовать в дуэлях.

Алексу нравилось даже то, как она смеялась: искренне и музыкально, без тени девчоночьего хихиканья. Джоанна сказала:

– Я ожидала, что частный детектив… ну, слегка потрепанный…

– Покорнейше благодарю.

– …скрытный, всегда смотрящий через плечо сверлящим взглядом, вооруженный до зубов, чувствительный и в то же время хладнокровный, даже циничный, всех посылающий к черту.

– Сэм Спейд в исполнении Хэмфри Богарта.

– Точно.

– Моя работа во многом не соответствует этому представлению, – сказал Алекс. – Я сомневаюсь, что такое вообще может быть в жизни. Мы делаем в основном обычную работу, редко что-нибудь опасное. Расследовать убийства приходится гораздо реже, чем это внушают нам авторы детективов. По большей части мы занимаемся расследованиями, связанными с разводами, слежкой, собиранием материалов для адвокатов уголовных судов… Иногда мы занимаемся розыском пропавших лиц; часто работаем телохранителями у богатых и знаменитых или просто нервных людей. Большая доля работы компании приходится на установку и обслуживание систем сигнализации и снабжение магазинов и офисов одетыми в форму агентами безопасности. Боюсь, что у нас даже вполовину нет той романтики, что у Богарта.

– Ну… может быть, и так, – сказала Джоанна. – И все-таки это гораздо романтичнее, чем быть бухгалтером. – Она замолчала, чтобы насладиться нежным кусочком цыпленка. Она ела так изящно, как это делают японцы, но со здоровым, неотталкивающим и очень возбуждающим аппетитом. Алекс исподтишка наблюдал, как она расправляется с цыпленком и маленькими глоточками пьет свое саке. Перекатывание ее жевательных мышц, движение шейных мышц при проглатывании, утонченная линия ее губ, когда она потягивала горячий напиток, рождали в нем откровенное желание.

Джоанна поставила чашку с саке и спросила:

– А как вы пришли к столь необычной профессии?

– В детстве я решил, что когда вырасту, то не буду жить на грани бедности, как мои родители. Я думал, что любой самый последний юрист на земле так же богат, как индийский раджа. Так с помощью небольшой стипендии и упорной работы по ночам мне удалось окончить колледж и юридическую школу.

– Summa cum laude? – спросила она.

Вздрогнув, Алекс спросил:

– А вы откуда знаете?

Она улыбнулась.

– Догадалась.

– Вам надо быть частным детективом.

– Самантой Спейд. А что произошло после окончания учебы?

– Год я проработал в крупной чикагской фирме, специализировавшейся в корпоративном праве. Но, оказалось, такой образ жизни не очень-то мне подходит.

– Вы променяли перспективную карьеру адвоката на то, чтобы быть частным сыщиком? – спросила недоверчиво Джоанна.

– Она не была особо перспективной. Но одну вещь я выяснил точно: не все юристы богаты. Среднее жалованье фактически составляет двадцать пять тысяч долларов в год и еще меньше, особенно у начинающего. Когда я был молодым, для меня это были большие деньги, но я быстро понял, что правительство будет отхватывать большой кусок в виде налогов. То, что мне удалось скопить, не оставляло надежды и на колесо от «Роллс-Ройса».

– А вы хотели жить, как те, что ездят на «Роллс-Ройсах»?

– А почему бы и нет? Противоположное я испытал еще ребенком. Зная, что бедность не облагораживает, я хотел все, что мог, заработать своими руками. Через пару месяцев составления деловых писем мне стало ясно, что действительно огромные деньги шли только боссам крупных фирм. К тому времени, когда я смог бы добраться, работая таким образом, до этой верхушки, я был бы слишком стар, чтобы насладиться заслуженным вознаграждением.

В двадцать пять лет Алекс Хантер решил, что работа частного детектива будет перспективной в следующие несколько десятилетий. Он оставил адвокатскую контору и устроился работать одним из пятидесяти сотрудников в агентстве Боннера, где намеревался изучить этот бизнес изнутри. Его зарплата была даже меньше, чем когда он был начинающим адвокатом, но он также получал и относительно существенную премию за каждое удачно проведенное расследование. Будучи честолюбивым, интеллигентным и умным, он справлялся с работой лучше, чем любой из его коллег. Алекс по-умному помещал свои капиталы и к тридцати годам смог взять в банке кредит, чтобы купить у Мартина Боннера его агентство. Под руководством Хантера компания разрослась, укрепилась ее репутация и рентабельность. Ее экспансия распространялась на все сферы этого рода бизнеса, включая платежи, вклады и обслуживание систем сигнализации. В своей отрасли это была одна из крупнейших в мире корпораций, в которой работало более двух тысяч человек и которая имела отделения в восьми крупных городах.

– Вы действительно миллионер? – спросила Джоанна.

– По крайней мере, на бумаге.

– Я думала, что миллионеры путешествуют в сопровождении свиты.

– Только опасающиеся путешествуют со свитой.

– Полагаю, у вас есть свой «Роллс-Ройс»?

– Даже два.

– Мне никогда не приходилось обедать с миллионером.

– А что, от этого у пищи вкус другой? – спросил Алекс, посмеиваясь.

– Мне неловко.

– Ради всего святого, почему?

– Все те деньги, – сказала она, – они… ну, я не знаю, почему точно, но мне неловко.

– Джоанна, никто не относится к доллару с большим уважением, чем я. Но я также понимаю, что деньги ни подлые, ни благородные, это нейтральная субстанция и неизбежная часть любой цивилизации так же, как день и ночь есть естественное следствие вращения Земли. Из нас двоих преклоняться надо перед вами. Вы одаренная и явно трудолюбивая певица. Кроме того, вы истинно чудесный ресторатор, а это не только бизнес, но и не в меньшей мере искусство. Я должен чувствовать себя неловко в присутствии столь многих талантов.

Некоторое время Джоанна молча смотрела на него. Алекс мог бы сказать, что она его осуждает. Затем она отложила свои палочки для еды и промокнула рот салфеткой.

– Господи, вы понимаете, чего вы здесь наговорили?

– Разумеется, понимаю, – сказал Алекс. – Разве я осмелился бы быть неискренним? Разве вы забыли вашу речь о том, чтобы быть до конца честными друг с другом?

Джоанна качнула головой, как будто была удивлена, и ее золотистые волосы нежно заискрились.

– Теперь я более чем когда-либо благоговею перед вами. Большинство мужчин, кто начинал с ничего и сколотил большое состояние, к сорока годам становятся невыносимыми себялюбцами.

Алекс не согласился:

– Это не совсем так. Что касается меня, здесь нет ничего особенного. Я знаю многих богатых людей, и большинство из них так же скромны, как какой-нибудь конторский клерк или парень, работающий за триста долларов в неделю на детройтском конвейере. Мы смеемся и плачем, и кровь у нас того же цвета, что и у всех. А раз уж мы затронули скромность, сейчас вы ее увидите. Мы слишком много говорили обо мне. А какова история Джоанны Ранд? Как вы оказались в Японии? В «Прогулке в лунном свете»? Я хочу услышать все о вас.

– Это не так уж интересно, чтобы стоило послушать, – сказала Джоанна.

– Ерунда, не верю.

– Нет, я серьезно. Моя жизнь кажется очень скучной по сравнению с вашей.

Он поморщился.

– Скромность – очаровательная черта характера. Но чрезмерная скромность не украшает. Я рассказал вам о себе. Теперь ваша очередь. Честно так честно. Я обещаю вам быть очень внимательным слушателем.

– Давайте сначала попробуем десерт, – произнесла Джоанна.

Алекс не мог решить, скрывала ли она свое прошлое или действительно робела перед ним.

– Ладно, – сказал он, еще не подготовленный, чтобы предъявить обвинение. – Что вы будете?

– Что-нибудь легкое.

Их официантка, приятная круглолицая женщина, предложила им фрукты, и они согласились, оставляя выбор за ней. Им подали апельсины с молотым миндалем и мякотью кокоса.

Съев две апельсиновые дольки, Алекс спросил:

– Где в Штатах вы родились?

– Я родилась в Нью-Йорке, – ответила Джоанна.

– Одно из моих любимых мест, несмотря на грязь и преступность. Вам нравится Нью-Йорк?

– Я почти не помню его. Мой отец работал в одном из этих гидроголовых американских конгломератов. Когда мне было десять лет, он получил пост управляющего в одном из британских подразделений той компании. Я выросла в Лондоне и там поступила в университет.

– Что вы изучали?

– Сначала музыку, затем восточные языки. Я начала интересоваться Востоком: в то время я была страстно влюблена в одного японского студента, учившегося у нас по обмену. Мы с ним год снимали квартиру. Наша страсть расцвела и увяла, но мой интерес к Востоку остался.

– А когда вы приехали в Японию? – как бы случайно спросил Алекс, пытаясь не выглядеть как частный детектив, собирающий информацию по интересующему его делу.

– Почти десять лет назад, – ответила Джоанна.

«Совпадает с исчезновением Лизы Шелгрин», – подумал он, но ничего не сказал.

Джоанна с явным удовольствием взяла палочками для еды еще дольку апельсина. Маленький кусочек мякоти кокосового ореха прилип к уголку ее рта. Она слизнула его медленным движением языка. Наблюдая за ней, Алекс подумал, что она напоминает рыжевато-коричневую кошку, с вылизанной шерстью, полную энергии движения. Если бы она это услышала, то повернула бы голову с кошачьей грацией и посмотрела бы на него, как это делают кошки: сонливый взгляд сочетается с крайней настороженностью, любопытство смешивается с холодным безразличием, а гордая независимость еще больше пробуждает привязанность.

Джоанна продолжала:

– Мои родители погибли в автокатастрофе во время короткого отпуска в Брайтоне. У меня не было родственников в Штатах, не было и особенного желания возвращаться туда. Британия же казалась ужасно тоскливой, полной тяжелых, мрачных воспоминаний. Когда выплатили страховку отца и наследственные дела были улажены, я взяла деньги и приехала в Японию.

– Искать того студента, который учился у вас по обмену?

– Нет, дело было не в нем. Кроме того, он все еще учился в Лондоне. Я приехала, так как думала, что мне здесь будет хорошо. Так и случилось. Я провела несколько месяцев в качестве туриста, затем приняла гражданство, хотя могла этого и не делать, и случайно нашла работу певицы японской и американской поп-музыки в одном из ночных ресторанов Иокогамы. У меня всегда был хороший голос, но мне никогда не приходилось выступать на сцене. Вначале я была ужасна: этакий неуклюжий любитель, но я училась.

– Спорю, что каждый второй американец проходит через то, что вы назвали…

– «Иокогама-мама», – сказала она. – Боже, было время! – Джоанна кисло улыбнулась. – Тогда все думали, что они чертовски умны. «Иокогама-мама» никогда не была одной из моих любимых песен – особенно после того, как я услышала тот бородатый анекдот в двух– или трехтысячный раз.

– А как вы попали в Киото?

– После Иокогамы я немного работала в Токио, то же самое, но лучше. В большом ресторане, который назывался «Онгаку, Онгаку».

– «Музыка, музыка», – перевел Алекс. – Я знаю это место: был там всего пять дней назад.

– В этом ресторане был хороший оркестр. Музыканты много работали – они играли все, что звучало как поп-музыка; также и я пела все подряд. Хотели поймать удачу. Лучше риск, чем прозябание, – это мой девиз. Некоторые из тех музыкантов были немного знакомы с джазом, и я учила их всему, что знала сама. Сначала администрация отнеслась к этому новшеству скептически, но посетителям нравилось. Японская аудитория обычно более сдержанна, чем западная, но в «Онгаку» люди рвали на себе волосы от восторга, когда слушали нас.

Алекс отметил, что тот первый триумф был для Джоанны счастливым воспоминанием: слабо улыбаясь, она отрешенно смотрела в сад, забыв, где она находится, глаза ее блестели, как будто сквозь время она ясно видела лица и события своего прошлого.

– Во время наших выступлений, – продолжала Джоанна, – обезумевшие слушатели дико и возбужденно скакали: свинг был для них новой музыкой… а может, и не новой, может, в нем было что-то такое, что они заново открывали для себя. Как бы то ни было, со мной заключили самый продолжительный контракт за всю историю ресторана. Более чем два года я была их главной приманкой. Если бы я захотела остаться, то все еще работала бы там, но в конце концов я поняла, что мне было бы лучше уйти, если я хочу работать на себя в своем собственном ресторане.

– «Онгаку, Онгаку» совсем не такой, как вы его описали, – сказал Алекс. – Ничего подобного даже близко. С вашим уходом он потерял очень многое. Сегодня там уже не скачут и даже не подергиваются. Не что иное, как шумно-пластмассовая ловушка для туристских кошельков. Американцы, кто не особо разбирается в свинге, идут туда, чтобы потешить свое национальное расистское самолюбие и посмотреть, что это за новшество: группа желтолицых играет музыку белых людей. А японцы, я думаю, идут потому, что они помнят, какой «Онгаку» бывал раньше. Джаз-банд там теперь посредственный, а вокалисту надо вообще запретить петь где бы то ни было, даже в собственной ванне.

Джоанна засмеялась и тряхнула головой, чтобы убрать с лица длинную прядь выбившихся волос. «Этот жест, – подумал Алекс, – превращал ее в школьницу, свежую, нежную, невинную, и ей нельзя было бы дать ни на один день больше, чем семнадцать». Однако, увидев как бы новую грань ее красоты, он понял, что ему было не до любования ею: в это краткое мгновение она стала похожа даже больше, чем всегда, на Лизу Шелгрин. Она была точной копией этой пропавшей женщины.

Алекс прочистил горло и спросил:

– А когда вы приехали в Киото?

– Я приехала в июле, во время отпуска, более шести лет назад. Как раз был ежегодный Гайон Матсури.

– Матсури… фестиваль.

– Да. Это чрезвычайно хорошо организованный праздник города. Во время его проходят торжества, выставки, театрализованные представления. Веселья и дружелюбия более чем достаточно. Старые дома, особенно в Миромахи, открыты для публики. Там выставляются фамильные драгоценности и реликвии. Еще в городе проходит парад самых больших, какие только можно представить, лодок, все они пышно украшены, на некоторых из них на флейтах, гонгах и барабанах играют музыканты. Это впечатляет. Я осталась еще на неделю и влюбилась в Киото, даже когда круговерть фестиваля закончилась. Работая в Токио, я училась менеджменту, поэтому и решила львиную долю моих сбережений пустить на покупку здания. Так появился «Лунный свет». Я наняла самых лучших людей, кого смогла найти, и, с тех пор как мы открылись, нам всегда сопутствует успех. Конечно, я ни в коем случае не миллионер. Вот вам, раз уж вы настояли, и история Джоанны Ранд – девушки-предпринимателя. Я вас предупреждала, что она будет скучна по сравнению с вашей. За весь рассказ ни одного таинственного убийства или «Роллс-Ройса».

– Однако я еще не зеваю, – сказал Алекс.

– Только потому, что вы слишком вежливы.

– Только потому, что я слишком очарован.

– Помните наш договор о честности?

– Я совершенно откровенен с вами. Я действительно очарован.

– Значит, вы не столь умны, как я предполагала, – сказала Джоанна.

– Хотелось бы услышать еще что-нибудь.

– Больше нечего.

– Ерунда. Жизнь нельзя пересказать за пять минут, а особенно вашу.

– О, да, – сказала она, – особенно мою. Всеми силами я пытаюсь сделать «Лунный свет» похожим на ресторан Рика – «Кафе Америкэн» – в Касабланке. Извините, но опасных и романтических приключений, как у Богарта в кино, со мной не случается и никогда не случится. Я своего рода громоотвод для обыденных событий в жизни. Самый критический момент, который я могу вспомнить, это когда посудомойка сломалась и два дня все пришлось делать вручную. Это не тот материал, из которого может получиться блестящий рассказ за обеденным столом, и поэтому я не собираюсь больше говорить о себе. Возможно, вам это и не скучно, а меня так чертовски утомляет.

Алекс не был уверен, что все, что рассказала Джоанна Ранд, было правдой. Но ее история на него произвела благоприятное впечатление, как и то, в каком виде все это было подано. И хотя Джоанна не была очень-то расположена много рассказывать о себе, когда она начала, в ее голосе не было ни колебания, ни малейшего намека на дискомфорт, испытываемый человеком, говорящим неправду. Та часть ее истории, когда она была певицей в ночном ресторане в Иокогаме и Токио, была, несомненно, правдой. Если бы ей и надо было что-то придумать, чтобы покрыть последние десять лет, то она не стала бы брать факты, которые так легко проверить и опровергнуть, особенно человеку, который собаку съел на этом и имеет лицензию частного детектива, подкрепленную многомиллионным состоянием. Что касается Британии и погибших во время отпуска в Брайтоне ее родителей… ну, он не был уверен, что из этого следует. В качестве приема, обрубающего все вопросы о ее жизни до Японии, это было эффектно, но уж слишком удачно. Кроме того, она рассказала пару незначительных фактов, встречающихся и в биографии Лизы Шелгрин. Все это показалось Алексу слишком большим случайным стечением обстоятельств.

Джоанна развернулась на подушечке и оказалась прямо лицом к лицу с ним. Ее колени прижались к его ногам, посылая сквозь него приятное ощущение близости.

– У вас есть какие-нибудь планы на остаток этого дня? – спросила она.

– Я оставил работу немногим более недели назад и уже бессовестно разленился. На остаток сегодняшнего дня я запланировал одну-единственную вещь – переварить обед.

– Если вы хотите посмотреть местные достопримечательности, я могла бы быть вашим гидом еще несколько часов.

Ее колени все еще были прижаты к его ногам, и ощущение близости не проходило. Алекс почувствовал ее на первобытном, сексуальном уровне, как ни одну женщину за долгие годы.

Слегка прочистив горло, он произнес:

– Очень мило с вашей стороны предложить провести со мной время. Но я знаю, когда у тебя есть свой бизнес, всегда найдутся тысячи срочных дел. Я не хочу вам мешать в…

Джоанна прервала его взмахом руки:

– Марико все приготовит к открытию. Мне необязательно находиться там до половины шестого, может быть, шести часов.

– Марико? – спросил Алекс.

– Марико Инамури. Она мой лучший друг и заместитель в «Лунном свете». Она вам понравится. Марико – моя самая большая удача с тех пор, как я приехала в Японию. Она заслуживает доверия и проворна: работает, как дьявол.

Алекс несколько раз повторил про себя имя, пока не убедился, что запомнил его. Он намеревался долго и обстоятельно побеседовать с заместителем Джоанны по «Лунному свету». Марико, несомненно, знала о прошлом Джоанны больше, чем та пожелала открыть ему. Но он для этой Инамури чужой, и неизвестно, пожелает ли она удовлетворить его любопытство более, чем Джоанна. С другой стороны, если он будет достаточно обаятелен и любезен и сумеет затронуть тему как бы вскользь и невзначай (Алекс называл это «ненавязчивым допросом»), Марико могла бы предоставить ему новую ценную информацию о прошлом Джоанны Ранд.

Джоанна коснулась его руки, возвращаясь из раздумий:

– Что вы скажете?

– О чем? – спросил он.

– Быть мне гидом или нет?

С шутливой галантностью, но в какой-то мере и серьезно, Алекс произнес:

– Дорогая леди, я пойду за вами куда угодно.

Она усмехнулась:

– Даже в объятия смерти?

– Дорогая леди, не только в объятия смерти, но и дальше, если вы пожелаете.

Ее звучный смех наполнил маленькую комнату.

– Боюсь, ничего такого, от чего бы дрожь по коже, в Киото нет. Но вы так отлично спародировали Дугласа Фэрбанкса…

На что с любезным поклоном Алекс ответил:

– Благодарю, Джоанна-сан.

Она вернула ему поклон.

Алекс предполагал во время обеда составить свое мнение о Джоанне, но обед закончился, а он так и не пришел ни к какому заключению.

Ее необычные синие глаза, казалось, стали еще синее. Он заглянул в них, ища ответа.

Джоанна Ранд или Лиза Шелгрин?

Он не мог решить, которая из них.
Глава 8


По просьбе Джоанны хозяйка «Мицутани» вызвала такси. Менее чем через пять минут черный с красными буквами автомобиль компании «Сохо» стоял у входа. Джоанне понравился шофер: никто лучше его не подошел бы для небольшой прогулки по городу. Это был сморщенный седоволосый старичок, приятная улыбка которого обнаруживала недостаток одного зуба. Почувствовав близкие отношения между ней и Алексом, он только однажды прервал их разговор: чтобы убедиться, не пропустили ли они какой-то особенный фрагмент пейзажа, использовав зеркальце заднего вида, чтобы бросить на них одобрительный задорный взгляд.

Они путешествовали по древнему городу более часа, предоставив выбор маршрута водителю такси. По ходу Джоанна в занятной форме рассказывала Алексу о самых интересных домах, храмах, отелях, японской истории и архитектуре. По крайней мере, она думала, что он развлекается. Алекс улыбался, много смеялся, задавал вопросы о том, что видел. На Джоанну он смотрел ни-сколько не меньше, чем на город, и снова она почувствовала невероятную силу его личности, как бы исходящую из глаз.

Они остановились у светофора около Национального музея, когда Джоанна удивилась возникшему направлению разговора.

– Ваш акцент интригует меня, – произнес Алекс.

Она моргнула.

– Какой акцент?

– Ведь он у вас не нью-йоркский, правда?

– Я вообще не подозревала, что говорю с акцентом.

– Нет, он явно не нью-йоркский. Бостонский?

– Я никогда не была в Бостоне.

– Пожалуй, он и не бостонский. Его трудно уловить. Может быть, какой-то след оставил британский английский. Да, скорее всего.

– Надеюсь, нет, – сказала Джоанна. – Мне не нравятся американцы, выдумывающие какой-то британский акцент после всего лишь нескольких лет жизни в Британии. Он режет мне слух.

– Он не британский, – сказал Алекс. Думая над этой загадкой, он внимательно изучал Джоанну взглядом и, когда машина тронулась, произнес: – Я знаю, какой он! Чикагский!

– Вы сами из Чикаго, а я говорю не так, как вы, – возразила Джоанна.

– Да? А я думал, как я, – сказал Алекс. – Ну, извините!

– Не за что. Кроме того, вы можете добавить Чикаго к списку мест, где я никогда не была.

– Вы, наверное, жили где-нибудь в Иллинойсе? – настаивал он.

На мгновение его улыбка показалась Джоанне натянутой.

– Нет, – сказала она, – я никогда не была в Иллинойсе.

Алекс пожал плечами, закончив разговор так же неожиданно, как и начал его:

– Ну, тогда я не прав. – Он указал на здание впереди слева от него: – Это место выглядит довольно необычно, что это?

Джоанна продолжила обязанности гида, но ее не покидало неприятное чувство, что вопросы о ее акценте были заданы неспроста: цель разговора, несомненно, была, но ее никак не удавалось ухватить. Она почувствовала, как между ее лопатками пробежал холодок, похожий на эхо того холода, что она испытывала каждую ночь.
Глава 9


В замке Нийо они расплатились с такси и продолжили осмотр достопримечательностей пешком. Как только они вышли из такси, красно-черная машина с ревом влилась в уличное движение, а Джоанна и Алекс пошли за тремя другими туристами к огромным, обитым железом Восточным воротам замка. Джоанна украдкой взглянула на Алекса и увидела, что он был восхищен.

– Вот так я себе и представлял замок! – Но затем он тряхнул головой, как будто проясняя мысли, и добавил: – Хотя для Японии он выглядит слишком вычурно.

Джоанна облегченно вздохнула:

– Я так рада это услышать.

– Да что вы?

– Если бы вам понравился замок Нийо слишком сильно, то как бы вы смогли понравиться мне? Я люблю мужчин с хорошим вкусом.

– Вы хотите сказать, что я должен был найти его вычурным? – спросил Алекс.

– Большинство людей, если у них развито чувство прекрасного, находят его таким, если, конечно, они понимают японский стиль.

– Я подумал, что это местный ориентир.

– Да, исторически. Он привлекает туристов более, нежели самих японцев.

Они прошли через основные ворота, а затем через вторые – Карк-Мон, богато украшенные резьбой по дереву. За ними находились широкий двор и сад замка.

Пока они пересекали двор, Джоанна рассказывала:

– Большинство представителей западной цивилизации считают, что древний замок – это нечто массивное и чрезмерное. Обычно они разочаровываются, находя здесь небольшое количество таких огромных и внушительных памятников архитектуры, но им почти всегда нравится замок Нийо. Его пышность в стиле рококо – нечто, о чем они потом рассказывают. К сожалению, Нийо не совсем представляет фундаментальные качества японской жизни и философии.

Джоанна понимала, что она начала нервно бормотать, но ничего не могла поделать. Во время обеда, и особенно позже, в тесноте душного такси, она осознала мощное сексуальное напряжение, возникшее между ними, жаждущий утоления эротический голод. Она и хотела, и не хотела того, что могло бы утолить его… к тому же она испугалась собственно акта, к которому ее могли бы принудить. Вот уже шесть месяцев у нее не было любовника, и все это время она жила в ожидании кого-нибудь очень похожего на этого привлекательного мужчину. Джоанна хотела, чтобы Алекс Хантер оказался в ее постели, хотела удовольствия, хотела давать и получать ту особенную нежность и животную близость, но не знала, сможет ли она полно насладиться всем этим, а затем избежать болезненного расставания. В основном она была цельной, основательной натурой, нелегко идущей на разрыв. Но с Алексом Джоанна чувствовала, что она будет ходить по краю пропасти. Ее последняя связь закончилась печально, и предпоследняя – тоже, так же, несомненно, закончится и эта. Ее чувство носило характер сильной, необъяснимо разрушительной крайности, необходимости уничтожить все то хорошее, что возникало между ней и другим мужчиной, необходимости разбить все это вдребезги как раз в тот самый момент, когда все это хорошее переставало быть просто сексуальной игрой и становилось любовью. Всю свою жизнь Джоанна хотела стабильной связи, ища ее с тихим отчаянием. Ее темперамент не подходил для одинокой жизни; однако, несмотря на это, она отказалась от предложения выйти замуж, хотя и питала глубокую симпатию к этому человеку. Джоанна бежала от желанной близости, когда та была в пределах досягаемости, и всегда по причинам, которых она не могла понять. Каждый раз, когда она почти решалась принять предложение, у нее возникало беспокойство, что ее предполагаемый жених проявит больше любопытства, когда станет мужем, чем когда будет просто ее любовником. Джоанна беспокоилась, что он слишком глубоко исследует ее прошлое и узнает правду. Правду. Беспокойство раздувалось в страх, и этот страх быстро становился истощающим, невыносимым, всепоглощающим. Но почему? Черт возьми, почему? В ней не было ничего такого, чтобы скрывать. В этом она была уверена. Джоанна не лгала, когда говорила Алексу, что в ее биографии однозначно не хватает важных событий и тайн. Тем не менее она знала, что если у нее будут отношения с ним и если он хочет большего, чем случайной связи, то она будет отвергать его и отдаляться с такой быстротой и внезапностью, что это его ошеломит. А когда он уйдет и она останется одна, она будет раздавлена этой потерей и возненавидит себя, хотя никогда прежде этого и не испытывала. Страх был нелогичным, но она не могла преодолеть его. Вот по этой-то причине, идя рядом с Алексом через двор замка Нийо, Джоанна говорила без умолку, затянуто, наполняя тишину тривиальной болтовней, которая не оставляла места ничему личному.

– Представители западной цивилизации, – менторским тоном рассказывала Джоанна, – больны действием и беспокойством с момента, когда они просыпаются, и до момента, когда они засыпают. Они бесконечно жалуются на ужасные стрессы, которые корежат их жизни, но в действительности это питательная почва для них. Они рождены для спешки, движения, потрясений. Здесь же жизнь совершенно противоположна: спокойная и размеренная. Ключевыми словами японской философии жизни, по крайней мере для большей части ее философской истории, являются слова «безмятежность» и «простота».

Алекс победно улыбнулся и произнес:

– Не обижайтесь… но, судя по вашему сверхвозбужденному состоянию, в котором вы находитесь с тех пор, как мы вышли из ресторана, вы все еще более дитя Запада, нежели Японии.

Смутившись, Джоанна ответила:

– Извините. Это оттого, что я люблю Киото и Японию настолько, что начинаю говорить без остановки, как ненормальная, когда показываю кому-нибудь достопримечательности. Мне бы очень хотелось, чтобы вам здесь тоже понравилось.

Они остановились у главного входа одного из пяти сообщающихся зданий замка. Алекс сказал:

– Джоанна, вас что-то беспокоит?

– Меня? Нет, ничего. – Ей стало неуютно от его проницательности, и опять появилось чувство, что она ничего не могла скрыть от этого человека. Он обладал сверхъестественной способностью читать ее самые сокровенные мысли.

– Это точно, что вы можете провести сегодняшний день со мной? – заботливо спросил Алекс. – Как я уже сказал, если бизнес зовет, мы можем выбрать другое время.

– Нет, нет, – сказала Джоанна. У нее не хватило сил прямо взглянуть в его пронизывающие черные глаза. – Я всего лишь пытаюсь сделать все, что в моих силах, чтобы быть хорошим гидом.

Алекс посмотрел на нее, задумчиво подергивая себя за аккуратно подстриженный ус.

– Идемте, – оживленно сказала она, пытаясь скрыть чувство неловкости. – Нам еще так много надо посмотреть.

Когда они шли за группой туристов через богато убранные залы, Джоанна рассказывала Алексу долгую и яркую историю этого замка. Замок Нийо был настоящим воплощением и вместилищем произведений искусства, хотя значительное количество их тяготело к вычурности. Первые здания были возведены в 1609 году. В то время они служили киотской резиденцией главного военачальника из благородной семьи Токугава. Позже замок был значительно укрупнен за счет частей замка Фушими, разобранного Хидиоши. Ясно, что, несмотря на ров, орудийные башенки и столь мощные железные ворота, Нийо строил человек, не сомневающийся в его безопасности, потому что с его низкими стенами и просторными садами этот замок никогда бы не выдержал натиска врага. И хотя замок Нийо не представлял сути японской истории и стиля, в то же время он был вполне удачным, намеренно пышным жилищем очень богатого и могущественного диктатора, требующего абсолютного повиновения и позволяющего себе жить так же хорошо, как и сам император.

В середине этой экскурсии, когда многие посетители ушли далеко вперед, а Джоанна объясняла значение и ценность особенно красивой и сложной фрески, Алекс сказал:

– Извините, что прерываю, Джоанна. Замок Нийо чудесен. Но вы производите на меня большее впечатление, чем он.

– Я? С чего бы? – спросила Джоанна, смутившись.

– Ну, если бы вы приехали в Чикаго, – ответил Алекс, – я не смог бы провести ничего подобного этой экскурсии.

– Не волнуйтесь. Я не собираюсь в Чикаго в ближайшем будущем.

Другие туристы скрылись из виду. Джоанна и Алекс остались одни. В просторном зале их голоса отдавали эхом.

Негромко, как в церкви, Алекс произнес:

– Я хочу сказать, что я ни черта не знаю об истории моего родного города. Я даже не мог бы рассказать вам, в каком году пожар спалил его дотла. И многим людям наплевать даже на их собственные корни. И вот вы – американка в чужой стране и в чужом городе, – вы знаете все!

Джоанна согласно кивнула.

– Иногда меня это тоже забавляет, – сказала она тихо. – Я знаю Киото лучше, чем многие из тех, кто здесь родился. Японская история стала моим хобби, с тех пор как я уехала из Англии. Думаю, даже больше, чем хобби. Фактически… временами мне кажется, что это мой пунктик.

Его глаза слегка сузились и, как ей показалось, загорелись профессиональным любопытством.

– Пунктик, – сказал Алекс, – довольно странно, вы не находите? – Он покрутил ус.

Джоанна еще больше почувствовала, что этот разговор имеет более глубокие причины, что этот человек, руководимый более чем дружеским интересом, ненавязчиво, но настойчиво вел их беседу в нужном ему русле. Что он хотел от нее? Иногда он заставлял ее чувствовать себя так, будто она скрывает страшное преступление. Ей хотелось бы сменить тему разговора, но она не находила для этого благовидного предлога.

– В год я покупаю и читаю более сотни книг по японской истории, – сказала Джоанна. – Я посещаю лекции по истории, большую часть моих выходных провожу в древних гробницах и музеях. Это почти как будто я…

– Как будто вы что? – подсказал ей Алекс.

«Боже, я, наверное, шизофреничка, – подумала Джоанна. – То я подумываю о любовной связи с ним, то в следующую же минуту становлюсь подозрительной и боюсь его. Это его профессия тревожит меня. Частный детектив. Неприятные ассоциации. Возможно, многие люди чувствуют себя неловко и немного параноиками с ним, пока не узнают его получше».

– Джоанна?

Она снова посмотрела на фреску.

– Я думаю, это как будто… У меня навязчивая идея в плане японской истории, потому что у меня нет настоящих собственных корней. Родилась в Соединенных Штатах, выросла в Англии, родители умерли десять лет назад, Иокогама, Токио, Киото, никаких живых родственников…

Алекс перебил ее:

– Это правда?

– Что – правда?

– Что у вас нет родственников?

– Никого в живых.

– Никаких там бабушек-дедушек или?..

– Как я сказала.

– Ни даже каких-нибудь тети или дяди?

– Никого. – Она повернулась к нему. О чем говорило его лицо – симпатия или расчет? Участие к ней или подозрение? «Снова я прохожу этот круг, – уныло подумала Джоанна. – Что со мной не так? Почему я так неловко чувствую себя с любым новым мужчиной, так беспокоюсь, что он будет слишком назойлив?» – Вот видите, я приехала в Японию, потому что мне некуда было больше поехать, не к кому было обратиться.

Алекс нахмурился:

– Это необычно. Почти всякий в вашем возрасте имеет, по крайней мере, хоть одного родственника где-нибудь… может быть, не кого вы знаете хорошо, но хоть кого-то.

Джоанна вздрогнула и сказала:

– Ну, если у меня в самом деле и есть кто из близких, то я не знаю о них.

Его ответ был быстрым:

– Я мог бы помочь вам разыскать их. В конце концов, расследование – это моя работа.

– Скорее всего, я не смогу оплатить ваши услуги.

– Цены довольно умеренные.

– А вы действительно купили «Роллс-Ройсы» на оплату за вашу работу?

– Для вас я сделаю работу за цену велосипеда.

– Спорю, это будет очень большой велосипед.

– Я буду работать за улыбку.

Джоанна улыбнулась.

– Это щедро с вашей стороны. Слишком щедро. Пожалуй, я не смогу этого принять.

– Я спишу эту работу в счет накладных расходов. Это сохранит компании налоговые доллары, поэтому в некотором смысле за работу заплатит правительство Соединенных Штатов.

Алекс весь горел желанием разобраться в ее прошлом, хотя Джоанна и не могла вообразить его причины. Она не была параноиком. Он оказывал давление на нее. Тем не менее, чувствуя, что он бы понял ее больше, чем кто-либо другой, Джоанна хотела поговорить с ним. Между ними складывались хорошие отношения.

– Нет, – решительно сказала она, – забудьте об этом. Даже если у меня и есть родственники где-нибудь, они мне чужие. Я для них ничего не значу. Вот почему для меня так важно с головой окунуться в историю Японии и Киото. Теперь это мой родной город. Это мое прошлое, и настоящее, и будущее. Меня здесь приняли. У меня нет корней, как у других людей: их выкопали и сожгли. Так, может быть, я смогу завязать для себя те глубокие культурные связи, чтобы стать основательницей нового родового дерева, которое будет расти здесь, и, возможно, эти новые корни будут так же хороши, и сильны, и значительны, как те, что погибли. В действительности у меня нет выбора. Мне необходимо чувствовать, что я принадлежу не к ветви удачливых эмигрантов, а являюсь частью этой милой страны. Принадлежу… буду надежно и глубоко привязанной ко всему этому, как ниточка к ткани. Мне нужно отчаянно быть этой ниточкой, чтобы раствориться в Японии. Много дней… ну, во мне была ужасная пустота. Не всегда. Только время от времени. Но когда она приходит, то захлестывает меня с головой. И я верю… я знаю, что, если полностью сольюсь с этим обществом, я не буду больше страдать от нее.

Говоря так, Джоанна могла позволить себе почувствовать ту приятно необычную близость с Алексом, будто они всю жизнь были любовниками и теперь блаженно отдыхают в постели. Она рассказывала ему вещи, которые никогда никому не говорила. Стены замка раздвинулись, очертания их стали расплывчатыми и даже менее реальными, чем суетливая проекция на экране. Несмотря на свое обычно сильное желание уединиться и свою слегка параноидальную реакцию на него как на частного детектива, Джоанне нравилось быть с ним. У нее возникло желание обнять Алекса, но она понимала, что это преждевременно.

Алекс говорил так тихо, что она едва могла слышать, как он произнес:

– Пустота? Довольно странный выбор слова.

– Я думаю, что это то и есть.

– А что вы подразумеваете под этим словом?

Джоанна поискала слова, которые могли бы передать ту пустоту, неприятное чувство отличия от всех других людей, как рак, разъедающее, ползущее по ней и все пожирающее отчуждение один или два раза каждый месяц, всегда, когда она, по крайней мере, ожидала его. Периодически она становилась жертвой жестокой, выводящей ее из строя тоски. Одиночество. Это был более подходящий термин для такого состояния. Иногда, без всяких видимых причин, Джоанна становилась уверенной, что она, отвратительно уникальная, отделена и живет в своем собственном измерении за пределами нормального течения человеческого существования. Одиночество. Депрессии, сопровождающие это необъяснимое настроение, были черными ямами, из которых она медленно выкарабкивалась с отчаянной решимостью.

Запинаясь, она сказала:

– Пустота… ну, это как будто я – никто.

– Вы хотите сказать, будто вас беспокоит, что вы немногого достигли?

– Нет, не то. Я чувствую, что я есть никто.

– Я все еще не понимаю.

– Ну, это как будто я – не Джоанна Ранд… никто вообще… как будто я – скорлупа… шифр… пустая… не такая же, как все люди… и даже не человек. И когда ко мне это приходит, я спрашиваю, почему я живая… для чего все это. Мои связи с этим миром становятся все тоньше…

– Вы хотите сказать, что у вас возникала мысль о самоубийстве? – обеспокоенно спросил Алекс.

– Нет, нет. Никогда. Я не могла.

– С облегчением слышу это.

Она кивнула.

– Я слишком упряма и несговорчива, чтобы принять легкий выход из чего-либо. Я просто попыталась выразить глубину этого настроения, черноту его. Теперь вы можете понять, почему мне необходимо пустить корни и установить долговременные связи здесь, в Киото.

На лице Алекса отразилось сострадание.

– Как вы можете жить с этой пустотой и все еще оставаться веселой и жизнерадостной?

– О, – быстро проговорила Джоанна, – я чувствую себя так не все время. Это состояние приходит ко мне только раз в определенный период – один раз каждую пару недель, и никогда дольше чем на один день. Я отбиваюсь от него.

Он коснулся пальцами ее щеки: она была бледная и холодная.

Внезапно Джоанна осознала, как внимательно он на нее смотрел, и она увидела в его глазах след жалости, смешанной с сочувствием. Реальность замка Нийо и действительность их ограниченной во времени связи нахлынули на нее. Она удивилась и даже задрожала, поняв, как много она сказала и как далеко сама открылась ему. Почему она отбросила свои доспехи уединенности перед этим мужчиной, а не перед кем-нибудь другим до него? Почему она пожелала открыться Алексу Хантеру до такого предела, как никогда не позволяла узнать себя Марико Инамури? Она начала понимать, что ее голод по другу и любви много сильнее, чем она думала до этого момента.

Джоанна вспыхнула и сказала:

– Достаточно этого душевного стриптиза. Вы же не психоаналитик, правда?

– Ну, каждый частный детектив должен быть немного психоаналитиком… как любой хороший бармен.

– К тому же и я не пациент. Не знаю, что на меня нашло с этим безумием.

– Не беспокойтесь, мне интересно слушать.

– Мило с вашей стороны.

– Так и было задумано.

– Может быть, вам и интересно слушать, но мне не интересно говорить об этом, – сказала она.

– Почему?

– Это личное… и глупо.

– Возможно, вам нужно выговориться.

– Возможно, – допустила она, – но это не похоже на меня – бормотать о себе совершенному незнакомцу.

– Эй, я не совершенный незнакомец.

– Ну, почти.

– О, понятно, – сказал Алекс, – ладно. Вы хотите сказать, что я совершенный, но не незнакомец.

Джоанна улыбнулась. Ей хотелось дотронуться до него, но она этого не сделала.

– Как бы то ни было, – сказала она, – мы находимся здесь, чтобы показать вам замок. Здесь есть тысячи вещей, которые стоит увидеть, и каждая из них гораздо интереснее, чем моя психика.

– Вы недооцениваете себя, – произнес Алекс.

Другая группа беспечных туристов достигла их уголка. Джоанна стояла к ним спиной. Она повернулась взглянуть на них, используя это как предлог, чтобы на несколько секунд избежать изучающего взгляда Алекса. Эти секунды были необходимы ей, чтобы вновь обрести уверенность в себе. Но от того, что она увидела, у нее перехватило дыхание.

Человек без правой руки.

На расстоянии двадцати футов.

Идущий в ее сторону.

Он был впереди подходящей группы, улыбающийся, отечески добродушный кореец со слегка морщинистым лицом и подернутыми сединой волосами. Он был одет в отутюженные широкие брюки со стрелками, белую рубашку, синий галстук и голубой свитер, правый рукав которого был на несколько дюймов закатан вверх. Его рука была изуродована у запястья: там, где должна быть кисть, была только гладкая шишкообразная розоватая культя.

– С вами все в порядке? – спросил Алекс, очевидно ощутив внезапное напряжение, возникшее в ней.

Она потеряла дар речи.

Однорукий человек приближался.

Теперь их разделяли пятнадцать футов.

Джоанна почувствовала сильный запах антисептиков. Медицинский спирт. Лизоль. Резкий запах хозяйственного мыла.

«Это смешно, – сказала она себе, – ты не можешь чувствовать запах антисептиков. Здесь не может быть такого запаха. Все это бред. В замке Нийо тебе нечего бояться».

Лизоль.

Медицинский спирт.

«Бояться нечего. Этот однорукий кореец – посторонний человек, всего лишь щуплый старичок, который вряд ли способен нанести кому-либо вред. Возьми себя в руки. Ну же, ради бога, взглянешь еще разок на него?»

– Джоанна? Что случилось? Что происходит? – спросил Алекс, касаясь ее плеча.

Казалось, кореец двигался медленно и методично, с неумолимой однозначностью существа из ночного кошмара. Джоанна почувствовала себя загнанной в ловушку той же самой не по-земному давящей тяжести, в том же самом потоке вязкого времени.

Ее язык как бы распух, горло пересохло, во рту появился противный металлический привкус и вкус крови, что было, без сомнения, тоже плодом воображения, таким же, как и вонь антисептиков, но для нее это выглядело как реальность. В любой момент Джоанна могла начать непроизвольно задыхаться. Захлебываясь, она хватала ртом воздух.

Лизоль.

Медицинский спирт.

Она моргнула, и взмах ее ресниц, как по волшебству, еще больше изменил действительность: теперь розовая культя корейца оканчивалась механической рукой. Не веря, Джоанна услышала жужжание наблюдающей системы, заскользили смазанные поршни, включились механизмы, и пальцы раскрылись из сжатого кулака.

Нет. Это тоже был бред.

Когда кореец был менее чем в трех ярдах от нее, он поднял руку и сделал указующий жест кистью, которой не было. Разумом Джоанна понимала, что его интересовала только фреска, которую они с Алексом рассматривали, но на более примитивном, чувственно-эмоциональном уровне она отреагировала с уверенностью, что он указывал на нее, подбираясь к ней, несомненно, с недобрым намерением.

Из глубины ее души в памяти возник пугающий звук: скрежещущий, пронзительный, леденящий голос, полный отравы и ненависти. Голос был такой же знакомый, как боль и ужас. Она хотела закричать. Несмотря на то что человек в ночном кошмаре, безликий человек со стальными пальцами, никогда не говорил с нею во сне, она поняла, что это был его голос. Более того, внезапно она осознала, что хотя во сне и не слышала его говорящим, но точно слышала его наяву. Как-то… где-то… когда-то… Слова, которые вспомнились сейчас, не были вымышленными или взятыми из самых худших ее снов. Они всплыли из воспоминаний давно забытых времени и места, которые были такой же частью ее прошлого, как и вчера. Сдержанный голос говорил: «Еще стежок, милая деточка. Еще стежок». Звук становился громче: теперь голос громыхал с чудовищной силой. Она одна могла слышать его, остальной мир был глух к звукам этого голоса. Слова взрывались внутри ее: «Еще стежок, еще стежок, еще стежок». Казалось, ее голова не выдержит и взорвется вместе с ними.

Кореец остановился в двух шагах от нее.

Лизоль.

Медицинский спирт.

«Еще стежок, милая деточка».

Джоанна побежала. Она закричала, как раненое животное, и бросилась прочь от изумленного корейца, натолкнулась на Алекса Хантера, совершенно не понимая, кто он, стрелой промчалась мимо него, ее каблуки шумно стучали по деревянному полу. Она спешила в следующий зал, желая закричать, но, потеряв дар речи, бежала, не оглядываясь, уверенная, что кореец гонится за ней; бежала мимо ослепительных произведений искусства мастера XVII века Кано Танью и его учеников; летела между поразительно красивыми деревянными скульптурами, знаменитыми своей тонкой работой; и все это время она судорожно глотала воздух, который, как густая пыль, забивал ее легкие. Она бежала мимо покрытых богатой резьбой окон, мимо инкрустированных раздвижных дверей; под позолоченными потолками ее шаги отдавались гулким эхом; бежала мимо удивленных служителей, которые окликали ее, и наконец вбежала через выход в холодный ноябрьский воздух. Она начала пересекать двор замка, как вдруг услышала знакомый голос, зовущий ее по имени. Ошеломленная, Джоанна остановилась посреди сада замка Нийо и дрожала, дрожала, дрожала.
Глава 10


Алекс отвел Джоанну к садовой скамейке и сам сел около нее. Ее глаза были открыты неестественно широко, а лицо было бледным и заострившимся. Он держал ее руку; пальцы были такими холодными и белыми, как мел, что, казалось, в них совсем не было ни крови, ни жизни. Но Джоанна не была расслабленной или оцепеневшей. Она так сильно сжала его руку, что ногти впились ему в кожу. Тем не менее он ничего не сказал на это из страха, что она убежит. Что бы с ней ни произошло, сейчас она нуждалась в человеческом сочувствии, и Алексу хотелось успокоить ее.

– Может вас отвезти в больницу?

– Нет. Все прошло. Мне уже хорошо.

– Скажите мне, что вы хотите?

– Только еще немножко посидеть здесь.

Близко склонясь, некоторое время он внимательно смотрел на нее и решил, что она говорит правду: она чувствовала себя лучше. Она выглядела больной, но ее щеки постепенно приобретали свой естественный цвет.

– Джоанна, что произошло?

Ее нижняя губа дрожала, как подвешенная капля воды, готовая сорваться, влекомая силой тяжести. Крупные слезы заблестели в уголках глаз.

– Э-эй. Ну вот, – нежно произнес Алекс.

– Алекс, извините меня.

– За что?

– Извините, что я выглядела такой дурой перед вами.

– Тс-с.

– Для меня было так важно… так важно, чтобы вы обо мне хорошо подумали, а теперь…

– Не говорите глупостей. Вы не дура. Ни в коем разе. Я знаю, кто вы: вы красивая, талантливая и очень интеллигентная женщина, самая загадочная женщина, которую я только встречал бог знает за сколько лет. И если бы я думал о вас как-либо иначе, то я должен быть дураком.

Джоанна слушала с очевидной надеждой и сомнением, даже не пытаясь вытереть слезы. Алексу захотелось поцеловать ее красные, припухшие веки. Она сказала:

– Вы действительно думаете так, как говорите?

Алекс пальцем смахнул с ее лица одинокую слезинку.

– Должен ли я напомнить, что мы договорились быть предельно честными друг с другом? В конце концов, это была ваша идея. – Он вздохнул, притворяясь сердитым. – Разумеется, мне пришлось взвешивать каждое слово.

– Но я же убежала оттуда…

– Уверен, на то были причины.

– Я не так уверена, как вы, но я рада, что вы не считаете меня дурочкой. – Она вздохнула и свободной рукой вытерла глаза.

Алекс был тронут детской хрупкостью, которая лежала под маской самоуверенности, которую она надела с самого начала их знакомства.

Она ослабила держащую его руку, но лишь настолько, чтобы ногти не впивались в кожу до крови.

– Извините, я вела себя, как сумасшедшая.

– Неправда, – сказал Алекс терпеливо, – вы вели себя, как будто увидели самый большой ужас вашей жизни.

Джоанна удивилась:

– Откуда вы знаете?

– Я детектив.

– Все точно так и было. Я очень испугалась.

– Чего? – спросил Алекс.

– Корейца.

– Не понимаю.

– Человека с одной рукой.

– Он был кореец?

– Думаю, да.

– Вы его знаете?

– Никогда раньше не видела.

– Тогда почему? Он что-нибудь вам сказал?

– Нет, – ответила Джоанна, – то, что случилось, было… он напомнил мне нечто ужасное… и я очень испугалась.

Ее рука снова сильно сжала его руку.

– Может, вы поделитесь со мной?

Она рассказала ему о ночном кошмаре.

– Вы видите его каждую ночь? – спросил Алекс.

– Да, сколько себя помню.

– И когда вы были ребенком?

– Думаю… нет… тогда нет…

– А точно, как давно вы его видите?

– Семь… может быть, восемь или десять лет.

– Любопытная частота, – сказал Алекс. – Каждую ночь. Это же невыносимо должно истощить вас. Фактически сам сон ничего особенного не представляет. Я видел и хуже.

– Я знаю, – сказала Джоанна, – все видели хуже. Когда я пытаюсь описать этот кошмар, он, конечно, не звучит так пугающе и ужасающе. Но ночью… Я чувствую, как будто умираю. Нет таких слов, которые могли бы передать весь ужас того, через что я прохожу и чего мне это стоит.

Алекс почувствовал ее напряжение, будто бы она заставляла себя забыть ночное испытание. Она закусила губу и некоторое время беззвучно смотрела на мрачные серо-черные облака, гонимые ветром с востока на запад через город. Когда она наконец снова посмотрела на Алекса, ее глаза горели.

– Годы назад, просыпаясь от кошмара, я обычно была так испугана, что у меня начиналась рвота. Я физически была больна от этого страха, до истерик. С тех пор я узнала, что люди действительно могут быть напуганы до смерти. Я была близка к этому, ближе, чем хотелось бы думать. Теперь я редко реагирую так сильно. Хотя все чаще не могу снова заснуть. По крайней мере, сразу. Механическая рука, игла… это все заставляет меня чувствовать… гнусно… больной душой.

Теперь Алекс держал ее руку в своих, наполняя теплом замерзшие пальцы.

– Вы кому-нибудь еще рассказывали об этом сне?

– Только Марико… и вот теперь вам.

– Я имею в виду доктора.

– Психиатра?

– Знаете, это могло бы помочь.

– Он попытался бы освободить меня от этого сна, ища причину его, – ответила напряженно Джоанна.

– И что же в этом плохого?

– Я не хочу знать эту причину.

– Если это поможет выздоровлению…

– Я не хочу знать.

– Ладно. Но почему нет?

– Это убьет меня.

– Как? – спросил Алекс.

– Я не могу объяснить… но я чувствую это.

– Это нелогично, Джоанна.

Она не ответила.

– Хорошо, – сказал Алекс. – Забудьте о психиатре. Что, вы сами полагаете, может быть причиной этого кошмара?

– Ни малейшего предположения.

– Вы, должно быть, многое передумали за эти годы, – сказал он.

– Да, немало, – уныло ответила Джоанна.

– И? Ни одной идеи?

– Алекс, я устала. И еще растеряна. Можно, мы больше не будем говорить об этом?

– Ладно.

Она по-птичьи склонила голову набок:

– Вы действительно так легко отступитесь?

– Какое право я имею спрашивать?

Джоанна слабо улыбнулась. С тех пор как они присели на скамейку, это была ее первая улыбка, и давалась она ей нелегко.

– Разве неумолимый и любопытный частный детектив не должен усилить напор в такой момент, как сейчас?

Несмотря на то, что вопрос Джоанны прозвучал с юмором, Алекс почувствовал страх, что подошел слишком близко к ее тайне. Он ответил:

– Здесь я не как частный детектив и не допрашиваю вас. Я всего лишь друг, который предоставит вам плечо, если захотите поплакаться на нем. – Говоря так, он почувствовал укол совести, потому что в действительности он вел расследование: он звонил в Чикаго и заказал дело Шелгрин.

– Может, пойдем на улицу и возьмем такси? – спросила Джоанна. – Сегодня я не обещаю вам больше достопримечательностей.

– Конечно.

Алекс встал, помог ей подняться. Она оперлась на его руку, когда они пересекали дворцовый сад по направлению к Карк-Мон – украшенным внутренним воротам.

Над их головами в угрюмом небе, пронзительно крича, кружились две большие птицы, опускаясь и снова взмывая ввысь.

Алекс, желающий продолжить разговор, но уступающий ее молчанию, был удивлен, когда она внезапно снова начала говорить о кошмаре. Очевидно, какая-то частичка ее души хотела, чтобы он настойчиво расспрашивал ее, это стало бы для нее предлогом рассказать ему больше.

– Очень долгое время, – рассказывала Джоанна на ходу, – я считала, что это был символический сон в лучших традициях Фрейда. Я думала, что механическая рука и шприц для подкожных инъекций были не тем, чем казались, а представляли другие явления. Я пришла к выводу, что этот кошмар был символическим отражением реального события и это событие было настолько травматическим, что я не могла постигнуть его без иносказаний, даже во сне. Но… – Она запнулась, на нескольких последних словах ее голос задрожал и стал слабнуть.

– Продолжайте, – заботливо сказал Алекс.

– Несколько минут назад, в замке, когда я увидела однорукого человека… ну, который так испугал меня, я впервые осознала, что этот сон не символ, это память, которая приходит ко мне во сне, точный, полностью реалистический кусочек памяти.

Они миновали Карк-Мон. Поблизости не было других туристов. Алекс остановил Джоанну между внутренними и внешними воротами замка. Даже прохладный бриз не освежил цвет ее щек: она была белолицая, как напудренная гейша.

– Так вы говорите, что где-то в вашем прошлом на самом деле был человек с механической рукой?

Джоанна кивнула.

– И для каких-то целей, которых вы не понимаете, он применял к вам шприц для подкожных инъекций?

– Да. Положительно так. – Она тяжело вздохнула. – Когда я увидела того корейца, что-то оборвалось во мне. Я вспомнила голос того человека из сна. Он снова и снова говорил: «Еще стежок, еще стежок».

Предчувствие близкой развязки забилось в груди Алекса.

– Но вы не знаете, кто он был?

– Или где, или когда, или почему, – с несчастным видом произнесла Джоанна. – Я страдаю амнезией. Но, клянусь богом, это было. Я не сумасшедшая. Это было. И это… что-то было сделано со мной против моей воли… что-то я не… не могу вспомнить.

– Попытайтесь.

Она говорила шепотом, как будто боялась, что существо из ночного кошмара могло услышать ее.

– Этот человек нанес мне вред… что-то сделал со мной, что было… это звучит мелодраматично, но я чувствую это… что-то такое же плохое, как смерть, может, в каком-то смысле хуже, чем смерть.

Ее голос наэлектризовал Алекса; каждый шипящий согласный звук, как поток, врывался в маленький промежуток между двумя арками. На ее лице, хорошеньком, но потерянном, отразились следы ужаса, который он никак не мог понять до конца.

Джоанна затрепетала.

Алекс тоже.

С милой робостью она сделала шаг к нему. Инстинктивно Алекс раскрыл объятия, и она прижалась к нему. Он обнял ее.

– Это звучит странно, – сказала она, – я знаю, это звучит совершенно невозможно. Человек с механической рукой, как злодей из книжки комиксов. Но я клянусь, Алекс…

– Я верю вам, – сказал он.

Все еще в его объятиях, Джоанна взглянула снизу вверх:

– Правда?

Внимательно глядя на нее, он произнес:

– Да, правда, мисс Шелгрин.

– Кто?

– Лиза Шелгрин.

В замешательстве она отступила от него на шаг.

Он подождал, наблюдая.

– Алекс, я не понимаю.

Он ничего не сказал.

– Кто это Лиза Шелгрин?

– Полагаю, что вы честно не знаете.

– Вы собираетесь сказать мне?

– Вы – Лиза Шелгрин, – сказал Алекс.

Он хотел поймать мимолетное выражение, которое выдало бы ее, тот взгляд заговорщика, загнанного в угол, или, возможно, выражение вины, спрятанное в складочках уголков ее милого рта. Но даже когда он искал эти знаки, он уже потерял свою убежденность, что найдет их. Джоанна совершенно сбивала его с толку. Если она и была потерявшейся Лизой Шелгрин – а теперь Алекс был уверен, что никем иным она и не могла быть, – значит, вся память ее настоящей личности случайно или намеренно была стерта.

– Лиза Шелгрин, – сказала она изумленно, – я?

– Вы, – ответил Алекс, но на этот раз без обвинительного тона.

Она медленно покачала головой:

– Не понимаю.

– Я тоже, – сказал он.

– Это шутка?

– Это не шутка, Джоанна. Это долгая история. Слишком долгая для меня, чтобы рассказывать ее, стоя здесь на холоде.
Глава 11


На пути обратно в «Лунный свет» Джоанна забилась в уголок заднего сиденья такси, в то время как Алекс рассказывал ей, кем, по его мнению, она была. Ее лицо оставалось бледным, темные глаза были настороженны. Нельзя было определить, как его слова воздействуют на нее.

На переднем сиденье рядом с шофером стоял транзисторный приемник, который и занимал его внимание. Водитель подпевал какому-то японскому шлягеру, который передавали по радио, достаточно громко, чтобы было слышно, но не так, чтобы беспокоить своих пассажиров. Он не умел говорить по-английски. Алекс убедился в этом, прежде чем приступить к истории, которую он должен был рассказать Джоанне.

– Не знаю, откуда начать, – сказал Алекс, – думаю, с самого начала. Нашим главным действующим лицом в этом странном повествовании будет Томас Морли Шелгрин. Он сенатор от штата Иллинойс уже почти четырнадцать лет. До этого он был два… нет, один срок в палате представителей. Это человек, придерживающийся умеренных взглядов, не консерватор, не либерал, хотя у него есть тенденция к либерализму в социальных вопросах и сдвиг вправо в области обороны и внешней политики. Около четырех лет назад он выступил одним из организаторов резолюции Кеннеди – Шелгрина, которая привела к большим перестановкам в сенате. По моим сведениям, его неплохо принимают в Вашингтоне, в основном потому, что он заработал себе репутацию надежного игрока законодательной команды. И хотя я никогда не был у него, я слышал, что он один из лучших устроителей приемов в столице, а это также поддерживает его авторитет на высоком уровне. В Вашингтоне много бездельников, которых интересуют только вечеринки. Они ценят человека за то, что он знает, как устроить стол и налить виски. Очевидно, Том Шелгрин тоже удовлетворяет их складу. Должна же быть какая-нибудь причина, что они обеспечивают ему постоянно растущее число голосов. Уверен, что никогда не видел более тонкого политика, и искренне надеюсь, что никогда не увижу! Он знает, как обращаться с избирателями, как собрать их вместе, как будто они – животные; черных, белых и коричневых, католиков и протестантов, евреев и атеистов, молодых и старых, правых и левых, никто не спасется от него. Из пяти выборных кампаний он проиграл только одну – самую первую. Шелгрин – очень импозантный мужчина: высокий, стройный, с хорошо поставленным голосом актера. Когда ему было чуть больше тридцати, его волосы слегка поседели, и фактически все его оппоненты приписывали его успех тому факту, что он действительно выглядит как сенатор. Это звучит несколько цинично и, конечно, упрощенно, но, я полагаю, в этом есть и доля истины. – Он остановился и подождал ответа Джоанны.

Единственное, что она произнесла, было:

– Продолжайте.

– Вы все еще не можете определить ему место в вашей жизни?

– Я никогда не встречалась с ним.

– Я думаю, вы знаете его так же хорошо или даже лучше, чем кто бы то ни было.

– Вы ошибаетесь.

Водитель такси попытался проскочить на меняющийся свет светофора, но потом решил не рисковать и нажал на тормоза. Когда машина остановилась, он взглянул на Алекса и, виновато улыбаясь, извинился.

Алекс опять повернулся к Джоанне:

– Возможно, я привел недостаточно деталей для того, чтобы освежить вашу память. Позвольте мне еще рассказать о Томасе Шелгрине.

– Смело продолжайте. Я хочу знать, к чему вы ведете, – сказала Джоанна. – Но я еще раз повторяю, у меня нет никаких воспоминаний, связанных с этим человеком, чтобы освежать их.

– Когда Шелгрину было двенадцать или тринадцать лет, его отец умер. Его семья имела достаток ниже среднего уровня, а оставшись без кормильца, совсем впала в откровенную бедность. Тому Шелгрину с трудом удалось окончить колледж и получить степень управляющего производством. Вскоре по окончании, когда ему было около двадцати, он завербовался в армию и в первых же рядах войск Объединенных Наций был заброшен в Корею. Это был август 1950-го. Где-то в сентябре, после захвата Иншона, он был схвачен корейскими коммунистами. Вы знаете что-нибудь о Корейской войне?

– Только то, что она была.

– Одним из самых любопытных и волнующих аспектов было то, как вели себя американские военнопленные. Во время обеих мировых войн все наши солдаты, попавшие в плен, упорно продолжали вести борьбу. Их было трудно содержать в заключении: они устраивали заговоры, сопротивлялись, разрабатывали побеги. В Корее все было по-другому. С помощью жестоких физических расправ и тонко разработанных идеологических методик, а может, свою роль сыграл и продолжительный психологический стресс, как бы то ни было, но коммунистам удалось сломить дух наших солдат. Немногие пытались бежать, а тех, кому действительно удалось спастись, можно пересчитать по пальцам. Шелгрин был одним из немногих, кто отказался от покорности и сотрудничества. Через семь или восемь месяцев после заключения ему удалось бежать из концентрационного лагеря и чудом добраться до войск ООН. Позже он написал имевшую большой успех книгу о своих военных приключениях. Весь этот жизненный опыт дал ему приличный политический капитал, очень пригодившийся несколькими годами позже. Шелгрин был героем войны во времена, когда это что-нибудь да значило, и он использовал это для завоевания каждого поистине бесценного голоса.

– Я никогда не слышала о нем, – сказала Джоанна.

Когда такси пробиралось по запруженной машинами улице Хорикава, Алекс сказал:

– Немного терпения. Эта история становится значительно более интересной и имеющей отношение к делу. Когда Шелгрин демобилизовался, он женился и стал отцом. Пока он был в плену, его мать умерла, и молодой Том получил небольшое наследство: что-то около 30 000 долларов, что по тем временам было более чем скромно. Он сложил эти деньги вместе со своими сбережениями и тем, что удалось занять – его репутация героя войны помогала ему договариваться и с банкирами, – и приобрел лицензию на торговлю «Фольксвагенами», построил автосалон и огромный гараж. Через пару лет дело Тома расширилось, он стал продавать «Рено», «Триумфы» и «Ягуары», затем так же успешно стал заниматься и другими видами бизнеса, и к концу 50-х Шелгрин был богатейшим человеком. Он занимался благотворительностью, и в своих кругах прослыл филантропом и наконец, в 1958 году выдвинул свою кандидатуру в качестве конгрессмена. Как я уже сказал, в тот первый раз он проиграл, но в 60-м вернулся и победил. В 62-м он был перевыбран и в 64-м избран в сенат, и с тех пор он на этом посту и поныне.

Джоанна прервала его:

– Повторите имя, которым вы назвали меня?

– Лиза Шелгрин.

– Да. И какое отношение она имеет ко всему этому?

– Она была единственным ребенком Томаса Шелгрина.

Джоанна широко открыла глаза и уставилась на него, будто ожидая, что он рассмеется, но он даже не улыбнулся, и она с чувством неловкости поерзала на сиденье. И снова Алекс не почувствовал лжи в ее ответе. Она была удивлена.

– Вы хотите сказать, что я дочь этого человека?

– Да. По крайней мере, я верю: девять шансов из десяти, что это так.

– Невозможно.

– Но откуда вы знаете…

– Я знаю, чья я дочь.

– Или вам кажется, что вы знаете.

– Моими родителями были Роберт и Элизабет Ранд.

– И они умерли в результате несчастного случая возле Брайтона.

– Да. Много лет тому назад.

– И у вас нет живых родственников.

– Вы что думаете, я говорю неправду?

Водитель уловил в ее голосе нотки враждебности. Он бросил на них взгляд в зеркальце заднего обзора, а затем стал смотреть прямо вперед, из вежливости напевая вместе с радио чуть громче, чтобы не подслушать, даже если он и не знал языка.

– Джоанна, вы воспринимаете все в штыки.

– С чего вы взяли?

– У вас нет причины сердиться на меня.

– А я и не сержусь, – резко произнесла Джоанна.

– По вашему тону этого не скажешь.

Она не ответила.

– И вы боитесь того, к чему я все это веду, – добавил Алекс.

– Это смешно. И вы не ответили на мой вопрос: вы думаете, что я говорю неправду?

– Нет, я не могу обвинить вас в этом. Я только…

– Тогда в чем вы обвиняете меня?

– Ни в чем, Джоанна, если вы…

– А я чувствую себя так, как будто вы обвиняете меня.

– Извините, я не хотел произвести на вас такое впечатление. Но вы реагируете так, как будто я сказал, что вы виноваты в каком-либо преступлении. Я совершенно в это не верю. На самом деле я думаю, что другие люди повинны в преступных действиях по отношению к вам. По-моему, вы – жертва.

– Жертва чего?

– Я не знаю.

– Кого?

– Я не знаю.

– Господи, да что же это! – закричала Джоанна, выйдя из себя, и, кажется, при этом она поняла всю неловкость своего поведения. Через боковое окно автомобиля она стала смотреть на проходящие по улице Шийо машины и мотоциклы, а когда снова повернулась к Алексу, уже держала себя в руках: – Это невозможно. Но, как бы то ни было, вы меня заинтриговали. Я должна знать, как вы пришли к столь странному выводу.

Алекс продолжал как ни в чем не бывало:

– Однажды ночью в июле 1972 года, летом, когда Лиза Шелгрин окончила первый курс Джорджтаунского университета, она исчезла с виллы ее отца на Ямайке, где находилась на каникулах. Кто-то проник в ее спальню через незапертое окно. И хотя повсюду были видны следы борьбы и пятна крови на постельном белье и на подоконнике, никто в доме не слышал ее криков. Стало ясно, что ее похитили, но никакого требования выкупа не было. Полиция считала, что она была похищена и убита. Сексуальный маньяк, решили они. С другой стороны, они не смогли найти ее тело, поэтому и не могли утверждать, что она мертва. По крайней мере, не сразу до того, как они провели тщательнейшее расследование. Имея дело с сенатором США, власти Ямайки делали все возможное, чтобы найти девушку. Через три недели Шелгрин потерял всякое доверие к полиции острова. Будучи сам из окрестностей Чикаго и по рекомендации одного из его друзей, кто пользовался услугами моей компании, Шелгрин попросил меня вылететь на Ямайку на поиски Лизы. Мои люди работали по этому делу в течение десяти месяцев, пока Шелгрин не сдался. Мои самые лучшие восемь или девять человек отдавали все время и силы, как и местные полицейские, чтобы выяснить на месте все, что можно. Для сенатора это было недешево, но он не скупился. В этом ему надо отдать должное. Он очень волновался о своей дочери. Но дело не продвигалось ни на йоту, задействуй мы хоть десять тысяч человек. Я имею в виду, что это дело было из нераскрываемых – идеальное преступление. Это было одно из двух крупных расследований, в которых мы потерпели полный провал, с тех пор как я взял дело в свои руки.

Такси повернуло за угол, «Лунный свет» находился за квартал впереди.

– Но почему вы думаете, что я – Лиза Шелгрин?

– У меня по крайней мере две дюжины причин на это. Например, вам столько же лет, что и ей, если бы она все еще была жива. Самое главное, вы – вылитая она, только десять лет спустя.

Насупившись, Джоанна произнесла:

– У вас есть ее фотография?

– Не со мной. Но я скоро получу ее.

Такси остановилось около тротуара перед «Прогулкой в лунном свете». Водитель выключил счетчик, открыл дверь и начал выходить.

– Когда у вас будет фотография, – сказала Джоанна, – мне бы очень хотелось увидеть ее. – Она протянула руку в почти царственном жесте, подразумевая, что Алекс возьмет ее. Когда он коснулся ее руки, Джоанна сказала: – Благодарю за чудесный обед. Надеюсь, он вам понравился так же, как и мне, и извините за испорченную прогулку по городу.

Алекс понял, что она прощается с ним, и произнес:

– Может быть, выпьем и…

– Не сейчас, Алекс. – Внезапно она отдалилась, как будто хотела и могла дать ему не более чем маленькую частичку своего внимания. – Я чувствую себя нехорошо.

Водитель открыл ее дверцу, и она начала выбираться из машины.

Алекс держал ее руку в своей до тех пор, пока она, остановившись, не оглянулась на него.

– Джоанна, нам надо много о чем поговорить.

– Нельзя ли сделать это в другой раз?

– А разве вам не интересно?

– Мне не настолько интересно, насколько я больна: подташнивает, голова болит… Должно быть, я что-то съела не то, а может, переволновалась.

– Хотите, пошлю за доктором?

– Нет, нет. Мне надо всего лишь прилечь.

– Когда мы сможем поговорить? – Он почувствовал, что их разделяет целый океан, чего не было всего минуту назад, и с каждой секундой этот океан становился все шире и глубже. – Сегодня? Между вашими выходами?

– Да, – сказала она рассеянно, – тогда и поговорим.

– Обещаете?

– Обещаю, – ответила она. – Ну, правда, Алекс, бедный шофер умрет от воспаления легких, если еще хоть чуть-чуть подержит дверцу. Сейчас, пожалуй, все пятнадцать градусов мороза.

Неохотно Алекс отпустил ее руку.

Когда Джоанна выходила из такси, порыв ледяного ветра ворвался внутрь и ударил Алекса в лицо.
Глава 12


Джоанна почувствовала опасность. Она вдруг поняла, что каждый ее шаг наблюдается и фиксируется.

Она заперла дверь в квартиру, прошла в спальню и также закрыла и эту дверь.

С минуту она стояла посреди комнаты, прислушиваясь, затем налила двойной коньяк из хрустального графина, быстро выпила, налила еще и поставила свой бокал на тумбочку.

В комнате было слишком жарко.

Душно. Как в тропиках.

У нее выступил пот.

Каждый глоток воздуха обжигал ей легкие.

Джоанна чуть приоткрыла окно, разделась, бросив одежду на пол, и, обнаженная, растянулась на шелковом покрывале. Она все еще чувствовала духоту. Ее пульс бился учащенно, кружилась голова. Появились легкие галлюцинации, ничего нового для нее: образы, которые стали частью других дней и ночей, когда у нее было подобное настроение, как сегодня. Казалось, потолок опускался между стенами, как в камере пыток в одном из старых фильмов о Тарзане. А матрац, который ей нравился за его жесткость, теперь размягчился от ее прикосновения, не в реальности, но в ее уме: он стал студенистым и обтекал ее, как живое амебовидное существо. Нет. Бред. Нечего бояться. Джоанна сжала зубы и попыталась внушить себе, что все эти ощущения ложны, но это было свыше ее сил.

Она закрыла глаза и немедленно открыла их, напуганная краткой обманчивой темнотой.

Ей было знакомо это особое состояние ума, эти ощущения, этот неясный страх. Такое случалось с ней каждый раз, когда она позволяла дружбе развиться в нечто большее, чем просто случайное знакомство, больше, чем обычное желание, – в особенную близость любви. Она хотела Алекса Хантера, но она не любила его. Нет еще. Она знала его еще недостаточно долго, чтобы почувствовать что-то большее, чем сильную симпатию. Но признаки этого уже появлялись, это вот-вот должно было случиться. И теперь события, люди, предметы, сам воздух требовали смертного приговора, будучи в сговоре с неумолимой жизненной силой, которая избрала ее своей единственной целью и будет давить на нее до тех пор, пока она не сломается и не уничтожит свою любовь; здесь включилась чудовищная энергия, вырвавшийся страх, который большую часть времени тихо дремал внутри ее, а теперь превратился в физическую силу, изгоняющую от нее всякую надежду. Джоанна знала, как все закончится. Побуждаемая дикой эмоциональной клаустрофобией, она порвет все отношения с Алексом, потому что это единственный путь, несущий ей облегчение от этого ужасного чувства.

Она никогда не увидится с Алексом Хантером снова.

Конечно, он придет в «Лунный свет». Сегодня. Может быть, и в другие вечера. Он будет высиживать представления от начала до конца. Как бы то ни было, пока он не уедет из Киото, она не будет между выходами общаться с публикой.

Он будет звонить, а она вешать трубку.

Если он придет к ней в гости, она не пустит его.

Если он будет писать ей, она будет выбрасывать письма, не читая.

Джоанна могла быть жестокой. В этом она имела достаточно практики с другими мужчинами.

Решение изгнать Алекса Хантера из своей жизни оказало на редкость благоприятное воздействие на нее. С незаметным сначала и быстро разрастающимся затем облегчением она почувствовала, как испаряется страх. В спальне стало значительно прохладнее. Влажный воздух стал менее гнетущим и более пригодным для дыхания. Потолок поднялся до своей прежней высоты, а матрац под ней снова стал жестким.
Глава 13


Отель «Киото» – самый крупный в городе гостиничный комплекс – в основном был выдержан в западном стиле. Телефоны в номере Алекса даже были снабжены автоответчиком, вспыхивающий индикатор которого настойчиво напоминал о сверхактивном американском образе жизни. Вернувшись с обеда с Джоанной Ранд, Алекс увидел мигающий красный огонек на телефоне в гостиной. Он сорвал трубку, включая автоответчик, уверенный, что это Джоанна позвонила ему, пока он добирался от «Лунного света» до отеля.

Но это была не Джоанна. Внизу его ждала транстихоокеанская каблограмма. По его просьбе посыльный принес ее наверх. Алекс обменялся с ним вежливыми приветствиями и поклонами, взял телеграмму, дал чаевые и опять раскланялся. Оставшись один, он сел за письменный стол в гостиной и распечатал конверт.
КУРЬЕР ПРИБЫВАЕТ ВАШ ОТЕЛЬ ПОЛДЕНЬ ПЯТНИЦУ ВАШЕМУ ВРЕМЕНИ ТЧК БЛЕЙКЕНШИП


Завтра к двенадцати часам у него будет дело Шелгрин, закрытое девять или более лет назад, а теперь определенно открывавшееся вновь. Кроме сотен донесений агентов и тщательно записанных расспросов, досье содержало несколько отличных фотографий Лизы, сделанных за несколько дней до ее исчезновения. Возможно, они смогут вывести Джоанну из ее жуткой разъединенности с собой.

Алекс стал думать о ней, какой она была совсем недавно, когда выходила из такси, и почему она внезапно так охладела к нему. Она могла бы быть Лизой Шелгрин. Но если так, то она не знает этого. В этом он был уверен, как в своем собственном имени. Однако она вела себя как женщина, у которой есть опасные тайны и прошлое, которое надо скрывать.

Он взглянул на часы – 4.30.

В 6.30 он отправится в свою ночную прогулку по шумному Гайонскому району в «Лунный свет» – поужинать и серьезно поговорить с Джоанной. Сейчас у него было немного времени неторопливо принять горячую ванну, так приятно контрастирующую с маленькими глоточками холодного пива.

Алекс пошел в узкую кладовую номера и достал из маленького дребезжащего холодильника ледяную бутылку пива «Асахи». На полпути в ванную, не доходя трех-четырех шагов, он остановился как вкопанный, почувствовав, что что-то было не так. Он огляделся вокруг, напряженный и недоумевающий. В его отсутствие горничная сложила в ровную стопку дешевые книги, журналы и газеты, которые до этого были свалены в кучу на туалетном столике, и перестелила постель. Шторы были открыты. Он оставил телевизор в футе от кровати, она же откатила его обратно в угол. Что еще? Он не заметил ничего необычного и тем более зловещего. Предчувствие, продолжавшее отдаваться в нем эхом, было скорее интуитивным. Это называют шестым чувством, нюхом на неприятности. Алекс испытывал такое ощущение и раньше и обычно не ошибался.

Он поставил «Асахи» на тумбочку и осторожно приблизился к ванной. Приложив левую руку к массивной незапертой двери, он прислушался и, ничего не услышав, рывком распахнул ее и быстро ступил внутрь. Искрящиеся лучи заходящего солнца лились в ванную комнату через покрытое морозными узорами окно под потолком. Ванная была наполнена мягким золотистым светом. Он был один.

В этот раз его шестое чувство подвело его. Ложная тревога. Алекс почувствовал себя немного глупо.

Он был взвинчен. И неудивительно. Несмотря на то что обед с Джоанной был восхитителен, прочие события этого дня, как огромные жернова, грубо терзали его нервы: ее сумасшедшее бегство от корейца в замке Нийо; ее описание того часто повторяющегося кошмара; этот зловеще-могущественный человек с механической рукой, играющий главную роль в ее забытом прошлом; выбивающее из колеи открытие, что именно у этой красивой одаренной женщины есть психические проблемы, возможно, более серьезные, чем она сама предполагает, и наконец, но не самое последнее из всего, его крепнущее убеждение, что необъяснимое исчезновение Лизы Джин Шелгрин было событием многоплановым, с далеко идущими причинами и следствиями, уходящими гораздо глубже, чем все, что он когда-либо раскрывал. Он имел право быть взвинченным.

Алекс снял рубашку и бросил ее в корзину для грязного белья, принес журнал и бутылку пива, положил их на низкий столик, который придвинул вплотную к ванне, включил воду, сделав ее горячей по своему усмотрению.

Вернувшись в спальню, он подошел к встроенному гардеробу, чтобы выбрать костюм на вечер. Дверца была приоткрыта. Когда Алекс отодвинул ее полностью, какой-то человек прыгнул на него из глубины гардеробной ниши. «Вор», – подумал Алекс. Это был невысокий коренастый мужчина. Мускулистый. Японец. И очень стремительный. Как только выбрался, он схватил, сколько смог, проволочных плечиков для одежды и ударил ими Алекса в лицо.

В панике Алекс подумал: «Мои глаза».

Но вешалки, как бы ужасающи они ни были, миновали его глаза и только поцарапали одну щеку, с грохотом посыпавшись вокруг него.

Рассчитывая на внезапность и замешательство, которое произведут вешалки, незнакомец тем временем попытался проскочить к двери спальни. Алекс схватил его за куртку и развернул к себе. Не удержавшись, они упали на край кровати, затем – на пол. Алекс был внизу. Первый удар пришелся ему по ребрам, затем второй – в то же место и третий – в солнечное сплетение. Алексу было неудобно работать кулаками, но в конце концов ему удалось сбросить этого человека.

Незнакомец отлетел к тумбочке, опрокинув ее. Не переставая ругаться по-японски, он с трудом поднялся на ноги.

Ошеломленный только на мгновение, все еще на полу, Алекс вовремя повернулся, чтобы схватить коренастого человека за ногу. Он сильно дернул, и незнакомец свалился, с шумом ударившись о пол, но при этом он успел ударить и попал Алексу как раз в локтевой сгиб. Алекс взвыл. Острая боль разлилась от локтя к запястью и плечу, на глазах выступили слезы.

Секундой позже японец был на ногах. Путь был свободен. Он направился через гостиную к маленькой прихожей номера.

Собрав все силы, Алекс кинулся за ним. В гостиной, увидев, что он не может помешать своему незваному гостю выбраться в коридор и там бесследно исчезнуть, Алекс схватил с декоративной подставки вазу и со злостью и точностью бросил ее в обидчика. Стекло разлетелось, ударившись о затылок вора. Тот споткнулся и осел на колени. Алекс ринулся мимо него, чтобы перекрыть единственный выход.

Оба они дышали так, будто только что пробежали стайерскую дистанцию. С полминуты их тяжелое дыхание наполняло комнату ритмичным громом.

Помотав головой и стряхнув осколки с широких плеч, японец встал. Пристально посмотрев на Алекса, он двинулся к нему, чтобы освободить дорогу.

– Не пытайся быть героем, – сказал он на ломаном, но вполне понятном английском.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Алекс.

– Прочь с дороги.

– Я спрашиваю тебя, что ты делаешь в моей комнате?

Незнакомец не ответил.

– Вор? – спросил Алекс. – Нет, я не думаю, что это так. По-моему, ты больше, чем просто дешевый воришка.

– А мне плевать, что ты думаешь. – Он терял терпение. Теперь его голос напоминал звериный рык: – Убирайся с дороги!

– Это связано с делом Шелгрин? Да?

– Убирайся ко всем чертям!

– Кто твой хозяин?

Незнакомец сжал свои ручищи в громадные кулаки и угрожающе продвинулся еще на один шаг.

Алекс отказался отойти в сторону.

Японец остановился и, помешкав с мгновение, вытащил из внутреннего кармана узкий нож с костяной рукояткой. Он нажал на кнопку на рукоятке, и быстрее, чем глаз мог увидеть, выскочило тонкое восьмидюймовое лезвие.

– Ну, а теперь ты уберешься?

Алекс облизнул губы. Во рту было сухо и стоял горький привкус. Пока он думал над альтернативными вариантами, а ни один из них не был привлекательным, его внимание делилось между угрюмыми маленькими глазками незнакомца и острием лезвия.

Почувствовав страх и нерешительность, вор помахал ножом и захихикал.

– Нет, – сказал Алекс, – я не сдамся так легко.

Усмешка погасла, незнакомец нахмурился:

– Мне приказали…

– Кто?

Вопрос был проигнорирован.

– Тебе бы лучше понять, что ты для меня не угроза, а так, раздражение, и ничего больше.

– Посмотрим.

– Если мне понадобится, я сломаю тебя.

– Как куклу, я полагаю.

– Да. Как куклу.

Алекс улыбнулся, но улыбка его была неуверенной. На первый взгляд этот человек с квадратной челюстью производил впечатление мягкотелого. Но при более тщательном рассмотрении Алекс понял, что под обманчивым слоем жира у него были железные мускулы. Так мог выглядеть начинающий сумист, до того как наберет нужную физическую массу.

– Мне не было приказано покончить с тобой, – сказал незнакомец, странно заменяя эвфемизмом слово «убить». – Фактически мне предписано не трогать тебя, даже если ты всунешься в мою работу. Понятно?

– Да. А как ты нашел такую работу? Очевидно, не через объявления в «Таймс»?

Японец тупо заморгал:

– Чего?

– Это была шутка.

– Это не шуточное дело, мистер Хантер.

– Приношу свои извинения.

– Вам будет безопаснее отступить назад.

– Да, но тогда как я смогу посмотреть себе в глаза утром?

– Я не хочу беспокоить моих хозяев, убив без разрешения.

– Это было бы ужасно, не так ли? – сказал Алекс, пытаясь выглядеть запуганным.

– Однако, если вы будете несговорчивым и у меня возникнет необходимость разрезать вас на куски…

– Я знаю, как ты уже сказал, тебя не интересует, что я думаю, а я думаю, что сейчас самое время отобрать эту штуковину, – сказал Алекс, указывая на нож.

Незнакомец приблизился к нему, подвижный, как танцор, несмотря на свою комплекцию. Алекс перехватил запястье его руки, державшей нож, но с удивительной ловкостью фокусника тот перекинул его из одной руки в другую и ударил. Холодное лезвие ровно и легко скользнуло по внутренней стороне левой руки Алекса, которая все еще неприятно ныла после полученного в спальне удара.

Человек отступил так же быстро, как и атаковал.

– Это всего лишь царапина, мистер Хантер.

Нож коснулся руки два раза. В этих местах было две раны: одна три дюйма длиной и другая – пять дюймов. Алекс уставился на них, как будто эти раны появились совершенно ниоткуда, чудом. Кровь обильно сочилась из неглубоких разрезов, стекала к кисти и капала с пальцев, но она не била струей: никакая крупная артерия или вена не были повреждены, и ее легко можно было остановить. Но что потрясло Алекса больше всего, это молниеносное движение ножа. Это случилось так быстро, что он все еще не начал чувствовать боль.

– Здесь не потребуется накладывать швы, – сказал незнакомец, – но если ты вынудишь меня применить нож еще раз, то я за себя не ручаюсь…

– Следующего раза не будет, – сказал Алекс. Ему трудно было признать поражение, но он не был дураком. – Ты превосходно владеешь ножом. Я ухожу с твоего пути.

– Мудро, – сказал человек, улыбаясь, как безобразный Будда. – Иди и сядь вон там, на тахту.

Алекс сделал, как ему было велено, бережно баюкая свою кровоточащую руку и лихорадочно обдумывая, что же такое выкинуть, чтобы победа оказалась на его стороне. Но, казалось, он ничего не мог поделать.

Взломщик оставался в прихожей, пока Алекс не сел, а затем вышел, прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, Алекс сразу же спрыгнул с тахты и бросился к телефону, стоявшему на письменном столе. Он вытащил пластиковую карточку из-под основания телефона, там были записаны номера наиболее важных служб. Он набрал номер службы безопасности отеля. Однако, пока были гудки, он изменил свое решение и повесил трубку, когда в ней раздался чей-то голос.

По привычке Алекс начал анализировать ситуацию, громко разговаривая сам с собой.

– Из службы безопасности позвонят в городскую полицию. А хочу ли я этого?

Он подошел к двери, запер ее и подпер тяжелым стулом с прямой спинкой.

– Это был не вор. Здесь не может быть и тени сомнения.

Алекс обнял себя раненой рукой так, что кровь стала впитываться в майку, вместо того чтобы капать на ковер.

– Он работает на того, кто знает, что Джоанна – это Лиза, и кого очень беспокоит, что я раскрою это.

Он вошел в ванную и закрыл краны – как раз вовремя – вода собиралась вот-вот политься через край. Алекс открыл пробку, чтобы спустить воду.

– Так что же он здесь делал? Обыскивал мои комнаты? Зачем? Может быть… да… письмо или дневник… может быть, записная книжка… ну, в общем, что-то, где я мог бы изложить свои подозрения. Да, так оно и было.

Ножевые раны начали сильно жечь и пульсировать. Алекс обхватил себя еще сильнее, пытаясь прекратить или уменьшить кровотечение, оказывая прямое давление на порезы. Весь перед его майки был темно-красным.

Он присел на край ванны. Капельки пота выступили в уголках глаз, мешая ему смотреть. Хотелось пить. Вытерев лоб полотенцем, он взял бутылку «Асахи» и выпил ее на треть.

– Так кто же хозяин человека с ножом? У него, должно быть, чертовски хорошие связи, международные связи. Может быть, у него даже есть свой человек в моей чикагской конторе. Как насчет этого? А? А как иначе ему удалось так быстро выйти на меня после моего разговора с Блейкеншипом?

Алекс бросил взгляд в ванную и увидел, что она наполовину пустая. Он включил холодную воду.

– Конечно, – продолжил он свои рассуждения, – более вероятно, что мой телефон прослушивается. И, возможно, за мной следят с тех пор, как я прибыл в Киото.

Оживившись, Алекс переместил руку и теперь держал ее у груди. И хотя раны продолжали еще сильно кровоточить, он решил, что они не настолько серьезны, чтобы обращаться к доктору. У него не было ни малейшего желания объяснять кому-либо их происхождение, за исключением Джоанны. Жжение становилось сильнее, как будто теперь его жалили две дюжины ос. Он подставил руку под холодную воду. Облегчение последовало незамедлительно. Так он сидел, размышляя, минуту или две.

В первый раз, увидев Джоанну Ранд в «Прогулке в лунном свете», Алекс заподозрил, что она и была Лизой Шелгрин и что она сама десять лет назад подстроила свое похищение на Ямайке. Он не мог вообразить, почему она хотела так сделать, но годы работы частным детективом научили, что часто люди совершают странные решительные действия по каким-то одним им понятным причинам. Они сходят с рельсов в поисках свободы или саморазрушения, хотя чаще всего их поступки объясняются отчаянной жаждой перемены, и им дела нет до того, ведет это к лучшему или худшему. Уже после короткого разговора с Джоанной Алекс понял, что она не из таких людей. Нелепо было предполагать, что она могла бы разработать свое собственное похищение и ввести в заблуждение всех лучших сыщиков Алекса, особенно если учесть, что в то время она была неопытной первокурсницей.

Он стал размышлять об амнезии, которая как объяснение была еще менее удовлетворительной, чем другие причины. Как человек, подверженный этому заболеванию, она могла бы забыть все детали большого отрезка своей жизни, но не стала бы придумывать и искренне верить в совершенно фальшивый набор воспоминаний, чтобы заполнить провал. А Джоанна как раз поступила так.

– О’кей, – громко сказал Алекс, – получается Джоанна обманывает неосознанно. Она не больна амнезией, по крайней мере, в ее классической форме. Итак, какие еще варианты остаются?

Алекс вытащил руку из-под холодной воды и увидел, что поток крови почти на треть ослаб. Он крепко завернул руку в мокрое полотенце. Наверняка со временем кровь просочится наружу, но как временная повязка полотенце вполне подходило.

Он прошел в гостиную, позвонил портье в вестибюль отеля и заказал пузырек со спиртовым натиранием, йод, коробку марлевых салфеток, бинт и рулончик пластыря.

– Если посыльный будет достаточно проворен, его ожидают особенно щедрые чаевые, – сказал Алекс.

На это портье ответил:

– Если с вами произошел несчастный случай, у нас есть доктор, который…

– Только небольшой порез. Я не нуждаюсь в докторе. Все, что мне нужно, это то, что я заказал.

Ожидая свой заказ, Алекс привел себя в порядок. В ванной он снял окровавленную майку, тщательно вытер грудь и причесал волосы.

Хотя раны продолжали жечь, сильнейшая жалящая боль уже превратилась в колющую, но вполне терпимую. Рука была твердой, даже слишком, как будто под взглядом горгоны Медузы плоть превратилась в камень.

В гостиной Алекс собрал самые большие куски разбитой вазы и выбросил их в корзину для бумаг. Он убрал от двери стул и поставил его на место.

Кровь начала проступать через полотенце, обернутое вокруг руки. Присев за письменный стол, он стал ждать посыльного, а комната медленно плыла вокруг него.

– Хорошо, – произнес Алекс, возобновляя диалог с собой, – если мы исключим ложную и настоящую амнезию, то остается только одно, ведь так? Промывание мозгов. Как бы безумно это ни звучало.

Третье объяснение было простое и такое же невероятное, однако Алекс верил в него. Люди, укравшие Лизу Джин Шелгрин, использовали современные средства промывания мозгов: наркотики, гипноз, перевоспитание на уровне подсознания и дюжину других методов психологической обработки. Они стерли ее память. Абсолютно дочиста. На самом деле Алекс не был уверен, что такое возможно, но он мог бы побиться об заклад, что это было так. За последние десять лет были получены действительно изумительные результаты в таких областях исследования, как психофармакология, биохимия, психохирургия, психология, которые прямо или косвенно внесли свой вклад в менее уважаемую, но не менее жарко обсуждаемую науку о контроле над человеческой психикой.

Алекс надеялся, что с Лизой было сделано что-нибудь менее ужасное. Если полное уничтожение памяти было в духе фашистских медиков, то похитители могли бы стереть только первоначальную личность, обитавшую в ее прелестном теле. Другими словами, вероятно, Лиза была похоронена в глубине Джоанны, отсутствующая, но не умершая. Если все это было правдой, Лизу можно было бы напрячь, воскресить и заставить вспомнить обстоятельства ее преждевременных похорон.

Другое дело, если похитители начинили ее памятью, полной ложных фактов. Они снабдили ее фальшивой личностью, а затем вернули на свободу, но уже в Японии.

– Но, ради всего святого, зачем? – вопрошал Алекс в пустой комнате.

Отдельные пылинки плавали в лучах бледного света, пронзающих замерзшее окно.

Алекс встал, нервно прошелся взад-вперед.

– И кто мог сделать такое с ней? – спросил он. – И почему они все еще ею интересуются? Какие ставки в этой игре? Насколько для них важно, чтобы настоящая личность, скрытая под личиной Джоанны Ранд, хранилась в секрете? Убьют ли они меня, если я докажу, кто она на самом деле? Убьют ли они ее, если ее убедит то, что я ей расскажу?

У него не было ответов на эти вопросы, но он знал, что неизбежно найдет их. Алекс не мог прекратить расследование этого дела, пока не будет знать о нем все. Его комнаты были обысканы, он был ранен ножом. Он должен был им за большее, чем просто небольшое унижение и боль.
Глава 14


На западе Киото постепенно, как тлеющие угольки, догорал последний свет дня. Под небом цвета глины город погружался в вечер.

На улицах Гайона было еще много людей. В барах, кафе, ресторанах, публичных домах начинался другой вечер – вечер бегства от реальности.

Отправляясь в «Прогулку в лунном свете», Алекс был безукоризненно одет. На нем были темно-серый костюм с подходящим жилетом, бледно-серая рубашка и зеленый галстук. На плечи было наброшено серое пальто. Он шел с видом туриста по вечерним улицам и, казалось, был восхищен виденным. На самом же деле Алекс уделял мало внимания архитектурным замысловатостям и жизни вокруг. Его ум был занят тем, что обычно казалось ему ребячеством, а теперь было нормальной реакцией на события двух последних часов: он пытался выяснить, есть ли за ним «хвост». Каждый раз, поворачивая за угол или останавливаясь у перехода, он старался бросить незаметный взгляд назад, как будто желая еще раз посмотреть на какой-нибудь вид Гайона и таким образом, не выдавая себя, изучить народ, идущий за ним. Его внимание привлекли трое мужчин, идущих поодиночке и вроде бы наблюдающих за ним. Они останавливались вместе с ним квартал за кварталом. Первый из них был толстый человек с глубоко посаженными глазами, огромными челюстями и жидкой бородкой. Однако его габариты делали его наименее вероятным из этих трех кандидатов: он был хорошо виден, а люди, работающие по этой части, почти всегда незаметны. Второй подозреваемый был сухощавый мужчина сорока лет, его лицо было узким, а кости выпирали. Третий был молодой человек не старше двадцати пяти лет, одетый в джинсы и желтую нейлоновую куртку. Когда он шел, то нервно попыхивал сигаретой. К тому времени как Алекс добрался до «Прогулки в лунном свете», он еще не был уверен, который из мужчин следил за ним, если вообще это кто-то делал, но он запомнил каждую черточку их лиц, чтобы потом проверить.

На входной двери в кафе было приколото объявление на японском и английском языках:
ИЗ-ЗА БОЛЕЗНИ ДЖОАННЫ РАНД ПРЕДСТАВЛЕНИЕ СЕГОДНЯ НЕ СОСТОИТСЯ.

ОРКЕСТР «ПРОГУЛКИ В ЛУННОМ СВЕТЕ» ИГРАЕТ ТАНЦЕВАЛЬНУЮ МУЗЫКУ.
Алекс сдал пальто гардеробщице и вошел в бар. Ресторан приносил хороший доход, но сегодня там было только шесть посетителей. Он сел в стороне – у закругляющегося конца стойки бара – и заказал «Старый Сантори». Когда бармен принес виски, Алекс сказал:

– Надеюсь, мисс Ранд не очень серьезно больна.

– Не очень, – с тяжелым акцентом ответил бармен по-английски, – только горло.

– Не будете ли вы так любезны подняться наверх и сказать ей, что ее спрашивает Алекс Хантер.

– Она слишком больна, чтобы принимать, – сказал бармен, кивая и улыбаясь в ответ.

– Я ее друг.

– Она слишком больна.

– Ей надо поговорить со мной, – настаивал Алекс.

– Больное горло.

– Я слышал. Но…

– Ей нельзя много говорить.

– У нас свидание.

– Извините.

Некоторое время все продолжалось в таком же духе, пока наконец бармен не сдался. Он подошел к кассовому аппарату и набрал номер по телефону рядом с ним. Во время разговора с Джоанной он несколько раз как-то украдкой взглянул на Алекса. Повесив трубку, он медленно вернулся, избегая взгляда Алекса:

– Извините.

– Что вы имеете в виду?

– Она говорит, что не может увидеться с вами.

– Вы, должно быть, ошиблись.

– Нет.

– Позвоните ей снова.

Помявшись, бармен произнес:

– Она говорит, что не знает никого по имени Алекс Хантер.

– Ну ничего себе!

Бармен ничего не ответил.

– Мы с Джоанной сегодня обедали вместе.

Бармен проигнорировал.

– Это было как раз сегодня в полдень! – сказал Алекс.

Нарисованная улыбка – и:

– Еще раз извините.

Один из посетителей окликнул бармена на другой конец стойки, и тот поспешил от Алекса с явным облегчением.

С минуту или две Алекс пристально разглядывал собственное отражение в голубом зеркале бара, а затем сказал ему:

– Что за чертовщина здесь происходит?
Глава 15


Когда Алекс спросил Марико Инамури, бармен устроил ему еще большее испытание, чем когда он хотел видеть Джоанну, но в конце концов смягчился и позвонил. Минутой позже она вышла сзади слева от Алекса из двери с надписью «Частное».

Марико была возраста Джоанны и очень хорошенькая. Ее густые черные волосы были заколоты булавками слоновой кости.

Алекс встал и поклонился ей.

Марико ответила на поклон.

Они представились друг другу, и Марико села на высокий табурет рядом с ним.

Снова сев, Алекс сказал:

– Марико-сан, я слышал о вас много хорошего.

– Я могу вернуть вам комплимент точно в тех же выражениях. – Ее английский был безупречен. У Марико не было ни малейшей трудности с произношением звука «л», которому нет эквивалента в ее родном языке и который обычно является величайшей трудностью для японцев, изучающих английский язык. – Что случилось с вашей рукой? – спросила она, указывая на шелковую перевязь.

– О, ничего серьезного, – ответил Алекс, – порез. Разбил стекло. Как Джоанна?

– У нее болит горло.

Алекс отпил виски и сказал:

– Извините, если я начну действовать, как типичный американец. Я не хочу показаться грубым и невоспитанным, но скажите, больное горло – это правда?

– Вы говорите такие странные вещи.

– Это не ответ.

– Вы хотите сказать, что я лгунья?

– Нет. Я не хотел вас обидеть, Марико-сан.

– Я не обиделась, Алекс-сан.

– Я только пытаюсь понять ситуацию.

– Я вам помогу, если смогу.

– Видите ли, я попросил бармена позвонить Джоанне и сказать ей, что я уже здесь. Нам с ней сегодня вечером надо поговорить о чем-то очень важном. Но она сказала бармену, что не знает никого по имени Алекс Хантер.

Марико вздохнула.

– Она так хорошо отзывалась о вас. Она была восторженна, прямо как девочка. Я начала надеяться, что в этот раз все будет по-другому.

– Что с ней случилось?

Глаза Марико затуманились, она отвела взгляд и стала задумчиво смотреть на полированную стойку перед ней. У японцев сильно развито чувство такта, сложная система социальных приличий и очень жесткий набор стандартов поведения в личных взаимоотношениях. Марико не испытывала особенного желания говорить о своей подруге, потому что иначе она поступила бы вопреки этим стандартам.

Надеясь убедить ее, что он не чужой человек и не относится к тем людям, от которых ей надо было защищать Джоанну, Алекс сказал:

– Я уже знаю о том нехорошем сне, который приходит к ней каждую ночь.

Марико была удивлена:

– Джоанна никогда и никому не рассказывала об этом, только мне.

– А теперь и мне.

Она взглянула на Алекса, и в ее глазах было уже больше теплоты, чем еще минуту назад. Однако, как он смог заметить, она все еще боролась со своим кодексом чести и поведения. Поколебавшись для приличия, она подозвала бармена и заказала «Старый Сантори» со льдом.

Алекс почувствовал, что во многом Марико была старомодной и консервативной женщиной. Он понял, что ей нелегко будет бороться с традиционным японским уважением к личной жизни других людей. В глубине души ему было приятно осознавать, что она, такая непохожая на многих ее современников, не была разъ-едена западной моралью и компьютерным веком. С ней надо было иметь терпение.

Когда принесли ее виски, Марико медленно отпила, постукивая кусочками льда в стакане, и наконец сказала:

– Если Джоанна рассказала вам о кошмаре, значит, она рассказала вам так много о себе, как вряд ли кому рассказывала.

– Она скрытна?

– Нет, не то. Она всего лишь не любит много говорить о себе.

– Скромная?

– И это тоже, но это не все. Это как будто… как будто она боится говорить о себе слишком много.

Алекс внимательно посмотрел на Марико.

– Боится? Что вы имеете в виду?

– Я не могу это объяснить. Но если я и знаю о ней что-то неизвестное вам, то это, вероятно, только то, что я заметила за шесть или семь лет работы у нее. Ничего особенно секретного.

Чувствуя, что Марико сдается, Алекс ждал: ей надо было дать немного времени – только чтобы решить, откуда начать рассказ.

Отпив еще глоток виски, она произнесла:

– То, как Джоанна повела себя с вами сегодня вечером… притворилась, что не знает вас… ну, так она поступает уже не в первый раз.

Это, кажется, на нее не похоже. Она до кончиков пальцев милейший, добрейший человек, какого вы когда-либо встречали. Однако, как только у нее возникают очень близкие отношения с мужчиной, как только она начинает влюбляться в него – или он в нее, – она убивает эти отношения. И в этом плане она никогда не бывает милой или нежной. В этом она всегда подлая. Как будто это не она, а совершенно другая женщина. Она обижает, мистер Хантер. Она разбивает сердца… в том числе и свое собственное.

– Я не понимаю, как это относится ко мне. В конце концов, я впервые увидел ее только четыре дня назад. У нас было всего лишь одно свидание – совершенно невинный обед.

Марико печально качнула головой.

– Она влюбилась в вас быстрее и, по-моему, намного серьезнее, чем когда бы то ни было в любого другого мужчину.

– Нет, насчет этого вы ошибаетесь.

– Как раз перед тем, как вы появились здесь, Джоанна была в ужасной депрессии, почти на грани самоубийства.

– Я этого не заметил.

– Видите ли, я хочу сказать, вы произвели на нее мгновенное впечатление. Джоанна всегда неделями или даже месяцами в плохом состоянии после того, как она порвет с кем-нибудь, кто ей был небезразличен, а с недавних пор это плохое состояние стало еще хуже. Вы же накануне вечером оживили ее.

– Если она действительно не переносит одинокую жизнь, так зачем же постоянно разрушает эти отношения? – спросил Алекс.

– Она никогда и не стала бы. Это выглядит, как будто ее заставляют.

– Заставляют? Кто?

– Это как будто она… одержима. Как будто в глубине ее прячется какая-то вторая Джоанна, внутренний демон, который и понуждает ее жить одинокой и быть несчастной.

– Она пыталась обратиться к психотерапевту?

Марико отрицательно покачала головой:

– Мой дядя очень хороший психотерапевт. Я все время ей настоятельно советую сходить к нему по поводу этого и того ночного кошмара, но она отказывается. Я постоянно беспокоюсь о ней. У меня на редкость миролюбивый нрав. Но когда ее депрессии становятся глубже и сильнее, это становится заразительным. Если бы я не нужна была ей и не заботилась о ней, как о своей собственной сестре, я бы давным-давно ушла. Ей необходимо делить свою жизнь с друзьями и партнером, любовником. Но она отталкивает любого, в какой-то степени даже меня. Последнюю пару месяцев она была более подавленной и более подавляла, чем обычно. Фактически она была настолько плоха, что я почти решилась выяснить, в чем дело, и тогда появились вы. Она не признается даже себе, что влюбилась в вас так внезапно и сильно, как будто это был единственный шанс победить тот внутренний голос и построить на этот раз нечто более прочное.

Алексу стало неуютно сидеть. Такой оборот разговора вызывал в нем чувство неловкости. Он поменял положение.

– Марико-сан, боюсь, вы склонны видеть в наших отношениях больше, чем там есть на самом деле.

– Джоанна не отшельница. Ей надо, чтобы кто-то был рядом.

– Я вам верю, но она не любит меня. Любовь не может прийти так быстро.

– Разве вы не верите в любовь с первого взгляда?

– Это выдумка поэтов, – ответил Алекс.

– А я думаю, такое может быть.

– Да? С вами уже случалось?

– Нет, но я надеюсь, что обязательно будет.

– Желаю удачи. По-моему, я не верю и в любовь вообще, а уж тем более в любовь с первого взгляда.

Его заявление явно поразило ее.

– Если вы не верите в любовь, – сказала Марико, – тогда как же вы назовете, когда мужчина и женщина…

– Я называю это похоть…

– Нет, не то.

– …и привязанность, взаимозависимость, а иногда – временное помешательство.

– И это все, что вам когда-либо приходилось чувствовать?

– Да, все, – сказал Алекс.

– Я не верю.

Он пожал плечами.

– Но это так.

– Любовь – единственное, от чего мы можем зависеть в этом мире.

– Любовь – это последнее, от чего стоит зависеть. Люди говорят, что любят, но все меняется. Единственные константы – это смерть и налоги.

– Но некоторые люди не работают, – сказала Марико, – следовательно, они не платят налоги. И есть много мудрых людей, которые верят в вечную жизнь.

Алекс открыл рот, чтобы возразить, но вместо этого усмехнулся:

– Догадываюсь, что вы прирожденный спорщик. Я лучше остановлюсь, пока недалеко зашел.

– Так как насчет Джоанны? – спросила Марико.

– А что насчет ее?

– Разве она вас совсем не интересует?

– Да, конечно, интересует.

– Но вы не верите в любовь.

– Джоанна мне очень нравится. Но что касается любви…

Марико взмахнула рукой, останавливая его.

– Подождите. Простите. Это грубо. Я ужасно невежлива. Вы не должны открывать мне так много себя. Я так дерзка. Пожалуйста, извините.

– Если бы я не хотел говорить, вы никакими мольбами не вытянули бы из меня ни единого слова, – произнес Алекс.

– Я только хотела, чтобы вы знали, что, не думая о том, что вы можете чувствовать к ней, Джоанна любит вас. Вот почему она так безжалостно отвергла вас сейчас – она боится, что это свершится. – Марико допила остатки виски и встала, чтобы уйти.

– Подождите, – сказал Алекс. – Мне надо увидеть ее.

Марико понимающе улыбнулась. Ему не хотелось рассказывать о Лизе Шелгрин, поэтому он предоставил ей думать все, что заблагорассудится.

– Это важно, – сказал он.

– Приходите завтра вечером, – сказала она. – Джоанна не может навсегда бросить работу.

– Не могли бы вы сейчас подняться наверх и постараться убедить ее встретиться со мной?

– О, что-то вы очень беспокоитесь о ней – для человека, не верящего в любовь.

– Марико-сан, так вы поговорите с ней?

– Это не поможет. Ей сейчас очень плохо. А когда она в таком настроении, она не будет слушать ни меня, ни кого другого. Еще день или два, пока депрессия не войдет в свои обычные рамки, она будет ненавидеть весь мир.

– Я завтра приду опять.

– Она будет отвратительна с вами.

– Я очарую ее, – вяло улыбнулся Алекс.

– О, и другие достойные мужчины сдавались.

– А я не буду.

Марико положила свою руку на его.

– Надеюсь, вы действительно не сдадитесь, – сказала она. – Если бы те, другие мужчины не сдались так легко, один из них, рано или поздно, мог бы пробиться к ней. Я все еще думаю, что у вас больше шансов, чем у кого бы то ни было. Вы и Джоанна во многом похожи. Вы оба приняли одиночество как образ жизни. Долгое время вы отчаянно хотели любить кого-нибудь, но ни один из вас не сумел встретить такое чувство, чтобы оно захватило. Цените ее, Алекс-сан, она нужна вам вся, так же как и вы ей.

Марико ушла, исчезнув за дверью с надписью «Частное». Некоторое время после ее ухода Алекс сидел, задумчиво разглядывая себя в голубом зеркале бара.
Глава 16


Алекс был удивлен и встревожен своей собственной реакцией на поведение Джоанны. Ему было трудно поддерживать свойственное ему спокойствие, и в действительности он поддерживал его только внешне. Внутри его бушевал пожар. Ему хотелось наказать кого-нибудь. Довольно неразумно, но ему очень хотелось запустить своим стаканом с виски в голубое зеркало бара. Он сдержался, но только потому, что такой поступок был бы признанием влияния Джоанны на него. А это было то влияние, от которого, как он думал, был свободен навсегда. Сейчас ему было нелегко признать существование ответного чувства к ней и еще нежелания думать об этом чувстве серьезно.

После ухода Марико Алекс слегка поужинал и ушел еще до того, как оркестр закончил играть свое первое отделение. «Нитка жемчуга» провожала его до улицы.

Солнце покинуло Киото. Город включил свое холодное электрическое освещение. С наступлением темноты температура резко упала. В свете, льющемся из окон, открытых дверей, неоновых реклам и проходящих автомобилей, лениво кружились густые хлопья снега, но они таяли, касаясь мостовой, от ледяной корочки которой отражался свет.

Алекс немного постоял около «Лунного света», осмотрелся вокруг, словно решая, куда теперь идти, и приметил одного из тех троих мужчин, которых он заподозрил в слежке за ним. Сухопарый, среднего возраста японец с узким лицом и выпирающими скулами ждал всего лишь в тридцати ярдах отсюда под неоновой вывеской ночного кафе «Отдыхающий дракон».

Воротник его пальто был поднят, плечи сутулились под порывами зимнего ветра. И хотя он пытался смешаться с искателями развлечений, которых в это время было еще много на улицах Гайона, его хитрое и какое-то крадущееся поведение делало его заметным. Алекс окрестил его Ловкачом. Неважно, как было его настоящее имя, это новое идеально подходило ему.

Улыбаясь и притворившись, что не замечает Ловкача, Алекс стал обдумывать, что делать дальше. Основных вариантов было два. Во-первых, он мог вполне без приключений дойти до отеля «Киото», вернуться в свой номер и лечь спать, все еще кипящий энергией, все еще запутанный в сетях несбывшихся планов и ничего не знающий о людях, стоящих за похищением Лизы Шелгрин. А во-вторых, он мог подурачиться, заставить Ловкача заняться изнурительной охотой и, возможно, поменяться с ним ролями.

Его живой, деятельный ум легко сделал свой выбор. Охота.

Беззаботно насвистывая, Алекс отправился пешком в глубь Гайонского квартала. Через пять минут, дважды свернув на другие улицы, он глянул назад и увидел Ловкача, следующего за ним в разумном отдалении.

Несмотря на начинающуюся метель, на улицах было почти так же многолюдно, как и в предзакатные часы. Иногда кажется, что ночная жизнь Киото слишком интенсивна для Японии, – вероятно, потому, что она сжата в меньшее количество часов, чем в Токио и большинстве западных городов. Ночные кафе открываются на исходе дня и обычно закрываются в 11.30. Полтора миллиона жителей Киото имеют провинциальную привычку ложиться спать до полуночи. По их режиму, половина ночи уже прошла, и те, кто еще не сделал свой выбор, где и чем заняться этой ночью, суетились в поисках решения.

Алекс был очарован Гайоном, представлявшим собой сложный лабиринт улиц, аллей, извилистых переулков и пешеходных дорожек, на которых вперемешку теснились кафе и бары, ремесленные лавочки и номера, спокойные постоялые дворы и рестораны, общественные бани и храмы, кинотеатры и старинные усыпальницы, закусочные и публичные дома и многое, многое другое. Улицы покрупнее были шумные, взбудораженные, сверкающие неоновым светом, который отражался и рассеивался на акрах стекла, хрома и пластика. Здесь оптовое приятие наихудших элементов западной культуры ясно давало понять, что это место – исключение для врожденного чувства прекрасного для японцев. Однако во многих аллеях и мощеных переулках процветал более привлекательный Гайон. Рядом с большими автомобильными магистралями существовали островки традиционной архитектуры. В них можно было найти здания, все еще служившие жилищем, так же как и особняки с измененными внутренностями, превращенные в дорогостоящие гостиницы, рестораны, бары, интимные кабаре. Все они обитали в выдержавших испытание временем зданиях из закаленного непогодой дерева и полированного камня с элементами бронзовой и железной работы.

Алекс шел этими боковыми улочками, обдумывая свои возможности поменяться ролями с Ловкачом.

Со своей стороны Ловкач тоже принял на себя маску туриста. Он сделал вид, что рассматривает витрины на расстоянии в полквартала от Алекса, и удивительно точно повторял все его движения.

В конце концов в поисках убежища от ветра Алекс вошел в какой-то бар и заказал саке. Как только он согрелся, ему пришла в голову мысль, от которой дрожь пробежала по спине: возможно, Ловкачу было дано разрешение убить, чего не было у взломщика. Может быть, я вожу его за нос, изобретаю способ одурачить его… а он тем временем ждет подходящего момента, чтобы убрать меня.

Но, как бы то ни было, теперь он не мог уйти в сторону, покинув Джоанну, даже если ставкой была его жизнь. Если люди, стоящие за Шелгрин – Ранд, почувствовали, что он уже знает слишком много, его единственной надеждой было узнать о них все до конца, а затем использовать эту информацию, либо чтобы сломить их, либо чтобы заключить с ними сделку. Кроме того, этим подонкам он был должен за то, что сделал с ним взломщик; он не сколотил бы большого состояния, если бы всем прощал.

Алекс выпил еще чашечку горячего саке.

Когда он вышел из бара, Ловкач, как тень среди теней, ждал его в двадцати ярдах.

На улицах стало еще меньше народу, чем до того, как он вошел в бар, но все-таки еще довольно много для Ловкача, чтобы рискнуть убить, если это было его целью. Японцы в основном не так безразлично относятся к преступлению, как большинство американцев. Они уважают традиции, стабильность, порядок и закон. Многие из них попытаются схватить человека, на людях совершающего убийство.

Алекс зашел в магазин, где продавались напитки, и купил бутылку «Авамори» – окинавского картофельного коньяка – нетерпкого и восхитительного на японский вкус и грубого и кислого по западным меркам. Но его не волновал букет этого напитка: в конце концов, он не собирался его пить.

Когда Алекс вышел из магазина, Ловкач стоял в полсотне футов севернее, у ювелирной витрины. Он не поднял глаза, но когда Алекс пошел в противоположную сторону, последовал за ним.

Надеясь найти место, где он смог бы остаться один на один с преследующим его человеком, на первом же перекрестке Алекс свернул в открытый только для пешеходов проулок.

Красота старинных зданий была немного подпорчена неоновыми вывесками: около дюжины из них светились в ночи. Все они были намного меньше, чем чудовищные вспыхивающие рекламные щиты повсюду в Гайоне. Хлопья снега кружились в тусклом свете старинных шарообразных уличных фонарей. Алекс прошел мимо погруженной в тусклый желтоватый свет усыпальницы, к которой прилепился бар, где любители упражнялись в старинных среднеазиатских храмовых танцах под аккомпанемент бубна и какого-то жутковато звучащего струнного инструмента. В этом квартале тоже было людно, но не так, как в проулке, который он только что покинул, хотя и достаточно, чтобы помешать убийству.

С Ловкачом на хвосте Алекс попытался исследовать другие закоулки этого лабиринта улиц. Он удалился от коммерческих кварталов в сторону жилых. Ловкач, ставший значительно заметнее в редеющей толпе, приотстал ярдов на тридцать. В конце концов Алекс свернул в переулок, где были расположены домики на одну семью и квартиры внаем. Улица была пустынна и тиха. Она освещалась только светом фонарей, висящих над входными дверями домов. Абажуры фонарей, сделанные из сложенной в гармошку бумаги, покачивались на ветру, и мрачные тени демонически метались вдоль мокрой от снега мостовой. Алекс поспешил к следующему проходу между домами, всмотрелся в него и ухмыльнулся: он нашел в точности то, что искал.

Перед ним был мощенный кирпичом проходной двор шести футов шириной. Этот узкий проход образовывался задворками домов и освещался всего в трех местах: с концов и посередине, а пространства между этими светлыми пятнами были очень темны. Алексу удалось разглядеть группу пустых бочек и несколько велосипедов, прикованных цепями к железным штангам. С другой стороны выступали еще какие-то неопределенные силуэты, которые могли быть чем-то или ничем. Он был совершенно уверен, что ни один из этих таинственных силуэтов не был человеком, а это означало, что здесь он будет с Ловкачом один на один.
Конец ознакомительного фрагмента.


Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/din-kunc/kluchi-k-polunochi/?lfrom=390579938) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.