Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Кромешник. Книга 1

$ 59.90
Кромешник. Книга 1
Автор:
Тип:Книга
Цена:61.95 руб.
Издательство:Геликон Плюс
Год издания:2000
Просмотры:  18
Скачать ознакомительный фрагмент
Кромешник. Книга 1 О`Санчес Мир Бабилона #1 Действие романа происходит в преступной среде вымышленной страны Бабилон; в центре повествования - история жизни Кромешника - гения криминалитета, загадочной полудемонической фигуры. О'Санчес Побег от ствола судьбы на горе жизни и смерти (Сага-небыль о Кромешнике) Книга 1 Глава 1 Может быть, филин Ведает, кто проложил Тропы лесные… Своё семнадцатилетие он встретил на борту небольшой яхты, зафрахтованной непонятно кем у неизвестных владельцев. Экипаж состоял из шкипера и четверых матросов. Гек выполнял необременительные обязанности пассажира: ни к каким работам – повседневным ли, авральным – его не привлекали, а кормился он в каютке у шкипера, где трижды в день накрывался стол на двоих. Впрочем, стол отличался только местоположением и количеством едоков, сосредоточенных в невеликом объёме капитанской каюты или матросского кубрика. В роли кока подвизался один из матросов: приготовив нехитрую трапезу, чаще – невкусно, он распределял её среди находящихся на судне согласно их аппетитам, а остатки, не торгуясь, выбрасывал за борт. Гека все ещё задевало такое расточительство – жратва ведь, – но он не показывал виду, в конце концов не его это дело и не его деньги. В разговоры вступать ему прямо не запрещалось, но ещё на берегу Дядя Джеймс (Дудя, как его называли за глаза) напутствовал Гека, чтобы тот не полоскал зря языком – в море, мол, это производит невыгодное впечатление. Гек, уже привычный к подобным намёкам и недомолвкам, понял, что от него хотят, и заткнулся наглухо. Если столовался он в каюте, то спать ему приходилось все же в матросском кубрике. Когда позволяла качка, Гек спал и днём, благо морской болезнью не страдал, а свободного времени была уйма, но чаще лежал, шаря по переборке невидящим взглядом, и невесело размышлял о прошедшем и предстоящем. Размышлял и вспоминал свою такую короткую – оказывается, и вспомнить толком нечего – жизнь, которая осталась за бортом. Или, может, это он остался за бортом жизни? И что его теперь ждёт? И когда он вернётся… если вернётся? Время такое – никому верить нельзя. Матросы были парни простые и весёлые. Говорили все больше про баб и кабаки. Иногда вспоминали кинофильмы, кто какие смотрел, или события из спортивной жизни. Радио было только у шкипера. Точнее, радиостанция. Каждый вечер он лично выходил в эфир, буквально на секунды, принимал и отправлял одному ему известные сообщения, а потом обычно слушал музыку. Гек ни разу не слышал, чтобы он разговаривал со своими людьми на отвлечённые темы: он давал привычные распоряжения, без особой злости матерно распекал за нарушения, если таковые случались, а с Геком практически вообще не разговаривал – так, смотрел как на пустое место. Матросы его побаивались, но, по-видимому, он их устраивал: все четверо, как понял Гек из их разговоров, плавали с ним постоянно уже довольно давно. Работы было немного, и матросы скучали. На судне хранился небольшой бочонок со спиртом, из которого они ежевечерне нацеживали пол-литровую банку, затем разводили водой из расчёта один к одному в банке побольше и ставили моментально мутнеющую жидкость на час в холодильник. Потом пили. Гек смотрел на них во все глаза: и папаша его, и Патрик во время запоев тоже не амброзию лакали, но чтобы такое… Но ничего страшного с матросами не случалось. Покончив с очередной порцией отравы, они принимались вполголоса петь, ругались порою, но до драк дело не доходило даже в конце рейса, когда все устают друг от друга и когда сама жизнь кажется глупым и никчёмным занятием. Гека ни разу не угощали, да он и не стал бы пить это. Покойный батя – другое дело, особенно с похмела. Он бы и от блевотины не отнекивался, лишь бы градусами пахла. Шкипер сам не пил, но не препятствовал в этом, – видимо, хорошо знал их пьяные и трезвые стороны и был в них уверен. И матpосы, кстати, словно бы подчиняясь невидимому приказу, существуя бок о бок с Геком, почти не обращали на него внимания. Сначала, конечно, наблюдали исподтишка, особенно в татуировки вглядывались, но постепенно привыкли и игнорировали его соседство вполне естественно, тем более что Гек и сам был необщительным по природе и предпочитал молчание всем остальным видам общения. В целом рейс проходил довольно однообразно, и Геку мало что из него запомнилось. В памяти застряла пегая, вечно мокрая бородёнка шкипера, дерьмо за бортом, которое охотно клевали чайки, боль в пояснице от подвесной койки в маленьком кубрике и тому подобный мусор. К середине апреля, чётко по плану, его доставили в Марсель; при этом складывалось ощущение, будто яхту через весь океан гоняли исключительно ради одного пассажира, хотя Гек понимал, что это далеко не так. Он даже знал, какой груз будет доставлен в Бабилон обратным рейсом, но контрабанда наркотиков – не его ума дело. Однако дальше пошли непонятные изменения в маршруте: после тайной переправы на берег Геку, не называя пароля, не требуя ответного, предложили сесть в машину, стоявшую прямо у пирса. Гек упёрся было, но ему в нос и под ребра сунули по пистолету и приказали молчать. Один из встречавших с неожиданной яростью ухватил его за рукав куртки повыше локтя и, больно вдавливая ствол пистолета в живот, погнал спиной вперёд, пока Гек не ударился о заднюю дверцу пикапа. – Лезь скорее, п-придурок, на месте все о-объяснят! И его, как узел со старым тряпьём, запихнули внутрь. Гек не сопротивлялся больше. «Видимо, накладка где-то вышла, – пытался он себя успокоить, – может, шухер или ещё что… Если прихват – Дудя велел молчать, будем молчать». Стояла глубокая ночь, и лиц тех, кто его встретил, было не разглядеть, но в том, что с этим заикой встречаться ему не доводилось, Гек был уверен. В автомобиле кроме него находились шофёр и заика, только они сидели впереди, а Гек лежал сзади, среди коробок и тюков, непонятных на ощупь. Все молчали. Ехали довольно долго, с многочисленными поворотами и остановками. Наконец шофёр, остановив машину, вышел, глянул по сторонам и крикнул приглушённо: – Эй, мы приехали! Вылезай, быстро! Чтобы понять сказанное, не требовалось знать итальянский, тем более что водила сопроводил свои слова осторожным похлопыванием по ноге Гека, торчавшей из-под груды барахла. Гек заворочался, нисколько не заботясь о сохранности окружающего, полез из машины. Задняя дверца, через которую Гек выбрался, пришлась прямо напротив входа в какой-то погреб. Сам же погреб находился во внутреннем дворе двухэтажного домика. Двор окружала двухметровая глухая стена то ли из кирпича, то ли из камня, – ночью да под штукатуркой не больно-то различишь. Дом был тих и мрачен, как надгробный поцелуй. Только здесь Гек окончательно уверился, что не лягавые прихватили его, нет, не лягавые. От соседнего куста, сплошь усыпанного чем-то белым, шёл мягкий и чистый аромат – там рос жасмин. Но Гек не знал, как пахнет жасмин, да и не подозревал о существовании растения с таким названием. А вот запах гнили и плесени из погреба был хорошо ему знаком – так пахло его детство, и дома и вне его. Из глубины погреба, снизу, на ступени пробивался тусклый сырой свет. Оттуда, опять же на итальянском, последовало приглашение: – Сюда, быстро… Да пригнись, не то башку расшибёшь! «С чего они взяли, пидоры, что я понимаю их язык? Так можно подумать, что я уже в окрестностях Рима, а не в Марселе…» Гек непонимающе глянул на шофёра, тот качнул подбородком в сторону ступенек и, тихо прикрыв дверцу машины, пошёл следом. Третий так и остался сидеть на своём месте – молча и не шевелясь. Гек взял направление на голос, пробуя ногами ступени. Он сразу про себя решил, что не понимает сказанного и ориентируется только на интонацию, а потому предпочёл «расшибить башку», впрочем, постарался сделать это аккуратно, так что шишка на лбу хотя и кровоточила, но угрозы для здоровья не представляла. Ссадину смочили мерзко пахнущей сивухой, в которой Гек без труда узнал ирландское виски; продезинфицировав ранку таким образом, её залепили пластырем. Строго говоря, хлопотал и оказывал первую помощь только шофёр – смуглый и суетливый парень лет двадцати, на макушке у которого уже созревала будущая плешь. Он-то уверенно поднырнул в знакомом месте и остался невредим. Другой же присутствующий, мясистый детина лет тридцати пяти, тщательно прикрыл за ними дверь погреба, изнутри больше похожего на бомбоубежище, защёлкнул её на два оборота ключа, плюхнулся на стоящий у входа трехногий табурет, закурил темно-коричневую сигаретку и, покуривая, стал терпеливо ждать, пока водила исполнит роль медсёстры. Это напоминало сценку, где подрядчик доставил клиенту мебель на дом и, в надежде на чаевые, усердно протирает пятно, случайно попавшее на полированный бок во время перевозки. – Откуда ты, парень? – вдруг спросил Гека толстый. Видя, что тот не отвечает, он перешёл на английский и повторил: – Ты откуда, мальчик? – Не твоё собачье дело, – уклонился от ответа Гек, рассматривая в настенное зеркало заклеенный пластырем лоб. «Однако, – успел он при этом подумать, – толстый-то, похоже, землячок». Он уже успел оправиться от шока, вызванного тревожащими изменениями в чётком и недвусмысленном сценарии, и спешно оценивал обстановку. Нечто неуловимое для сознания – в акценте ли, в манере одеваться или в чертах лица нового знакомца – подсказывало Геку, что перед ним соотечественник. Но чем в данную минуту это могло ему помочь? Ближайшие часы и минуты занимали его гораздо сильнее, чем воспоминания о родимом крае, из всего многообразия которого на долю Гекатора выпадали в основном помойки. Серьёзность ситуации не вызывала сомнений. Геку что-то не доводилось слышать об извинениях за допущенную бесцеремонность и вмешательство в чужие дела в тех кругах, где правили бал Дудя и другие гангстерские Дядьки. Там все вопросы предпочитали решать силой, хотя на словах превозносили разум и способность договориться полюбовно. Понятно, что Дядькой становился далеко не всякий сколь угодно крутой и решительный бандит – для этого требовались ум, воля, гибкость, организаторские способности и много чего ещё, но любой из Дядек доставал свой титул из кровавой лужи и дерьма – чистоплюев там не было. Одним словом – в курсе ли Дядя Джеймс или не в курсе происходящего, а хорошим тут не пахнет. В памяти всплывали рассказы о пытках и казнях в гангстерском подполье Бабилона. Геку по молодости лет не довелось ещё присутствовать при таких казнях, но в правилках он участвовал и результаты видел неоднократно. «Господи, сохрани и помилуй!…» Он был почти готов вернуться в иссохшее лоно матери-церкви, лишь бы кто объяснил ему: что, собственно, происходит? Но как раз в этом никто не пошёл навстречу благочестивым порывам встревоженного Гека. Толстяк только хмыкнул и, загасив сигарету, встал. Чернявый, похоже, счёл свою задачу выполненной. Он тихо нашептал что-то толстяку, негромко потренькал дверными ключами, уже наполовину скрытый дверью обернулся, сделал ручкой: «Чао», – и исчез. Заработал мотор, зашуршали шины по утрамбованному дворику, и все затихло. Гек вдруг смутно удивился сам себе, насколько малодушным он оказался: все существо его в страхе перед неведомой угрозой цепляется за малейший проблеск привычного. Вот, казалось бы, шоферчик – да он его увидел впервые час назад и знать его не знает, а с ним вроде и не так тоскливо было… – Как тебя звать-то? – возобновил разговор толстяк. Он уже успел опять защёлкнуть замок, да ещё задвинул засов, а теперь стоял перед Гекатором и, похоже, ждал ответа. – Ну что ты пристал, как банный лист к жопе! – неожиданно громко заявил Гек. – Только увидел человека, а уже кто-о, да за что-о… Может, спросишь ещё, куда я попал и что здесь делаю? Что вылупился, пончик?… Гека мутило от страха и сигаретного дыма, плававшего в маленьком помещении, – сам он не курил, и запах табака был ему действительно неприятен. Хамство помогло ему удержать в границах сознания ужас, холодок которого пробежал вдоль спины и осел в моментально заледеневшем очке. Кроме того, он поступал как учили: выведенный из равновесия человек менее склонён скрывать свои мысли и желания от окружающих. Неплохо бывает также, когда удаётся взять на испуг: Гек придвинулся было к толстяку, имитируя угрозу. – Тише, малый! – зашипел толстяк. В его розовой пухлой лапище вдруг оказался тяжёлый, судя по размерам, пистолет-кольт, какой бывает у полицейских, но с хитро пристроенным глушителем. – Тише, а то враз мозги повышибаю. Мне все права даны. Ишь, шустряк! Куда ты попал и что будешь делать – я и сам знаю. А может, и ты узнаешь… завтра. Пока же веди себя примерно. А ежели ещё раз хай подымешь – пеняй на себя, нянчиться с тобой никто не будет… – Он помолчал. – Ты вроде парнишка неплохой – как мне говорили, – и я тебе только добра желаю. Потерпи, все узнаешь в своё время. – Чтобы подтвердить, что он желает Гекатору только добра, толстяк даже опустил кольт немного пониже, так что глушитель глядел Гекатору прямо в колени. Дурнота прошла, но задёргалась, заныла коленная чашечка на правой ноге. Несмотря на мирные слова, Гек остро почувствовал, что толстому нетрудно убивать и что Гек значит для него не больше крысы. Рисковать в неясной ситуации было совсем ни к чему. Он осторожно покивал головой: – Так бы сразу и говорил… А то взяли, повезли, кто да что… Войди в моё положение – откуда я знаю, может, ты не наш? Но толстяк не клюнул: – Ваш, наш… Давай-ка, шлёпай впереди меня. Сейчас ляжешь спать – я покажу где, – а то завтра дел много. Весь диалог шёл на бабилосе, Гек верно угадал земляка, но последняя фраза прозвучала на английском. И ни разу больше не слышал Гек от своего нового хозяина ни единого слова на родном языке. Так Гек оказался в положении рабочей скотинки на подпольной фабрике по очистке и переработке опиума в героин. И не ведал он, что здесь суждено ему было проработать, просуществовать два долгих месяца. Что ж, и это жизнь… Но по представлениям Гека она была немногим лучше смерти. «Что же случилось, ну что?» – эта мысль беспрестанно мучила его, и она же, внушая слепую надежду, удерживала от безрассудных поступков. Он прикинул, что мог бы, пожалуй, застать врасплох и заделать толстого, но слишком много риска, да и зачем? «Ведь если меня до сих пор не тронули, значит, я им зачем-то нужен? Может, чёртов Дудя испытывает меня таким образом? Хотя на фига ему это?» Но чутьё говорило Геку, что испытания тут ни при чем; и мало-помалу окончательно окрепло понимание, что хорошего ждать не стоит. В ту ночь толстяк проводил его через погреб в подвал, где ему была отведена свободная койка. Две другие уже оказались заняты: как выяснилось потом, коллегами по его новой профессии. Эти двое говорили крайне мало, только между собой и только по-английски. На Гека реагировали лишь во время работы или по необходимости, например, когда требовалось подождать, пока освободится унитаз или душ. Попытки завязать с ними контакт не дали результатов: «да», «нет», «отвяжись» – в лучшем случае, а то и вовсе не отвечали. Все они: два этих друга, Гек и сам толстяк – вели простую, размеренную жизнь. Утром, после завтрака и сигарет, они переходили в другой подвал, причём переходили подземным же коридором, узким и от сырости скользким. А потом до вечера, не считая перерыва на обед, занимались сортировкой, очисткой и упаковкой товара. Работали в респираторах, каждый раз новых. Так и шло: день да ночь – сутки прочь. Впрочем, им никто не говорил, где ночь и где день, какой день недели какого месяца. Каждое «утро» их будило звяканье ключей: открывалась дверь подземного коридора. Хозяин вкатывал тележку с завтраком и сипел: – Мальчики, к столу, быстро! Нехотя, но быстро, как и требовал надсмотрщик, умывались по очереди, завтракали, курили (все, кроме Гека) и уходили в подвал, где их ждали опостылевшие намордники. Гек ради эксперимента пытался сломать пару раз установившийся порядок: перед завтраком садился на унитаз или спрашивал таблетки от головной боли. Но толстяк молча становился перед низенькой дверцей и смотрел на скрюченного Гека с такой откровенной злобой в глазах, что Гек решил не искушать более судьбу, и без того не ясную, и эксперименты прекратил. Работа была несложная: все трое на подхвате у толстяка – подай, положи, отрежь, упакуй… Основное же действо, особенно с кислотами, он совершал собственноручно. И взвешивал только сам. Видно было, что работает профессионал. Даже во время работы на животе за поясом у него всегда торчала пушка, которая, по-видимому, нисколько его не стесняла. Все трое подручных стояли за длинным столом, похожим на прилавок в мелком магазинчике, где каждый выполнял свой набор операций, а по другую сторону стола, в метре от него, находилась электрическая плита. И только за ней уже, почти впритык, стоял стол, за которым священнодействовал толстяк. («Можешь звать меня Фэт», – представился он в ту первую ночь, но Гек ни разу не обратился к нему так, а про себя продолжал называть «толстяк». Сам же Гек почему-то представился Бобом, и никто не возражал – Боб так Боб.) Когда это диктовалось работой, они обходили стол-прилавок и брали что нужно с плиты или с его стола, но только поодиночке и всегда с его разрешения. Постели, туалет за ширмой, да и вообще комнату никто из них не убирал. Однако когда толстяк, вынув часы-луковицу, снимал фартук и объявлял перерыв на обед, в помещении все было аккуратно прибрано и стол накрыт. То же самое происходило после окончания работы, только на столе ещё лежала новая пачка сигарет с неизменным верблюдом на ней. За едой толстяк расслаблялся отчасти и не принимал таких строгих мер предосторожности против своих подопечных, хотя сидел все же чуть поодаль, как бы во главе стола. Может, кто-то незримый подстраховывал его, а может, он просто любил пожрать и отметал заботы, способные отвлечь его от любимого занятия. Но кольт и здесь был у него под рукой. Ни телевизора, ни радио, ни газет им не полагалось. После ужина толстяк молча выкатывал тележку с грязной посудой и запирал дверь снаружи. Предоставленные сами себе, они развлекались тем, что перебирали огромную кипу старых иллюстрированных журналов, самых различных по тематике: от порно до религиозных, и почти на всех европейских языках – встречались даже китайские и на бабилосе. Пит и Лао – так, похоже, звали молчаливых подельщиков – постоянно играли в какую-то странную игру, где камешки или иные мелкие предметы, их заменяющие, то ставились в перекрестья расчерченного поля, то снимались. Одна партия продолжалась порою по несколько дней. Иной раз Гекатору хотелось просто посидеть рядом, понаблюдать… и понять суть игры, научиться ей, не выспрашивая игроков о правилах. А потом поразить их своим неожиданным умением и на этой почве скорешиться наконец с ними и понять, что происходит… «Тьфу, пропасть! Что за дрянь в голову лезет! Нашёл о чем мечтать – в двух шагах от морга». «Нельзя размякать, – увещевал он сам себя, – рано ещё в детство впадать. Пусть себе играют, а ты должен думать, чтобы у тебя все стало ништяк». Но Гек не знал, как должен выглядеть этот вожделенный ништяк; в голову ничего не лезло, а действовать хотелось. И опыт других, и собственное разумение предписывали: не знаешь, что делать, – не делай ничего. Самураи в подобных случаях советовали как раз противоположное: не знаешь, что делать, – сделай шаг вперёд. Но Гек не слыхал об этом, да и самураем не был. Жди. И шли дни за днями, серые и тревожные. Однажды, на исходе пятой недели, во время обеда, пришла удача. Гек понял это только после работы, когда, покончив с вечерней жратвой, рассеянно листал очередной журнал. Толстяк за обедом слушал радио – передавали репортаж с футбольного матча. И после продолжал слушать – уже во время работы. Это было впервые. Геку, разумеется, было глубоко плевать, кто там с кем играл, но по радио дважды сообщали время. Гек почти машинально соотнёс темп работы с этим промежутком и таким образом запомнил его. Вечером уже, путём нехитрых выкладок, ему удалось сделать такие выводы, от которых долго не хотелось спать. Итак, их рабочий день, за вычетом обеда, длится десять часов или близко к этому. Итог каждого дня, если сделать поправку на разные технологические мелочи, примерно четыре килограмма высокосортного героина. Их суточный цикл смещён на шесть часов вперёд, против обычного для нормальных людей. Так, они ложились спать около пяти утра, когда в комнате вырубалось электричество – сначала две лампочки, а через пару минут третья. А вставали – ну, в полпервого, где-то так… В первую ночь, когда он здесь оказался, те двое уже спали, а значит, к работе они приступили одновременно с ним, а не раньше; да и опыта у них не было поначалу – теперь-то очевидно, если вспомнить. Потому и скальпель удалось незаметно тяпнуть, что бардак ещё был: либо точка новая, либо в резерве была. Вон они спят… и сопят так дружно, ублюдки, а Гекатору не спится. Значит, в Марселе по-прежнему гонят героин на всю катушку, несмотря на полицейские враки об успехах… И толкают – оптом. Недаром весь товар в углу накапливают, а не порциями дневными выносят… Это раз. Долго они здесь не пробудут – при таких-то темпах переработки понятно, что работа сезонная. Это два. После «Праздника урожая», то есть когда все закончат, их либо наградят и отпустят на все четыре стороны, либо перегонят на новую точку, либо на Луну… Скорее третье. А кому они нужны? Все по первому разу в этом деле, держат – как в тюрьме и даже хуже. Ему обещал толстый объяснить что к чему – и молчит, Дядя Джеймс так и не проявился – а должен был бы по всем договорённостям. Он, конечно, сволочь, но слово без нужды не нарушит… Хозяин, надо понимать, останется, а вот нас точно ухлопают. Непонятно, кстати, на что надеются эти двое скотов… Самым непонятным для Гека было, почему он здесь. Его не убили, его не допрашивали, ему ничего не объяснили. Но ведь все это что-то значит? Конечно, во всем есть свой смысл, но он-то его не знает! Гек и так и сяк вертел в голове самые замысловатые версии, а потом уснул. На следующий день, по его счёту, выходило воскресенье, но они трудились, не зная выходных, что ещё раз подтверждало догадку об «аккордной», временной работе: ну, они-то скоты бессловесные, но хозяин и себе поблажки не даёт – пашет наравне, даже больше… В этот день Гек устал больше обычного, потому что не выспался и потому что был возбуждён передуманным, а показывать этого никак не хотел. К вечеру он вполне успокоился, принял душ, поужинал (сначала – поужинал, конечно), выждал за журналом приличное время и завалился спать. Пит и Лао играли в свою нескончаемую игру, и привычная монотонность её помогла Геку быстро расслабиться и заснуть по-настоящему. Пусть все отлежится в голове, успокоится; тогда, может, что и дельное соображу, а то такого напридумываю, что и поварёшкой не размешаешь. Так он решил в воскресенье, сознательно отгоняя от себя соблазн поразмышлять на волнующую тему. Этому его никто не учил; он сам заметил, ещё мальчишкой, что заманчивую идею, если есть возможность, лучше «забыть» на время, а потом вернуться к ней с холодной головой. Так было и когда он задумывал кражи на рынке, и когда решал задачки в журналах, да и позднее, когда перенимал приёмы у Патрика… Умея читать и писать, Гек не любил тратить на это время, разве что необходимость заставляла (документы и магазинные вывески не в счёт), предпочитал доходить до всего своим умом, не подозревая, что зачастую изобретает велосипед. Или перенимал опыт других – учился вприглядку: у Субботы, Патрика и даже Дуди. Так делали все вокруг, так делал и он. Особенность Гекатора заключалась в том, что учился он быстрее остальных и умел приспосабливать усвоенное к повседневной жизни. Однако из-за другой его особенности – скрытности и сдержанности – это просекали немногие. Дядя Джеймс заметил и Патрик тоже, но они, вероятно, приписывали это и своему педагогическому дару, что, кстати, тоже имело место. Любой человек, передающий свои знания и опыт другим, испытывает досаду, когда видит, что слова его пропадают впустую. Ученик либо пропускает все мимо ушей, либо понимает не так, либо считает, что его собственное понимание глубже и правильнее. На этом зиждется «конфликт отцов и детей», на этом стоит цивилизация. «Батя, я не знаю, что ты там предлагаешь, но мне оно не нравится!» Драгоценный опыт поколений почти весь пропадает впустую, и человечество год за годом, век за веком крутится на одном и том же пятачке страстей и предрассудков: «Младшие не уважают старших…», «Куда катится общество…», «Мы уйдём, и все рухнет…», «Зачем? Ведь все это уже было, было…», «Куда спешите, ваше время придёт…» Из какой страны и из какой эпохи пришли к нам эти сетования? Нет ответа. Но пятачок, на котором топчется человечество, становится все обширнее. Опыт – в виде языка и традиций, знаний и вещей, прочих атрибутов культуры – передаётся от поколения к поколению, как врождённый сифилис. Инстинкт сохранения вида требует стабильности. Инстинкт самосохранения подсказывает утратившим молодость и нахрап, что знакомый и привычный мирок лучше продляет личное существование, чем ненужный риск за семью морями, ибо их инстинкт продолжения рода удовлетворён либо уже угасает. «Наше время пришло» – так говорили они совсем недавно, вчера, захватив старые территории или утверждаясь на новых. И заявления типа «ваше время прошло» от семян из чресл их – гром среди ясного неба. Они ведь только-только распробовали жизнь на вкус и даже не успели вдоволь порадоваться ей, как их уже… Идёт война с неизбежным финалом: новое побеждает старое. Но старое, отступая и погибая, трупным ядом проникает в кровь победителя и терпеливо ждёт перерождения его по своему образу и подобию. Но новое, одержав пиррову победу, обречённое теперь на дряхлость и неизбежность, в неведении своём успевает сделать шаг за освоенные пределы и оглянуться по сторонам. И покуда инстинкт продолжения рода сильнее инстинкта самосохранения, а инстинкт сохранения вида равно служит победителю и побеждённому – человечество обречено жить, обзывая свой образ жизни эволюцией. Но и Дудя и Патрик не замечали того, что, усваивая уроки, Гек не впитывал их в свою плоть и кровь, а носил их с собой, как рюкзак на спине, готовый в любой момент скинуть с себя, если перестанут помогать. Гекатор и сам этого не замечал – попросту не думал об этом. «Дудя продал меня на Луну, – в который раз подытожил Гек, – или его самого грохнули, что тоже весьма и весьма вероятно». При последнем разговоре, уже под конец, Дудя вдруг замолчал и задумался. Геку больше всего врезалась в память именно эта долгая пауза. На людях Дядя Джеймс не ведал сомнений, действовал решительно и резко, возражений не терпел. А тогда вдруг задумался… – Знаешь что, ты, конечно, поезжай, – неожиданно продолжил он снова (как будто Гек мог отказаться и не поехать), – но, думаю, ребята и без тебя все получат и доставят как следует. А тебе я хотел бы поручить заехать в Швейцарию на пару дней, если ты ничего не имеешь против (он так и сказал – заехать, словно речь шла о соседней деревне)… – Гек по привычке смолчал, дожидаясь конкретных указаний, но Дудя повторил: – Ты согласен? Я не понял… Или не согласен? – Да откуда я знаю, скажете – поеду. Скажете зачем – спасибо за доверие, не скажете – так обойдусь. – Ишь ты, какой злопамятный, – почти добродушно усмехнулся Дядя Джеймс. – Знаешь, кто старое помянет… И он рассказал Геку, зачем тот нужен в Швейцарии. Это было великое, почти сверхъестественное доверие желторотому: код анонимного счета в цюрихском банке, где лежит «кое-какая сумма». – Сам не бери, не искушайся. Я пришлю парня – дождись его, он сам тебя найдёт, вы друг друга знаете, скажешь ему код, он возьмёт, и вместе привезёте. Вот адрес, э-э… пароль, запомни покрепче, а записывать не стоит… Ксиву на месте дадут, в Марселе, и деньги тоже. Да, при нем «язычок» будет с моим почерком – дурацкого, абсолютно бессмысленного содержания; вся соль в том, что почерк – мой и что применить в другом месте или подделать для тебя моё указание нельзя будет… Запомни, смысла не будет – ни иносказательного, ни какого другого. Может, он имел на Гекатора виды в будущих делах, может, проверить хотел. (Хотя зачем? Проще не поручать.) А вернее всего – почуял что-то, жареным где-то запахло – и ближним перестал доверять. В последнее время с «даго» отношения совсем испортились, ребята говорили. Они нас и так обложили со всех сторон. Дудя грозился вывести их на чистую воду, а тела сплавить вниз по течению, но это ещё вопрос – кто кого. А я пока никому не интересен, а значит, и не товар для покупки. Вот он меня и послал, а они узнали и перехватили. Но почему тогда не торопятся? Торгуются с Дудей? Из-за меня? Бред собачий! Одним словом, если Дудя и задумает выручать, то не меня, а бабки швейцарские. А все этот сраный бизнес на наркоте… Гек не уважал наркотики, презирал их как бизнес, а теперь погибал из-за них, как тупой баран на живодёрне. И все же! Банда, на которую он трудился ныне в поте лица, – не партнёры американо-сицилийцам, хотя в порту и по дороге они и говорили по-итальянски! Гек сразу засёк, что цвет, фасон, объём пакетов, в которые упаковывался товар, был ему знаком. Пару раз по телеку он видел репортажи облав на пушеров и образцы захваченного с комментариями специалистов. А однажды рано утром в своём квартале, когда выскочил за газетой, видел такой же пустой пакетик, приколотый шилом к груди безымянного покойника. «Их» же товар он видел вблизи сотни раз, так что – мог сравнивать. В те недавние времена корсиканцев как раз начали выдавливать из городского наркобизнеса «даго» – итало-американцы. Фокус в том, что Дядя Джеймс традиционно корешился с корсиканцами; он уважал их интересы, а они его, хотя при случае тоже меж собой лаялись – будь здоров! Дядя Джеймс взял сторону корсиканцев и удержал их на плаву. Словом, пакетики-то – корсиканские! Может, и обойдётся? Не-а, не обойдётся, надо рвать когти. Жив Дудя или мёртв – для Гека никакой разницы. И сматываться лучше бы в Италию… Он словно подталкивал себя на поступок, он всем существом чуял смерть, но боялся до конца поверить в это. Именно в Италию – там не скоро найдут, а дальше видно будет. А домой нельзя… Может, в Штаты? – далековато отсюда, не добежать. Он захлопнул журнал и стал укладываться спать. Те двое играли… «Дай бог смыться, а там поглядим». Чтобы все обдумать, взвесить и принять решение, ему понадобилась чуть ли не неделя напряжённых раздумий и колебаний. Думал по вечерам, днём мысли какие-то бестолковые лезли, да и работа невольно втягивала и отвлекала. Во избежание подозрений он подобрал из кипы журналов детектив с продолжениями, каждый «вечер» после работы втыкался в очередную порцию «Бабилонских сумерек» и мысленно примерял детали предполагаемых действий, не забывая при этом регулярно переворачивать страницы. Поначалу дело двигалось туго: о том, чтобы полчаса тупо глядеть в одни и те же строки, не могло быть и речи. Он с первого дня здесь приучился жить так, как будто находился под круглосуточным наблюдением. Тотального наблюдения, конечно же, не было, но Гек тренировался, чтобы не погореть в нужный момент, если таковой подвернётся. Гек своевременно переворачивал страницы, но получалось, что думал только об этом. Однако постепенно он навострился совмещать и то и другое. Неделя прошла. План был вчерне готов. Оставались ещё лохматые, незащищённые места, но Гек рассудил, что пора таки начинать: думай не думай – всего не предусмотришь. Времечко течёт – это он понимал, – хуже всего: оно истекает. Опять поднялся из глубин и мутной отравой разлился по телу страх, притупившийся было в череде однообразных недель. Все зависело от количества сырья, предназначенного к переработке: сколько его ещё подвезут? Ну да продержимся, бог даст! Гек улыбнулся про себя: он давно уже понял – бога нет. Люди боятся смерти и надеются, что бог выручит их и в обмен на молитвы даст им бессмертие в какой угодно форме. А они молятся, чтобы на халяву удовлетворить свои мечты и чаяния и улучшить условия загробного существования… Если послушать – кто, кому и для чего возносит молитвы, то и выйдет, что господь отзывчивее самой разношенной проститутки, коли без разбору всем даёт просимое. А если он просьб не удовлетворяет, или выполняет с разбором, сам провидит правильный путь, то какой смысл молиться? Услышит из сердца и воздаст по справедливости… Гек вспомнил, как мальчишкой ещё спросил у школьного патера, для чего молиться надо по всем правилам, и соблюдать обряды, и делать это в церкви? Он к тому же искренне хотел понять, почему господь, такой милосердный и всемогущий, строго требует этого от чад своих, но не вразумляет иноверцев и дикарей. Ведь дикари не виноваты, что дикими родились, а попадут в ад? Патер ужасно рассердился, сообщил отцу (не поленился прийти), что сын его погряз в ереси и богохульстве, что тлетворное влияние улицы погубит неразумное дитя. Отец спьяну подумал, что Гек попался на воровстве, и заревел, что сейчас же удавит гадёныша своими руками, но, уразумев наконец, в чем суть дела, успокоился. Он выслушал, качая нечёсаной головой, все, что священник счёл нужным сказать, и даже попросил благословения по окончании проповеди, а после его ухода жестоко избил Гека. Вот тогда-то к привычной обиде на отца добавился в душе восьмилетнего мальчугана первый протест против бога и слуг его. В десять лет, когда жизнь стала невыносимой, он попытался тайком молиться сатане, но и из этого ничего не вышло. Прошло ещё несколько лет, прежде чем Гек окончательно забил болт на сверхъестественные силы, но он помнил то время и стеснялся его, когда доводилось вспоминать. Видя, что окружающие поголовно веруют – кто во что, он никогда не спорил и не проявлял своё мнение по данному вопросу, но для себя все решил – навсегда. Спешить – ещё опаснее, чем ничего не делать. Гек положил ещё две недели на сборы. За это время ему удалось немного перестроить порядок начала работы и подточить украденный скальпель. Липкой лентой, а её было много, он постепенно обернул рукоятку в несколько слоёв; лезвие же и острие затачивал о кирпичи в душе и в парашном углу – по несколько секунд за сеанс, чтобы не слышно было. Помог вентилятор в стене, который заменял кондиционер и гнал воздух в помещение. Он шуршал и потрескивал довольно громко, заглушая посторонние звуки. Душ все принимали ежедневно и не по одному разу, так как жара стояла дикая, а к звукам из-за ширмы коллеги Гека не очень-то прислушивались – им хватало и запаха. К четвергу все было готово, но прошло ещё двое суток, прежде чем он решился. В субботу – последний штрих: щепотка героина. Он сумел незаметно зачерпнуть порошок заранее приготовленным кулёчком, свёрнутым из такой же ленты, её пришлось слепить в два слоя, клейкой стороной друг к другу. На следующий день, в воскресенье, сразу после завтрака, то есть в час с небольшим после полудня, он отвалил прямо «от станка». Ещё накануне он страшно волновался. План вдруг стал казаться убогим и нереальным, узилище не таким уж и мрачным, а соседи – насторожёнными и подозрительными. Короче говоря, Гек изрядно струхнул. И немудрёно: одно дело, когда рядом кто-то более опытный, вроде Варлака или Патрика, кто может подстраховать и исправить промах, и совсем другое, когда вся тяжесть предстоящего ложится на тебя, семнадцатилетнего… Ночью его били кошмары, он просыпался неоднократно и напряжённо прикидывал: не кричал ли он во сне, не разговаривал ли? Однако «наутро», после побудки, внезапно ощутил в себе уверенность и желание довести дело до конца. Он столько раз репетировал в мыслях предстоящее, что, когда пришла пора претворять задуманное в жизнь, он не только не испугался, но и испытал нечто вроде облегчения, как если бы он долго мучился от жажды, а теперь её утоляет. До конца завтрака день катился обычным своим распорядком, но зато после него – затрещал на неожиданном повороте и рассыпался навсегда. Дело было так. Гек уже давно обратил внимание, что проход к столику, где в ящике лежали очередные респираторы, довольно узкий, а сам столик – хлипкий и низенький, типа журнального. У толстяка был отдельный стол и отдельный же респиратор. Когда тот у своего стола закончил прилаживать намордник и защитные очки, Гек, как обычно (эти две недели), вошёл первым, наклонился над респираторами и, как обычно, копаясь и выбирая один для себя, отрепетированным движением зарядил изнутри фильтрующие устройства остальных порциями героина. Надел свой и, поправляя его на ходу, подошёл к операционному столу. Вдруг он споткнулся и сбил склянку с реактивом прямо на опиум, приготовленный к работе. Пытаясь задержать её падение, он дёрнулся вперёд и сшиб табурет. Это маленькое происшествие привлекло внимание остальных. Они все уже успели надеть респираторы и теперь бросились спасать товар, которому, впрочем, ничто не угрожало: на опиум попали считанные капли. Толстяк промычал что-то матерное в адрес Гека, поднял табурет, и работа началась. Буквально через какие-то секунды с парнями стало твориться, на взгляд старшего, что-то неладное: они дёргались как ужаленные, размахивали руками; Лао сдёрнул респиратор и тупо щурился на него, словно пытаясь увидеть на нем причину своего ошалелого состояния. Задыхаясь руганью, толстяк подошёл к нему. Гек оказался сбоку. Он также с недоумением взирал на дело своих рук, потом испуганно указал пальцем на второго: «Смотри!» Толстяк послушно развернулся. Гек моментально ткнул ему в спину, напротив сердца, узкий и длинный скальпель, стараясь не слышать противного хруста, всей тяжестью дослал его поглубже… Попридержав грузное тело, осторожно положил его намордником вниз. Затем вытащил у него из-за пояса кольт, практически без хлопот оглушил поочерёдно вконец окосевших парней, сунул им в ноздри ещё по порции героина. После этого Гек вновь склонился над кучей мяса, ещё минуту назад бывшей над ними хозяином. В результате обыска ему, кроме кольта, достался бумажник, связка ключей, зажигалка и полпачки сигарет. «Ах да – часы!» Из-под брюха убитого, даже не переворачивая, он вытянул за цепочку часы. Гека поташнивало от волнения и сортирной вони. «Сейчас бы попить…» Но возвращаться в столовую-спальню Гек не рискнул. Внезапно он вспомнил, что его пальчики остались где только можно, и принялся было стирать отпечатки со столика, но остановился и даже попытался рассмеяться над собственной глупостью. Все же он протёр ручку скальпеля, но вынимать не стал. Пора уходить. Гек отомкнул люк, который служил запасным выходом на случай облавы – так, по крайней мере, объяснял его назначение толстяк ещё в первый день работы; поколебавшись немного, вернулся и подошёл к парням. Как и следовало ожидать, их карманы были пусты. Гек вгляделся: порядок – ещё два трупа, не рассчитал ударов и героина. «Неслабое начало, – с тоскою подумал Гек. – Тут как на скотобойне. Да хрен бы с ними… А как ещё? Да и покайфовали напоследок…» В своё время Фэт всех предупредил, что если кто-нибудь хоть раз попробует товар – убьёт без объяснений и на месте; никто его не ослушался. Гек сорвал теперь уже ненужный респиратор и опять подошёл к люку, прислушался. Тихо. Гек решил отступить от первоначального плана и не стал поджигать логово. Он вернулся, снял респираторы с Пита и толстяка, поднял уроненный Лао и положил их в горку героина на весах, зачерпнул специальным ковшиком порошок и присыпал сверху. Пусть теперь смотрят, думают и разгадывают тайные смыслы… Медленно-медленно, так, что руки сводило, он приподнял люк, огляделся. Толстяк тогда не соврал. Глаза заслезились от яркого солнечного света, Гек сморгнул. Никого. Он проворно вылез из люка, захлопнул его, почистил колено, распрямился, сунул руки в карманы, глянул по сторонам – никого. «Сиеста, – догадался Гек. – Хотя нет: сиеста в Испании… Или фиеста в Испании? Никак не запомнить…» Он взахлёб, всей грудью сделал вдох, тут же выдох, опять вдох и, заставляя себя смотреть вперёд, а не вниз, пошёл не торопясь, как ему казалось, по улице, пустынной по-прежнему. Через несколько кварталов, когда сознание начало понемногу проясняться, он обратил внимание, что руки его сжимают в карманах какие-то металлические предметы. В правой был навесной замок, который он машинально положил в карман комбинезона; левая рука вцепилась в рукоятку кольта. Гек инстинктивно свернул в поперечную улицу и заново огляделся. Теперь, когда первая и непосредственная опасность миновала, он смог живее и внимательнее рассматривать окружающую обстановку. Собственно, это была не улица, а скорее трасса, проходящая сквозь блок сплошной застройки. Здесь Гек очень быстро отыскал подходящую строительную площадку, безлюдную, как и улица, и похоронил в котловане, предназначенном к засыпке и частично засыпанном уже, кольт и замок. Для этого он подошёл вплотную к металлической сетке ограждения и по очереди перебросил их через неё с таким расчётом, чтобы все это плюхнулось в мутную лужу на дне котлована. Получилось весьма удачно, иначе ему пришлось бы самому перелезать туда; охраны, правда, не видно, но черт их знает… Два без четверти, самая жарища. Недолго думая Гек примерно так же расстался с часами. Деньги (франки и доллары) он вынул из бумажника, бумажник сбросил в канализационный люк, но не здесь, а гораздо дальше, на другой улице, в которую он вскоре свернул. Оставалось ещё водительское удостоверение, выданное на имя Дэна Фаттлера, с фотографией толстяка. «Прощай, земляк!» Гек раскромсал удостоверение в мелкое крошево, разжевал его и выплюнул в кучу мусора по пути. Фотографию не поленился и сжёг при помощи «трофейной» зажигалки. Марсель он знал только по карте, но и этого ему хватило, чтобы отыскать дорогу в порт, никого не спрашивая, и пройти туда пешком. Гек надеялся, что в этом большом карнавальном муравейнике никто не сумеет перебрать все свалки и помойки в поисках следов его деяний, разве что собаку пустят, но нелюбовь к случайностям и понятное желание перестраховаться заставили его даже сигареты и зажигалку выбросить в разное время. Труднее, с этой точки зрения, было приобрести новую одежду и избавиться от старой. Ту, в которой он прибыл в Марсель, сумку с личным барахлом и бельём прибрали с концами неведомые новые хозяева, а ему выдали пару трусов, носки, майку и рубашку с брюками – все ношеное, но добротное. Бельё Гек стирал сам, рубашку выстирал только однажды, а брюки вообще не трогал – пачкать-то негде было. Перед работой они переодевались в комбинезоны – всегда чистые, а после работы оставляли старые в конце переходного коридора, вроде как в предбаннике. При таких условиях прятать скальпель и кулёк с героином было отнюдь не просто, приходилось носить майку, что Гек крайне не любил. В магазинчике подержанного барахла, где хозяйничали арабы, он купил за гроши почти новые джинсы – подделку под 501-ю модель, футболку с Джеггером на груди и лёгкие парусиновые туфли. Тут же сбыл им свой комбинезон, почти новый, из хорошего хлопка. Гек торговался яростно, но опыт победил – ему дали едва ли половину затраченных им денег. За ботинки же он заломил такую цену, что арабы, старый и молодой, только удивлённо поцокали языками и отступились. И не удивительно – дрянь были ботинки; Гек приговорил их к уничтожению на всякий случай – из-за следов, запаха, да и так… Кроме Гека, посетителей в лавке не было, и арабам не хотелось упускать единственного клиента. Они наперебой предлагали ему всякую дрянь, но Гек взял у них пустую коробку, положил туда ботинки и ушёл. Коробку с ботинками постигла та же участь, что и зажигалку с сигаретами: он рассовал их в мусорные баки по дороге. Часа через полтора он заменил на себе все, вплоть до трусов, купил сумку с заплечным ремнём, уложил туда бельё, щётку, зубную пасту, опасную бритву и ещё всякой дряни по мелочи. Тратил Гек только франки. И хотя он старался экономить, покупать что подешевле, после покупки часов, якобы швейцарских, и католического нательного креста с серебряной цепочкой франков почти не осталось. Остаток их ушёл на обед в кафе. Пришлось обменять доллары у менялы возле порта – Гек решил оставить при себе полтарь в зелёных, а остальное сбросил в местные «зузы». Напротив столика в кафе висело зеркало, куда он с любопытством поглядывал. Волосы за последние три месяца изрядно отросли и закрывали уши. Не слишком много по современной моде, но и не мало, то есть в самый раз. Из зеркала на него приветливо косился молодой человек, почти мальчик, широкоплечий, небрежно и легко одетый, с тонкой цепочкой на шее. Волосы тёмные, кожа бледная. «Крем под загар нужен…» Двое суток он жарился на пляже и отсыпался в круглосуточных киношках, прежде чем ему удалось свести знакомство с итальянскими рыбаками, которым требовалась рабочая сила. В газетах по поводу резни в наркофабрике – ни гугу. Гек не знал французского, но заголовки и фотографии просматривал – нигде ни слова. Это хорошо, значит, власти искать его не будут. Ну а «корсиканцы» само собой. Знал, на что шёл, надо дёргать от греха подальше, в Италию. Глава 2 Там, на просторе, Любуясь вечным небом, Случай держит путь. Поддатые рыбари легко выслушали рассказ о том, как юный иммигрант из Бабилона, итальянец по рождению, потерял документы и пробирается в Неаполь, где, как известно, полно земляков и те помогут лучше всякого консула. – А говор у тебя не такой какой-то – с юга, что ли, предки-то? – Гек вспомнил бабку Марию, санитарку, и возражать не стал – с юга так с юга… Столковались быстро. В экипаже как раз не хватало человека – руку повредил. Молодой, рослый парень, да ещё итальянец – почему не помочь? – Ладно, Тони, – согласился старший. – Ты пойдёшь с нами, послезавтра будем в Неаполе. Деньги-то у тебя есть? – Есть немного, – осторожно ответил «Тони» (так он назвался). – Само собой, я заплачу. – Твоих денег нам не надо, – рассмеялся старший. – В море отработаешь. Но, брат, – консул там, не консул, – а лучше признайся, не натворил ли ты чего? Не окажется так, что тебя Интерпол разыскивает, а мы укрываем? – И он закудахтал, гордый своей шуткой. – Не-ет, за мной ничего такого нет, – заулыбался Гек. – Если я что и натворил, так это – живу без документов, пока, – но не посадят же за это? Вот в Неаполе найду знакомых, так и наладится и с работой, и вообще… Добродушный и совсем юный парнишка не походил ни на полицейского, ни на наркомана. А что до наколки на руке – так теперь молодёжь вся в наколках. У него и у самого есть, и вся команда в русалках с якорями. Старший опять рассмеялся и хлопнул его по спине: – Марио, проводи парня на наш эсминец, а то тебе, я вижу, проветриться пора. Покажи ему койку Сальвы – тому она не скоро понадобится. Мы тоже скоро подойдём. На рассвете тронемся… В соседнем доме, на той же улице, где когда-то жил Гек, у вдовы мусорщика Руссо был сын, сверстник Гека или, может, на год постарше. Вот его-то биографию, а заодно и имя присвоил себе Гек. Сам мусорщик спился и умер, всех жителей квартала недавно выселили кого куда, чтобы на месте трущоб выстроить торговый центр, мотель, корты и прочую цивилизацию для преуспевающих. Но когда квартал ещё существовал, жители его все обо всех знали. Так что Гекатору не составило бы труда припомнить множество деталей из своей новой биографии, если бы это понадобилось. Но никто не поинтересовался даже его фамилией, Тони и Тони… К Неаполю, вопреки обещанию капитана, они подошли только на исходе пятых суток, задержали дела. Уже на второй день Гек понял, что главным занятием экипажа была контрабанда табака и сигарет. Таможня, как правило, смотрит на этот бизнес сквозь пальцы: во-первых, береговую стражу регулярно подмазывают, во-вторых, табак – не героин и не морфий. Разве это социальное, как выражаются газеты, зло? Так, мелочь, деловым людям выгодная, а потребителям приятная и тоже выгодная. Примерно в таком ключе просвещали новичка его новые приятели. Они почти не таились от него, свободно рассказывали о тонкостях своего ремесла. Гека слегка удивила неосторожность, проявленная в отношении, можно сказать, первого встречного, каковым он являлся для команды, но воспринял он это вполне спокойно. С детства существовал он в мире, где все вокруг нарушают закон, и с трудом представлял, что возможен иной способ существования. Поэтому предложение поработать с ними было воспринято Геком как подарок судьбы, неожиданный, но своевременный. – Зачем тебе Неаполь, Тони, оставайся с нами, ей-богу – дело того стоит. Поднакопишь денег, мир узнаешь со всех сторон, девки все твои будут… Марио, тот, который привёл Гека на судно, разливался соловьём, и когда речь пошла о деньгах и женщинах, Тони не устоял. Тони махнул рукой на земляков в Неаполе и согласился. Требовалось, правда, ещё согласие капитана, но Марио уверял, что возьмёт это на себя и уговорит его. Так и вышло: капитан охотно согласился взять его к себе в экипаж. Гек был уверен, что Марио действует с подачи капитана, но тем не менее от души поблагодарил его за протекцию, а капитана – за оказанное доверие. Тот же Марио объяснил ему условия найма и оплаты. Заход в порт вроде Марселя или Неаполя примерно раз в неделю, все необходимые документы у капитана выправлены. Они, конечно, кое-чего стоят, поэтому капитан загребает себе львиную долю, но никто внакладе не остаётся. Получать будешь то же, что и Сальва, только не суй руки, куда не надо: он, бедолага, крепил контейнер, да и прищемился так, что хорошо если через полгода оклемается… Тони унаследовал от своего предшественника такие условия найма: триста за рейс, в пересчёте на зеленые, и долю в прибыли в случае успешного проворота дела. От него же требовалась хорошая работа, дисциплина в море и скромность в словах на берегу. Доля, как Гек понял, порой превышала основную оплату – все зависело от удачи. Гек не сомневался, что на нем сэкономили, но для первого раза вполне достаточно. И их можно понять: ещё не известно, как он себя проявит. Работы было много, тяжёлой работы, – до ловли рыбы и руки не доходили: для отвода глаз забрасывали невод в сине море, кое-что сносили на камбуз, а остальное выкидывали, но не раньше, чем выбирали сеть с новой рыбой. Спиртного не было. Гека по ночам мучили кошмары: он убегал от врагов, но ноги подгибались, как ватные, а преследователи все ближе… Он просыпался в поту и долго лежал, боясь провалиться в новый кошмар. Его, наверное, ищут. И если найдут, то не скоро. Все барахло он сбросил аккуратно, что по-итальянски шпарит, как на родном, никто не знает – ни дядя Джеймс, ни те, из Марселя. Единственный очевидный прокол – его комбинезон. Выгадать решил, дурак. В лавке, вообще-то говоря, ещё комбинезоны были похожие, но все равно дурак: разорвать и выбросить – меньше было бы риску. Гек растравлял себя, представляя, как по такому чёткому следу его догонят, не запыхавшись. Но с другой стороны, не возвращаться же было на стройку, чтобы переодеться, а в лавке переодеваться разницы нет – все одно запомнят. И сбыл он его арабам – кто их спросит и что они скажут, когда по простому-то делу еле-еле на пальцах с ними объяснился. Комбинезон перед продажей постирают да погладят, в лавку ещё зайти надо да догадаться, что именно этот – с Гека! К тому же он сейчас в море – поди сыщи. А вот что делать после рейса, этого Гек не знал. Ну, допустим, следы он замёл. А теперь куда? В Бабилон возвращаться? Увольте, что бы там ни произошло, путь туда заказан надолго, пока хоть что-то не прояснится. По той же причине и в Цюрих нельзя… Гек склонялся к мысли осесть в Милане. Он знал, что Милан большой город, там много приезжих, много всякой работы. Но опять же с документами загвоздка. А может, все же рискнуть в Бабилон? Так он советовался сам с собой и ни на что не мог решиться. В плавании тоже не все обстояло гладко: в команде смеялись над новичком, пользовались его незнанием элементарных вещей и подначивали где только можно. Когда шутки становились особенно злыми, капитан или его подручный Марио цыкали на весельчаков и отгоняли их от него. Впрочем, такие испытания новичков были в обычае, да только Геку от этого легче не становилось. Он стойко сносил насмешки, пока было возможно; но однажды они сошли на берег у какого-то городка в Калабрии, где нарыв и прорвался. Предстояло ждать до утра, и по обыкновению они пошли всей командой – восемь человек – в портовый кабачишко. У капитана были дела в городе, а остальным разбредаться не разрешалось. Старшим, как всегда в этих случаях, был Марио, на судне же дежурил вахтенный. В кабаке опять пошли насмешки. На этот раз мишенью послужил отказ Гека пить вместе со всеми. – Ой ты паинька! Что, в вашей деревне маленьким нельзя, да? Пей, не бойся, мы ничего не скажем твоему папеньке. Пей, каждый моряк должен уметь пить, а кто не пьёт – пусть говно жуёт! – Он и не курит. Эй, хозяюшка, дай ему грудь – мальчик проголодался!… Изощрялись кто во что горазд, орали наперебой, в восторге от нового развлечения. Гек продолжал есть спагетти с сыром и терпеливо ждал, пока они успокоятся. Вдруг один из шутников, повизгивая заранее от блестящей идеи, только что пришедшей ему в голову, достал презерватив из кармана и закричал: – Он без соски не умеет! Сейчас, маленький, сейчас!… Он сидел напротив Гека, так что Гек хорошо видел, как Кудрявый Беппо плеснул вина в свой стакан и ловко надел на него раскатанный презерватив. Моряки сидели за одним столом, четверо с каждой стороны, друг напротив друга. Дубовая столешница крепилась на могучих столбах, вмурованных в пол. Стульев не имелось, их заменяли дубовые скамьи по обе стороны стола. Пёстрая занавеска отделяла их закуток от остального зала. Здесь все было сделано под старину и явно с расчётом на буйных посетителей. Хозяйка прибежала на шум, но, видя, что скандала нет, исчезла. Гек один не поддержал общего веселья; даже Марио, хоть и качал неодобрительно головой, не смог сдержать улыбки. Тем временем изобретательный Беппо проковырял дырку и со словами «Иди сюда, малютка» ухватил Гека за цепочку и стал подтягивать его к себе. Гек до этого уже переложил вилку в левую руку. Он подался вперёд, с маху вонзил её в запястье Беппо и врезал ему справа в челюсть. Промежуток между ударами оказался настолько коротким, что Кудрявый кувыркнулся через лавку, не успев разжать пальцы. Цепочка оборвалась, и крест остался у него в кулаке. Окружающих словно разбил паралич, они смотрели на Гека во все глаза и не шевелились даже, так это было неожиданно. При полном молчании он выбрался из-за стола и подошёл к Беппо. Тот уже начал приходить в сознание, но продолжал лежать. Тупая вилка неглубоко пропорола загрубелую кожу моряка, но вот во рту обнаружилась нехватка сразу трех передних зубов. Гек наступил на руку, все ещё сжимавшую крест, и когда она разжалась, наклонился, поднял его и положил в карман. Вновь прибежала хозяйка, на этот раз обеспокоенная внезапным затишьем в только что шумном углу, глянула и так же мгновенно исчезла – сами разберутся. А Гек так же спокойно захватил всей пятернёй пышную шевелюру Беппо и рывком поставил того на колени. Практически незаметно для других, на прямой ноге он коротко и резко ткнул носком туфли прямо в пах. Свободной рукой он нашарил на столе опрокинутый стакан с импровизированной соской и впихнул её в разбитый рот Беппо: – Ну-ка, пей! Беппо все ещё находился в полуобмороке, он пытался скрючиться, но не мог и только мычал; из глаз его текли слезы, смешиваясь с кровью и вином из соски. Он судорожно пытался оттолкнуть от себя стакан, но Гек стукнул ему стаканом в лоб, получилось очень звонко, и повторил: – Пей, падаль, там ещё много осталось! Тут только опомнились окружающие: – Тони, Тони, слышишь, завязывай, хватит!… Марио вцепился ему в руку и стал отнимать стакан, увещевая озверевшего Гека: – Ну что ты, в самом деле, он же шутил… Нельзя нам влипать в истории, пора возвращаться… Слышишь, Тони, как сына тебя прошу, перестань… Гек наконец разжал пальцы, выпустил волосы Беппо (тот обессиленно рухнул мордой в пол), стряхнул с руки вырванный клок, довольно изрядный, отодвинул Марио в сторону и… вернулся к столу. Свою вилку он повертел, брезгливо отложил её, взял со стола ту, которая показалась ему почище, и принялся доедать спагетти, по-прежнему не глядя на сотрапезников. Он ел в молчании и одиночестве, кусок не лез ему в глотку, но надо было держать фасон, показать характер. Марио спешно рассчитался с хозяйкой и махнул ребятам рукой: – Берите этого и на берег, скоренько… – Подошёл к Геку, осторожно положил ему руку на плечо: – Доедай, Тони, и пойдём, возвращаться пора. Двое ребят подхватили Беппо под руки и потащили – сам он идти не мог. Следом шли остальные, а последними Гек и Марио. Гек перестарался. Он хотел только показать всем, что не позволит собой помыкать (как и на «малолетке» не позволил), что при случае сумеет постоять за себя, но эффект оказался слишком велик. И дело было даже не в том, что Кудрявый славился физической силой и драчливостью, а развалился с одного удара молоденького парнишки; хотя и этот факт произвёл впечатление. Всех поразил сам парнишка, его холодная, звериная жестокость, проступившая вдруг в молчаливом и безобидном на вид новичке. Каждый вспоминал свои шуточки в его адрес и представлял себя на месте Беппо. Его сторонились теперь, и только Марио старался говорить с ним так, будто ничего не случилось, но и ему это удавалось с трудом. Добро бы подрались они с руганью и угрозами, помирили бы их потом, как это бывает в таких случаях, выпили бы мировую… Этот Тони опять тихий и безответный, о происшедшем не заикается и словно не замечает, что Беппо, избитый и опозоренный, жаждет мести. Марио обо всем доложил капитану в приватной беседе, не упуская ни малейшей подробности, а также поделился своими наблюдениями о самом новичке, о настроениях в команде. Он знал капитана, и ему было ясно, что Тони будет убран из команды, сожалел об этом, потому что парнишка ему нравился, хотя и настораживал… Поздно вечером, через день после драки, Марио вызвал Гекатора в капитанскую каюту на разговор. Помолчали. – Когда я подобрал тебя на берегу, то надеялся, что ты порядочный человек, – начал капитан, в упор рассматривая Гека. – Да ты садись, садись… Гек сел, по-прежнему глядя в пол. – Ну, что молчишь? Рассказывай. Гек продолжал молчать. – Паскудить-то ты горазд: товарищу своему зубы выставил, тарарам поднял на весь город. Скучно тебе на палубе, на берег не терпится, поближе к свободной жизни? Так ты скажи, и завтра же будешь свободен, как крыса в амбаре. – Терпится. – Что? – не понял капитан. – Терпится сойти на берег, я туда не хочу. – Ах, ты не хочешь. А что ты хочешь? – Здесь работать, с вами… – А я – так не очень хочу, вернее, совсем не желаю… А ну-ка, руки на стол! Гек повиновался. – Разожми кулаки-то, вот так, великолепно! Скажи-ка, Тони, – вот у Беппо на лице большие разрушения, а у тебя костяшки пальцев – как у младенца. Ты его кастетом бил? – Нет, рукой. – Да-а, а то я драк не видел на своём веку! Чем ты его звезданул, я спрашиваю? – Рукой ударил. – Ладно, ну тогда объясни мне, старому дураку, как у тебя рука осталась целенькой-гладенькой, как у младенца? Гек пожал плечами. – Я вижу, герой, разговора у нас не получилось. О`кей, иди спать. Утром расчёт – и сваливай! Все. – Я его не костяшками, а подушечкой ладони ударил, – заторопился Гек. – Сам не ожидал, попал в челюсть, а он отворил её до самого пола – смеялся все, ну и… зубами об зубы… – Интересно, надо же – зубами об зубы! Чудеса, ей-богу! Надо будет запомнить да знакомым рассказать, как оно бывает на свете. Ну, допустим… А что, обязательно было драться? Другим способом никак нельзя было решить ваши проблемы? Что там у вас произошло, что кровопускание понадобилось? Гек добросовестно пересказал все, как было: – … Этот крест – отцовский, он умер давно, это память о нем. Мне его матушка дала, а Беппо стал цапать за него своими погаными пальцами. Он хотел меня унизить, ну, я и не выдержал… – Гек первый раз за время разговора поднял глаза на капитана и виновато улыбнулся. Капитан заметно помягчал: – Ты откуда родом-то? – Из Бабилона. – Да, помню. Родители – оба итальянцы? – Да. Мать из Турина, а отец из Муссомели. – А отец кем был? – Мусорщиком, но он умер десять лет назад, я ещё маленький был. – Значит, батя твой, как и я, – сицилиец. Только я родился в Трапани, может, слыхал? – Нет, я не знаю, где это. – Плохо, что не знаешь. Это далековато от Муссомели, но не очень. Ну да что взять с эмигрантов. Ну а мать вместе с крестом не передавала тебе наказ вести себя по-христиански: прощать обиды, щеку там подставлять? Гек презрительно покривился: – Я первый не лезу, но и оскорблять себя не позволю. – Тут же добавил поспешно: – Он первый начал, я скандалов не люблю. – Не любишь, а скандал получился. Мог бы и потерпеть, хотя, конечно, в этой ситуации… А отец сам помер, или что? – Ну, как сам, – пил он много. Мать говорила – от пьянства умер. – Худо, в наших краях обычно меру знают. А родственники, кроме матери, есть у тебя – братья, сестры, в Бабилоне или на Сицилии? – Нет никого. А может, и есть, но мы никогда не говорили об этом. Наверное, есть, но мама тоже умерла, как я теперь узнаю? А щеку пусть Кудрявый подставляет – она у него теперь большая! – Ну-ну, разошёлся, со всеми драться – кулаков не хватит. Хорошо, будем считать, что разобрались с этим делом. Теперь слушай меня внимательно. Работай пока и дальше, но запомни: ещё один выверт – и счастливого пути, желающие на твоё место найдутся. А для лучшего запоминания знай: сто зелёных я с тебя срезаю за недисциплинированность. Спокойной тебе ночи и приятных снов. – Капитан встал, давая понять, что разговор окончен. Гек последовал его примеру. – Да, вот ещё что: позови сюда Беппо, мне он нужен. Если спит, то разбуди. – Он положил на плечо Геку свою высохшую руку, всю в дряблых венах. – Не задирайся, понял? Я сам определю правого и виноватого. Все. Гек набычился, но спорить не посмел. Он развернулся и молча вышел. Сто долларов по нынешним временам – не безделица, отдать их за два удара – жирно больно. Но с другой стороны, куда деваться? Здесь сравнительно безопасно, денег можно подкопить. Но обидно, черт возьми: и так нагревают как хотят, да ещё сотню зажилили… Беппо спал в другом кубрике, и Гек туда не пошёл. Он просто сказал вахтенному, что Кудрявого срочно зовёт капитан, а сам пошёл спать. Он долго ворочался, прикидывая, что там сейчас происходит у капитана. По разговору с капитаном ясно было, что тот понимает правоту Гека, но просто лишний раз показывает, кто здесь хозяин. У, глиста сушёная! Ладно, пора спать, завтра тяжёлый день… Десять человек на борту отнюдь не были лишними, поскольку им, кроме капитана, разумеется, приходилось переносить на берег и с берега огромное количество ящиков, пакетов, мешков – словом, всего того, в чем в тот момент размещался контрабандный товар. У Гека поначалу с непривычки болела спина, но потом он приспособился и работал не хуже других. Почти через месяц закончился рейс. Он прошёл вполне благополучно, и на долю Гека вышло шестьсот долларов. Однако капитан, верный своему обещанию, удержал с Гека сотню и столько же с Кудрявого Беппо. Общее наказание не сплотило их и не сделало друзьями, но Беппо примолк и не грозился больше за его спиной; они старались не замечать друг друга. С остальными Гек общался нормально, но уже не служил для них объектом розыгрышей и подначек. Рейс был последним в сезоне, капитан по традиции выставлял угощение. Это было в Неаполе, куда Гек якобы собирался поначалу. Пили умеренно, наутро предстоял расчёт, а там – кто куда: судно нуждалось в ремонте, люди – в отдыхе, почти всех ждали семьи. Гека рассчитывали последним. Капитан отпустил всех, даже Марио, так что они остались вдвоём с Геком. – Хочешь кофе? Что жмёшься, я как раз на двоих сварил, по собственному рецепту: бывало, промёрзнешь как собака, устанешь – а тут принял чашечку-другую, и снова человек! Тебе, может, с коньячком? Гек насторожился: с того самого вечера, когда он познакомился с капитаном в марсельском кабаке, ему ни разу не доводилось наблюдать такую приветливость и дружелюбие в поведении шефа. – Лучше с молоком, если есть. – Как не быть, капуччино – это моя слабость. Только не молоко – сливки. Присоединяйся, мешай сам, я ведь не знаю, как ты любишь – покрепче, послабее? – Я крепкий не люблю, горько слишком. – А я пристрастился: чем крепче, тем лучше, хотя сердечко порой прихватывает, бессонница мучает… Э-э, погоди, пенку я сам сделаю, ты испортишь… Да, бессонница. Но это уже стариковское, мне ведь, Тони, уже шестьдесят два стукнуло в мае. Гек изобразил удивление: – Никогда бы не подумал. Я всегда слышал, что моряки быстрее старятся на лицо, но вам – самое большее – пятьдесят два дал бы, клянусь Мадонной! Капитан криво усмехнулся: – Нет, Тони, шестьдесят два. В пятьдесят я бы себя юношей считал, – это я сейчас так думаю, разумеется, по сравнению с тем, что есть, ну, ты понимаешь, что я имею в виду. А теперь, эх… – Жёлтое лицо его собралось складками, и теперь он выглядел на все семьдесят. – А тебе сколько, девятнадцать? – Восемнадцать осенью исполнилось. – Ну, значит, девятнадцать почти. – Да нет, – рассмеялся Гек, – нашей осенью, тоже в мае. Мы ведь антиподы. – Я и забыл, верно. Но все равно – мальчишка совсем. По годам, я имею в виду, по жизни-то ты уже взрослый мужчина. Смолоду здоровье бережёшь, не пьёшь, не куришь. Сам на жизнь зарабатываешь. Девочками-то хоть интересуешься? Вижу, что интересуешься, но это всегда успеется. И кофе крепкий не пьёшь. Матушка была бы тобой довольна, я думаю. Гек пару раз за этот месяц снимал проституток на берегу, но не афишировал этого и в ответ на замечание капитана качнул неопределённо головой и промолчал. – Держи свои деньги, пересчитай – вдруг что не так, здесь должно быть четыреста монет: сотня в аванс ушла, ну а ещё сотня – сам понимаешь, порядок есть порядок, не взыщи. – Да, все чётко, здесь четыреста. Я не в претензии, дон Карло, моя вина – мой ответ. Спасибо вам, вы и так меня выручили. – А теперь куда ты? К матери, домой? – Она умерла, дон Карло, год назад. – Ах, я старый дурак, голова дырявая. Извини, Тони, я оговорился. – Что вы, дон Карло… Нет, я думаю здесь, в Неаполе, тормознуться. Поищу земляков, попробую работу какую найти, деньги пока есть, а там видно будет. Дома сейчас трудно с работой. А в крайнем случае и там не пропаду – руки-ноги есть, остальное приложится. – Так ты, выходит, круглый сирота. И ни братьев, ни сестёр? – Гек мотнул головой. – Что поделаешь, сынок, в мире слишком много бед приходится на каждого человека и слишком мало радостей. У меня у самого единственная дочь калека от рождения. Думаешь, стал бы я в мои-то годы болтаться в этой луже? Но старуха моя при дочери все время, а на что жить?… Какую работу ты собираешься искать? У тебя есть специальность? – Грузчиком могу работать, вот и вся моя специальность. Или машины мыть. – Грузчиком? Горб наживёшь, это да! А разбогатеть – вряд ли. Образование у тебя какое? – Начальная школа. – Вот видишь… Чтобы в магазине работать, тоже учиться надобно; у нас для своих не всегда работа есть, а уж иностранцам – самая грязная. Однако… Если, конечно, ты собрался по отцовской линии пойти… – Не собираюсь. – Гек усмехнулся. – Думаю получше место сыскать, хотя и здесь ничего позорного не вижу. А не получится – вернусь домой. – Гек почувствовал, что разговор наконец приблизился к той точке, куда его осторожно двигал старый лис, и даже догадывался, что тот собирается ему предложить. Но он и близко не мог представить, какой силы сюрприз был для него подготовлен. – Я ведь давно присматриваюсь к тебе, Тони. Ты мне сразу глянулся, и я думаю, что не ошибся в тебе. Парень ты работящий и скромный. Скромный, да не простачок. Оцени мою деликатность, Тони, я ведь не спрашиваю, где ты наловчился челюсти крошить, где наколки сделал и чем ты занимался у себя в Бабилоне. Гек похолодел. – Набедокурил дома и дал тягу в Европу, не так ли? – Нет, дон Карло, мамой клянусь! Я не преступник! Я как раз уехал, чтобы куда не вляпаться. Работы нет, пособие грошовое, вот и маемся в подворотнях, ищем приключений. Всю жизнь так, что ли? За мной ничего нет. Ну – драки, да, бывали. Жить нормально захочешь – так научишься, иначе затюкают. – Тем лучше, тем лучше. Знаешь, видна в тебе сицилийская кровь, что ни говори. А ты уверен, что мать твоя из Турина? – Так я знаю из её рассказов, сам-то я в Бабилоне родился. Единственный в семье урождённый бабилот, остальные натурализованные. – И как, не тянет на родину предков? В Турин или к нам, на Сицилию? Зов крови, так сказать? – Меня тянет туда, где может быть хорошо, где заработки приличные. А если я нищий, какая мне разница – Турин, Бабилон, Сицилия… Дон Карло, как на духу: вот поработал я у вас и человеком себя почувствовал. Честно работал – честно получил. Ну, оплошал – винить некого. И за доверие спасибо вам огромное. А я поживу подольше да ухвачу побольше – тогда и о родине предков думать можно. Извините, если что не так сказал… – Кое-что и не так, пожалуй. Родина – это мать, это душа человека. Узы крови – священные узы, Тони. Сицилийцы рассеялись по всему свету, живут в Штатах, в Бразилии всю жизнь, но спроси его: «Ты кто, американец?» – он ответит: «Я сицилиец». Так-то! Кто лишён этого, тот не человек в моем понимании. С возрастом ты сам почувствуешь это. Ну да тебя трудно винить: мальчишка ты ещё, да и сирота, в чужом мире, без денег, без друзей… – Деньги как раз есть. – Да что это за деньги – неделю погулять. Впрочем, ты не гуляка, как мне кажется. – Капитан словно бы заколебался… – Я хочу сделать тебе одно предложение, Тони, относительно твоего будущего. Ты ведь свободен сейчас? – Как крыса в амбаре, дон Карло. К сожалению. Гек видел, что обращение «дон» и почтительный тон очень по душе старикану, и старался изо всех сил. Главное – чувство меры. Явный подхалимаж вызывает презрение, но проявленное уважение всегда приятно, тем более когда оно выказано искренне и с достоинством. – Почему – к сожалению? – Контракт кончился. – Ой, ты хитрец, оказывается! – Капитан коротко рассмеялся. – Я ведь тебя насквозь вижу. Ты бы не прочь ещё подзаработать, а? Совесть-то тебя не мучает, что денежки свои за контрабанду получил? А поймают – тут и до тюрьмы недалеко? Ты знаешь, что такое тюрьма, сидел когда-нибудь? – Нет, – соврал Гек, – бог миловал! Ни разу не был и не хотел бы. Но власти имеют право сажать, если поймают, конечно. Дело их такое. У них свои порядки, а у простых людей – свои. Я лично большого греха здесь не вижу, дон Карло, это же не терроризм, не убийство. Каждый зарабатывает как умеет, только другим не мешай. А отец всегда говорил, что законы пишут те, для кого они не писаны. Гек прошёл свою половину пути чуть быстрее даже, чем рассчитывал вначале. Ему хотелось, чтобы старик перестал жевать резину и сделал наконец своё предложение. Отказа не будет, не менжуйся, старый! – Не терроризм, – задумчиво повторил капитан. – Значит, ты согласен, если я, вместо того чтобы с тобой попрощаться, опять предложу тебе поработать? – Согласен! – И я бы не возражал… Но ты не итальянец. И вообще неизвестно кто… Сиди, не напрягайся. Я тебя немножко знаю и тебе верю. Но представь, если выяснится, что Карло Бутера, уважаемый пожилой человек, укрывает преступника? – Но я же не преступник, дон Карло! Клянусь, ничего преступного я не совершал! Матерью клянусь! – А контрабанда? Помолчи, говорю! Не надо клясться направо и налево, если хочешь, чтобы тебе верили и тебя уважали. Тем более матерью своей. Повторяю: я тебе верю, но власти, как ты выражаешься, мне могут не поверить. Безродный бабилонец мне не нужен, скажу тебе со всей определённостью. Вот если бы ты был итальянец – не по крови, по гражданству… Хочешь стать итальянцем? – Как это? – Гек по-настоящему растерялся: «Что значит – стать итальянцем? Переменить подданство, собирать справки, подавать запрос? Чума какая-то… Или выдавать себя за его парализованную дочь?» – Один парень, тебе ровесник, скончался недавно. Близкие – кто в Америке, кто в Бразилии. Его документы у меня. В лицо его почти никто не знал на Сицилии. Ты сможешь жить по его документам. В подробности посвящать не стану – долго это и не нужно, но можешь мне поверить: документы надёжны стопроцентно. Подходит тебе такой расклад? – А если поймают? – Выдворят из страны, только и делов; но до этого не дойдёт, успокойся. – Но, дон Карло… – Гек запнулся, раскрыл было рот, но так и не смог продолжить. – Ну, ну, говори, что ты хотел сказать? – Не знаю, уж больно предложение неожиданное. А надолго это будет? – Что – «это»? Паспорт, что ли? Захочешь – так на всю жизнь. Гек сообразил, что пора соглашаться: – Дон Карло, все же это слишком большой подарок. Это было бы так удачно для меня, что я даже не представляю… А кроме того, захочу – так и уеду домой, никто и не узнает, верно? – Верно, верно… Но я ещё не настолько богат, чтобы делать такие подарки, разве что пойдёшь ко мне в зятья. Пойдёшь ко мне в зятья? Ну-ну, я пошутил. Так вот, если ты согласен, то подарок обойдётся тебе в три тысячи. – Долларов, дон Карло? – Да, я давно уже все считаю в долларах. Привык, пока там жил. Хватит придуриваться, Тони. В лирах это было бы гораздо больше, как ты понимаешь. Или ты действительно так туго соображаешь? – У меня таких денег нет, дон Карло, – хмуро отозвался Гек. – Вы же знаете, что у меня всего четыре сотни… А без документов вы меня не возьмёте, как я понимаю? – Не возьму, Тони. Да соглашайся на моё предложение, я тебе поверю в долг и без процентов, а самое главное – дам заработать. Вот увидишь: и долг отдашь, и на себя останется вдоволь. Не робей, ты же мой земляк и, можно сказать, крестник. С другого я снял бы не меньше пяти косых, а то и вовсе бы отказал. Эх, Тони, я всю жизнь о сыне мечтал, если хочешь знать… Так ты согласен? – Да, дон Карло. – Молодец, сынок. Ты мужчина и сицилиец. И ты не пожалеешь о своём выборе. – Капитан даже приобнял Гека от избытка чувств. «Наркотиками заставит торговать, сука старая!» Уж на этот счёт Гекатор не заблуждался. Чужие документы, долговая кабала, большие и быстрые деньги – для табака такие сложности не нужны. Едва услышав о парне, вовремя усопшем, он сразу все понял и тянул время только для того, чтобы прикинуть ещё раз – как правильнее поступить? Можно было бы замочить старика, несмотря на его пушку в кармане, разжиться чем бог пошлёт в его каюте и на берег свалить. Но за переборкой, вполне вероятно, кто-то сидит, слушает, охраняет. Куда потом деваться – не те, так эти обязательно найдут. Да и нет смысла отказываться – вариант идеальный. Кроме наркотиков. Но за такой вариант можно и потерпеть, а там будет видно. Гека передёрнуло от внезапной ненависти к Бутере, и тот сразу снял руку с его плеча: – Ещё не поздно отказаться, сынок, подумай… Гек спохватился. – Да что тут думать, – буркнул он, – вот четыре сотни для начала, возьмите. – И с глубоким вздохом протянул деньги капитану. – Э-э, брат, плохо ты, оказывается, думаешь о своём капитане! Я тебя обирать не собираюсь, нет! Эти деньги твои, ты их заработал, трать куда хочешь. А рассчитываться будем так: я тебя знакомлю максимально подробно с твоей биографией и родословной, синьор Антонио Руссо, а с этой минуты – Сордже, тоже, кстати, Антонио; затем так же подробно ознакомлю с новыми обязанностями и условиями оплаты. И только когда ты во все это вникнешь, освоишься и непосредственно займёшься делом – только тогда заработает счётчик. Понятно? – Понятно, дон Карло, спасибо! – «Тони Сордже» заметно повеселел. – А если понятно – спрячь свои деньги и марш на берег. Через трое суток я тебя жду. Ты где остановишься – в гостинице или у земляков? Чтобы мне знать, где искать в случае чего? – Где их искать, земляков? Да и зачем мне их теперь разыскивать? Я в каком-нибудь отёле попроще пристроюсь – деньги целее будут. – А ты их в банк положи. – На чьё имя – Тони Руссо? – Тоже верно. Ну, мне оставь на хранение. Или тратить будешь куда? – Сам не знаю. В церковь надо снести, из шмоток кое-что приобрести… А где бы вы мне посоветовали остановиться, чтоб не дорого и прилично? – Что ж, есть на примете такое местечко. Не совсем гостиница, но комната отменная, с отдельным входом, хозяева – опрятные и честные люди, я их лет двадцать знаю. И берут недорого. Подходит? – Давайте адрес – и я поехал, дон Карло. – С богом, Тони. Передавай им от меня привет. А тебя жду, как договорились. Карло Бутера всегда славился своим рассудительным нравом и осторожностью. Он терпеть не мог риска, если он хоть в малости не был оправдан интересами дела. Парнишка был симпатичен ему, однако производил неровное впечатление: то вроде как скрывает что-то, а то – простоват чересчур. На подосланного никак не похож, на уголовника – тоже. До денег – ох жаден! Но деньги все любят. Старших уважает искренне, как испокон веку на Сицилии принято, крови не боится. Молчун, всякой дрянью мозги не травит, дисциплинирован… Бутера долго колебался: он пригласил этого Тони на разговор, а сам ещё не решил окончательно, что он ему предложит и предложит ли? Но подручный был нужен. С тех пор как настоящий Сордже попался на дегустации товара и ушёл кормить рыб, кадровый вопрос стоял очень остро. Приходилось делиться с Африканцем за аренду его гонцов, все связи как на ладони, да и зависеть от него не хотелось лишний раз. Парнишка не взбрыкнёт – понимает, наверное, что целиком и полностью зависит от него, Бутеры. А если, не дай бог, понадобится, то, наверное, и натравить его можно будет на… неважно кого. Бутера был мелкой сошкой в героиновой компании, но и не последний человек – и сам и благодаря своему всеми уважаемому родственнику. Падрино ему не стать, но заставить с собой считаться – почему бы и нет? Марио хорош на мелких операциях, в серьёзные дела он не хочет ввязываться, а ему, Бутере, приходится заниматься табаком: в полицейских оперативках он наверняка отмечен, но за эти дела его отмажут, а за наркотики – нет. А так – прикрытие хорошее, да и дополнительный доход – все не из дома, а в дом. У Карло была давняя мечта: сколотить миллион, а потом отпроситься у дона Паоло и уйти на покой. Вернётся он тогда в Америку и доживёт свой век в довольстве, честно и ничего не боясь. «Надо помочь парнишке», – решился Бутера. Глава 3 Цветок кувшинки, От непогоды прячась, К берегу спешит. Где-то через неделю Гек получил первое задание на берегу: возьмёшь пакет у такого-то, при нем взвесишь, не открывая, – вот этим, принесёшь тому-то и туда-то. И дело пошло… Менялись адреса и адресаты, вид и количество товара; однообразный калейдоскоп такого существования отуплял, события и дни сливались в единый ком, Гек с трудом припоминал и отличал вчера от позавчера. Он перестал бояться: настолько часто повторялась одна и та же операция – торговля мелким оптом, настолько обыденно происходил обмен товар-деньги, что пароли и условные места стали казаться ему глупыми детскими играми в сыщиков и воров. Экипаж полностью сменился (до будущей весны), всего шесть человек с капитаном, но и объём грузов был не в пример скромнее и безопаснее: мелкие заказные перевозки всякого дерьма для отвода глаз, так что физически Гек не переламывался. Дела шли на редкость удачно, точнее – как никогда. За два месяца долг испарился, на долю Гека закапала «ощутимая финанса», как любил говаривать Патрик (как он там сейчас?). Из газет Гекатор, к своему удовольствию, узнал, что «френч коннекшн» – марсельские кланы – катятся к упадку. Пули и аресты все чаще дырявили некогда могучую коалицию. «Теперь им всем не до меня, – радовался Гек. – Суки!» Теперь им действительно было не до него… На Бабилон спускался тихий осенний вечер. Дождичек моросил так, для порядка – одно название, что дождь. На улице Старогаванской перед домом 32 стоял чёрный «кадиллак» с белыми крыльями – в народе его успели прозвать «косатка». Рядом с ним к узкому тротуару были припаркованы ещё пара моторов поскромнее – «мустанги», устаревшие, но ещё престижные в том бедняцком районе. Все это означало, что Дядя Джеймс трудится у себя в конторе. Его контора располагалась на третьем этаже в квартире № 7, простой четырехкомнатной квартире ублюдочной планировки. Дядя Джеймс мог бы подобрать себе для работы что-нибудь и получше, благо весь дом был его собственностью, но не видел в этом смысла. Это новым мальчикам приходилось пыжиться друг перед другом, щеголяя драгоценностями, телками и обстановкой, ему же не пристало поддерживать свой авторитет дешёвыми методами: он уже был – Дядя Джеймс. В городе нашёлся бы, наверное, с десяток его коллег по ремеслу, равных ему по влиянию и авторитету, но в припортовом районе, в трущобах юго-запада, таковых не было. Из-за поворота вывернул роскошный «мерседес» и через несколько секунд остановился бок о бок с «косаткой». Затемнённые стекла не позволяли видеть сидящих внутри, но вот дверца распахнулась, и на тротуар вышли двое. Старший выглядел как служащий среднего пошиба, в костюме-тройке, шляпе и белой рубашке с галстуком. На сером фоне его одежды неуместными выглядели массивные кольца и перстни на волосатых пальцах обеих рук. Спутник его был повыше на полголовы и шире в плечах. В расклёшенных от бедра джинсах, в оттопыренной с левой стороны кожаной курточке поверх чёрной майки, которая не скрывала татуировки на его мощной груди, он смотрелся сущим бандитом, каковым, впрочем, и являлся. Шофёр выглядел аналогично, но он остался сидеть в машине. В окне первого этажа, прямо над машинами, шевельнулась занавеска: там снимал каморку старичок-пенсионер. Пенсия, назначенная ему за пятьдесят лет тяжёлой работы на стройке, позволяла покупать только хлеб и молоко да претендовать на место в городской богадельне; неудивительно, что он рьяно выполнял обязанности соглядатая для нужд Дяди Джеймса. Он, естественно, был не один такой, потому что добровольным стукачам услуги оплачивались пусть и не регулярно, но щедро. Но Шуруп (так звали старичка) служил не на страх, а на совесть, поскольку вдобавок к эпизодическим подачкам ему не нужно было оплачивать комнату. Он отлично знал всех в округе, даром что сидел дома почти безвылазно, все видел и все отмечал. Вот и теперь он спешно проковылял к телефону и набрал внутренний трехзначный номер. – «Морские перевозки», слушаем вас, – пробасила трубка. Старик, не представляясь, доложил: – Господин Франк прибыл, с помощником. – Хорошо, – отозвалась трубка и замолкла. Старик довольно засмеялся – он, как обычно, успел первым; в противном случае прозвучало бы «Знаю», а это минус в его деле, могут не заплатить. И так, конечно, могут не заплатить, но лучше успевать первым. Наверху детина, сидевший на телефоне, выбрался из кресла и, разминая спину, взялся за другую трубку. Первая опять затрещала, но он, не обращая на неё внимания, нажал на кнопку. – Зайди, – прозвучало из трубки. Парень сделал два шага, постучал и вошёл: – Кукиш прикатил, Тобик при нем. Дядя Джеймс оторвал глаза от телевизора: – Опять опоздал на восемь минут, морда. – Тотчас же прозвучал резкий звонок в дверь. – Открой и проводи ко мне. Тобика посади на кухне, кофе дай, сам попей – может, сболтнёт чего. Не кирять. Парни пусть потише сидят, без карт и музыки. Ушки на макушке, мало ли… Патрик очухался? – Вроде бы. С утра дома, чаем отпивается. Он… – Позже расскажешь, открой. Детина пошёл открывать дверь. Господин Франк слегка кивнул ему, когда парень поприветствовал пришедших и двинулся по узкому коридору, освещаемому единственной стоваттной лампочкой, голо свисавшей с высокого потолка. Два мордоворота наскоро обменялись рукопожатием и последовали за ним. Нестор – парень, встречавший гостей, – забежал вперёд, слегка прижав Франка, отворил дверь: – Шеф, это к вам. Франк раздражённо посмотрел на него, отпихнул в сторону: – Джеймс, когда ты научишься подбирать себе нормальных людей? Твой носорог мне ногу отдавил, скотина такая. – Последние слова он произнёс только после того, как закрыл за собой дверь. – А когда ты научишься не опаздывать на деловые встречи? На восемь минут опоздал. – Ты мне ещё спасибо скажешь, что опоздал. Шухер на горизонте… Нестор отвёл Тобика на кухню, длинную и узкую, как кишка, на правах старого приятеля велел ему поставить кофейник на плиту, а сам метнулся к телефону. Буквально за секунды он трижды снимал трубку с рычага и бросал туда «Знаю», потом открыл дверь в комнату напротив входа и передал четверым парням пожелания хозяина. Парни недовольно заурчали, но карты бросили. Один из них подошёл к окну, другие растянулись в креслах, и все это молча, как приказано… Комната Дяди Джеймса была обставлена скромно, под стать квартире. На потолке висела пятирожковая люстра, купленная не иначе как у старьёвщика, вдоль стен стояли книжные полки, где вместо книг красовались корешки муляжей. Франк знал, что эти полки с секретом и там хранятся отнюдь не книги. Не то чтобы Дудя полагался на такую скромную конспирацию, но у него часто появлялись посетители – тот же квартальный за еженедельной подкормкой, – и правила хорошего тона не позволяли демонстрировать служителю Фемиды мощный оружейный арсенал, разрешения на владение которым не было даже у Дяди Джеймса. Окна, словно три смежные грани гигантской призмы, образовывали эркер, удобство которого заключалось в том, что можно было смотреть вдоль улицы в обоих направлениях; стекла же, вставленные в двойные рамы, были пуленепробиваемыми. Однако в данное время их загораживали шторы, похожие на чешую исполинской рыбы, они были собраны по спецзаказу из пластинок сверхпрочного титанового сплава. (От большого прихвата со стороны властей не защитили бы ни стекла, ни секретные люки наверх и вниз, ни телохранители, ни чёрный ход из кухни. Дудя предохранялся от налёта конкурентов или ещё каких-нибудь отмороженных мстителей.) Посреди комнаты раскинулся обширный стол, вернее два стола, составленных буквой Т. По бокам стояло с полдюжины стульев – для совещаний. Сам Дядя Джеймс сидел во главе стола в кресле, спиной к шторам. Единственной бытовой роскошью в комнате являлся здоровенный филипсовский телевизор в углу, справа от входа. Да ещё пара кнопочных телефонов на столе. Дядя Джеймс встал навстречу гостю, кнопкой пульта выключил телевизор, перегнувшись через стол, протянул руку Франку и приглашающе кивнул на стул. Был он очень высок, худ и широкоплеч – в юности подрабатывал вышибалой в портовом кабаке. Франк посмотрел на груду бумаг, в беспорядке валявшихся на столе: – Ты, как я посмотрю, решил канцелярской крысой заделаться, все пишешь, все бумажки плодишь. Для следователей, наверное? – Не ссы. Это все легальные дела – тоже ведь присматривать надо. Что там случилось? – А вот что. Червончик твой верный – классный, конечно, парень, но – покумился! – Рихтуй базар, Франк! – вскинулся Дядя Джеймс. – Шутки твои хреновые. – Но сам он уже сообразил, что Франк не шутит – за такие обвинения очень серьёзно отвечают; сообщение застало его врасплох, и за дежурными фразами он спрятался, чтобы побороть смятение и приготовиться к худшему. Если Червончик (он же Червяк – для недругов, или за глаза – для своих) стучит лягавым – полиции, то неприятностей не оберёшься, в том числе и по Швейцарии… – Какие уж там шутки! Зухру Малышку знаешь? – Ну, видел. И что? Франк не умел длинно рассказывать, но тут пришлось. Одна проститутка, услугами которой пользовался Франк, большой любитель толстомясых восточных женщин, снимала квартиру для встреч в районе Кузнечиков – на Кузнечной улице, где полно складов и неприметных гостиниц. Однажды Зухра ранним утром увидела из окна Червончика, выходящего из гостиницы напротив, и смеясь показала на него Франку. Франк смутно удивился тогда, но не придал значения. Но однажды вечером, когда они полаялись с ним, Дядей Джеймсом, сильнее обычного, он заподозрил недоброе для себя от Дяди Джеймса («Ты уж извини, дружище мой старый, но всем известно – тебе чужая кровь как водица»). И тогда он решил все проверить, чтобы не было накладок. Взяли за жабры содержателя гостиницы, тряхнули как следует. Не сразу, но он раскололся. Власти держат на него компромат из-за сына, ну, там, неважно… Вынудили хозяина сдать номер под явку, да не гнули его, а платили и держались скромно. Хозяин гостиницы Червончика не знает и вообще ни при ком – власти защищают, да и взять там нечего. Мы предъявили ему фотографии (несколько разных), он опознал Червончика как гостя того номера. Был два или три раза. Зухру в турне, ребят в засаду – наблюдать. Фотографировали всех подряд. Знакомых, кроме Червончика, нет. Он появлялся лишь однажды – вчера. Фотки – не его, остальных – показал своему человеку в департаменте полиции – наплёл с три короба, на всякий случай подмазал дополнительно. Он божится, что это не их контингент и не их ведомство. Это Контрразведка. (Из Службы безопасности правительства!…) – Может, это ты с ними в игры играешь, какие – не знаю. Скажи, Джеймс, ведь я в открытую с тобою – не время турусы на колёсах разводить. Скажи как другу… – Для меня новость, – нехотя признался Дядя Джеймс. – То-то он легко отмазался в аэропорту с китайским грузом. Я думал, это мы его откупили, а выходит, что они. Но какого черта – мы ведь в политику не лезем. Ума не при… Дядя Джеймс замер. Он поглядел на Франка, глаза его сверкнули догадкой: – Негритос из Штатов! – Франк непонимающе помотал головой. – Франк, это за нами с тобой. Тёзку твоего мы оприходовали, который из Нью-Йорка сюда оторвался той зимой. Это его след… В начале июля прошлого года попросил убежища их американский партнёр по героину – наглый и некогда весьма процветающий чернокожий босс. Но поскольку ума у него было гораздо меньше, чем амбиций, Бюро по борьбе с наркотиками довело до краха весь его бизнес, а заодно разрушило отличный путь, который строили корсиканцы и бабилоты (в лице Дяди Джеймса) на бескрайний штатовский рынок. С собой он сумел прихватить больше двадцати миллионов долларов наличными. Дядя Джеймс и Франк быстро решили проблему: чёрного убили и растворили в кислоте, чтобы начисто замести следы, деньги же честно поделили. Почти половину своей доли Дядя Джеймс угробил, выплачивая неустойки по разорванным контрактам (из-за черномазого!), а половину лично и тайно поместил в цюрихском банке – на чёрный день. Что делал Франк со своими деньгами, он не знал, но ему было известно, что долги у Франка образовались в ту злополучную зиму ничуть не меньшие. Впрочем, его доля, как прикинул про себя дотошный Дядя Джеймс, тоже все компенсировала с лихвой. Франк был боссом в своём деле – он контролировал обширную героиновую сеть в Бабилоне. Он не был Дядькой в бабилонском смысле этого слова, поскольку подданство у него было французское, настоящих корней в подполье Бабилона он не имел. Но большие деньги и обширные связи с местными гангстерами делали его значительной фигурой. Корсиканская диаспора поставляла ему людей, на которых он мог опереться в случае военных действий с другими бандами, выручало также тесное сотрудничество с Дядей Джеймсом. Он мог бы, вероятно, заключить союз и с другим Дядькой, помимо Джеймса, но вовсе обойтись без местных кланов и действовать полностью самостоятельно в Бабилоне он все же не мог. Так же, как и Дядя Джеймс, не мог оперировать в сколько-нибудь значительных масштабах на международном уровне без корсиканских или, например, сицило-американских группировок. Но и Дядя Джеймс, и Франк дружно ненавидели «макаронников», «даго» – сицило-американцев. Те – единственные, кто сумел выйти за пределы своих гетто и вести дела, ни с кем не делясь и ни у кого не испрашивая разрешения. Франк унаследовал эту ненависть от старых корсиканских кланов, ему довелось участвовать в Европе в «войне улиц», где он получил пулю в грудь от одного сердитого итальянца. Но Франк выжил и с тех пор носил pядом со шрамом от пули золотой амулет, сделанный в форме кулака, сложенного в кукиш. Из-за амулета и родилась его заглазная кличка. Официально его именовали поначалу Французом, но Франк яростно и недвусмысленно дал понять, что такого прозвища не потерпит, и, поскольку заглазная кличка у него уже была (и окружающим она нравилась), все согласились на Франке. – Джеймс, ёлки-моталки, Чёрный Мэт ведь тоже политикой не увлекался. – Штатники через своё ФБР, или что у них там, пронюхали про него, навалились на наших – вот тебе и политика. – Ну, пусть так, а нам от этого легче? – Не знаю, думать давай. – Ты Червончику говорил о… нем? – О чёрном, что ли? – Слушай, старик, а ты часом не боишься, что теперь нас прослушивают? – Нет. В доме никого из посторонних без пригляда не оставят, ни сверху, ни снизу, ни с боков не подберутся, разве что напротив… Но через мои фильтры (он показал на окно) звук не пройдёт, плюс трамваи гремят… Hет, Червончик ничего не знает. Они не боги. Думаю – наугад шарят по городу, знают, что он границу перешёл, вот и ищут. – Но если Червончик на тебя настучит по всему, что он знает, тебе крепко отрыгнется, да и меня не забудут – выкинут в двадцать четыpе часа в самом лучшем случае. – Почти все, что он скажет, оперативники и так знают, да и мало одного свидетеля. Но ты прав – надо его начисто заткнуть, сегодня же займусь. Стоп, а где фотографии? Франк достал из дипломата фотографии: – Посмотри – и давай их сразу уничтожим, от греха подальше, я и негативы принёс. – Давай негативы, я их затырю в надёжное место, глядишь, и пригодятся. «Верно, – подумал Франк, – ах я дурак!…» Но он уже выпустил плёнки из рук, требовать назад – несолидно. – Если все обойдётся – расходы возместишь. – Какие ещё расходы? – Зухре поездка туристическая, ребята ночей не спали, ущерб моральный – все это больших денег стоит. – А не фиг было меня подозревать бог знает в чем, это у меня моральный ущерб, не у тебя! Дядя Джеймс сунул фотографии в металлическую коробку, стоящую под столом, – там заурчало и защёлкало. Через минуту он вынул из неё кучку мусора, больше напоминавшую комок пыли, нежели недавнюю стопку фотографий, и самолично отнёс в общий туалет, где и спустил в унитаз. Франк с интересом следил за его действиями: – Полезная штучка! Надо и мне такую же завести. – Тебе-то зачем? Ты ведь все равно читать не умеешь? – Ладно, не свисти. Так как насчёт денег, Джеймс? – Каких денег? – Ну, я же серьёзно… – Замахал ты меня. Представишь счёт – оплачу. Предварительно проверю, чтобы не накрутил. Только, ради бога, не сегодня! У меня сейчас дел по этому гаду – выше головы! Его ведь срочно надо на Луну откомандировать. – Могу чем-нибудь помочь? – Сам управлюсь. Кстати, спасибо за помощь и доверие. Я тут одну штуку начал обмозговывать, хочу тебе предложить в пару сработать. – А что конкретно? – сделал стойку Франк. – Потом, без спешки потолкуем. В двух словах – на кокаин хочу переключиться, на Южную Америку. Тебе хороший шанс – отделиться от своего Папы Ри. – Того уже года три как повязали. Тоже, кстати, штатники и тоже в Южной Америке, в Парагвае. – Туда ему и дорога. Потом, потом поговорим, давай, двигай! Твои люди болтать не будут? Подчищать не придётся? Франк поморщился: – Ну что ты такой людоед? Мы ведь тоже дежурили – шурин мой и я. Ты и меня с Тобиасом чистить собрался? – Вот так бы и говорил, а то какие-то ребята, понимаешь… Франк не обиделся на Дядю Джеймса за то, что тот выставляет его так бесцеремонно, – дело прежде всего, а неприятности у партнёра и впрямь большие. – Франк, эй, погоди! Франк обернулся, уже стоя в дверях. – Так почему ты опоздал на восемь минут, мы ведь на 19:30 договаривались? – Почему, почему… На светофоре задержался. – Надо же! Ладно, пока. Завтра подъезжай к обеду, и поговорим, есть о чем. Где-нибудь в 13:00, устроит? – Здесь, что ли? Ты меня опять падалью какой-нибудь накормишь. Давай «У Пьера» встретимся. – Подъезжай ко мне, а потом и к «Пьеру» закатимся, раз угощаешь. – Ну ты и жила, – рассмеялся Франк. – Если разговор интересный – угощаю! – Так «Пьер»-то – французский кабак, тебе не по нутру должен бы быть? – Кухня – очень по нутру. Остальное – нет. – На том и порешили. Пока. И не опаздывай… на светофоре. Едва закрылась входная дверь, как Дядя Джеймс набрал номер телефона: – Патрик, ты? В норме? Живо ко мне!… В морге побреют… Давай… Жду. Он положил трубку, велел Нестору принести кофе и тяжело задумался. Червончик был весьма доверенным лицом Джеймса. Он держал контакты с пакистанскими поставщиками, ведал оброком с публичных домов, был хорошим стрелком и бесстрашным волевым парнем. Джеймс недолюбливал его хамство и тягу к показушным куражам, но уважал за деловые качества. Теперь придётся с ним расстаться, да так, чтобы навести власти на чужой след, а свои на первых порах не знали, что это прополка. Из-за этого сложнее будет объясняться с людьми – как, мол, допустил расправу? Да замену ему искать, но это проще, поскольку основное – Пакистан – и так вскорости отпадёт. Джеймс уже вовсю рыхлил почву на кокаиновом направлении, потому что понимал, какие возможности там откроются в ближайшие годы. Требовались дополнительные солидные деньги на раскрутку, и он решил, что пришла пора залезть в загашник. Отлучиться за деньгами сам он не мог: департамент визу не даст, да и дела ждать не будут. Вот он и решил послать за ними Малька и Червончика – эти уж точно не сговорятся. И Червончик, гад, знает, что поедет в Цюрих за деньгами; хорошо, что код, место и прочее он не ему сказал, а Геку-Мальку. И в Цюрихе теперь будут ждать гонца из Бабилона, а в Цюрих нельзя… Его размышления прервал звонок. – С макаронной фабрики звонят. Сам синьор Роберто. – Соедини. Вот уж поистине денёк – Гиена лично звонит. Ну-ну. В трубке раздался голос с характерным певучим акцентом: – Приветствую вас, господин Джеймс! – Аналогично. Что надо? – Вы как всегда – быка за рога. Вы все ещё дуетесь на нас за прошлое? (Месяца не прошло с тех пор, как случилась очередная разборка со стрельбой за рыбный рынок между бандами Дяди Джеймса и даго, в которой погибло по двое человек с каждой стороны. Часть рынка по-прежнему оставалась в руках итальянцев, что наносило ущерб престижу Дяди Джеймса.) А ведь мы решили свернуть торговлю рыбой. Хлопот много, денег мало. – Отрадно слышать. Я всегда подозревал, что вы разумный человек, несмотря на наши разногласия. – Спасибо, надеюсь, что это не дежурный комплимент. У нас к вам серьёзный разговор, но, оговорюсь сразу, отнюдь не претензии. – Вот как? – Да. Мы слышали, что вы всерьёз заинтересовались южноамериканскими полезными ископаемыми и дарами природы, не так ли? – Может быть. И кто же вам доложил об этом? – Ха-ха… Коммерческая тайна. Дело в том, что вы правы, на традиционном рынке слишком тесно и слишком душно. Вот мы и подумали: не забыть ли нам старые размолвки и не поработать ли вместе? Мы могли и хотели бы стать полезными для вас, а вы для нас. – Странно как-то. Вы всегда особняком держитесь, а тут дружбу предлагаете. – Партнёрство, господин Джеймс. Пока партнёрство, на взаимовыгодной основе. – И что же конкретно предлагается? – А встретиться для начала, поговорить без телефона. – Давайте встретимся, – сразу насторожился Джеймс. – И где будем встречаться? – Предлагайте, господин Джеймс. Хотите – у вас в офисе? – Ни к чему это. – Дяде Джеймсу отнюдь не улыбалось якшаться с ними на глазах у всего Бабилона. – Я предлагаю встретиться за городом. На взморье, километров этак… в общем, есть хорошая гостиница. Там все спокойно и уютно. Там и поговорим, если хотите. – Нам подходит, только укажите, когда и как туда добраться. – Завтра я занят, а послезавтра с утречка я вам позвоню и все объясню. Сколько вас будет на встрече? – Четверо. Но было бы желательно, чтобы мы знали чуть заранее координаты места, хотя бы часа за два. Мы бы тогда не все вчетвером подъехали, а послали бы вперёд двоих – это помощники, пусть осмотрятся да подготовят, что необходимо. Вы ведь не будете возражать против этого? – Нет, конечно. Мы туда подъедем, и они осмотрят. Значит, договорились: послезавтра в 9:00 я звоню, и мы все уточняем. Пока. Дядя Джеймс ни на волос не верил в честность сицилийцев. Он тотчас же велел Герману подобрать надёжных ребят – человек пять-шесть-восемь со стволами – и немедленно, на ночь глядя, осесть в той гостинице, чтобы уже с утра и до приезда встречающихся держать уши торчком. На той же стороне провода тихо радовались первому успеху. Гиена очень ловко провёл заключительную часть разговора: Дудя заглотнул наживку и сам назначил место встречи. Дело в том, что сицилийцы решили покончить и с ним, и с Франком, извечными своими конкурентами по героину. Начать решили с Дуди, понимая, что он опаснее. Не жалея денег и сил они постепенно выявляли уязвимые места в обороне Дяди Джеймса, его привычки, особенности. Ещё четыре дня назад они установили засады в нескольких местах предполагаемой встречи. И гостиница, задрипанный шестнадцатиместный отель о двух этажах, была одним из этих мест. В двух снятых номерах безвылазно засело четверо человек, с запасами курева и пищи. Их вселение прикрывал старичок-постоялец, так что охрана Джеймса, приехав на место, не обнаружила ничего подозрительного. А если бы Дудя назначил непредусмотренное место, Гиена отказался бы под благовидным предлогом. Если же и отказаться не представилось бы возможным, то сицилийцы провели бы и встречу, ожидая благоприятного расклада в будущем… В комнату заглянул Нестор: – Что-то селектор забарахлил, сигнал не проходит. Патрик прибыл. Через несколько секунд прозвенел звонок, и Нестор, испросив взглядом разрешение, потопал открывать. Коротко постучав, Патрик сам открыл дверь и неторопливо вошёл, пряча глаза от Дяди Джеймса. Был он бледен и хмур. Под глазами набрякли мешки, следы затяжной пьянки, рыжая щетина с проседью готовилась стать бородой, пальцы все ещё сотрясала мелкая дрожь, но в остальном он уже выглядел прежним Патриком, решительным и сильным. – Салют, Джеймс. Что за пожар? – Он сел, не глядя толкнув дверь, чтобы закрылась, но та затормозилась возле самого порога о комочек молотой грязи и захлопнулась не до конца. – Дело есть, весьма неприятные новости у нас. Червончик наш лягавым скурвился. – Ох ты! А насколько это правда? Он не ангел, конечно, но какой ему смысл в этом? – Верняк, не сомневайся, разведка донесла. Помнишь, как его с китайским героином прихватили, когда мы в подмазку почти пол-лимона талеров задвинули? Ещё радовались, что недорого встало. Так он тридцать лет получил бы, без права досрочного… Он бы их и получил, если бы не принял предложения лягавых. – Прокурор такую сделку опротестует. – А его не простые лягавые, Служба прихватила. Они – борзые, им все можно. – Дела… Он что, ещё жив? – Потому тебя и позвал. Ты его должен уконтрапупить – и не далее как сегодня ночью. – А почему я? Помоложе никого нет? Вон, пусть молодняк руку набивает. Нестор тот же – какую ряху наел на сидячей работе! – Тут дело семейное, рисковать нельзя. Все аккуратно требуется сделать и вдобавок дать ложный след. Так что захлопни пасть и действуй, не надо прений. – А где он сейчас? – В городе, где ещё. Он ничего не подозревает от нас, поскольку я сам только сегодня убедился в его гадстве. – Можно прямо в «Тамбуре» его оформить, он там каждый вечер торчит. – Хотя бы и в «Тамбуре». А если есть возможность – то лучше не на глазах, сам смотри. Патрик потёр указательным пальцем веснушчатый нос, посозерцал телефоны немножко и только теперь осмелился поглядеть на шефа… – А на китайцев подвесить – можно? – Было бы просто идеально, а сумеешь? – Сумею, чего там. Ствол я сам подберу, китайский, с глушаком, остальной реквизит тоже. Мне понадобится мотор – из тех, что китайцы предпочитают, можно краденый. И пару ботинок 38-го размера. А так – я все продумал. – Шофёр нужен? – Да, некрупный. – Ещё что? – За срочность надо бы двойной тариф. – Хрен тебе в затылок, а не тариф, морда! – наконец взорвался Дядя Джеймс. – Мне твои запои вот уже где сидят! Ребята другие смеются мне в лицо: «Мягкий ты, – говорят, – Джеймс, как х… после оргазма»! И правильно говорят! Распустил, понимаешь… Достал ты меня! Достал! – Ладно, не шуми. – Патрик виновато поднял ладони. – Я отныне в полной завязке. – Это я уже слышал. И не раз! Смотри, Патрик, терпежка моя – не вечная… Кофе будешь? – Некогда, мне ещё надо домой успеть, потом в мастерскую. – А в мастерскую зачем? – Я же Червяку дверные замки модернизировал весной, у меня про запас комплект ключей остался, я к нему на дом заявлюсь. – Смотри-ка, просто и удобно! Ну а не было бы ключей? – Дальше бы думал. Возле дома, к примеру. – А если он ночевать не придёт домой? – Придёт. Ты же ему сам сказал в прошлый понедельник, чтобы он всегда был в поле зрения – ехать, мол, куда-то надобно. А домой он девок не водит, брезгует. – Хм. А куда я ему сказал ехать? – Не помню, в Европу, что ли… В Швейцарию, точно. – Убедил. А ты ручаешься, что все будет тип-топ? – Нет, но постараюсь. – Сработаешь без помарок – так и быть, верну деньги за ботинки 38-го размера, но ни пенсом больше. С другого бы шкуру спустил – в буквальном смысле. Ты весь пропился? – Деньги есть. А что с Мальком? – Я его в Европу послал, морем. Ещё не доплыл. – Рановато ему, Джеймс, с товаром-то работать; здесь, что ли, занять нечем? – Не учи учёного. Я его совсем за другим товаром послал. А должен был ты поехать, голубь шизокрылый, алкаш чёртов! – Это в Швейцарию, да? – Угу. – Дудя вдруг помрачнел. – Ну, отчаливай, с богом, как говорится. Позвони домой мне, как управишься. Скажи Нестору, чтобы мне мотор запрягали, – домой поеду. Позвоню только насчёт твоей телеги. Значит – белую?… Патрик пожал плечами. – Боцман тебе позвонит, где и когда она будет. Я ему скажу, чтобы поторопился… Нестор полулежал в кресле и ковырял в зубах пилочкой для ногтей, когда из первой комнаты, напротив входа, высунулась лохматая голова с перебитым носом – одного из телохранителей: – Нестор, что там за крики такие? Из-за стены слышно… – Крокодилу Зеленому клизму ставят: почти неделю не просыхал, все дела побоку и никто ему не указ. Наш сначала бубнил чего-то, а потом как заорёт!… – За такие фортели Дудя нас с тобой уже давно бы… – Парень с перебитым носом выразительно цвиркнул. – А Зеленому как с гуся вода, – лафа! – Зеленому? Ты поработай с его, тогда и говори. Это пока – лафа, пока ничего серьёзного не напортачил. Когда шеф кричит – не страшно, по чайнику нахлопает, штраф наложит – и свободен. А когда о… Из дверей неожиданно показался Патрик: – Харэ лясы точить. Нестор, мотор подготовь для шефа, да путь проверьте – от чердака и до светофора. Я раньше ухожу. И не успел Нестор вытащить могучее тело из уютного кресла, чтобы приступить к своим обязанностям, как почувствовал дикую боль – Патрик захватил его левое ухо пальцами, словно клещами: – Постарайся запомнить, щенок, Патриком меня зовут. – Он дёрнул слегка, чтобы не оторвать, не удержался – дёрнул ещё раз, выпустил ухо и пошёл на выход. На пороге развернулся и добавил с улыбкой: – Ведь я не зову тебя Гиппопо, верно? Нестор покраснел и раздулся от злости, но ответить не осмелился. Дядя Джеймс вышел из квартиры и привычно прислушался. Тесный и медленный лифт старинной конструкции был заблокирован внизу, на первом этаже. Один из парней дежурил на пол-этажа выше, после того как пробежался вверх до шестого, а потом обратно, другой контролировал внизу лифт и выход из парадной (выход во двор был заколочен, по традиции, с незапамятных времён), двое стояли на улице, спиной к выходу, метрах в пяти от дверей, так, что автомобили прикрывали их почти по грудь. Когда Нестор закрыл на оба замка двойные бронированные двери, парень, дежуривший наверху, сбежал к ним на лестничную площадку и пошёл впереди. Нестор пропустил Дядю Джеймса вперёд, собой прикрывая ему спину. В свою очередь внизу Нестор обогнал патрона и вышел на улицу третьим. Он же открыл дверцу машины, а сам полез на шофёрское сиденье. Дядя Джеймс мог бы навесить на входную дверь кодовый замок или посадить официального охранника в парадной, как это делали другие воротилы бабилонского подполья, но он считал это ненадёжной мерой безопасности и к тому же весьма удобной для властей: появлялась дополнительная возможность привлекать свидетелей. Дядя Джеймс дождался, стоя в проёме, пока Нестор включил зажигание и сдал машину метра на полтора назад. Взрыва не последовало, поэтому Дядя Джеймс, не торопясь, но и не мешкая, забрался внутрь и там только сказал Нестору и склонившемуся возле дверцы телохранителю, тому самому, с перебитым носом, по кличке Подкидыш, маршрут следования. На этот раз никаких неожиданностей не случилось: шефа предстояло везти домой, а значит, постылое дежурство подходило к концу. За те пять с лишним лет, что Дядя Джеймс обосновался в этом помещении, в доме не было ни одного существенного инцидента, связанного с бизнесом. Пару раз стреляли в окна (недруги с ассирийского края и молодчики из дикой банды) да один раз приходила полиция с обыском и арестом. А за последние года три и такого не было. Однако меры предосторожности не уменьшались. Дядя Джеймс имел основания считать, что осторожность делу не вредит. Его люди, периодически заступая на дежурство, набирались ума и опыта, он имел возможность посмотреть и оценить их деловые качества непосредственно. К тому же ребята получали шанс, в крайних, конечно, случаях, непосредственно обратиться к «самому» со своими проблемами. – А что это у тебя ухо синее, а, Нестор? – Тот пробурчал нечто невнятное, потирая свободной рукой распухшее ухо. – Я не расслышал тебя. – Патрик, сволочь, надрал. Послышалось ему что-то в свой адрес – белая горячка, не иначе. – А ты поменьше языком трепи. Клизмы не только Патрику вставляются. С кем ты нас обсуждал, с Подкидышем? – Нестор густо покраснел, это было видно в лобовом зеркальце даже сквозь полумрак. – Можешь дать ему в морду разок, передай, что от меня. Нестор опасливо промолчал. Вроде шеф и не не в духе, но поддашься невпопад на шутливый тон, а потом и костей не соберёшь. – Я тут вот что подумал насчёт тебя. Застоялся ты на дармовых харчах, разжирел и обленился небось? Завтра с утра объясни свои обязанности Подкидышу, а сам пойдёшь к Герману. Ему передай на словах (я ему сегодня тоже позвоню), чтобы выделил тебе ребят, кого ты знаешь или по обстановке, – и дуй на рынок, будешь держать овощные ряды вместо итальяшек, я с ними договорился. И вообще – весь рынок. У Нестора довольно заблестели глаза – вот это жизнь! Самостоятельность, башли, телки, кореша. Оттянемся на славу. Почётно, конечно, рядом с «самим», но все время на глазах у грозного шефа – не мармелад, это точно. – Что надо дяде сказать? – Спасибо за доверие, шеф! Вы только скажите – мы этим «козам нострам» в момент рога посшибаем! – А ты не хвались, на рать едучи. Посшибаем, как ты выражаешься, когда пора придёт, пока же миром постарайся, без жмуриков. И ещё: поймаю на воровстве – сам знаешь… – Что вы, шеф, да чтоб у меня руки отсохли, если я… да ни в… – Заткнись. Это серьёзно. Предположим, как это часто бывает, поначалу и не будешь. Но осмотришься, угнездишься, увидишь щели – и пошло, и поехало. Но! Узнала, не важно как, но узнала об этом уголовка. Прихватить и срок подболтать – руки коротки, доказательств для суда не хватает. А мне подстучать они могут, мне ведь твои адвокаты без надобности… – А у меня и адвокатов-то нет. – Заткнись и слушай, дурак. Но зачем им мне на тебя стучать? Они и не будут, если ты согласишься с ними сотрудничать. А вот если не согласишься – стукнут. И каков твой будет выбор? – … – Плохой будет выбор, в любом случае. Покаешься мне вовремя – может, и выживешь, хотя я не уверен, а согнёшься перед ними – тоже недолго проживёшь и тяжело умрёшь. Сам ведь дятлов казнил, знаешь же… Нестор знал. – Да ей-богу, не буду я, шеф! – Ну, в добрый час. Кстати, сегодня ночью одним таким станет меньше. Он, правда, умрёт без мучений, но тут случай особый… Несмотря на гориллообразную внешность, дураком Нестор отнюдь не был. Он хорошо осознавал справедливость Дудиных предостережений. Прижимать в карман он все равно будет, ну никак без этого не бывает, но мера нужна. Главное – не жадничать и не зарываться. Не уголовка, так другие нашепчут, не поленятся… Интересно, кто из наших скурвился? Видимо, и Зеленого за этим позвал… Нестор попробовал про себя угадать – кто? Не получилось. Ладно, завтра узнает, не спрашивать же у шефа – яйца-то не лишние… – Приехали, шеф! Дядя Джеймс жил в своём коттедже в престижном северо-западном районе. Квартал был похож на гетто для богатых: располагался на островке, соединяемом с внешним миром двумя мостами, где службу несла вооружённая охрана из служащих частного сыскного агентства. Въезды на мосты перегораживались шлагбаумами, а в ночное время и цепями, натянутыми поперёк. Две машины сопровождения мигнули фарами и умчались, но не раньше, чем «косатка» въехала на территорию острова. Дяде Джеймсу стоило немалых денег и усилий, чтобы получить необходимые рекомендации и поселиться в этом районе. Зато здесь было куда более безопасно, чем в «городе». За себя он мог бы постоять, но с тех пор как отпала проблема хлеба насущного, Дядя Джеймс вызвал из провинции отца и мать, стариков на пенсии, и жил с ними. Кроме того, он настоял и переселил сюда бывшую жену с сыном, для которых в счёт алиментов также выстроил коттедж. На острове имелись магазины, всевозможные ателье, бассейны, кегельбаны, школы и ещё черт те что, чем Дядя Джеймс никогда сам не пользовался, но оплачивал исправно. Коттедж о двух этажах имел внутренний двор в пол-акра площадью. Кроме гаража и огородика, там стоял маленький, почти что будка, домик для охраны. В нем круглосуточно дежурил один человек из своих. Нестор заехал во двор, отворил дверцы гаража (шеф не терпел автоматических горизонтальных), вывел свой спортивный «ауди», а на его место загнал длиннющий «кадиллак». – Ну что, шеф, я поеду? – Спасибо за службу, сынок, ты в общем и целом неплохо себя проявил… Мама, какой ужин! Ему ещё до дому добираться, идите в дом, я сейчас… Не забыл про завтрашний день, что сделать должен? – Как можно! – И все-таки. Позавтракал, завёл машину… Дальше? – Встретился с Подкидышем, объяснил ему, что и как, потом к Герману за реб… Дядя Джеймс с разворота врезал ему в ранее пострадавшее ухо: – Уже забыл, морда! Подкидышу надо от меня привет передать. Не забудешь теперь? – Да я и так бы не забыл. Что вы меня сразу по больному-то уху! Ох!… Джеймс уже со злобой ударил слева в челюсть: – А ключи от конторы ты с собой увезёшь, да? Нестор обмер от ужаса: «Забыл!» Он стал поспешно шарить в кармане: – Виноват! Хоть убейте, шеф, черт попутал на рад… – Нестор опомнился, но опоздал до конца проглотить глупое своё слово и теперь стоял ни жив ни мёртв. – Да уж не буду убивать. А вот другие не упустят своего случая. Им-то все равно будет – на радостях ты или по глупости обмишурился. «Рога посшибаем!» Учиться тебе надо, а не о бабах думать. Ступай. И помни, я за тобой присматривать буду. Может, и выйдет из тебя толк, хотя… Ступай, а то поздно уже, хулиганья на улицах полно… – Нестор с готовностью захохотал… Близилась полночь. Нестор на всей скорости гнал в порт: надо успеть, пока ребята не разбрелись, обмыть такое дело. Завтра важный день, вставать в шесть, но по граммулечке можно! А Дудя-то, сволочь, как ловко его поймал, да ещё дважды! Вот ребятам смеху будет, если узнают… Да как не узнают – охранник-то видел. Убью Подкидыша! Как подставил, морда! Мать уже хлопотала на кухне, разогревая ужин, отец похрапывал перед телевизором. Джеймс крепко устал за сегодняшний день. Он пошёл под душ, из ванной сделал оставшиеся звонки, решил позвонить Ванде, – раздумал, хотя не видел её неделю. В сорок шесть уже не мечтаешь о бабах с прежней жадностью. Есть не хотелось, но мать опять начнёт скрипеть и предостерегать насчёт здоровья… – Что новенького, мам? – А ничего. Рыбки свеженькой нажарила, остыла, тебя дожидаючись. И картошки пожарила, как ты любишь. Отец хорошо поел, вон – спит. А по телевизору выступал преподобный отец Лопес, и он объяснил… Джеймс привычно мычал в нужных местах, но не слушал – своих забот и мыслей хватало. Сейчас бы поспать, но следует дождаться Патрикова звонка… Все же он задремал в кабинете за столом, но, услышав зуммер, сразу вскинул голову – без четверти два – и снял трубку, готовый к любым неожиданностям. – Сорок два талера, шеф, ботинки были поношенные. – Не выделывайся. Порядок? – Пока да. – Ты где? – Дома. – Хм, быстро. Завтра, в смысле – сегодня, в 8:30 в конторе встречаемся. И послезавтра весь день со мной, ничего больше не планируй. Захвати газеты. Спокойной ночи. – Спо… Джеймс широко и с наслаждением зевнул и отправился досыпать в постель, завернув по пути в туалет за малой нуждой. …Патрик остановил мотор метрах в пятидесяти от нужного дома, рядом с мусорными баками. В половину первого ночи многие окна ещё светились, и это было хорошо. (Шофёру, щупленькому и узкоглазому, не по-китайски, правда, велено было ждать и ни в коем случае из машины не выходить.) Затем он взял на обе руки объёмистый полиэтиленовый мешок (туфту, чтобы лицо прикрыть) и посеменил ко второй парадной. В подъезде было почти пусто, ничего прикрывать и не понадобилось. Патрик перехватил мешок под мышку и быстрым скоком добрался до четвёртого этажа. Там он прислонил его к стене и через несколько секунд, подойдя к двери, нетерпеливо и быстро стал жать кнопку звонка, словно стрелял короткими очередями. – Кто там? – фальшивым сонным голосом спросил Червончик. – Кто, кто – зенки протри, урод! – С этими словами Патрик поднял левую руку в перчатке и сделал ею полукруглый козырёк над дверным глазком. Может быть, осторожный Червончик и не стал бы смотреть в глазок, а тем более открывать, но он узнал характерный голос Патрика, пьяного в стельку. Сильнейшее удивление пополам с любопытством заглушило тот факт, что снизу не позвонил охранник, и он прильнул к глазку. Патрик, увидев затемнившуюся точку глазка, стремительно поднял правую руку, упёрся глушителем в козырёк ладони и выстрелил дважды. Важно было не прижимать ствол с глушителем к двери, иначе пистолет автоматически встал бы на предохранитель. За дверью тяжело шмякнулось тело. На лестничной клетке шум также был минимальным: два негромких хлопка да звон гильз, упавших в полиэтиленовый пакет с дыркой, надетый на правую руку с пистолетом. В левой руке Патрик уже держал ключ. Открыв замок, он отворил дверь, насколько позволила дверная цепочка, и заглянул внутрь. На полу в прихожей навзничь лежал Червончик, здорово похожий на труп. Сходство усиливало кровавое месиво на правой стороне лица и куски мозговой ткани, выпрыгнувшие из затылка. Патрик вернул дверь в прежнее положение, замкнул её и развернулся. На площадке все было тихо. Он пересёк площадку, сорвал клейкий листок, закрывающий глазок в двери напротив, подобрал мешок и, выпростав правую руку из пакета, сунул в него пистолет, но так, чтобы легко было вытащить в случае чего. Можно было уходить. Патрик положил ключ в карман и вынул оттуда револьвер с холостыми патронами, после чего выстрелил дважды, целясь в лестничный пролёт – чтобы копоть в стены не попала. И со всех ног рванул по лестнице вниз. Хорошо, что все пять минут, которые длилась операция, никто из жильцов не объявился в парадной, иначе двойным убийством было бы не обойтись. А так – никого лишнего: Червончик и охранник. Того он заколол, когда вошёл в парадную, открыв дверь своим ключом, а тело аккуратно уложил под стойку… Подбегая к машине, он видел краем глаза, как загораются окна в доме. Шофёр включил зажигание и отворил дверцу. Так же, краем глаза, фиксируя неподалёку во дворе человека, запоздало выгуливающего собаку, Патрик заставил себя притормозить, запихал пистолет поглубже в мешок, набитый мусором и банановой кожурой, и забросил все это в мусорный бак. Хлопнула дверца, и белая машина, взревев, умчалась в ночь. На пешем маршруте, как помнил Патрик, осталось по крайней мере два более-менее отчётливых следа ботинок 38-го размера. Пистолет (уже без глушителя) тоже должны найти, по идее; это был ствол старого образца калибром 9 мм, принятый на вооружение в Красном Китае. – О-о, – счастливо застонал Патрик, переобуваясь в машине, – ещё немного, и я без ног остался бы! Тормози здесь! Они аккуратно захлопнули дверцы, проходными дворами выбрались на параллельную улицу и пересели в другой мотор. Ещё через пару минут они затормозили возле кочегарки. Патрик лично спалил обувь, вязаную шапочку, пакет, перчатку с левой руки и напальчники с правой. Сгорел и стилет, поскольку был выточен из дерева, и вся верхняя одежда (мало ли – кровь, пороховые газы). А гильзы они выбросили из окна в воду, когда проезжали через канал. Кочегар, он же оператор котельной, спал, мертвецки пьяный. За него дежурил племяш, который приторговывал краденым и потому очень ценил расположение банды, на чьей территории он действовал и проживал. Но что сжигали – не видел и он, уйдя в свою (дядину) каморку и не желая ничего видеть. Очередной день принёс очередные заботы. Подкидыш с волнением приступил к своим новым обязанностям. Прожив на свете двадцать один год, он успел многое повидать: и детдом, и тюрьму, и смерти корешей, и даже несложное венерическое заболевание. «Привет» от дяди Джеймса он воспринял как стоик, после того, правда, как Нестор объяснил ему ситуацию. Следов на лице не осталось, ибо Нестор, в обмен на будущий магарыч, сжалился и бил в лоб подушечкой кулака. Голова все равно звенела полдня – лапы у Нестора как кирпичи. Все то, что Нестор освоил за восемь месяцев нелёгкой службы и выполнял «на автомате», Подкидышу давалось с трудом: дежурство в качестве телохранителя – это одно, а бессменное адъютантство – совсем другое. В перспективе у Подкидыша были бессонные ночи, бесконечные ожидания, вечные нахлобучки от шефа, едва ли не спортивный режим, еженедельные дрессировки у Патрика и в конце концов почти верное повышение. Дядя Джеймс никогда не забывал приподымать достойных ребят, все это знали. Поэтому братва хоть и с сочувствием отнеслась к назначению Подкидыша, но втайне почти каждый примерял к себе такой жребий – любая травинка тянется к солнцу, любой человек мечтает о большем. Дядю Джеймса безумно раздражали постоянные огрехи Подкидыша, но он терпел и был доброжелательнее обычного, поскольку понимал и состояние своего нового адъютанта, и то, что притирка – процесс обоюдный. Парень старается, а опыт – что опыт? – опыт придёт. Перед обедом «У Пьера» Дядя Джеймс рассказал Франку о новом деле меньше, чем собирался поначалу, решив уяснить, что там собираются предложить итальянцы. Те – люди серьёзные, только чересчур коварные. Дядя Джеймс объяснил Франку, что сицилийцы хотят обсудить территориальные проблемы, поскольку дурные войны всем надоели. Франк весьма ревниво воспринял сообщение Джеймса о контакте с сицилийцами, но спорить не стал и ограничился предостережением по поводу «поганых даго». – Хрен с ними. На колумбийский проект я готов подписаться. У меня в Майами хорошие парни из кубинцев копытом бьют, новое дело как раз для них. Пять миллионов я тоже наскребу, только задвинем марсельский груз, и я со своей доли рассчитаюсь. Так что выясни все до конца и – вперёд. А твой парнишка завтра прибудет, как я понимаю? У нас все готово. – С Мальком накладки, Франк. Вот какое дело: боюсь, что покойный Червяк сообщил про Швейцарию и нас будут пасти. Никак не могу вспомнить, сболтнул я ему про Гекатора или нет. В Швейцарию сейчас все одно нельзя. Через месячишко я пошлю туда человека, когда все успокоится, но если я проговорился, то Мальку и возвращаться пока не надо, он знает лишнее. Не в службу, а в дружбу: не мог бы ты подержать его в Европе это время, но так, чтобы он не отсвечивал. Делом каким-нибудь займи, а? – Да можно, в принципе. У нас точку одну расконсервировали под последнюю партию. Там полный интернационал собрался: итальянские ребята (но не эти, а с севера), парочка тайцев – это у нас вроде как обмен заложниками, а толстый Фэт – вообще ваш, местный. – Вроде вспоминаю его – неприятный тип. – Какой есть. Мужик надёжный, это главное. Так давай я его к ним определю? Будет сидеть безвылазно, внутри? – Пожалуй. Только поаккуратнее с ним, он парень норовистый. Надо будет объяснить ему, что к чему, но чуть попозже, а пока сказать, чтобы ждал и не дёргался и не бузил. – У Фэта не забалует. А если начнёт выступать? Извини, старик, у нас ведь не пансион для трудных подростков? – По обстоятельствам, – хладнокровно ответил Дядя Джеймс. – Ну, тогда я сегодня же позвоню. А документы на него? – В унитаз. Я ведь уже оплатил их? – Да перестань, какие между нами счёты. Понадобятся – новые сделаем. Читал про Червончика? – Идёт следствие. Комментариев нет. Китайцы виноваты. Обычная ахинея, Франк. – До тебя не дотянутся? – Не-е. Последний месяц он же в «карантине» был из-за китайского груза, чтобы лягавые вокруг него не нанюхали чего. Я его и в Европу хотел послать, чтобы отвязались они; кто мог знать, что он сломается? – Китайцы виноваты, вот пусть ищут китайцев. – А я о чем. И СБП довольной останется – будет кого депортировать. – А как ты думаешь, про тебя он многое напел? – Про меня лично? – Про дела ваши, про тебя лично. – Не думаю. Если бы вскрылось все – никакая СБП ему на суде не помогла бы: живо лоб зелёнкой бы помазали. Полагаю, он договорился о новых делах стучать, где на нем ответственности бы не было. А для них тоже разница не велика, вновь содеянного хватило бы нам на всю катушку. Кухня известная: меньшими усилиями – тот же результат. Это девиз любого чиновника. – Да и не только чиновника, Джеймс, любой из нас так же думает. – Но у них усилия – бумаги, а результат – тоже бумаги. Если на итоговой бумаге написано, что все в порядке, то, значит, так оно и есть. Ты голоден? – Да не мешало бы. – Ну так поехали к «Пьеру» твоему любимому. Или передумал? – Угощаю, угощаю! Ты помощника сменил, я вижу? – Не говори… Только привыкнешь к чему-нибудь – опять перемены. Арнольд, не спи, морда! Скажи ребятам, чтобы выходили… Глава 4 Твой лик – в тумане. Твои лучи бессильны Приблизить утро. Радость Гека по поводу неприятностей, сокращавших количество его недругов, оказалась преждевременной: полиция, карабинеры, ажаны, Интерпол – все они равно не терпели и марсельцев, и их конкурентов. В начале октября Гекатор получил полтора года и приступил к отсидке в сицилийской тюрьме. Незадолго до этого его прихватили в Палермо с пакетом… Разгрузились накануне у побережья Кастелламарского залива, все прошло гладко, тихо. Гек рассчитывал отдохнуть денёк, так как с адресом выходила какая-то неувязка и требовалось подождать. Проклятый пакет довёл-таки до решётки, хорошо ещё, что там была марихуана. Испугался он не сразу: только когда был составлен протокол, а его отвели в камеру-одиночку «на раздумье», только тогда он понял, что отныне даже гипотетической возможности поступать как ему заблагорассудится он лишён… «На сколько?! Ой, мама, я здесь состарюсь! Сколько здесь дают за это дело? Ежели как у нас…» Капитан отыскал его только через сутки. Он появился в сопровождении адвоката, который бесплатно вызвался защищать интересы Тони Сордже. И немудрёно: его услуги все же оплачивались капитаном и анонимными доброхотами. Адвокат был проверенным человеком – в своё время защищал двоюродного брата Бутеры, владельца бара на рыбном рынке Аквасанта. На процессе в Катандзаро старшего Бутеру пытались превратить в прожжённого убийцу, но адвокат честно отрабатывал свои деньги… Все это Гек узнал много позже, а сейчас он чувствовал поддержку тех, по чьей милости он попался, догадывался, что они испытывают понятные сомнения в его стойкости, способности держать язык за зубами. Но он сразу дал понять адвокату, что никакого отношения к незаконным сделкам не имеет и пакет попал к нему случайно: один американец опаздывал, с его слов, на самолёт и попросил передать пакет с фотографиями человеку с такими-то приметами, посулил двадцать долларов, будь они неладны! Адвокат покривился неуклюжей выходке, но корректировать ничего не стал, только посоветовал линию поведения на суде, которая, по его расчётам, позволит суду быть снисходительным к первому и единственному огреху несчастного полуграмотного паренька. Адвокат имел также поручение припугнуть Тони и таким образом укрепить его в желании молчать, но пренебрёг и лишь пообещал Тони всяческую поддержку в тюрьме и на воле. По мальчишке видно было, что тот далёк от мысли о предательстве, верит в помощь и будет держаться. Тем не менее Гек-Тони получил полтора года. Однако он решил молчать и в случае гораздо более жёсткого приговора: и выхода не было, и сицилийские порядки, не менее жёсткие к предателям, чем у него на родине, были ему известны; в запугивании действительно не было нужды. Он до конца не мог поверить, что его опять лишат свободы, не выпустят из камеры, а заставят томиться в неволе за такой пустяк… Приговор огорчил Гека: ещё полтора года в клетке – это почти полжизни, когда тебе недавно стукнуло семнадцать, из которых четыре и так уже отдано «хозяину». Адвокат поймал его недоумевающий взгляд: – Это пустяк в нашей ситуации, Тони, к тому же я добьюсь – и ты выйдешь раньше, обещаю тебе! Гек смолчал, он знал цену таким обещаниям. В эти минуты он ничего и никого не слышал и не видел, слишком больно и пусто было в душе его. Знаменитая сицилийская тюрьма охотно открыла объятья, обдала вонючим дыханием и приняла в своё лоно ещё одного постояльца из тех многих тысяч, кого она познала за свою долгую каменную жизнь. Все здесь было не так, все непривычно: режим, обычаи и даже запахи. Вроде и крытка, а режим куда легче, чем у них в малолетке. И порядки очень и очень странные: Гек своими глазами видел, как один заключённый, очевидный пассивный педераст, внаглую общался с другими, нормальными людьми – никто не боялся зачушковаться, он даже обедал вместе со всеми! Наголо тут никого не стригли, «коней» между камерами не гоняли… Камера (гигантская, по местным понятиям), в которую определили Гека, содержала в себе чуть больше десятка мелких правонарушителей, бродяг, автомобильных воришек и тому подобную шелуху. Гек был предоставлен себе и тюремному режиму, который больше напоминал курорт в его представлении. Как он и ожидал, про него забыли: ни весточки, ни передачи – будь здоров, Тони, спасибо за знакомство! Примерно через месяц «курортный сезон» в камере подошёл к концу. В третий раз получил срок за поножовщину некий Фра Доминико, жирный и весёлый сутенёр низкого пошиба. Он тотчас назначил себя старостой камеры, опытным глазом узрев, что конкурентов здесь не предвидится. Фра Доминико хорошо знал тюремные порядки, на прогулках разговаривал со своими знакомыми, которых знал по прошлым отсидкам или ещё с воли. Он наполнял камеру рассказами о местных нравах, о своих победах над женщинами, о своих приключениях, при этом требовал, чтобы его внимательно слушали. Не чувствуя отпора, он обнаглел окончательно. Он помыкал всеми обитателями камеры с безоглядностью средневекового феодала, отбирал деньги, вещи, избивал кого-нибудь – просто так, чтобы чувствовали и видели, кто здесь хозяин. При нем мгновенно образовались прихлебатели – двое подонков, ещё более мелких и грязных, чем он. Гек избегал, как мог, столкновений с ними, отводил взгляд и не вмешивался ни во что, но однажды пришла и его очередь. Фра Доминико возлежал на своей кровати и зевал от скуки. – Эй, паренёк, ну-ка подь сюда! – поманил он Гека пальцем. Гек подошёл и стал ждать, что тот ему скажет. – И вы, все! У этого мальчика славная мордашка, не такая, правда, как у моих козочек, но здесь вполне сойдёт. Назначаю тебя своим пажом, буду кормить и одевать. Если кто посмеет обидеть, будет иметь дело со мной. От тебя потребуется самая малость: помочь мне решить кое-какие проблемы личного свойства. – Тут Фра загыгыкал: – Я добрый малый, когда меня не сердят; если сегодня вечерком мы поладим, ты не пожалеешь. Ты понял, что я тебе сказал? – Понял, – ответил Гек. – Умничка. – Фра Доминико откинулся на подушку. – Все свободны. А ты, Тони, принеси-ка мне водички. Жарко… Гек плюнул ему в лицо. Как и ожидалось, Доминико вскинулся рывком, пытаясь осознать, что происходит. Но Гек не дал ему времени на раздумье. Он собрал ладони в ковшики и с силой ударил Фра Доминико по ушам. Потом за шиворот, так как тот был лысым, резко сдёрнул его с лежанки и так же резко ногой снизу пнул в солнечное сплетение. Уже оглушённый первым ударом, Фра Доминико подавился ещё более дикой, непереносимой болью, будучи не в силах издать даже мычания. Он мягко завалился лицом вниз и теперь корчился на полу, тихо-тихо сипя. Воспользовавшись паузой, Гек наградил пинком шакала, который стоял ближе остальных и дёрнулся было к другому. Но эти оба настолько оторопели, что и не помышляли вступиться за поверженного повелителя. Гек понял, что за тылы можно не беспокоиться, и вернулся к Доминико. Прошла минута, Доминико понемногу отдышался, со стоном поднялся на четвереньки, потом разогнулся и попытался встать с колен. Гек шагнул к нему и в движении, пыром, вогнал конец ботинка туда же, в солнечное сплетение. Доминико завалился, теперь уже на спину и почти сразу – на бок. И опять он корчился на полу, широко разевая беззвучный рот, а зрители молча и со страхом следили за происходящим. Доминико оказался на редкость здоровым и выносливым парнем: он вновь сумел подняться на колени и уже ухватился за стойку своей кровати, чтобы окончательно встать на ноги; его сознание пока не участвовало в этом, действия носили автоматический характер, но он пытался встать. Проблему следовало решить сразу и надолго, поэтому Гек решил продолжить. Пользуясь тем, что враг ещё на коленях, он вплотную придвинулся к нему, пальцами левой руки залез в хрипящий рот, крепко уцепил за язык и резко выдернул его наружу. Правой рукой плотно придавил темя и врезал коленом по челюсти – снизу вверх, а носком ещё раз в область груди. Получилось удачно: остальные заключённые увидели только, что он вроде бы ударил ещё раз и отскочил в сторону, а у Доминико изо рта хлынула кровь и справа на подбородке вспучился тёмный кровавый комок. Доминико опять упал – вниз лицом, и уже не шевелился, только лужица крови из-под головы быстро увеличивалась в размерах. Молодой паренёк, сидевший за кражу, ровесник Гека, охнул и перекрестился. Гек повернулся лицом к сокамерникам и, ни на кого не глядя, проговорил с нажимом: – Ну что смотрите, упал человек с кровати и расшибся. Сверчок! Стукни в дверь, пусть доктора вызовут, и поскорее, он вдобавок и язык свой длинный прикусил. Сверчок – тот, кого он пнул во время экзекуции, – послушно попятился к двери, чтобы не поворачиваться к Геку спиной. Он тоже не был новичком в тюрьме и знал, как быстро происходят иной раз камерные перевороты. Уверенный тон, жестокость молчаливого и незаметного до сих пор новичка, сноровка в расправе да и сама эта молчаливая отстраненность безошибочно указывали на некую исключительность его самоощущения здесь. Слово «мафия» не в ходу на Сицилии и никогда не употребляется в сицилийских тюрьмах, но это не значит, что никто не знает о сообществе так называемых «людей чести». Гек подсознательно прибегнул к такой манере разговора, подметив, что спокойствие и замаскированная угроза – в стиле невидимой, но реальной стороны сицилийской жизни. Кроме того, он постоянно общался в последние месяцы с представителями подпольного бизнеса на Сицилии, кое-что усвоил и перенял. К моменту посадки он даже успел почти полностью избавиться от акцента, а остатки его воспринимались просто как личные особенности речи. Это, между прочим, больше всего изумило и восхитило Бутеру: – То в тебе кровь заговорила, мой мальчик, та самая родина! Гек знал свои способности к языкам, но тоже был доволен. Фра Доминико погрузили на носилки и унесли. Потом начался поголовный шмон. В тайнике возле очка нашли два кастета и металлический прут, давнее захоронение, о котором, по-видимому, не подозревал даже Доминико с дружками. Личный обыск и осмотр не дали ничего – Гек предусмотрительно действовал почти исключительно ногами. Свидетелей не оказалось: каждый в момент падения чем-то был занят, все слышали звук падения и обернулись только после этого. Ясно было, что правды в свидетельствах не было ни на грош, но изменить свои показания и помочь следствию докопаться до истины никто не пожелал. Такой оборот дела вполне устраивал Гека; он наравне со всеми подвергся не слишком усердному допросу и тоже ничего не показал. К тому же спустя некоторое время допросы, как по мановению волшебной палочки, прекратились, и вновь покой воцарился в камере. Фра Доминико, он же Альфонсо Пуццоло, тридцати четырех лет, трижды судимый, умер на исходе вторых суток после побоев, так и не придя в сознание. Вскрытие показало, что у него была сильно повреждена селезёнка, кусок сломанного ребра проткнул лёгкое, язык почти полностью перекушен. Неловкое падение на каменный пол устраивало всех, не только Гека; никому не было дела до того, по какой причине Доминико расстался с жизнью, – ни на воле, ни в тюрьме. Поэтому, как только он скончался и перестала существовать потенциальная возможность узнать о происшедшем от него самого, расследование поспешили свернуть, а дело сдать в архив. Гек не знал, что ему делать с бременем власти, которое обрушилось на него после свержения прежнего идола: молча и единодушно его признали главным все, включая осиротевших прихвостней весёлого Доминико. Но Голубь и Сверчок так и не обрели нового хозяина. Гек для острастки дал по морде каждому из них, посоветовал вести себя тихо и не крысятничать, пользоваться же их услугами не пожелал. Более того, он выбрал низкорослого угрюмого крестьянина, сидевшего за убийство из ревности, и назначил старостой камеры, с тем чтобы по всем вопросам обращались только к нему. Такое решение никто не оспорил, но жизнь в камере продолжалась с оглядкой на него: все лучшее из посылок неукоснительно предлагалось Геку. Он принимал дары, но не всегда и понемногу, иногда сам угощал кого-нибудь из обездоленных. Гек понимал, что местные порядки отличаются от бабилонских и невозможно одни заменить на другие, да и не нужно. А чтобы активно управлять, необходимо знать здешние обычаи и следовать им, иначе весьма легко попасть в непонятное. Поэтому Гек внимательно изучал новую среду обитания, подмечал и усваивал местные правила, но старался свести к минимуму собственные инициативы. От старого капитана и его адвоката никаких вестей так и не поступало. И жизнь шла своим чередом, тасуя дни и недели, готовя живущим в тюрьме и за её пределами новые испытания. Как-то Гек вспомнил, что он снова католик. Пришлось молиться и даже в одно из воскресений сходить в тюремную церковь на исповедь. Но делал он это скупо и не напоказ, только чтобы держаться в границах религиозных приличий. Гек понимал, что и в камере имеются чьи-нибудь глаза и уши. Несмотря на официальное неведение о его вкладе в пополнение тюремного погоста, информация о расправе просочилась за пределы камеры. Во время прогулок он ощущал на себе взгляды других обитателей тюрьмы, исполненные насторожённости и щупающего любопытства. Но прямо к нему никто не подходил и знакомиться не желал. Гек проявлял холодное спокойствие и полное безразличие к окружающему, но, конечно же, страдал от одиночества и чувства гнетущей тревоги. Он жадно вслушивался во все обрывки разговоров, внимательно присматривался к тому, кто и как себя ведёт и что из себя представляет. Больше всех его заинтересовал седой и солидный пузан – дон Паоло, как его величали все, включая надзирателей. Это был чрезвычайно уравновешенный и доброжелательный господин: активные игры на свежем воздухе ему, как видно, претили, так что он устраивался где-нибудь на солнышке и играл в шашки с многочисленными партнёрами, всегда готовыми почтительно поддержать компанию. При нем постоянно клубилось нечто вроде свиты, состоявшей наполовину как бы из придворных и просителей, а наполовину из молчаливых парней крепкого сложения. Дон Паоло охотно шутил, улыбался, интересовался здоровьем собеседника, порой сетовал на своё, словом – он знал всех, и все знали его. Он мог часами слушать подробности семейного быта любого из своих приближённых, а то просто сидел, подставив бритый подбородок лучам неяркого зимнего солнца. Только Гека он не замечал – глядел сквозь. Гек многое бы отдал, только бы узнать, что насчёт него думает этот дон Паоло. Он не сомневался в источнике силы и могущества разговорчивого добряка и понимал, что от прихоти или иных каких намерений старого дона зависит его жизнь. Гек видел: его изучают, и мысленно он уже приготовился к самому худшему: «Крысиная нора, из неё не выскочить». Как-то в воскресенье, когда заключённые находились на прогулке, к Гекатору подошёл парень по прозвищу Чичероне. Он сидел за соучастие в вооружённом грабеже, что плохо вязалось с его тщедушным обликом. На вид ему было лет двадцать с хвостиком; сутулый и нескладный, он никогда не принимал участия в играх, которые затевались во время прогулок, в драках, возникающих нередко между заключёнными, был молчалив и бесцветен. Он, вероятно, даже не сумел бы постоять за себя в подобных заварушках, а между тем Гек не помнил случая, чтобы кто-либо попытался зацепить парня. Видимо, причина этому крылась в том, что Чичероне состоял в свите дона Паоло, того самого почтённого синьора, даже в заключении сохранившего благорасположение к людям, которые, в свою очередь, безмерно уважали его. Уважение к дону Паоло всячески демонстрировала и администрация тюрьмы: разрешала держать ему под рукой своего рода прислугу и «сиделок» из числа заключённых, поскольку врачи обнаружили у него стенокардию и ревматизм; пищу ему доставляли только домашнюю – тюремную не позволяла принимать язва. Обременённый многочисленными болезнями, дон Паоло выглядел очень хорошо в свои пятьдесят пять лет, а язва не мешала ему иметь солидное брюхо и красные щеки. Вот и сейчас он, по обыкновению, предавался раздумьям, занесши толстые пальцы над стоклеточной доской, и не видел, что один из его «ординарцев» отделился от свиты и беседует с каким-то новичком. Чичероне предложил Гекатору сигарету и закурил её сам, поскольку Гекатор вежливо отказался. – Приятная погодка, а? Прямо весенняя, – начал Чичероне. – Сейчас бы на пляж, а там девочки, а? «Тебе не девочку, а жратву усиленную надо бы, трефец чахоточный», – беззлобно подумал Гек, а вслух протянул: – Да-а, девочку бы не помешало… Поговорили о футболе, который Гек терпеть не мог, и постепенно перешли к главному, как догадывался Гек, вопросу. Речь зашла о преступлениях «красных бригад». – Кстати, – понизил голос Чичероне, – видишь тех двоих, вон – патлатые (в этих диких краях зэков даже не стригли!), да нет, вон те, один ботинок завязывает… Ага – вот как раз «красные бригады». И взрывы за ними, и нападения на банки, и даже убийство – это они уже в наших краях развлекались. Им сидеть до конца века, самые настоящие бандиты – кошмар! Всего неделю здесь, а наглости хоть отбавляй… Никакого понятия о порядке. Об уважении к кому бы то ни было – и речи нет. Дон Паоло хотел было с ними поговорить, урезонить – куда там! Плевали они на его слова с высокой крыши, угрожали ему, представляешь? Гек представлял. Только псих мог надеяться безнаказанно оскорбить словом или хотя бы знаком уважаемую на Сицилии персону. – Люди было вступились за него, да дон Паоло остановил: не надо, говорит, связываться с дерьмом, сам он на них не в обиде, поскольку они нравственные калеки и не ведают, что творят. Бог их и так покарал, отняв свободу и разум. Слепцы, они вряд ли когда прозреют… А вот о тебе он неплохо отзывался. – Не может быть. Откуда он меня знает, я ведь ни разу с ним и не разговаривал… – Да уж знает… А история о переломанных рёбрах да прокушенном языке всей тюрьме известна. Знатно парня отделали. – Фра Доминика, что ли? – Его самого. – Хм, я тоже догадывался, что там что-то такое было. Значит, он не сам расшибся? А кто его так? Чичероне остолбенел: – Ну ты даёшь! – Он ухмыльнулся в минутном замешательстве и продолжил: – Так вот, дон Паоло о тебе хорошего мнения, уж не знаю за что. Он считает, что ты держишься достойно, как подобает сицилийцу, пусть и попавшему в беду, что ты не похож на современную испорченную молодёжь, не то что эти двое мерзавцев. Да, твои знакомые через него просили передать тебе привет и самые тёплые пожелания. Они тебя ценят и о тебе помнят. «Суки», – подумал Гек. – А дон Паоло мне поручил, что я и делаю. – Спасибо огромное дону Паоло за хорошее мнение обо мне, хотя, быть может, я и не заслужил этого. – Гек помолчал немного и так же раздумчиво добавил: – Спасибо ему. Дон Паоло – человек, по-настоящему достойный всяческого уважения, а те, кто этого не понимает, – слепцы. Видя, что Гек больше не имеет что-либо добавить к сказанному, Чичероне похлопал его по плечу, кивнул ему с полуулыбкой и пошёл обратно, смешно откидывая при ходьбе плоские и несоразмерно большие ступни. Дважды в день, утром и перед ужином, Гек упражнялся. Даже неделя перерыва существенно сказывалась на точности и силе движений, а кроме того, он уже привык поддерживать себя в форме – физические нагрузки действовали успокаивающе. Обитатели его камеры с нескрываемым любопытством наблюдали за ним и уж наверняка не держали язык за зубами. Приходилось приспосабливаться: Гек выбрал только те упражнения – приседания, наклоны, отжимания от пола, – которые не несут в себе никакой «специфики» (по выражению Патрика). Теперь, когда появился заказ, Гек осторожно добавил эту «специфику»: отжимался на кулаках и пальцах, приседал, выбрасывая руки резко вперёд и в стороны, делал наклоны, набивая пальцы о каменный пол. Все было предельно понятно. Этот самый дон Паоло ясно дал понять, что пока не доверяет Геку, но готов обратить на него своё высочайшее внимание, когда тот продемонстрирует послушание и сообразительность. Именно поэтому он и придержал своих урок и не дал им наказать «красных». Этих молодцов приготовили для Гека. Гек понимал, что выбор невелик. Если вдруг по слабости характера и по молодости лет ему надоест париться в тюрьме и он захочет скостить срок, а для этого помочь следствию, вломив даже тех немногих, кого он знал, то это грозит существенными неприятностями важным людям. Его можно убрать, а можно и кольцо в нос продеть, зависимым сделать. Дон Паоло предложил Геку выбирать самому. Смерть или рабство? Рабство, решил Гек. Он заделает этих рогометов и подымет новый срок во имя дона Паоло: на воле ему сейчас делать нечего, да и на тюремном кладбище тоже. Гекатор уже решил про себя, как он будет действовать. Оставалось ждать (но не затягивать) удобного момента и тренироваться помаленьку. Ждать долго не пришлось, через неделю случай представился. Гек ни разу не подходил близко к террористам, наблюдал за ними издали. Это были крепкие и рослые, по местным понятиям, парни, северяне по виду и говору. Они уже почувствовали вакуум вокруг себя, скрытое недоброжелательство остальных, но не переживали по этому поводу, держались вместе и ни перед кем не заискивали. Они замкнулись друг на друга, говорили все, спорили о чем-то, а на окружающих смотрели поверх голов. Геку удалось ни разу не встретиться с ними взглядом; он был уверен, что ничем не привлёк их внимания. Перед прогулкой Гек поскрёб пальцами обеих рук по куску мыла, чтобы оно набилось под ногти, до этого коротко подпиленные, – теперь он был готов. Гек не был уверен, что все пройдёт без сучка без задоринки, но все-таки надеялся, что в случае чего вправе ожидать поддержки от дона Паоло. Но когда везёт – везёт во всем. Гек зашёл в туалет, огороженный ширмами, и, ещё расстёгивая молнию на брюках, боковым зрением засёк, что «красные» тоже направились к туалету. Гек поторопился закончить, даже застегнул ширинку, но продолжал стоять над писсуаром. Внезапно он ощутил слабость во всем теле и понял, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. «Я боюсь», – успел подумать он… …Указательный и средний пальцы левой руки вошли в глазницы, как сквозь гнилые яблоки. Гек успел выдернуть пальцы и правой ударить второго, и только тогда мартовский воздух тюремного двора содрогнулся в нечеловеческом крике. Спешка ли тому была причиной, а может, недостаточность тренировок на тюремном полу, но удар правой удался наполовину: один глаз на двоих человек оставался. Уже не помня себя от паники и отвращения, Гек сплеча рубанул его по переносице и отступил назад, к умывальнику. В голове прояснилось; Гек все ещё не видел и не слышал ничего вокруг, но уже помнил: надо мыть руки! Вымыл, стараясь делать это тщательно, вытер о трусы, для чего втянул в себя живот и сунул в штаны мокрые кисти рук, вышел на свет и сделал шаг в сторону. Никто ничего не понимал: два залитых кровью человека корчились на каменных плитах, заключённые сбились в кольцо вокруг них; никто не решился подойти ближе, чтобы не завязнуть в чужих заморочках. Гек оказался в переднем ряду зрителей, задние, напирая, спрашивали – что случилось? Гек пожимал плечами и молчал, втихаря выковыривая остатки мыла из-под ногтей. Он не испытывал ни малейшей жалости к людям, которых он изуродовал навсегда: ведь если вдуматься – так они остались в живых благодаря ему, Геку. Если бы он оплошал, их наверняка убили бы как посягнувших на святую святых островного мироздания – престиж всеми уважаемого Падрино. Да если бы они и подохли, Гека это нимало не трогало: он не совершил ничего такого, что выходило бы за привычный круг его понятий о совести, целесообразности, добре и зле. Хорошо жить, чтобы никому не мешать и чтобы тебе не мешали, – это все так. Ну а если приходится выбирать между собственным здоровьем и благополучием других – так любой дурак не ошибётся в правильном выборе, если он не совсем дурак. Пусть живут как знают, а я своё дело сделал. Красота: свидетелей не было! Следствие заглохло в самом начале, так как не осталось никаких улик происшедшего. Охрана оплошала, упустив на миг этот злополучный кусочек пространства, а в этот миг все и случилось. Сами потерпевшие не могли пролить свет на происшедшее: один так и не вышел из коматозного состояния – осколки переносицы проникли в мозг, – другой не сумел толком вспомнить, сколько было нападающих – то ли двое, то ли трое. Их уже удалили с острова, и оставшийся в живых лежал в госпитале, где его лечили и безуспешно допрашивали. Конечно, может, кто и видел, как все происходило на самом деле, да что толку! Люди хорошо помнили тот день, когда дону Паоло публично выказали неуважение те двое. Все восхитились тогда кротостью, истинно христианской, и благородством, с которым он перенёс хамство этих бандитов. Бог примерно покарал обидчиков, и хотя несомненно, что орудием кары небесной Всевышний избрал одного из смертных, не по-христиански да и не по-сицилийски было бы вмешиваться в дела, непонятные простому человеку. А ведь в самую точку угадал дон Паоло: мало надежды, что они когда-нибудь прозреют! Так оно и вышло… Всех почему-то поразила эта фраза, упавшая из уст дона Паоло, и теперь обитатели тюрьмы с благоговейным ужасом повторяли её друг другу. Докатились слухи и до администрации, но дона Паоло даже не побеспокоили вопросом о нелепом совпадении, напротив – поспешили предать забвению инцидент с террористами, которых, слава богу, перевели от них подальше. Но истинный виновник переполоха остался ни с чем. Его забыли. Тонюсенькие, едва заметные ниточки контакта с людьми дона Паоло, хотя бы с тем же Чичероне, порвались. День сменял день, на каждой прогулке Гек ждал, и ждал напрасно, что дон Паоло или кто-то из его людей подойдёт к нему, выкажет расположение или что-нибудь такое в этом роде и он войдёт в круг людей уважаемых и привилегированных в масштабах всей тюрьмы, а может быть, и за её пределами. Да ладно, черт с ними, знать бы точно, что его самого не убьют – с них станется! Новый срок не навесили – и то хлеб. Да что там – великолепно обошлось. Да, но… Не спорол ли он серьёзного косяка по неведению? Что они его мурыжат, что молчат? Гек терзался; его не утешало и то, что в его родной камере заметно укрепилась дисциплина, и без того изрядная: даже курить сокамерники старались в углу, максимально далёком от того места, где разместился Гек. А уж когда он засыпал – затихала вся камера, сам староста бдительно стерёг его покой… Так уж совпало, что свой восемнадцатый день рождения Гек отметил торжественно и пышно, хотя и анонимно, да и повод для празднования был другой. В тот день во время ужина Чичероне опять подошёл к Геку и заговорил с ним так, словно со времени последней беседы прошло несколько часов, а не месяцев. – Привет! – с улыбкой воскликнул Чичероне. Гек кивнул. – Что поделываешь сегодня вечером? – Думаю сходить на пляж, позагорать… – А ты не мог бы отложить это дело до завтра? – Мог бы. – Ну и чудесно. Дон Паоло просит, если ты можешь, зайти к нему сегодня вечером, – у него есть для тебя весточка от твоих родных и близких. Ты как? – Что – как? – Ну, зайдёшь? – Ключи дома забыл. От камеры. – Ты скажи – хочешь пойти? Если да – скажи да, без выкрутасов. – Да, если этого хочет дон Паоло. А ты, если не хочешь выглядеть дураковатым, по делу говори, а не загадки загадывай. – Я уже сказал. Пойдёшь? Если да, то за тобой зайдут. – Конечно, пойду. За Геком зашёл надзиратель… Просторная камера, где содержался дон Паоло, была роскошно и вместе с тем уютно обставлена. В углу даже стоял цветной телевизор. Посреди комнаты (её трудно было назвать камерой) раскинулся обширный, богато уставленный яствами стол. За столом уже сидело шесть человек, не считая самого дона Паоло, который лично встретил Гека и его сопровождающего у дверей своих «апартаментов». Он тепло поблагодарил стража порядка, сунул ему что-то в ладонь и, когда дверь закрылась, повернулся к Геку. – Много слышал о тебе, Тони, – я правильно назвал твоё имя? Ты ведь Тони? – Да, дон Паоло, это моё имя. Надеюсь, вы не слышали обо мне ничего дурного. Дон неопределённо хекнул. – Во всяком случае, хорошего слышал больше, иначе я бы не пригласил тебя поужинать с нами. Знакомься: это мои друзья, надёжные товарищи в беде и радости… Он поочерёдно представил их по именам, усадил за стол Гека, а сам сел во главе. Гек отметил, что Чичероне здесь нет и что блюда стоят нетронутые. – Ну что нахохлился, Тони? Отведай, не стесняйся, на столе все домашнее и, думаю, достаточно вкусное. – Спасибо, дон Паоло, но я вроде как уже поужинал… Дон Паоло засмеялся: – Да уж знаю, каковы здесь ужины! После таких ужинов в камерах не продышаться от вони! Ешь-ешь, не ломайся. Только вот позвольте мне сказать небольшой тост, раз уж мы здесь собрались… Дон произнёс небольшую цветистую речь о дружбе, сделал изрядный глоток из бокала, пододвинул поближе первое блюдо, и ужин начался. Ни проглоченный ранее тюремный ужин, ни тревога на сердце не помешали Геку отдать должное обильной и очень вкусной жратве; только вино он прихлёбывал очень аккуратно, запивая острую и жирную пищу, – за столом он всегда все запивал, даже суп. И сейчас ему хотелось пить, а попросить воды было неловко. На столе же было только вино – чёрное, красное, белое, жёлтое и ещё черт знает какое. Гекатор выбрал жёлтое – менее противное, по его мнению, чем остальные. – Кстати, Тони, спасибо тебе за услугу – хотя и непрошенную, а все же полезную. Старый дон стремительно покончил с очередным блюдом и, видимо, вознамерился сделать небольшой перерыв. – Извините меня великодушно, дон Паоло, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду. – Не притворяйся, скромник, я о тех двух негодяях, которых ты отделал… Карате, а? Или что другое, как оно там называется? – Клянусь Мадонной, дон Паоло, я тут ни при чем! – Гек покосился на сотрапезников. – Я ничего не видел и не… – Ладно, – построжал дон Паоло, – хватит! Ещё будешь комедию ломать! Тут не дурачки перед тобою, всему знай меру. Иначе твои достоинства, прямо скажем, далёкие от совершенства, обернутся недостатками… Тебе, по-моему, уже говорили, что неумно клясться по всякому поводу, да ещё святыми вещами. – Дон перекрестился. – Итак, чья работа была? – Моя, дон Паоло… – Гек опустил голову. Дон выждал несколько секунд во всеобщем молчании, хлюпнул из бокала, подцепил кувшин и сам долил себе почти до краёв. Парнишка вновь озадачил его: смущение, отнюдь не гордость за лихой поступок, чувствовалось в нем. Все, кто докладывал дону Паоло об этом самом Тони, отмечали его необычность, непохожесть на сверстников. Сила и жестокая решительность сочетались в нем с терпением и скромностью в словах и поступках. Дон Паоло ещё помнил те времена, когда эти качества, плюс голова на плечах, считались идеалом для центральной и западной Сицилии, а умение стрелять и личное богатство играли куда менее важную роль в глазах простых людей, населяющих села и провинциальные городки. И не такими ему представлялись уроженцы Бабилона. – Поначалу я подумал, что ты очень уж бойкий паренёк, из тех, кто тянет саженец за ветки, чтобы рос быстрее. Но похоже все-таки, что ты парень скромный и не дурак. Хотелось бы в это верить… И люди, которые знают тебя, неплохо о тебе отзывались. Да, они передают тебе привет. Гек с готовностью кивнул и слегка приподнял голову, но глаза его по-прежнему были опущены долу. – В тебе заметно хорошее воспитание: ты не наглец, уважаешь старших, не болтун и не строишь из себя пуп земли… Ты, должно быть, хороший сын. Надеюсь, ты чтишь и уважаешь своих родителей? – У меня нет никого родных, дон Паоло. – Ах, да! Ты из Бабилона, по рождению, а родители умерли. Извини, сынок, что потревожил их память… Они что, родом с севера были? Сордже… Сордже… Что-то я слышал о них; я правильно фамилию называю? – Дон Паоло, – в замешательстве споткнулся Гек, – дело в том… я бы хотел… – Что мнёшься, – удивился дон Паоло, – в туалет надо, что ли? – Дон Паоло, я бы хотел, если возможно, поговорить об этом с вами наедине. – Наедине? Но ведь я не духовное лицо, Антонио. Я не знаю, что ты собираешься рассказать, в каких грехах покаяться, если они у тебя есть. Ты можешь смело высказываться в присутствии этих людей. Они мои друзья, мне нечего скрывать от них, и тебе также не след от всех нас таиться. Поверь моему слову – все они честные и достойные люди… «Особенно вон тот, с мордой палача!» – подумалось Геку. – Так говори, что у тебя, Антонио? – Дело в том, что я не Сордже. Меня действительно зовут Антонио, но моя настоящая фамилия – Руссо, а не Сордже. – Как так, – ещё больше удивился дон Паоло, – а мне казалось… – По моим нынешним документам я Сордже, а на самом деле – Руссо. – Да, я понял уже… А зачем и у кого ты взял чужие документы? – Свои документы я потерял, а эти мне помог выправить один человек, которого я уважаю, – сдавленно пояснил Гек. – С моей стороны было бы чёрной неблагодарностью рассказывать о нем и его делах без разрешения… Но если вы требуете… – Я ничего не требую, интересуюсь – вот и все. – Спрашивайте, дон Паоло, отвечу как на духу! – Ну уж, как на духу… Ешь давай, а то остынет. Ешь да рассказывай. Руссо – известная фамилия, у тебя есть родственники у нас, на Сицилии? – Нет. А может быть, и есть, я не знаю. Мне родители ничего не говорили об этом. – А ты действительно сирота, или только по документам? – Да. Отец давно уже умер, я ещё маленький был, а матушка в прошлом году. – Печально… А братья, сестры? – Младшая сестрёнка была, она в два годика умерла, почти сразу после отца. Так они вместе лежат, на кладбище Святого Серафима, – мы же католики. – И мать там же? – Нет, мама в другом городе. Мы до этого не так давно в Иневию перебрались жить, мама думала, легче будет… – А матушка отчего умерла? – Она через полгода умерла, в больнице. Только мы обживаться стали… И так быстро все случилось: вечером в больницу отвёл, а наутро пришёл – она уже скончалась… Врачи мудрёную какую-то болезнь назвали, но я так понял, что от сердца… – Стенокардия? – Вроде того, да я и не запоминал – что толку? – Сочувствую тебе… И ты один остался… Сочувствую. Несладко пришлось одному? – Всяко бывало. Работы не найти. Родители ни в каких профсоюзах не состояли, страховок не платили, да и сбережений не оставили. Подрабатывал где придётся… А потом решил: рвану в Европу, в Неаполь, авось заработаю. – А почему не в Штаты? Там и сицилийцев, и бабилонцев полно. – Не знаю, сюда проще… – Но в Неаполь-то зачем? В этой помойке можно прожить сто лет, если не зарежут, и не встретить ни одного приличного человека из местных. Прости меня, Пресвятая Дева, но это сущая правда! Хотя, между нами, ваш Бабилон… Говорят, что у вас без пулемёта средь бела дня на улицу не выйти… Уж коли ты Руссо, да сицилиец… – Наполовину, дон Паоло… – Нельзя быть наполовину другом, наполовину верным нельзя быть, сицилийцем – то же самое! Или оно есть – или его нет. Запомни покрепче. Ну, дальше? – А дальше спёрли у меня сумку с документами в Марселе – я ведь через Францию добирался… – Нелегально? – Почему нелегально, у нас с ними соглашение… Последний опасный поворот сошёл более или менее гладко – не полезут же они проверять французское консульство. Гек уже начал рассказывать о знакомстве с моряками, но дон его остановил. – Дальше я знаю твою историю, Антонио; с тобой поступили несправедливо. Но это будет тебе хорошим уроком: не доверяйся незнакомым людям – американцы они там, бушмены – и не гонись за лёгкими деньгами, все равно не впрок будут… Слушая Гека, он не забывал о еде и теперь, насытившись, допивал крепкий кофе с молоком. Видно было, что он знает толк в еде, а язву в грош не ставит. Белая рубашка, облегавшая тяжёлое брюхо, потемнела от пота, щеки и шея налились багрянцем. Дон вытащил огромный носовой платок в цветную клетку и протёр себе лоб и шею. Один из сидящих метнулся в ближний к Геку угол и уже через секунду прилаживал вентилятор, чтобы дону Паоло стало попрохладнее. У толстяка в кругу друзей и партнёров было прозвище «Пуля», так не вязавшееся с его внешним видом и манерой держаться. Но носил он его недаром. Марио и Бутера, «крёстные» Гека, подробно и не раз пересказывали дону все, что они слышали от «Тони» о его прошлом. Первый раз непосредственно после посадки, потом после истории с Фра Доминико и исключительно дотошно после эпопеи с «красными». Дон распорядился через своего старшего сына, его доверенные люди звонили в Бабилон, чтобы тамошние друзья проверили достоверность сказанного. Все это необходимо было сделать тщательно, быстро и в полной тайне. Другое дело, что в Бабилоне некому было теперь заниматься чужими вопросами и проблемами, но ради дона Паоло кое-какие справки вроде наводили. Кроме того, дон внедрил в камеру Гека дополнительного наблюдающего. Острый и тонкий ум дона Паоло безошибочно вычленил Гека из прочего арестантского люда. Мало ли, что за этого Тони просили друзья его людей! Нужно ещё и проявить себя человеком, достойным внимания. И этот Тони проявил себя так, что одно время дон всерьёз обеспокоился: он подумал, что паренёк – орудие хитроумных конкурентов, которые и здесь не оставляют надежды до него добраться. Допросив Бутеру, дон поуспокоился – слишком тонка должна быть подобная задумка, в жизни так не бывает. Однако вниманием к Геку не остыл: парнишка был отнюдь не зауряден. Тем временем подоспели новости из Бабилона. Из-за целого урагана проблем, возникших там в прошлом году, местным было не до тщательных проверок, но так – все вроде сходилось… «Попробую, – решился однажды дон. – Познакомлюсь лично, если подойдёт, возьму под крыло. Всем носы поутираю… И родственников у него нет…» – …Мы, старики, конечно, и побрюзжать любим, и молодёжь поругиваем, а все же бывает, что и не зря. Тебе сколько лет – двадцать? – В мае девятнадцать исполнится. – Я в твои годы пас коз и кормил младших братьев и сестёр, шестеро их было: братьев двое и четыре сестры – невесты. Мама старая уже была, отец погиб, так что и мне через край досталось… Но у меня были друзья, они всегда помогали мне в трудную минуту, и я старался быть хорошим другом моим друзьям… Дон неожиданно икнул, прервав свою речь, и, придерживая живот рукой, икнул ещё раз. Он отпил остывший кофе, на несколько секунд задержал дыхание. – А ты вот – все один и один, Антонио. Это нехорошо, гордыня ли тому причиной, угрюмый нрав или нечистая совесть. Правильно я говорю, синьоры? Синьоры, которые тоже не зевали за богатым столом, похоже, размякли и подобрели. Во время затянувшегося разговора, когда дон Паоло, казалось, вознамерился выслушать всю историю жизни Тони день за днём, они не решались его перебивать, только слушали. Теперь разговор становился общим, все оживились, заулыбались. Один из них, невысокий крепыш с большими седыми усами, предложил тост за дона Паоло – достойнейшего человека и христианина, но сам дон Паоло пить уже не стал. Он пригубил только и отодвинул бокал. – Не знаю, как вы, синьоры, а я что-то устал сегодня и чувствую, что мне пора отдохнуть, – сказал он через некоторое время, когда веселье было в тихом разгаре. С этими словами он стал грузно выбираться из-за стола. Все поспешно последовали его примеру. – Ты нравишься мне, Тони. Но мне кажется, что тебе не хватает друга, старшего брата, что ли, наставника, который мог бы уберечь тебя от неосторожных поступков, так свойственных молодости, помочь найти свою дорогу в жизни… Если тебе ещё не надоели нравоучения старика, вспоминай иногда обо мне, может, и я когда-нибудь смогу оказаться тебе полезным. – Мне очень лестно, дон Паоло, что вы заметили меня и не очень строго осудили мои недостатки. Я постараюсь исправить их и сделать все, чтобы не потерять вашего расположения. Я был бы счастлив во всем следовать советам человека такого ума и такого сердца, как вы, дон Паоло! Он взял протянутую для прощания руку дона Паоло в свои руки, склонился над квадратной ладонью и поцеловал перстень, надетый на безымянный палец. От пальцев густо разило чесноком. В комнате воцарилось напряжённое молчание. – Ты скор… но умен, мой мальчик. Со временем, быть может, ты станешь одним из любимых моих сыновей… Я рад, что не ошибся в тебе… Ты выбрал свой путь, и очень надолго. Я не говорю – навсегда, потому что все мы смертны, но сколько бы ни отпустил нам Господь, все мы будем идти вместе… Мы живём в конце двадцатого столетия и не будем цепляться за бумажные образки, не будем резать пальцы. В наше быстротечное время важна суть вещей и не так уж необходимо соблюдение архаических форм. Мои друзья отныне и твои друзья, Тони! Дон Паоло прижал его к своей потной груди и расцеловал в обе щеки. Были они почти одного роста, только Гекатор пуда на три полегче. Остальные присутствующие как по команде выстроились за доном Паоло и поочерёдно обнимали его, улыбаясь и поздравляя, кто сдержанно, кто горячо… – А теперь – спокойной ночи, синьоры, спокойной ночи, Тони. Нам всем необходим отдых. Может быть, завтра тебя переведут в другую камеру, получше и поближе ко мне. А там, Бог даст, посмотрим, что можно для тебя сделать. Я думаю – так и будет, если я и мои слова ещё имеют вес в этом монастыре… – Не сомневайся, Тони, имеют! – воскликнул длинноусый. – Дон Паоло весит куда больше девяноста килограммов! Камера взорвалась восхищённым хохотом: все были в полном восторге от великолепной остроты длинноусого. Дон нахмурился, напряг было губы, но не выдержал и тоже расплылся в улыбке. Гек лихорадочно пытался понять смысл чисто сицилийской шутки, на всякий случай тоже улыбнулся, но рта не раскрыл. Звякнул ключ, щёлкнул замок, раскрылась дверь: на пороге стоял тот же надзиратель. Он поклонился дону Паоло и кивнул Геку… Они шли в полном молчании. Гулко звучали шаги в тёмных коридорах, на всем пути никто не попался им навстречу. Как будут расходиться остальные гости дона Паоло, Гекатор не знал, – видимо, их разведут аналогичным образом. А может, они уже сами дорогу знают. Гек готов был поклясться, что длинноусого и ещё одного он никогда в тюрьме не встречал. С воли они приходят, что ли? Мрачная атмосфера ночной тюрьмы усугубляла чувство нехорошей озабоченности, даже тревоги. Гек был взвинчен и подавлен одновременно. Он многого ждал от этого долгожданного вечера, но чтобы вот так, с ходу, никого не зная «официально», войти в сицилийскую «семью»? Уж очень все это неожиданно и непонятно… Гек ощущал себя тряпичной куклой-петрушкой, куда всякий волен сунуть свою грязную руку и вертеть им как вздумается… Идти в неизвестность – страшно, а остановиться и свернуть – ещё страшнее. Да и куда сворачивать – знать бы? Глава 5 Дождик! К нам иди!… Нет ему угомону: Сбежал куда-то… – Паолино, ради всего святого, побереги себя! Нельзя же думать только о других. Всем известно, какое у тебя отзывчивое сердце, – а о том, как оно болит, знаю только я… Ты и кофе пьёшь без меры, да ещё и на ночь, я просто убеждена в этом… Твои адвокаты думают о чем угодно, только не о тебе. Ты и так уже похудел и осунулся… Дон Паоло вспомнил вдруг причитания своей дражайшей половины и невесело рассмеялся. Да, годы уходят безвозвратно, и ему уже давным-давно не двадцать лет. А ведь было, было время, оно есть – только протереть глаза, оглянуться порезче… эх… И Стефания была совсем другой – звонкая, быстрая, как птичка, не ела – поклевывала… И сам-то он потный и лысый… И старый… Если бы только кофе на ночь… Да со всеми этими заботами – и со снотворным попробуй усни! Если адвокаты не исхитрятся как-нибудь особенно ловко, сидеть ему ещё год, четыре месяца и два дня. А дела за воротами – чем дальше, тем туже. Из Корлеоне в прошлом году передали крайне неприятную весть: его близкий друг получил пожизненное заключение. Пять лет он успешно скрывался по всей Италии, то здесь, то на севере, – и кто-то предал… Лопнул банк, один из крупнейших. Друзья с обоих побережий потеряли массу денег и хорошо отлаженный канал их перекачки. В Бабилоне смута – ничего не понять, кто виноват? А здесь всякие там Риези наглеют на глазах… И проблемы эти безразмерные поднимутся в полный рост, как только он выберется отсюда. Молодёжь теряет уважение к старшим, особенно в больших городах. Да и собственные сыновья, чего уж душой кривить, мягкотелы и не шибко сообразительны. Все им легко достаётся за отцовской спиной, вот они и думают о бабах да машинах, а не о делах, словно он вечен… А этот Тони совсем неплох. Резв чересчур и бездушен. И необразован, но разве не вся молодёжь такова? Зато по-хорошему смел и умен. Традиции чтит, не болтун… В парне чувствуются и сила, и характер: когда-нибудь он мог бы стать доном… Но он им не станет, нет. Сицилия кишит предателями и доносчиками, чтобы здесь жить и добиваться высот – нужны верные, беззаветно свои люди. Это вопрос крови, деньгами и страхом всего не решить. Но это и неплохо. Он будет служить и не помышлять о предательстве, ибо человек без роду и племени, сицилиец наполовину, принятый в семью через головы и недовольное урчание других, только в нем, в доне Паоло, сможет обрести опору и защиту. А если с ним что и случится, то потеря невелика – никто не взыщет… Где-то в октябре дон Паоло пригласил Гека на партию в шашки. К тому времени Чичероне освободился по звонку, и его место в свите дона Паоло занял Гек. В силу своего нового положения он не был только мальчиком на побегушках, как Чичероне; скорее он находился на положении любящего племянника, ухаживающего за пожилым богатым дядюшкой. Ничего криминального ему не поручали. Но зато каждый вечер Гек обязан был рассказывать дону о тюремных новостях, о судьбах и характерах заключённых, об их проблемах, чаяниях и всем таком прочем. Он был крайне любопытен и всегда очень внимательно слушал Гекатора. А Гекатору для этого приходилось поступать поперёк себя: часами выслушивать нудные излияния собеседников, мечтающих заручиться сочувствием дона, изображать из себя рубаху-парня, собирать слухи и доносы, да при этом помалкивать самому, что, кстати, получалось у Гека проще всего. А вечером наоборот: дон в основном слушал, а Гек молотил без умолку, безуспешно пытаясь угадать, что из рассказанного пригодится дону, а что пройдёт мимо ушей. Дон прилично играл в шашки, легко побеждая окружающих, но на Геке нарвался: тот обыграл его одиннадцать раз подряд при девяти ничьих. Дону даже не удалось размочить результат. Злоба и гнев бушевали в изношенном стариковском сердце, однако он не дал воли своим эмоциям: объективно Тони не виноват – душой не кривил, не подлаживался и не поддавался, чтобы угодить своему патрону. С той поры повелось у них играть не больше одной партии, причём в поддавки, где Гек был не сильнее дона Паоло. Игра шла вяло, с большими перерывами, и сегодня говорил дон. – Ты что-нибудь слышал про «Счастливый квартет»? – Нет, дон Паоло. – А про Счастливчика? – Боюсь соврать… Это американец, по-моему? – Всему миру он был известен как американец, но родом он из наших. – Да, я читал что-то. Его в аэропорту отравили лет десять тому назад? – Тринадцать лет. Да только никто его не травил, свалил Счастливчика инфаркт. Но это действительно случилось, когда он ждал рейс из Штатов в Неаполе. Я там был и видел все своими глазами. Так проходит слава земная, – теперь его никто не помнит! А ведь я никогда более не встречал человека, которого уважал бы так глубоко и искренне, как дона Сальваторе, упокой Господь его душу, даже сравнивая его с нашими великими стариками. И он, ты знаешь, терпеть не мог, когда его так называли: «дон Сальваторе», предпочитал «мистер Лучано» или Чарли – для друзей. Только что-то я не припомню, чтобы здесь кто-нибудь из местных назвал его Чарли. Доны наши звали его Сальваторе, а он их Калоджеро, Джузеппе… Ох, я, помню, вертелся как змея под колесом: протягивает мне руку – дело было вскоре после войны, я был ещё молодой, но постарше тебя, – говорит: «Приветствую друзей!» Я беру протянутую руку, вижу, перстень-то на другой руке! А я был тогда деревня деревней, с важными особами редко доводилось беседовать, да-а… Ну, тут-то я и отмочил: скособочился возле руки и громко так: «Целую ваши ручки, дон мистер Луканиа!» Настоящая-то фамилия у него Луканиа была… Он как засмеётся: «Кум Пепе, какие у тебя ребята чудные, да с юмором! Как зовут тебя, добрый молодец?» – «Паолино», – говорю чуть ли не шёпотом, горло от волнения перехватило, а сам вижу, как дон Пепе кровью налился и меня взглядом буровит. У меня душа в пятки… «Павлин?!» «Паолино, дон… мистер…» – и уже не столько страшно, сколько стыдно. Одна была в тот момент мечта: провалиться сквозь землю до самого ада, и немедленно… «Паолино… А то я было ослышался, извини… На слух легко перепутать. Ну-ну, мы оба ошиблись и вместе исправимся. Я буду звать тебя Паоло, а ты зови… зови меня дон Чарли. Уговорились?» «Да, дон Чарли, – говорю. – Простите меня за неловкость…» «Уже простил. Пепе, ну что ты надулся, ей-богу, все уладилось. Не ругай парня, он не виноват, что у нас в Штатах иные порядки, нежели у вас… И, кстати, искать больше никого не надо, он мне вполне подходит, пусть этот Паолино при мне побудет, о`кей?» Вот так мы с ним познакомились. И доном Чарли звал его только я один на всей Сицилии! И меня с тех пор почти никто не зовёт Паолино. И дон Пепе жив до сих пор, но очень стар, все время болеет и давно отошёл от дел. Но нахлобучку все же он мне тогда устроил… Время шло. Дон Чарли занялся «порошком», возглавил это дело, а мы долго ещё, как говаривал дон Пепе, грызли другую кость, по старинке горбатились. Потом наши тоже подключились, но к тому моменту судьба нас развела, мы двигались в одном направлении, но пути наши не пересекались. Изредка встречались мы как партнёры, я всегда радовался этим встречам, но что поделать – у меня был другой босс, а у него другие помощники. К ним-то я и подвожу свой рассказ, Тони… Знаешь ли ты дона Анджело? – Это который здесь же сидит, в очках? – Сидит он не в очках, он их носит. Так ты его знаешь? – Я знаю, о ком вы говорите, дон Паоло, но лично не знаком. При нем ещё пара мордоворотов отирается? – Их сейчас перевели в другое место… Так вот, Тони, он один из тех, кто ходил под доном Чарли, упокой Господь его душу. Когда дон Чарли был жив, все катилось как по маслу. И места на всех хватало, и денег. А когда он умер, его ребята оказались в затруднительном положении, поскольку обрушились мосты и связи международные. А бизнес, как ты понимаешь, не терпит остановок; ну и отодвинули в сторону Анджело с братцем, ещё кое-кого – весь квартет счастливый. А эти орлы не придумали ничего лучшего, как с помощью динамита и машин-ганов урвать себе кусок чужого пирога. Заварилась такая поганая каша – вспоминать тошно… Многие достойные люди погибли, из тех, кого я знал и с кем дружбу водил. Сам я в те годы уже кое-что значил, меня уважали. К тому времени заимел небольшую фабричку стекольную, с депутатами свёл знакомства. Мне эти войны – как покойнику зубные протезы, но и в стороне не отсидишься! Одним словом, этот дон Анджело оказался выродком. А когда ещё и братец его бесследно исчез, тут уж он совсем с цепи сорвался. Мы и доныне расхлёбываем плоды его ублюдочных претензий. И покуда эта падаль дышит одним с нами воздухом, Тони, множество честных, нормальных людей обречены жить в тревоге за своё благополучие и благополучие родных и близких. Что ты на это скажешь, Тони? – Дон Паоло, вы лучше меня разбираетесь в людях, но клянусь вам, что мне он с первого взгляда, даже чисто физически был неприятен. Его взгляд, голос, манеры – все вместе и по отдельности… – Опять «клянусь»! Не заставляй меня повторяться и учить тебя хорошим манерам, Тони. Это проявляет тебя отнюдь не с лучшей стороны… Так что бы ты мог мне посоветовать в сложившейся ситуации? – Не знаю. Но я во всем готов следовать вашим советам, дон Паоло. – Ну а сам-то что думаешь, до моих советов? – Дон Паоло, если вы скажете, чтобы я его охранял, то я с него пылинки сдувать буду, что бы при этом я не думал… – Ты, наверное, воображаешь о себе, что очень хитрый, да? Ох, смотри… – Дон Паоло, какое бы решение вы ни приняли, я не могу… ну, не мне его оспаривать, а уж тем более забегать вперёд. Это не от хитрости, дон Паоло, кл… поверьте мне! – Ну так что бы ты мне посоветовал? – Убить. Убить дона Анджело. Старика передёрнуло от открыто произнесённого, да ещё и повторенного слова «убить». Крови он не боялся никогда, сам убивал многажды, но вековые традиции, выучка и опыт, диктующие осторожность во всем, вычеркнули из профессионального лексикона дона Паоло и его коллег слова, прямо обозначающие деяния, жёстко преследуемые законом. Он, конечно, понял тайное возмущение своего ординарца, намеренно нагло нарушившего табу на неприятный термин, но не рассердился. Он оценил уважительную ловкость и деликатность, с которой Тони, ведя свою часть разговора, пытался уйти от ответственности за принятое не им решение. И выдержки не потерял, и огрызнулся даже, мерзавец сопливый! Но придраться не к чему. Он специально загнал парня в угол и теперь с некоторым удовлетворением признал про себя: у парнишки есть характер. – Быть по сему. Но уж если ты все решил, так, может, и исполнителей назначишь? – Я ни на что не претендую, дон Паоло, но я вижу: вы сердитесь на меня. Скажите за что, я постараюсь загладить свои ошибки! – Лучше я дам тебе один совет, Тони. Он пригодится тебе на всю жизнь, сколько бы она ни продлилась: никогда не вставай на цыпочки, равновесие потеряешь… Ладно, я не сержусь, перейдём к делу. Я заранее проведал о твоём решении и подготовил тебе в помощь двоих ребят… Дона Анджело зарезали в коридоре тюремной больницы. Все было в крови: стены, пол, носилки. По обыкновению, никто ничего не видел. И если бы Гек и те, кто были с ним, догадались оставить на месте происшествия нож… Кто знает – вдруг это сам дон Анджело, не в силах терпеть страдания из-за больных почек, наложил на себя руки? – А-а, Тони! Рад тебя видеть, сынок. Как поживает твой аппендикс? – Ложная тревога, дон Паоло. Приступ прошёл, и резать не стали. – Я слышал, что камешек сам вытряхнулся из башмака? – Да, дон Паоло. Видимо, он очень многим натёр ноги. – Угу. Ну, садись: сыграем. Фу, от тебя лекарствами разит за километр… И все. И как будто ничего не случилось. Разве что с десяток бульварных газет попытались вдохнуть сенсацию в сообщения о смерти опального главаря одной из самых свирепых и своевольных преступных группировок. Каждая из газет строила собственные версии убийства. Дон Анджело, вопреки своему имени, слыл отнюдь не ангелом по обе стороны океана, хотя в Штатах о нем знали только из прессы. Но во время большой войны шестидесятых он сумел противопоставить себя всем: новым ребятам из восточного Палермо, традиционным донам старых времён, традиционным донам из молодой поросли, гангстерам из Штатов и даже своему заместителю по собственной «семье». Даже известный нью-йоркский раскольник Боннано, своего рода аналог дона Анджело в Штатах, и тот хотел его крови. Где уж тут было выжить. Престиж дона Паоло, и до этого незыблемый, ещё более укрепился: отныне в пределах тюрьмы не было узников, не зависящих от его воли и благорасположения. Друзья поспешили в очередной раз продемонстрировать ему своё уважение: резко возрос поток посетителей с улыбками, подарками и цветами. Сам начальник тюрьмы стал искателен и вежлив как никогда, хотя и ранее у дона Паоло не было ни малейшего повода, чтобы упрекнуть его в нелюбезности и чёрствости к нуждам почтённого пожилого синьора, томящегося в неволе. Кое-что перепало и Геку: теперь он питался куда вкуснее, имел больше свободного времени. Кроме того, дон Паоло организовал для молодых людей из своей свиты, включая Гека, свидания с проститутками тут же в тюрьме, в специально обустроенных камерах. Он даже взял на себя все расходы, так что раз в неделю юные холостяки предавались развлечениям, бесплатным и в то же время бесценным по тюремным меркам. Дон Паоло слыл моралистом и добрым католиком: он не содержал любовниц, никогда не пользовался услугами шлюх, но он знал жизнь и с пониманием относился к потребностям молодёжи, и так уже лишённой самой желанной и сладостной ценности в жизни – свободы. Гек сориентировался быстро: он выбрал двадцатилетнюю мулатку, крепко сбитую и выносливую, и отводил душу только с ней. Лайза слабо понимала по-итальянски, это вполне его устраивало. Гек полюбил читать. Тюрьма располагала довольно сносной библиотекой, и Гек, пользуясь отблеском привилегий своего дона, погрузился в мир напечатанных грёз. Читал он бессистемно и жадно – что под руку попадётся. Постепенно определился круг его интересов: он остался совершенно равнодушен к детективам, терпеть не мог мелодрам, но полюбил мемуары, сказки-фэнтэзи и авантюрные псевдоисторические романы. Занимали его и специальные монографии в самых различных областях человеческого бытия, но здесь увлекался его разум, сердце же билось ровно. А вот трилогия Дюма о мушкетёрах буквально потрясла его. Сначала он взялся было за «Двадцать лет спустя», но вскоре догадался, что есть начало, вернулся, наспех проглотил «Три мушкетёра», а потом уже погнал дальше. Две недели он ходил как угорелый, даже во сне живя и споря со своими героями. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/o-sanches/kromeshnik-kniga-1/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.