Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Ветер с севера

$ 184.00
Ветер с севера
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:193.2 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2017
Просмотры:  25
Скачать ознакомительный фрагмент
Ветер с севера
Симона Вилар


Нормандская легенда #1
Начало X века. Изгнанный с родной земли дерзкий викинг Ролло имеет, казалось бы, безумную цель – он решается захватить земли северной Франции, чтобы основать там свое королевство. Во время одного из набегов пленницей этого неукротимого воина становится юная Эмма, рыжеволосая красавица. Грубый язычник Ролло не мог и предположить, что отныне вокруг этой стройной девушки закружится его жизнь, а дорога, на которую направит его судьба, приведет к вожделенному трону.
Симона Вилар

Ветер с севера
© Гавриленко Н., 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2017


* * *
К читателю


«Ветер с севера» – не традиционный дамский роман, а увлекательный историко-любовный триллер с динамичным сюжетом, романтическая притча с яркими характерами, бурными страстями и добротной исторической основой.

«Темные века» – время колоритное, но мрачное и жестокое. Нашему читателю, наверное, о нем мало известно, но тем оно и притягательно. Действие происходит в IX веке. Главный герой книги, реальный прототип которого – Ролло Нормандский, герой саг и французских хроник, отплывает в свое большое путешествие, чтобы покорить мир. Он сражается, завоевывает земли и, конечно же, любит. В романе действуют отец и сын с одинаковым именем – Ролло. У каждого из них своя судьба, но в жизни каждого происходит роковая встреча с некой графиней из Байе, итог которой непредсказуем. Не оставит читателя равнодушным и другая героиня романа – Эмма по прозвищу Птичка, очаровательная и бесстрашная рыжая бестия.

«Ветер с севера» – полная приключений и интриг повесть о любви и власти, о коварстве и самоотречении, яркая история из тех, которые, будучи прочитанными однажды, останутся с вами навсегда.
Пролог


Король Харальд Косматый[1 - Харальд Косматый, или Прекрасноволосый, (860–940) – владелец норвежской области Вестфольд, который, став конунгом (королем), вел постоянную борьбу с родовой знатью и непокорными викингами за главенство в стране. В битве при Хаврсфьорде (ок. 900) он разбил объединенные силы противников, окончательно утвердив свою власть в Норвегии. (Здесь и далее примеч. авт.)] пировал, отмечая победу над непокорными ярлами[2 - Ярл – князь.] в битве при Хаврсфьорде. Пиршество длилось уже более месяца, мокрую осень сменили зимние снегопады, а викинги Харальда все еще не считали, что достойно отметили великую победу.

В длинном помещении было жарко и душно от пылавшего в очаге огня и человеческого дыхания. В воздухе носились то брань, то хвалебные песни. Гости конунга веселились, повесив свое оружие на вбитые среди тканых ковров железные крюки, – в знак доброй воли и того, что обнажат его только в честном поединке, а не в пьяной драке. Гостей было столько, что хватило бы собрать войско для большого похода викингов. Но сейчас, с набитыми животами, у них не было желания хвататься за оружие, они охотнее вспоминали о былых сражениях.

Все новые и новые блюда водружали рабы на столы пирующих, но пресытившиеся гости больше пили, чем ели; многие, захмелев, падали под столы со скамей, и женщинам, разносившим рога с напитками, приходилось перешагивать через бесчувственные тела героев.

Сам король Харальд восседал на возвышении среди пирующих, раскрасневшийся от браги и вин, в съехавшей до кустистых бровей короне чеканного золота с пламенеющими грубоотшлифованными рубинами. Он улыбался и, щурясь от дыма, слушал, как знаменитый скальд[3 - Скальд – воин-поэт.], держа в руке огромный рог, громко декламировал хвалебную песнь о его победе:

Кто не слыхал
О схватке в Хаврсфьорде
Великого конунга?..
Спешили с востока
На битву струги –
Все драконьи пасти
Да острые штевни…

Гости конунга, сидя на длинных скамьях вдоль стен, одобрительно галдели, поднимая во славу победителя рог с пивом, и пламя поленьев, горевших в длинных очагах в центре покоя, отбрасывало багровый отблеск на лица воинов.

Харальд улыбался. Теперь его больше не называли Косматым, а величали Харальдом Прекрасноволосым. Когда-то давно, еще честолюбивым юношей, он дал клятву, что не станет расчесываться и стричь волосы, пока не покорит всю Норвегию. И вот теперь наконец-то он достиг своей цели, и его ближайший сподвижник ярл Регнвальд из Мера отрубил длинную косу короля, а раб-цирюльник из далекой Византии по-ромейски гладко выбрил ему щеки, напомадил и завил концы волос. Время исполнить обет пришло. И хотя уцелевшие после поражения викинги и некоторые из ярлов не спешили явиться к нему на поклон, предпочитая отсиживаться в своих вотчинах, Харальд уже знал, что власть в его руках. А на недавнем тинге[4 - Тинг – народное собрание на открытом воздухе, где обсуждались важнейшие дела королевства.], когда он обрек на пожизненное изгнание молодого смутьяна Ролло, старшего сына самого Регнвальда из Мера, за то что тот осмелился вопреки приказу Харальда собирать страндхуг[5 - Страндхуг – взимание со свободных земледельцев-бондов продовольствия для похода викингов. Король Харальд отменил страндхуг.], никто в стране, даже отец Ролло, не посмел воспротивиться воле Харальда.

Да, Харальд знал, что может считать свою власть неоспоримой. И сейчас, вгрызаясь зубами в бараний бок, вытирая руками, унизанными перстнями, текущий по подбородку жир, он чувствовал себя истинным правителем. Посмеиваясь, наблюдал за царящим вокруг весельем. В центре, между пылающими очагами, двое его соратников затеяли веселую возню: забравшись на плечи двум другим своим товарищам, били друг друга мешками с опилками, стараясь свалить противника на землю. Остальные подзадоривали их, крича и стуча кубками о стол. Женщины на дальних скамьях, расположенных перпендикулярно к мужским, визгливо смеялись, тыча в сражающихся пальцами. Неистово лаяли возбужденные суматохой псы. Стоял страшный шум, который, однако, не в силах был разбудить тех, кто уснул во хмелю.

Харальд даже поморщился, когда на него сонно навалился, храпя открытым ртом, Регнвальд из Мера. Отпихнул. Регнвальд лишь рыкнул что-то и свалился под стол, растянувшись между грызущими кости псами. Великий ярл Регнвальд. Соратник и друг, не перечивший своему конунгу, даже когда тот изгонял из страны его сына. Правда, многие поговаривали, что между отцом и сыном никогда не было родственных чувств. А некоторые замечали, что у них-то и общей крови – не более чем снега в пламени очага, даже намекали на то, кто был истинным отцом смутьяна Ролло. Но так или иначе, а на тинге Регнвальд смолчал. И лишь его жена Хильдис – женщина-скальд из знаменитого рода Рольва Носатого – осмелилась просить за сына.

Хильдис всегда была красавицей. Этому медведю из Мера посчастливилось взять в жены женщину прекрасную, как светлый эльф, которая даже с годами не перестала пленять мужской род своей хрупкой красотой. Харальд не раз замечал другу, как тому повезло с женой, но Регнвальд обычно угрюмо отмалчивался и лишь один раз, хватив лишку заморского вина, проболтался, что взял в жены женщину холодную, как одна из дочерей ледяного великана. И тем не менее, кроме Ролло, она родила Регнвальду еще двух сыновей – такого же грубого, неуклюжего, всегда себе на уме, как и отец, Торира Молчуна и хрупкого, болезненного малыша Атли. И все же любимцем Хильдис всегда оставался именно ее первенец – Ролло.

Тогда, после тинга, она явилась к Харальду. Но, как ни умоляла его, как ни плакала, Харальд, которому давно надоели дерзкие выходки и непочтение Ролло, ответил ей отказом. Тогда женщина-скальд сложила такую вису[6 - Виса – импровизированное короткое стихотворение или строфа в поэзии скальдов.], которая стала известна всей Норвегии:

Не напрасно ль Ролло,
Словно волка, крова
Вы лишили, волю
Гневу дав, владыка?
Страшно спорить с лютым:
Людям князя сладить
Едва ли с ним удастся,
Коль в лесу заляжет.

Хильдис оказалась права. Ролло, объявленный вне закона, ушел в горные леса, собрал шайку таких же, как и сам, отчаянных головорезов-изгнанников, и они стали грабить людей Харальда, жечь его усадьбы, разбойничать на дорогах. Давно уже в Норвегии не творилось таких бесчинств, и люди говорили, что рановато Харальд поспешил отрезать свою знаменитую косу, если ему не по силам навести порядок в королевстве, совладать с мальчишкой, которому не исполнилось и двадцати зим. И тогда настоящий отец молодого смутьяна, Регнвальд из Мера, пообещал конунгу изловить непокорного сына и на аркане доставить его к Харальду Прекрасноволосому. Однако его вылазка в горы окончилась бесславно. Ролло первым выследил отца, сжег усадьбу, где тот остановился, вместе со всеми воинами, выпустив лишь женщин и детей. Отпустил он и отца своего, хотя Регнвальд клялся, что предпочел бы погибнуть. Когда местные пастухи увидели, как по каменистой горной тропе спускается жалкая кляча, на которой лицом к хвосту восседает связанный голый человек, на обеих ягодицах которого вырезана перевернутая руна «альгис» – знак поражения, они долго хохотали, но потом, сжалившись, дали несчастному несколько обрывков шкур, дабы он мог прикрыть свой обесчещенный зад. Они и вообразить не могли, что перед ними сам могущественный ярл Регнвальд. Но потом, когда весть об этом разлетелась по Норвегии, многие догадались, кто был тем человеком с исполосованной задницей, ибо все видели, что ярл Регнвальд долгое время предпочитал есть лежа на боку и наотрез отказывался совершать верховые поездки. Но если раны на ягодицах, пусть медленно, но все же зарубцовывались, то уязвленная гордость ярла не заживала. Он был так подавлен, что сам Харальд, желая хоть чем-то утешить друга, отдал ему Оркнейские острова, где тот мог бы править как король. Но Регнвальд отправил туда своего брата Сигурда, ибо сам дал обет не покидать Норвегии и поклялся, что либо изгонит сына за пределы страны, либо собственноручно пронзит его осиновым колом, как оборотня.

Сейчас же Регнвальд храпел, как прирезанный боров. Мир пьяных сновидений освобождает человека от мучений уязвленной гордости. Король Харальд поудобнее поставил на спящего ногу, а сам глядел туда, где гостей веселили рабыни-танцовщицы, тоже изрядно подвыпившие, разнузданные, визгливо хохотавшие, когда мужчины хватали их, пытаясь перетащить к себе через столы. Было уже за полночь – время, когда знатным и порядочным женщинам следует покинуть пир, оставив мужчин одних.

Как раз в это время Харальд увидел, как одна из его жен, прекрасная Снэфрид, дочь Сваси[7 - Сваси – распространенное финское имя, означающее: финн.], несет ему последний рог.

На миг Харальду показалось, что и пир, и окружавшие его люди куда-то исчезли. Он видел лишь одну свою красавицу финку. Конунг знал, что многие осуждают его за столь сильное влечение к женщине лапландских кровей, среди которых, как гласит молва, каждая вторая – ведьма. Снэфрид действительно знала руны и заговоры, а также множество магических обрядов, но Харальд не видел в том большого вреда. Порой, особенно когда за ними закрывались створки их большой, похожей на деревянный ларь кровати, он и сам начинал верить, что она колдунья, ибо ее искусство в любовных делах было таково, что конунгу не хотелось потом и глядеть на других жен и наложниц. Но воистину он не имел ничего против такого колдовства!

Со временем многие привыкли, что загадочная необщительная Снэфрид стала самой близкой для конунга. Поэтому, когда умерла его главная жена, датская принцесса, и он заявил, что во время весенних жертвоприношений заключит со Снэфрид брак по полному обряду[8 - В X веке в Скандинавии существовало два вида брака: неполный, без соблюдения всех полагающихся обрядов, и полный – когда женщина становилась полноправной хозяйкой в доме супруга.] и объявит ее своей королевой, большинство ярлов и свободных бондов приняли это как должное. И теперь Снэфрид величали иначе: не низкородной ведьмой, а, точно валькирию, – Снэфрид Сванхвит Снэфрид, Лебяжьебелая. Сейчас, когда она несла рог, величаво шествуя среди огней, гомон смолк и скальды только восхищенно бормотали, поднимая кубки: «О земля ожерелий, поляна гривен, калина злата…»[9 - Имеется в виду: воплощение женственности. Подобные иносказательные выражения назывались кенингами.]

Снэфрид была высокой, с точеной фигурой. Даже жесткая парча платья и украшенный вышивкой передник, схваченный над грудью драгоценными пряжками, не скрывали вызывающей округлости линий ее сильного тела. Она двигалась медленно, едва отрывая ступни от устланного соломой пола, и при этом все ее тело будто жило своей, необъяснимой, особенной жизнью, притягивая взоры мужчин. Харальд не желал слышать сплетни, которые распускали его недруги: якобы Снэфрид одно время весьма милостиво относилась к мятежному Ролло. Нет, это скорее сам дерзкий мальчишка Ролло, желая позлить конунга, приставал к Снэфрид, пока Харальд не объявил ее во всеуслышание своей женой.

Сейчас же, когда Снэфрид с тихой полуулыбкой остановилась перед конунгом и протянула ему полный турий рог, он внезапно вспомнил их первую встречу, когда он прибыл в усадьбу Сваси и старшая дочь хозяина Снэфрид вышла ему навстречу, так же предлагая гостю полный рог, а он вдруг осознал, что сойдет с ума, сгорит в жгучем огне, если не утолит с ней вспыхнувшего пламенем желания. А когда старый Сваси заупрямился, не желая класть дочь в постель к требовательному гостю, Харальд уговорил его, предложив купить Снэфрид, – он дал Сваси много золота, сделал его хозяином обширных плодородных земель у побережья и даже усыновил трех его маленьких сыновей, пообещав сделать их ярлами и вырастить со своими кровными детьми. С тех пор он больше не расставался со Снэфрид. Сейчас же, любуясь красотой супруги, Харальд в который раз подумал, что не прогадал при сделке. Он обожал Снэфрид, не мог на нее надышаться, насмотреться. О, эта ее ласковая, словно полусонная улыбка! Это гладкое и белое, как моржовая кость, лицо, будто светящееся изнутри! У Снэфрид был яркий чувственный рот, тонкий орлиный нос и самые диковинные изо всех, какие ему доводилось видеть, глаза. Миндалевидные, чуть оттянутые к вискам, они придавали лицу женщины хищное рысье выражение, но главное – один глаз ее был аспидно-черным, словно вобравшим в себя весь мрак и мерцание ночи, а другой – светло-голубым, как холодное небо над фьордами в солнечный ветреный день, как снежный отблеск в ночи. И еще у нее были самые прекрасные в мире волосы – светлые, как шкурка белого горностая, вьющиеся тугими завитками, которые поддерживал надо лбом янтарный обруч. Пока Снэфрид была неполной женой Харальда, она не носила этого головного убора замужней женщины и ее великолепные кудри пышными волнами падали до колен, укрывая ее словно плащом. Глядя на нее, Харальд вдруг почувствовал, что уже устал и от пиров, и от еды, и от песен скальдов. Сейчас ему больше всего хотелось запустить пальцы в волосы своей финки, запрокинуть ей голову, прильнуть к мягкому податливому телу.

Тем временем Снэфрид смотрела на мужа в ожидании, протягивая дымящийся напиток, и ее соболиная бровь нетерпеливо дрогнула.

– Пей же, мой повелитель! Это горячее вино с восточными пряностями, которые называют корицей и кардамоном.

Харальд принял рог. На этом сосуде когда-то сама Снэфрид вырезала руны-обереги, и он должен был разлететься на части, если бы недруг вздумал опоить конунга. Рог был огромным, его нельзя было поставить на стол, и поэтому волей-неволей приходилось пить до дна. Вино и в самом деле оказалось восхитительным. Прикрыв глаза, Харальд тянул его, слыша, как галдят вокруг викинги. Достойным считался тот, кто, опорожнив такой рог, оказывался в состоянии сидеть и дальше на пиру, сохраняя ясную голову. Харальд же считал себя достаточно умелым в питье и поэтому лишь довольно улыбнулся, возвращая Снэфрид сосуд. Он еще успел различить ее торжествующую улыбку, но сейчас же ему показалось, что все окружающее стремительно удаляется: стих шум, погасло мерцание огней, замолк перезвон чаш… Будто дым, клубившийся под сводами кровли, опустился вниз, окутав все вокруг. Лишь бледным видением мелькала вдали светлая фигура Снэфрид. Харальд вяло удивился тому, что вино так мгновенно повлияло на него, но в следующий момент ему уже неимоверно хотелось спать. Голова казалась такой тяжелой, что конунг даже снял венец, надев его, как простой браслет, на руку. Где-то в глубине души шевельнулось смутное беспокойство, но он не решился показать его, чтобы не выглядеть трусом. Ведь он пил из рога, поднесенного самой Снэфрид!

Среди огней мелькали полуголые тела, сверкало занесенное оружие, раздавалось пение, бренчали струны: воины плясали крока-мол[10 - Крока-мол – воинственная пляска с мечами, сопровождающаяся пением.]. Харальд хотел было присоединиться к ним, но ноги не повиновались ему. Снова появилась какая-то тревога. Вспомнив, что Снэфрид удалилась не в восточную часть дома, в крыло для женщин, а в противоположную – к выходу, Харальд поразился тому, что сразу не отметил этого. Подавшись вперед, он заставил себя взглянуть в сторону выхода. Там, на высоких подставках, пылали две чаши с тюленьим жиром. Меховой полог, закрывавший прямоугольник двери, был откинут, и Харальд мгновенно похолодел, заметив стоявшего в дверном проеме мужчину. Перед глазами конунга мелькали силуэты пляшущих, метались тени, стелился едкий дым, но даже неяркого пламени светильников хватило, чтобы узнать эту возвышавшуюся над большинством присутствующих фигуру, мощные квадратные плечи, длинные, до плеч, волосы, чисто выбритый надменный подбородок… Ролло! Его заклятый враг Ролло! Харальд не мог ошибиться. Различил даже пряжку плаща на левом плече, дабы не мешать левой руке выхватывать из ножен меч, а кому не известно, что Ролло – левша! Как смел этот мальчишка явиться на пир к своему недругу?! Ролло стоял у входа, прямо глядя в лицо конунгу. В пламени светильников в его взгляде блеснуло что-то волчье, свирепое. У Харальда мелькнула мысль, что Ролло пришел отомстить и теперь сожжет конунга со всеми приспешниками в запертой усадьбе. Но почему тогда он пришел сюда один?

И тут он получил ответ. Снэфрид, его светлая Снэфрид, приблизилась к Ролло, и тот накинул ей на плечи меховой плащ. Она сразу, не оглядываясь, вышла. Ролло же на миг задержался, и Харальд увидел, как его зубы хищно сверкнули в усмешке.

Харальд попытался броситься следом, но не смог, лишь захрипел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Он сумел только пнуть Регнвальда, и тот что-то рыкнул во сне. А лихие напевы крока-мола сливались с криками:

– Конунг пьян! Конунг пьян! Слава Харальду Прекрасноволосому!

Под эти вопли Харальд уронил лицо на полуобглоданную кабанью тушу и погрузился в тяжелый наркотический сон.
На дворе стояла глухая морозная ночь. Сытые псы даже не залаяли, заметив скользящие человеческие тени. Скрипел снег, клубился пар от дыхания. Двое беспрепятственно миновали пристройки, никого не встретив, и Ролло с облегчением снял руку с рукояти меча. Снэфрид услышала его вздох и тихонько засмеялась, прильнув к своему спутнику.

– Сейчас самое время подпереть двери усадьбы и сжечь их всех.

– Нет, – отрезал викинг. – Там и Регнвальд, и мой второй брат – Торир. Не хочу, чтобы Хильдис жила с мыслью, что я их убийца.

Не замеченные никем, кроме ущербной луны, они достигли зарослей ельника, откуда доносилось позвякивание сбруи привязанных лошадей. Из-за деревьев показались ожидавшие их воины, вооруженные копьями и круглыми, переброшенными за спины щитами.

– Ну наконец-то!

Ролло лишь негромко засмеялся, похлопывая по холке высокого коня. У беглецов были не маленькие лохматые лошадки местной породы, а длинноногие, сильные кони с Рейна. Такие кони стоили очень дорого, их было мало в Норвегии.

– Что так долго? – спросил один из ожидавших, молодой викинг с выбивавшимися из-под меховой шапки светлыми височными косицами. – Или эта диса брачных уборов[11 - Женщина (кенинг).] сопротивлялась?

Ролло уверенно, с улыбкой притянул к себе Снэфрид.

– Она? О нет! Видишь ли, друг Олаф, я все же не смог удержаться, чтобы не послать лохматому Харальду последнего приветствия.

Олаф наигранно ахнул, покачал головой. Но был он весельчак и балагур, к тому же скальд, и тут же стал шепотом декламировать придуманную на ходу хвалебную песнь в честь Ролло, пока другой, пожилой викинг в рогатом шлеме поверх меховой шапки, сердито не шикнул на него.

– Тролли, что ли, помутили ваш разум? Чем скорее мы уедем, тем верней останется с нами наша удача. – И покосился на женщину. – Хотел бы я знать, стоишь ли ты того, чтобы сын моего друга так рисковал ради тебя?

Разноцветные глаза финки блеснули недобрым светом из-под пушистого меха капюшона. Но старый викинг уже не смотрел на нее.

Он усмехнулся в бороду, глядя, как легко, не касаясь стремени, вскочил в седло Ролло. Вздохнув, проворчал с нежностью в голосе:

– Да, видели бы тебя сейчас те, кто зовет тебя Пешеходом, как твоего отца! У старого Ролло никогда не было такой ловкости. А на коне он выглядел будто мельничный жернов на брачном ложе, клянусь Одином[12 - Один – верховный бог в древнескандинавской мифологии.], Христом и Аллахом!

– Это потому, что у него не было таких коней, Кетиль, – пришпоривая своего жеребца, ответил Ролло.

А потом была бешеная скачка под звездным небом. Ролло понимал, что, чем дальше они успеют уехать, тем крепче будут сидеть их головы на плечах. И хотя Снэфрид уверяла, что от ее зелья Харальд проспит не менее трех суток, нельзя было поручиться, что кто-нибудь не обнаружит исчезновения супруги короля и не снарядит погоню. Поэтому они безостановочно мчались почти целые сутки, лишь меняя лошадей на подставах, предусмотрительно подготовленных Ролло. С каждой сменой их отряд рос, и теперь единственное, что волновало Ролло, – долго ли сможет выдержать эту скачку Снэфрид. Но финка держалась в седле, как валькирия[13 - Валькирии – небесные девы-воительницы, живущие в небесном чертоге богов Валгалле и уносящие туда души павших в сражениях смертных воинов.], и к вечеру они достигли старой усадьбы матери Ролло в горах, далеко от проезжих дорог.

Хильдис, предупрежденная о том, что, возможно, это будет ее последняя встреча с сыном, с факелом в руке вышла встретить прибывших и лишь слабо ахнула, увидев, как сын снимает с седла ту, которую в этих краях звали Белой Ведьмой. Тем не менее она молча осветила им дорогу в боковую клеть, куда Ролло отнес на руках буквально рухнувшую с коня Снэфрид.

То, что финка смертельно утомлена, он понял, когда уложил ее на тюфяки из гагачьего пуха и Снэфрид не потянулась к нему с обычной страстью, а тут же погрузилась в полудремотное состояние. Он расшнуровал и стянул с нее сапожки, стал растирать ей затекшие в стременах ноги. Женщина слабо застонала и на миг приоткрыла глаза. В неверном свете лучины она разглядела встревоженное лицо Ролло, заботливо склонившегося над ней. Чуть улыбнувшись ему, она погрузилась в сон. Но до конца своих дней Снэфрид, дочь Сваси, беглая королева Норвегии, будет помнить этот взгляд человека, ради которого она пожертвовала всем.

Когда Ролло прошел в главную постройку усадьбы, его люди уже сидели за столом, с жадностью поглощая дымящуюся овсяную кашу с селедкой. С некоторым удивлением Ролло обнаружил среди них своего младшего брата Атли. Это был худенький десятилетний мальчик с бледным лицом и синими, как у Хильдис, огромными глазами. Он был болезненным от рождения, и Регнвальд не раз имел повод пожалеть, что, когда мальчик родился, его не отнесли в лес, оставив там умирать. Все знали, что по ночам Атли задыхается, что он слаб и болезнен и из него никогда не выйдет настоящего воина. Регнвальд стыдился его. Но Ролло, который и сам был нелюбимым сыном в семье, с детства привязался к братишке, и мальчик искренне отвечал на чувства своего блистательного старшего брата. И все же сейчас Ролло был несколько озадачен, увидев его здесь.

Хильдис молча поставила перед ним тарелку, а на вопросительный взгляд Ролло спокойно проговорила:

– Я хочу, чтобы ты забрал Атли с собой. Ты сможешь отвезти его в Упсалу[14 - Упсала – центр языческого культа скандинавов на территории Швеции.], где жрицы сумеют вылечить его. К тому же Атли никогда не будет воином, но, как потомок хорошего рода, он может стать жрецом в одном из святилищ наших богов.

Ролло, однако, выразил недовольство. Отправлять мальчишку с ним, изгнанником, которого наверняка станут преследовать!.. Разумно ли это? Не лучше ли матери послать Атли в Упсалу вместе с отцом или с Ториром, когда мужчины весной поплывут в те края?

Хильдис вздохнула:

– Видят боги, что я разрываю свое сердце, стремясь сразу расстаться с тобой и малышом. Но разве ты запамятовал, Ролло, что Регнвальд уже дважды пытался убить младшего сына, которого считает позором для себя?

Ролло нечего было на это возразить. Его мать была мудрой женщиной, и она понимала, что Атли не прожить и месяца в этих краях, если он лишится защиты старшего брата. Викинг хмуро взглянул туда, где сидел мальчик. Атли был худ, иссиня-бледен, да и выглядел гораздо моложе своего возраста. Красивым его тоже нельзя было назвать, весь пошел в деда – Ролло Носатого. Однако умом боги не обидели мальчика. Сейчас, глядя на мать и Ролло, он явно догадывался, о чем идет речь, и вся его хрупкая фигурка и встревоженный взгляд выражали беспокойство. Еще даже не приняв решения, Ролло уже улыбнулся Атли – и сейчас же понял, что возьмет его с собой, ибо лицо мальчика вмиг озарилось такой радостью, что Ролло не мог разочаровать брата. Что ж, сам виноват. Его улыбка уже была обещанием, а Ролло мог надуть весь белый свет, но только не тех, кто ему доверился.

Хильдис наблюдала за ними.

– Хвала мудрым норнам[15 - Норны – в скандинавской мифологии богини судьбы.], плетущим судьбы людей, за то что они дали мне таких сыновей. И не думай, Ролло, что брат будет тебе в тягость. Я видела вещий сон и знаю твердо, что Атли благотворно повлияет на судьбу моего великого Ролло.

Они помолчали. Мимо прошла рабыня, неся горшок с углями для жаровни. Хильдис проследила глазами, как та, откинув полог из шкур, зашла в боковую клеть, где отдыхала Снэфрид. Мудрая женщина невольно нахмурилась. Снэфрид Лебяжьебелая, таинственная женщина с темным глазом… Не о такой спутнице для своего сына мечтала Хильдис. Белая Ведьма из неизвестного рода, хитрая и замкнутая, сделавшая гордого конунга Харальда мягким как воск. Люди говорили, что она зачем-то скупает у бедняков новорожденных детей, что не боится ночью уходить в лес или гулять в полнолуние у могильных камней на краю дороги. Сколько ей лет? На вид она молода, но такое горькое знание жизни, такая зрелая мудрость таятся в ее разноцветных глазах…

Хильдис не сразу заметила, что сын наблюдает за ней.

– Тебя волнует моя избранница?

– Да ты хоть любишь ее, Рольв, или это одна только месть?

Ролло взглянул на мать.

– Разве Снэфрид недостаточно хороша, чтобы полюбить ее?

Он улыбался. Улыбка у него была дерзкая, веселая, совсем еще мальчишеская. Хильдис подумала, что в начале следующего лета Ролло исполнится девятнадцать. Самая пора взять себе жену.

– Во всяком случае, – неожиданно для себя молвила Хильдис, – если эта женщина ради тебя отказалась стать королевой Норвегии, – она должна очень любить тебя.

Насытившись, Ролло вытер тыльной стороной руки губы и рыгнул.

– Да, она меня любит. – Он опять улыбался своей дерзкой улыбкой. – Однако кто сказал, что я не сделаю Снэфрид королевой любой земли, какую выберу для себя? А Лебяжьебелая не так глупа, чтобы отказаться от короны ради судьбы подруги простого изгнанника. Да будет тебе известно, мать, что Снэфрид первая предсказала мне великое будущее. И я не сгину, не уйду в чертоги Одина, до тех пор пока не стану великим правителем, пока моя слава не прогремит громче славы Рагнара Кожаные Штаны или Гастинга Грозы Всей Европы, пока я не завоюю себе столько же земель, сколько завоевал мой настоящий отец – великий Ролло Пешеход.

Он сиял, и мать любовалась им. Да, поистине она должна гордиться тем, что родила такого сына! Он очень похож на того, другого Ролло, из-за которого она едва не погубила себя.

Ролло был могучим, как отец, но при этом поджарым и статным, каким Ролло Пешеход не бывал и в лучшие годы жизни. К тому же при высоком росте, широком развороте плеч и сильных мышцах он был гибок и быстр, как кошка. У Ролло было удлиненное лицо с высокими скулами, шея, словно колонна, квадратный подбородок и чувственные губы. Длинные темно-русые волосы схвачены вокруг лба кожаным ремешком. Глаза светло-серые, как туман, глубоко посаженные под мощными надбровными дугами, четкая линия прямого носа… Нет, незаконнорожденный сын женщины-скальда Хильдис, хоть и походил на того, кому она отдалась девятнадцать лет назад по зову сердца, был гораздо краше его. Боги оказались милостивы к ней, и она, вынужденная разлучиться с возлюбленным, получила другого Ролло, гораздо лучший слепок, чем был сам оригинал.

Обо всем этом Хильдис думала поздно ночью, когда уже все улеглись, а она тихо сидела у ложа сыновей. Маленький Атли спал, как обычно дыша хрипло и тяжело. Ролло же лежал, прикрыв согнутой рукой лицо, и Хильдис не знала, спит он или бодрствует. Он всегда дышал ровно, глубоко и тихо. Сама же она и не пыталась заснуть – ведь это ее последняя ночь с сыновьями! Она чувствовала, что им не придется больше свидеться. Что ж, горлинка выводит птенцов, чтобы они улетели… И все-таки слезы лились и лились по ее щекам.

Но Ролло не спал. Он слышал прерывистое дыхание матери, ощущал ее запах, ее тепло. Так было еще со времен его детства, когда она приходила, садилась подле него и тихо лила слезы. Маленьким, проснувшись, он тоже начинал плакать, но позже научился притворяться спящим. Сейчас же сердце его разрывалось. Рано привыкнув к дальним походам, к долгому пребыванию вдали от дома, он не предполагал, что в последнюю ночь перед расставанием с матерью ему будет так тяжело. Еще несколько часов назад все его мысли были о стоявших во фьорде кораблях, о своих соратниках и друзьях, примкнувших к нему, не пожелав подчиниться Харальду, – о Кетиле, Олафе, Мезанге, Лодине и других, кого он либо знал с детства, либо сошелся с ними в походах викингов. Ролло ждал часа, когда его корабль подставит ветру свой полосатый парус и, разрезая волны, поплывет искать предсказанное ему королевство. Но теперь, когда его мать беззвучно плакала, он вдруг понял, что какую-то частицу себя навсегда оставляет в Норвегии. И сейчас, в дремотной темноте длинного дома, под тихое всхлипывание матери и дружный храп дружинников, викинг молча глядел на выползающий сквозь отдушину в крыше дым и вспоминал…
Ролло всегда был нелюбимым сыном Регнвальда из Мера. Тот, кого он так долго считал своим отцом, был груб, даже жесток с ним. Как и с его матерью. Регнвальд злился на нее, за то что она нарекла их первенца таким именем, хотя оно и встречалось в их роду – так звали отца самой женщины-скальда. Второму же сыну, которого прозвали Молчуном, он сам дал имя – Торир. Вот он-то, коренастый, светловолосый и светлоглазый, всегда был любимцем Регнвальда. Разница в отношении ярла к детям была столь очевидна, что Ролло с детства чувствовал себя обделенным. Возможно, это и сделало его таким неуправляемым и вспыльчивым. Но старые викинги, поглядывая на него, со знанием дела вспоминали пословицу: «Орел кричит рано».

Характер будущего «короля моря» определился еще тогда. Однако сам ярл Регнвальд никогда не радовался проделкам первенца. Особенно когда тот волчонком вгрызался зубами ему в руку или разбавлял пиво в его дорожных бурдюках козлиной мочой. И ни наказания, ни порка (Ролло еще пуще обозлился на отца, когда тот посмел высечь его на глазах рабов) не могли усмирить непокорного мальчишку.

По распространенному обычаю, родители зачастую отдавали сыновей на воспитание в чужие семьи. Но первенцев – только в случае, если погибал отец, глава рода. А тут сам Регнвальд, едва сыну минуло шесть зим, отвез его в усадьбу одного старого берсерка[16 - Берсерками называли могучих воинов, которые во время боя впадали в транс и сражались со сверхъестественной силой, не ощущая боли от полученных ран.] по прозвищу Кведульв. После этого почти семь лет Регнвальд не интересовался сыном. Хильдис несколько раз присылала гонцов, беспокоясь о первенце, но сама не смела ослушаться мужа и навестить его. И вот, когда по истечении семи лет они прибыли в усадьбу Кведульва, им навстречу вышел пригожий рослый подросток, при взгляде на которого у Регнвальда округлились глаза, а сердце Хильдис едва не выпрыгнуло из груди. С ними был и Торир, и Ролло во все глаза глядел на роскошный, с золоченой рукоятью меч брата. Лицо его вспыхнуло румянцем, и, едва обменявшись с отцом положенными приветствиями, он тут же заявил, что меч у самого Ролло никудышный и что Регнвальду, наверное, должно быть стыдно, раз его первенец до сих пор не имеет оружия, достойного сына ярла. От такой наглости Регнвальд в первый миг даже опешил. Но, когда любивший паренька старый Кведульв стал смеяться и хвалить Ролло, тоже скривил губы в улыбке, пытаясь свести все к шутке.

Однако отношения между ярлом и тем, кого называли его сыном, не стали лучше. Его не радовали похвалы, которыми осыпали мальчишку Кведульв и его семья, пророча Ролло будущее великого викинга, «короля моря». И хотя священное бешенство воина Одина не просыпалось в нем, он умел сражаться и наслаждаться схваткой, биться на мечах, секирах, с железной палицей или с длинным ножом, используя в бою не только руку с оружием, но и все тело, всю его гибкость, ноги, зубы, – таково было страстное желание победить любой ценой! Особенно радовало Кведульва, что Ролло – левша и мало кто мог выдержать его сильные, необычные, направленные с неудобной для противника стороны удары. Одновременно берсерк Кведульв научил подростка пользоваться и правой рукой, что делало его особенно искусным воином. Берсерк с гордостью заявил Регнвальду, что за его мальчишкой числятся уже трое убитых врагов, причем последний – шестнадцатилетний крепкий паренек, уже побывавший в походе викингов. Заметив, что Регнвальд хмурится, Кведульв лишь засмеялся, хлопнув его по плечу:

– Орел кричит рано, Регнвальд. А за убитых тебе не придется платить виру[17 - Вира – денежное возмещение за убийство.], так как по закону убийство, совершенное отроком до шестнадцати лет, считается всего лишь несчастным случаем.

Но Регнвальд все равно поглядывал на сына хмуро и неприязненно, однако Ролло уже не испытывал при этом болезненного чувства обделенности. Здесь, в усадьбе Кведульва, прислушиваясь к тому, о чем болтает челядь или переговариваются, глядя на него, домочадцы старого берсерка, он вдруг понял: многие считают, что он не родной сын Регнвальда из Мера. А нелепая кличка Пешеход, так неподходящая Ролло – едва ли не лучшему наезднику в округе, принадлежит не ему, а кому-то другому, на кого он поразительно похож. Вскоре юноша узнал, кто такой этот Ролло Пешеход: знатный викинг, владеющий островами у берегов Норвегии, сын ярла Бычьего Торира, который прославился походами и основал свои земли на севере королевства франков.

Однажды, когда они гуляли с матерью вблизи усадьбы, а Хильдис не сводила с сына сияющих глаз, он вдруг напрямик спросил ее о своем настоящем отце.

Хильдис остановилась так резко, словно налетела на стену, – висевшие у нее на поясе ключи хозяйки поместья жалобно звякнули. Старший сын спокойно смотрел на нее, держа на руках своего младшего брата – Атли. Он только недавно увидел его, и к этому ребенку у Ролло сразу же возникло настоящее братское чувство, которого он не испытывал к Ториру. Можно было только удивляться, почему бешеный Ролло пользовался такой симпатией у женщин и маленьких детей. Сейчас же Атли, разморенный полуденной тишиной, сладко дремал, положив белокурую головку на плечо старшего брата.

Ролло выжидающе смотрел на мать. Хильдис вздохнула. Она была мудрая женщина и дорожила доверием сына, поэтому не стала таиться, но рассказ ее был краток и скуп.

– Ты не должен придавать этому слишком большого значения, Рольв. Я любила этого человека и сама возжелала его любви, хотя он был старше меня и уже имел одну жену. Потом он уехал, я молчала, и мой отец ударил по рукам с Регнвальдом. И учти – хотя Регнвальд довольно скоро понял, что ты не его дитя, он не велел растерзать меня лошадьми, как неверную жену. Поэтому все эти годы я стараюсь быть ему доброй супругой, а ты должен и далее оставаться почтительным с ним и не забывать, что вся Норвегия считает его твоим отцом. А тот, другой… Не думай больше о человеке, который пренебрег твоей матерью, когда она носила тебя под сердцем.

Ролло так и поступил. Старался спокойно сносить грубость и придирки отчима. Но однажды все же бросился на него с ножом, узнав, что Регнвальд, несмотря на слезы и мольбы жены, велел отнести Атли, у которого начался один из приступов удушья, к скалам, рассчитывая, что приливом ребенка смоет в море и он навсегда избавится от хилого отпрыска. После этого случая Ролло больше не жил с отчимом под одним кровом. Он вернулся в семью Кведульва и вскоре ушел с его сыновьями в поход в восточные моря. После удачного набега на земли вендов[18 - Венды, или венеды – древнее племя западных славян.] они повезли захваченные в походе товары на торжище в Хедебю, в Данию. Это было осенью, когда там проходили самые крупные ярмарки. И здесь молодой Ролло впервые встретил своего отца – Ролло Пешехода.

Сын Хильдис в ту пору был уже довольно наслышан о нем. Пешеход был знаменит. Он воевал в Ирландии, Англии, во фризских землях и Лотарингии. Он участвовал и в великом походе королей моря на Париж во Франкии. И говорят, те земли ему настолько приглянулись, что, когда его товарищи уже отправились в новые походы, он остался с войском в северных франкских краях, которые подчинил себе, и отныне даже франки стали называть эти земли Нормандией, то есть землей северных людей. А столицу края, древний Ротомагус, местные жители переименовали в Ру-Хам – усадьбу Ру, как они величали Ролло, или попросту в Руан. Да, все признали Ролло Пешехода правителем. Но он не забывал и своей прежней родины и порой являлся на торжища в родные края, торгуя добрыми франкскими винами. Так он оказался в Хедебю именно в то время, когда там был и его сын. Оба Ролло случайно встретились на мощеных улочках датского города.

Молодой Ролло еще издали обратил внимание на двух викингов, наблюдавших за дублением кож близ одной из городских усадеб. Один из них, в шлеме с небольшими вызолоченными рогами, что-то во весь голос втолковывал дубильщику. Другой же молчал. Но именно от него и не мог отвести глаз Ролло. Викинг был огромного роста, могуч в плечах, да и мощь его бедер и груди вряд ли можно было приписать тучности. Богатая серебристая кольчуга бугрилась под напором мышц, а на длинных темно-русых волосах плотно сидел чеканный обруч с широким наносьем. И хотя оно скрывало часть лица викинга, Ролло тотчас понял, что перед ним его настоящий отец.

Пешеход тоже почувствовал взгляд юноши и медленно повернул голову. Щеки и подбородок его были выбриты, как в то время брили многие, кто воевал в Англии. Глаза под длинными бровями испытующе взглянули на стоящего перед ним юного викинга. И вдруг невозмутимое лицо Пешехода дрогнуло, глаза расширились, а челюсть нелепо отвисла. И Ролло с каким-то тайным удовольствием прочел ужас на лице того, кого прозвали непобедимым Ру. Некоторое время они молча глядели друг на друга. Вокруг установилась тишина, присутствующие с недоумением смотрели на двух столь похожих людей. Затем Ролло повернулся и неторопливо зашагал прочь.

Вечером Пешеход сам отыскал Ролло в одной из харчевен Хедебю. Ролло был уже изрядно навеселе, благодушно настроен и ничего не имел против, когда Пешеход поставил перед ним кружку с пивом.

– Я принял тебя за фюльгию[19 - Фюльгия – в скандинавской мифологии дух-двойник, являющийся человеку перед смертью.] и решил, что близится час встречи с Одином. Но мой кормчий Кетиль, который был сегодня со мной, сказал, что мне лучше поговорить с тобой.

Ролло с серьезным лицом кивнул. Его мальчишеская важность могла бы показаться забавной знаменитому викингу, но Пешеход оставался серьезным. Какое-то время он разглядывал юношу и наконец спросил:

– Как имя твоей матери?

Ролло почувствовал, что в нем закипает кровь. Этот медведь шатается по всем пределам Мидгарда[20 - Мидгард – этим словом викинги называли земной мир.] и оставляет повсюду своих бастардов, а о его матери забыл!

– Я сын той женщины, из-за которой тебя оскопили бы, если бы узнали, что ты посягнул на честь дочери свободного ярла.

И тогда на лице Пешехода отразилось изумление, а затем он печально и тихо произнес имя матери Ролло.

Если бы он этого не сделал, сын продолжал бы ненавидеть его. Теперь же он попросту растерялся. И тогда Пешеход сам заговорил о Хильдис, заявив: для него полнейшая неожиданность узнать, что дочь Рольва Носатого родила от него ребенка. Он считал ее эльфом, солнечной девой, избалованной дочерью могущественного вождя. Она бы никогда не смирилась с положением наложницы в его доме. А ведь у него в то время была уже достойная супруга и почти взрослая дочь… Сама Фрейя[21 - Фрейя – у скандинавов богиня любви.] вскружила ему голову, ибо как иначе он посмел бы лишить девственности девушку из знатной семьи? Именно из-за нее Пешеход покинул на много лет Норвегию, ибо ему было предсказано, что он погибнет от руки той, которую полюбит.

Ролло даже открыл рот, слушая его. Да, поистине такого предсказания стоит опасаться – ведь для викинга нет ничего позорнее, чем смерть от руки женщины! И сейчас, глядя на сидящего перед ним прославленного «короля моря», он думал о том, что, выходит, его отец был прав, постаравшись избежать такой участи.

А Пешеход все расспрашивал и расспрашивал о Хильдис. Потом принялся рассказывать о себе. В его словах не было цветистости скальдов, но говорить он умел. Ролло невольно узнавал в нем себя. Он тоже не владел поэтическим даром, как и не мог вызвать у себя священную ярость берсерка. Наоборот, в стычке он становился собран и хладнокровен, хотя и умел насладиться красотой поединка.

Они проговорили до утра, пока Пешехода не отыскал его кормчий Кетиль. Пешеход тут же предложил столь неожиданно обретенному сыну отправиться с ним в его владения в Северной Франкии. Но Ролло, сразу сделавшись угрюмым, отказался. Ему было хорошо вот так, первый раз в жизни по душам поговорить с человеком, который был его настоящим отцом, но плыть с ним он заставить себя не мог. Это было бы все-таки предательством по отношению к Хильдис. К тому же плыть с отцом означало попасть под его опеку. А Ролло считал, что настоящий «король моря» должен полагаться в этой жизни лишь на себя.

Пешеход с какой-то печальной гордостью поглядел на сына.

– Что ж, ты волен в том, плыть со мной или нет, как и волен решать, станешь ли звать меня отцом. Но об одном я тебя прошу…

Он извлек из-за пояса длинный нож с рукоятью из бивня моржа. Его лезвие было из голубоватой дамасской стали, а у самой крестовины рукояти выточена руна «ридер».

– Отец должен дать своему сыну оружие, когда тот вырастет. Но, вижу, и меч, и секиру ты уже добыл себе в бою. Возьми же от меня хотя бы этот нож. Это добрый друг, он принесет тебе удачу, ибо этот клинок был освящен в Упсале, сам верховный жрец вывел на нем эту руну – начальную руну нашего с тобой имени. Храни же его в память обо мне.

Этот нож Ролло по возвращении домой показал матери. Хильдис слушала сына, затаив дыхание. Потом внимательно осмотрела нож.

– Хороший подарок, – спокойно сказала она. – «Ридер» означает путешествия, эта руна хранит в пути. Твой отец сделал хороший подарок сыну-викингу.

– Лучше бы он подарил мне свой меч. Видела бы ты, матушка, какое это оружие! Зовется он Глитнир – Блестящий – и сделан из лучшей стали тех племен, что поклоняются Аллаху.

Юноша был готов еще долго говорить об этом оружии, но мать ласково взъерошила ему волосы.

Ты о чем мечтаешь,
Юный ас металла?[22 - Ас металла – воин (кенинг).]
Иль забыл, что луч сражений[23 - Луч сражений – меч (кенинг).]
Переходит к сыну
Только по наследству,
Лишь когда родитель
Унесен в Валгаллу?[24 - Валгалла – небесный чертог высших богов, где вечно пируют души героев-воинов.]

Хильдис, как всегда, была права. И все же Ролло стал обладателем Глитнира.

Это случилось спустя три года после его встречи с отцом в Хедебю. К тому времени Ролло уже был прославленным «королем моря», известным на всех берегах Восточного моря[25 - Восточное море у скандинавов – Балтийское море.]. Прославился он и как покоритель женских сердец, и Регнвальду пришлось уплатить немалую виру на тинге трем отцам, дочери которых почти одновременно понесли от его пасынка, и уже шла молва, что новая жена Харальда Снэфрид Лебяжьебелая стала уделять молодому Ролло особое внимание.

Именно в это время Ролло отыскал кормчий Пешехода, его настоящего отца, Кетиль Всезнайка. И протянул меч Глитнир.

– Твой отец поплатился преждевременной Валгаллой, – только и сказал он.

– Как умер Пешеход? – спросил юноша.

– Когда-нибудь я расскажу тебе об этом.

У Ролло вдруг защемило сердце. Давнишнее предсказание, из-за которого отец отказался от Хильдис… Что ж, нить судьбы, которую плетут норны, человеку не дано изменить.

Он посмотрел на Кетиля.

– Ты сказал «когда-нибудь». Означает ли это, что ты готов остаться со мной и служить мне, как служил ему?

Кетиль утвердительно кивнул.

– Клянусь богами всех земель, где ступала моя нога, я готов служить тебе.

– Почему?

– Ты сын моего друга Пешехода. И еще ты похож на человека, которому благоволит удача.

Для Ролло Кетиль стал подлинной находкой. Лучший кормчий, которого он когда-либо встречал, мореход, знавший все течения, все ветра и приметы погоды, Кетиль умел ориентироваться по звездам, определять по полету птиц расстояние до берега, а по оттенку прибрежных вод глубину. С ним Ролло совершил свое самое долгое плавание вокруг Европы в далекую Византию, а когда вернулся в Норвегию, то три его драккара[26 - Драккар – длинный боевой корабль викингов с изображением головы дракона на носу.], полные добычи, от тяжести почти до бортов уходили в воду. Честь и слава, казалось, сами ищут молодого викинга. Но вышло так, что его вынудили отдать часть добычи в качестве дани Косматому королю. Когда же он возмутился, ему поведали о победе Харальда в Хаврсфьорде и посоветовали не искушать судьбу и покориться. И тогда Ролло, вопреки королевскому указу, стал собирать страндхуг…
Заметив, что Хильдис задремала, прильнув к резному столбику ложа, Ролло тихо приподнялся и накрыл ее меховым покрывалом. Дом уже выстыл, угли длинного очага догорали, а небо в квадрате отдушины стало сереть. Близился рассвет, скоро должны закричать петухи и надо будет отправляться. Ехать придется так быстро, как только смогут их лошади…

Скачка и в самом деле была бешеной. Когда они достигли побережья, бока коней кровоточили от шпор. Молодой скальд и друг Ролло Олаф вез на крупе своего коня Атли. Мальчик перед самым отъездом вдруг расплакался и все льнул к матери. Ролло и пристыдил бы его, да сам был вынужден нахлобучить шлем с низким наличьем, чтобы скрыть слезы, – слабость для ярла, собирающегося покорить мир. А Хильдис не плакала. Казалось, ее слезы иссякли за долгую ночь. Сказала только, напутствуя:

– Пусть хранят вас боги!

Со Снэфрид они не перемолвились ни словом. Ролло невольно нахмурился, когда понял, что будущая жена не желает поклониться его матери. Более того – она держалась вызывающе, прошла мимо Хильдис, словно не заметив. Но сказать ей об этом не было времени. К тому же мудрые люди недаром говорят – безумен тот, кто захочет решать споры своих женщин.

И вот Ролло наконец увидел с кручи скал два своих драккара. Они покачивались под скалой, там, где сбегал водопад, мешая воде замерзнуть. Перед самым отплытием путники принесли морскому богу Эгиру положенную жертву – мех с пивом, овечье мясо и свинину; а финка Снэфрид начертила в воздухе знаки могущественных рун, которых викинги не понимали и опасливо косились на Белую Ведьму.

Когда люди взошли на корабль, Ролло не смог не ощутить тоски, оглядываясь на родину, которую покидал навсегда. Щурясь от солнца, он смотрел на покрытые снегом скалы, на сверкающий на солнце водопад, сбегающий по уступам, на стройные ряды синих елей по берегам, среди которых то тут, то там светлели стволы берез.

– Я никогда не вернусь, – вздохнул он, и морозное облачко слетело с его губ. – Но клянусь священной кровью Одина – мое королевство будет не хуже этих краев.

Он прошел на нос драккара и обнял вызолоченную шею дракона на носу судна. Его корабль двигался туда, где пенилась у входа во фьорд и слепила глаза солнечная зыбь, убегая в открытый океан. Холодный ветер трепал длинные волосы Ролло. Он больше не оглядывался. Краем глаза замечал идущий рядом второй драккар, которым правил Олаф, видел, как равномерно поднимались и опускались стройные ряды весел.

К нему подошел Кетиль.

– Ты любимец богов, Рольв. Тебя провожает добрый день, а хорошая погода – лучший из знаков удачи для викинга.

Он ударил в било. Бычья кожа, натянутая на громадную бадью, издавала резкие густые звуки, задавая ритм взмахам весел. Поставили мачту, и вскоре порывистый северный ветер встретил их при входе в океан. К Ролло подошел младший брат.

– Рольв, я не хочу оставаться в палатке с твоей женщиной.

Ролло обнял Атли за плечи. Оглянулся на шатер из тюленьих шкур на корме, куда сразу же после выхода в море удалилась Снэфрид.

– Что ж, если тебе хорошо здесь, на ветру…

– Да, мне хорошо здесь. Я с тобой, брат. И мне нравится плыть.

А Ролло размышлял только о том, что из груди Атли не слышны обычные хрипы и этот всегда тихий и болезненный ребенок выглядит румяным и бодрым.

– Пусть хранят тебя боги, мой Атли. И если Эгир с его ветрами пойдет тебе на пользу – я готов оставить тебя с собой…

И все же Ролло помнил данное матери обещание насчет Упсалы. Но попали они в святилище только спустя несколько лет. А пока… Пока были походы, схватки, опасности и вера в удачу. Именно та жизнь, о которой мечтал молодой ярл Ролло. Вскоре он набрал немалую дружину, ибо его имя уже было овеяно славой и нашлось немало желающих испытать удачу под парусами того, кто, как гласила молва, был любимцем богов.

Его друг Олаф, которого за страсть к щегольству прозвали Олаф Серебряный Плащ, сочинил в честь молодого предводителя такую вису:

Слава летит раньше Ролло,
Громкое имя у ярла.
Гордый даритель злата[27 - Предводитель.]
Правит драконом мачты[28 - Корабль.].
Смелых героев кличет в поход
Любимец великого Бога.

Удача, казалось, повсюду сопутствовала Ролло. Но он не был так прост и редко когда плавал, полагаясь только на милость богов. Ролло заранее узнавал все о землях, где хотел испытать себя, часто отправлял на берег лазутчиков, которые выясняли, чем хороша та или иная земля, как ее стерегут; изучали береговую линию, характер приливов; высматривали удобные места для высадки. И только тогда Ролло начинал набег. Его длинные ладьи появлялись словно из ниоткуда, и люди бежали в панике при одном только виде его полосатых парусов. Слава Ролло становилась все громче. Многие викинги желали примкнуть к нему, поскольку знали, что он мудр не по годам и щедр. Ибо, как гласит закон похода, мудрый «король моря» никогда не считает своего добра, пока не пристанет к родному берегу. А Ролло оставался изгнанником. Он лихо входил в устья рек Восточного моря, потом направлял драккары на зеленые острова ирландцев, грабил побережье земель германцев, совершал набеги в глубь Лотарингии. Лишь только к берегам Франкии он никогда не приставал. Увы, его все еще преследовало прозвище отца – Пешеход, и Ролло гневался, считая, что слава отца затмевает его собственную. Даже викингов, некогда знавших старого ярла, вводило в заблуждение поразительное внешнее сходство молодого Ролло с отцом: они были уверены, что это тот же самый Пешеход, любимый богами настолько, что они дали ему отведать молодильных яблок богини Идун Юной. Ролло сердило это, но он был вынужден смириться, иначе ему пришлось бы открыть, какой жалкой, позорной смертью умер его отец.

Кетиль Всезнайка уже давно поведал ему об этом.

– Дело было во франкском городе Байе, главой которого был граф Беренгар. Это был достойный воин, что тут говорить, и Пешеходу лишь со второго набега удалось завладеть Байе. Беренгара он убил. И взял себе на ложе его жену графиню Пипину. Что он нашел в ней? В мире есть много женщин красивее ее, но твой отец словно обезумел. Он возжелал ее любви настолько, что готов был даже жениться на ней, сделать хозяйкой Байе и остальной Нормандии. Она же ненавидела его и, когда ночью Пешеход уединился с ней в спальне, убила его, вонзив в его плоть сверкающий Глитнир. Мы обнаружили Пешехода уже умирающим. Пипина же исчезла. Мы искали всюду, но ее словно спрятали эльфы… или тролли. Мы не нашли ее, и твой отец умер неотомщенным. Последнее же его слово было о тебе. Конечно, Рольв, вы почти не знали друг друга. Но ты так похож на него! Ты должен плыть в Нормандию. Это земля Пешехода, и ты, его единственный сын и наследник, обязан принять ее. Как принял Глитнир. Ведь сейчас там нет настоящего господина и христиане-франки вновь стали называть ее старым именем – Нейстрия[29 - Нейстрия – старое название северофранцузских земель.], а не именем северных людей норманнов. Но, если там появится Ролло Пешеход, земля вновь получит своего господина.

– А ты, Рольв, станешь Ролло Пешеходом, – неожиданно раздался сзади тихий, мурлыкающий голос. – И больше никогда не будешь самим собой.

Пробормотав в бороду ругательства, Кетиль оглянулся. Опять эта ведьма Снэфрид! Подходит, как всегда, неслышно. По привычке Кетиль сделал старинный знак, оберегающий от темных сил. Проклятая финка! Она словно чуяла, когда Кетиль начинал вести с Ролло речи о возвращении в нейстрийскую Франкию. Тут же возникала рядом, глядела своими миндалевидными разноцветными глазами. На Ролло – нежно, на Кетиля – с яростью. Ни для кого не было секретом, что эти двое ненавидели друг друга. Кормчий потому, что финка словно поставила целью не допустить Ролло принять наследство отца. Колдовством ли, уговорами или ласками, но она подчиняла его себе, заставляя всякий раз плыть прочь от земель Франкии. Снэфрид же не любила старого Кетиля за то, что, кроме нее, он был единственный, к чьему слову прислушивался ее муж и кто мог настоять на поездке в земли Пешехода. Снэфрид не должна была допустить этого. С помощью гадания она уже давно знала, что, если Ролло поплывет в Нормандию, – ей недолго быть его женой. Во время тайных обрядов, в облаке испарений над жертвами Снэфрид даже могла различить силуэт будущей соперницы: красноволосая, кружащаяся, в прозрачной короне – такой ей являлась женщина, которая могла отобрать у нее Ролло. Нет, Снэфрид всеми силами воспрепятствует этому. Она считала себя достаточно опытной и умелой, чтобы противиться нити судьбы своей норны.

И она вновь и вновь опаивала Ролло любовными зельями, предсказывала ему удачу в походах, сражалась рядом с ним плечом к плечу, давала мудрые советы, заслуживая его уважение и приязнь. И до сих пор, несмотря на все старания Кетиля, ей удавалось подчинять себе дерзкого Ролло и его людей, считавших ее ведьмой и уважавших как предводительницу, ибо за годы их скитаний Снэфрид стала настоящей воительницей. Она часто сходила на берег, вместе с воинами принимала участие в набегах. Как многие жены скандинавов, Снэфрид превосходно владела оружием, неудобную кольчугу носила даже с изяществом, словно не ощущая тяжести металла, и, когда Снэфрид с громким кличем, со щитом и в рогатом шлеме бросалась в битву, она становилась похожей на неистовую валькирию.

Даже Ролло порой дивился ее неожиданной силе. И восхищался ее красотой. Ибо ни битвы, ни кочевая жизнь не сказывались на красе Лебяжьебелой. Ролло забавляло, что его викинги побаиваются ее, как и раздражало, когда ее называли ведьмой. Сам же он ее ведьмой не считал, чувствуя свою власть над ней. Он знал, как сильно она любит его, эта загадочная сладострастная Снэфрид. И все же один раз он засомневался в ней, даже испугался ее.

После очередного успешного набега на берегах Рейна Ролло заметил, как Снэфрид удалилась в одну из отдаленных хижин, неся под мышкой сверток с плачущим младенцем. Он не сразу последовал за ней, занятый дележом добычи. Когда же спустя некоторое время Ролло вошел в уединенное строение, то замер, обнаружив при свете пылающего очага, что Снэфрид склонилась над телом младенца со вспоротым животом.

– Во имя всех богов Асгарда!..[30 - Асгард – небесный чертог, в котором живут боги скандинавов.] Что ты делаешь, жена?

Снэфрид отвела упавшие на лицо волосы. Ее светлые волнистые пряди были испачканы кровью, руки по локоть и даже лицо в крови.

– Разве тебе не ведомо, Рольв, что ничто так верно не предвещает будущего, как внутренности и потоки крови человеческой жертвы?

И, видя, что викинг по-прежнему потрясенно молчит, недоуменно повела плечом.

– Я знаю, что тебе, Рольв, близки взгляды Альвера Детолюбца[31 - Альвер Детолюбец – викинг IX века. Прозван так за то, что запретил распространенный среди викингов обычай подбрасывать детей побежденных и ловить их на острие копья.]. Но пойми – это дитя, лишившись родных, все равно погибло бы. А мне была необходима жертва, чтобы заглянуть в будущее.

Она хотела еще что-то добавить, но умолкла, заметив выражение холодного бешенства на лице мужа.

– Если я еще раз доведаюсь, что ты губишь младенцев, Снэфрид, я забуду о том, как много места ты занимаешь в моем сердце.

Он вышел, а финка еще какое-то время оставалась сидеть неподвижно с отрешенным лицом. Потом негромко, лишенным интонации голосом произнесла в пустоту:

– Я подчиняюсь твоей воле, муж мой. Но знай и ты – пока ты следуешь избранному мною для тебя пути, твое сердце принадлежит мне, как нож за голенищем моего сапога.

Да, Снэфрид была уверена в любви Ролло. И хотя в походах он нередко развлекался с красивыми женщинами, среди которых были дочери и жены князей, ей словно была неведома ревность. Она с ленцой наблюдала за тем, как приручал или покупал их богатыми дарами ее муж. Все эти красивые пленницы не казались ей соперницами. Только одна – та, которая была в видениях… А пока ни одного упрека не слетало с ее уст, потому что Ролло, оставив даже самых роскошных наложниц, всегда спешил вернуться к своей валькирии. И их ночи – в палатке ли, на корме драккара или на мягких ложах в захваченных ими усадьбах – были полны страсти и огня, как в первое свидание, когда Снэфрид первая обняла того, кто не убоялся даже гнева конунга Норвегии.
По прошествии четырех лет Ролло выполнил обет, данный матери, и отвез младшего брата в храм Упсалы. Атли за это время вырос, но так и не стал викингом, предпочитая оставаться на драккаре, когда все воины шли в поход. Он не выказывал себя трусом, когда пару раз на драккары нападали с берега, храбро держался и во время морских сражений. Но при дележе добычи его глаза никогда не загорались от вида золота.

Когда же Ролло спросил, хотел бы Атли, как того желала их мать, стать жрецом в Упсале, юноша ответил, что ему это безразлично. Ролло беспокоило, что у его младшего брата вновь начали случаться приступы удушья, порой он даже замечал, как на рукаве Атли, когда тот прикрывал рот, появлялись пятна крови.

В великом святилище в Упсале Ролло отвел брата к жрицам Фрейи, которые славились умением верно предсказывать будущее. Хотя в его отношениях со Снэфрид ничего не изменилось, Ролло в последнее время перестал просить ее предсказать ему нить его норны.

И вот в Упсале, среди священного дыма жертвенников, под звуки песнопений и заклинаний, главная жрица изрекла, что судьба сыновей женщины-скальда должна быть неразделима и старшему лучше лишиться руки, чем оставить младшего брата.

– Ты разгневаешь своих духов-хранителей, герой, если разлучишься с тем, кто вольно или невольно поможет тебе избавиться от чар. Вы, как колчан и ножны, должны всегда быть рядом, – напевала впавшая в транс дородная жрица, и Ролло не мог разглядеть ее лица под спутанной гривой черных с проседью волос. – Ты не должен отпускать того, кто единственный не подвластен силе колдовства. Доверься ему, слушай его, храни его. И тогда ничто не собьет тебя с великой тропы, намеченной тебе богами.

Пророчица умолкла, все так же раскачиваясь в отрешенном забытьи. Выждав немного и решив, что их время истекло, братья стали пятиться к выходу. Но едва Атли поднял вышитый полог и вышел, как жрица глухо и тревожно окликнула Ролло.

Викинг замер, и даже кое-кто из распевавших заклинания жриц изумленно умолк. В Упсале считалось событием, если пророчица называла пришедшего по имени. Женщина откинула волосы с подергивающегося лица. На губах ее пузырилась белая пена.

– Ты великий конунг, Ролло, – раскачиваясь, пропела она. – Ты сеятель семян, которые дадут сильные всходы и гибкие стебли, и они станут затем мощным древом. Ты достигнешь могущества, и от тебя пойдет род героев и королей. И память о тебе останется на века, о Ролло, великий конунг, великий конунг!.. Плыви же по ветру, плыви по ветру, подчинись тому, куда приведет тебя судьба…

Женщина стала заваливаться на спину, ноги ее свело судорогой. В храме кто-то истошно закричал. Ролло почувствовал, как его прошиб холодный пот, и не сопротивлялся, когда его стали настойчиво толкать к выходу.

Опомнился он не сразу. Им овладела эйфория.

– Я всегда знал это, – твердил он, словно в горячке. – Я сразу поверил, едва Снэфрид предрекла мне это.

И он велел немедленно выходить в море, хотя время было не самое благоприятное – шли страшные бури, да и в первоначальные их планы входило немного переждать это время в Упсале. Особенно настаивала на этом Снэфрид. А вот Кетиль неожиданно развеселился. Он стоял у руля, вел корабль мимо берегов и все время чему-то улыбался.

Несмотря на то что все время штормило, они шли несколько дней без остановок, следуя по ветру и двигаясь все время на запад. Наконец решили, что нужно пристать к берегу и пополнить запасы продовольствия и воды. Но тут судьба проявила себя во всей своей мощи. Неожиданно налетел такой ветер, что даже Кетиль не взялся подвести корабль к берегу, опасаясь разбить его о скалы или посадить на мель. Лишь на исходе бурной недели, когда люди на драккарах Ролло уже стали падать от усталости, наступило затишье и они свернули к темнеющей впереди земле.

Не так-то просто было определить, где они находятся. Они высадились на берег среди песчаных дюн, за которыми виднелось безлюдное, уходящее к горизонту пространство с зарослями ивняка и колючих кустарников, карабкающихся на холмы.

– Что это за земля? – спросил Ролло у Кетиля.

И старый морской волк, сверкнув в улыбке зубами, указал на большой каменный крест на холме:

– Смотри, Ролло. Эти кресты много лет назад поставлены императором франков Карлом Великим, дабы охранять эту землю от северных воинов. Но наши боги оказались сильнее их крестов, и здесь викингам всегда сопутствовала удача. Разве ты не видел подобных крестов на берегах фризов и на Рейне? А эти… О Ролло, сын Ролло, наконец-то ты ступил на землю, которая так долго тебя ждала!

– Нет! – почти закричала Снэфрид, и Ролло вздрогнул, ибо никогда не слышал, чтобы его жена повышала голос в обычной жизни. Сейчас же он прозвучал резко и визгливо.

– Нет! – снова повторила она, но уже тише, и умоляюще взглянула на мужа. – Уплывем отсюда, Рольв. Ради нашей любви, ради всех богов Асгарда, уплывем!

Ее белое лицо словно светилось во мраке. Ветер бросал пряди волос на разноцветные глаза. Она неопределенно взмахнула рукой – то ли убирая волосы с лица, то ли вытирая слезы. Ролло замер. Снэфрид и слезы?.. Такого он и вообразить не мог. Хотя… Не показалось ли ему? И все же он был растроган.

– О Снэфрид…

– Прикуси-ка свой язык, белая сука! – внезапно вспылил Кетиль. – Разве не ты советовала нам довериться судьбе? Теперь же ты визжишь, словно знаешь, что твои колдовские чары здесь бессильны. Долго же ты водила нас всех за нос! Но не тебе, волчья наездница[32 - Волчья наездница – ведьма (кенинг).], идти против воли богов. Клянусь молотом Тора, будь моя воля, тебя давно забили бы камнями, как колдунью, надев тебе мешок на голову, чтобы ты, нечисть, никого не сглазила!

Стычки между Кетилем и женой ярла случались и раньше, но обычно Снэфрид держалась с таким ледяным достоинством, что кипятившийся старик Кетиль сам превращался в мишень для насмешек. Но теперь в женщину словно вселился злой дух. Она закричала, что проклятый кормчий специально завлек их на этот берег, а в следующий миг вцепилась в бороду Кетиля, рванула ее с такой силой, что старый викинг мешком повалился ей в ноги. Однако уже через минуту он сам опрокинул ее затрещиной, и они покатились по земле под громовой хохот викингов. Если бы Ролло и Олаф не растащили их, оба схватились бы за оружие.

– Чтоб тебя сожрали немочи и хвори! – изрыгала проклятия Снэфрид, вырываясь из рук Ролло. – Чтоб ты мочился кровью и спал среди прокаженных! Чтоб ты умер от руки ребенка или женщины!

Оплеуха Ролло свалила Снэфрид на песок.

– Успокойся! Опомнись, Снэфрид! Ведь уже завтра ты будешь жалеть о своих словах. Ты ведешь себя как женщина раба, а не викинга. Будь же разумна и пойми, что мы не можем выйти сейчас в море. И это верно, как судьба.

– Судьба… – тихо повторила Снэфрид. Ветер бросил ей на лицо волосы, и Ролло не увидел бешеной злобы, исказившей ее черты.

Ролло молча пожал плечами и отправился взглянуть, прочно ли закреплены у берега драккары. Кетиль, хмурясь, уже раскладывал у костра провизию, пил, чтобы успокоиться, из меха[33 - Мех – кожаный сосуд для жидкости.] вино, которое всегда предпочитал пиву. Весельчак Олаф посмеивался:

– Не знаю, что это за земля, но здесь весело.

И тут же принялся сочинять вису о битве девы и старого кормчего. Однако Ролло велел ему заткнуться. Он молча поглядывал то на сидевшего у костра Кетиля с расцарапанным лицом, то в сторону дюн, куда удалилась разгневанная Снэфрид. Оба они были дороги ему, и он глубоко сожалел, что жена и старый друг показали себя такими глупцами.

Вскоре Ролло немного отвлекся, когда двое викингов притащили к костру обнаруженного неподалеку отшельника-христианина. Тот был перепуган, воздевал к небу руки и что-то без умолку лопотал – молитвы, как понял Ролло, имевший опыт общения с христианами. Но старый отшельник вдруг замер, когда Ролло выпрямился перед ним во весь свой исполинский рост. Старик сначала только глядел на него, а потом вдруг назвал викинга по имени.

Ярл опешил, но быстро понял, что его, как обычно, приняли за отца. Отшельник же вдруг стал отчаянно креститься и что-то вопить. Ролло повернулся к Кетилю.

– Ты знаешь язык этих мест? Что он там мелет?

Кетиль засмеялся.

– Он говорит, что Ролло вернулся в эти края и берега великой реки Сены вновь омоются кровью. Поэтому он молит своего распятого Бога, чтобы тот забрал обратно в преисподнюю того, кого называют хозяином нормандских земель.

Ролло хмыкнул.

– Хозяин нормандских земель! Хорошо звучит… Хей, свяжите-ка его. Сейчас я хочу спать, а утром он понадобится, чтобы сказать нам, где здесь можно найти воду и пищу в дорогу.

Кетиль, который поначалу улыбался, вновь стал мрачнее тучи, однако сам скрутил веревками проливающего слезы отшельника.

А Ролло ушел в ближайшую рощу, где устало опустился на ствол поваленного дерева и вскоре спал так же сладко, как если бы лежал на сеновале или на перине из гагачьего пуха.

…И снился ему мерцающий благостный свет, к которому он шел по узкому ущелью между нависающими темными кручами. Свет становился все ярче, но не слепил, наоборот – вселял радость и покой. И когда Ролло вышел из ущелья, он оказался в солнечном луче и увидел перед собой холм, на котором возвышался каменный крест Карла Великого. «Я знаю это место, – решил викинг. – Я был здесь, когда буря пригнала нас к этим берегам. Это страна, куда привел нас ветер, куда привела меня судьба».

Он слышал шум моря, видел чистое небо и парящих в нем чаек. И еще, словно музыка, звенела вода. Источник на холме играл и переливался, сбегая в круглое озеро у подножия креста, искрился тысячью бликов, журчал мелодичными струями. А Ролло вдруг заметил, что сам он очень грязен, что кожа его покрыта коростой и невыносимо зудит. И тогда он вошел в воду источника под крестом и увидел, как сходит с него грязь, смывается запекшаяся кровь, затягиваются раны на теле. Сквозь чистые струи он видел себя и ощущал необычную легкость и блаженство. И еще – пели птицы. Он видел их вокруг. Их оперение было радужным, и Ролло откуда-то знал, что прежде они были черными воронами Одина, которые, как и он сам, коснулись кристальной воды источника. Они сменили оперение, а хриплое карканье обратилось в нежное щебетание. Птиц становилось все больше и больше, и Ролло почувствовал, что это они за ним прилетели к источнику и именно он сделал эти крылатые создания такими. Их пение радовало его, как тепло, как легкие струи искрящейся воды. И птицы ликовали вместе с ним…

…Он открыл глаза и тут же зажмурился от ударившего в глаза яркого солнечного света. Это было продолжением сна или уже явью? Ему было тепло под лучами солнца, он слышал щебетание птиц в ветвях деревьев, где-то шумело море. Он встал и, стряхнув с себя песок и травинки, пошел туда, где его люди готовили на костре пищу.

– Почему вы не разбудили меня раньше?

Кетиль ответил, что посылал Атли, но парнишка заявил, что брат так крепко и сладко спит, улыбаясь во сне, что он не хочет его будить.

– Мне приснился сон, – задумчиво сказал ярл. – Странный сон. Моя мать, Хильдис, обладала даром видеть вещие сны, и что-то подсказывает мне, что и мой сон был таким же.

Он повернулся и долго смотрел на каменный крест среди дюн. Сейчас крест не был окружен сиянием, как в сновидении, наоборот, в рассеянном свете солнца было видно, какой он старый, потрескавшийся, замшелый, позеленевший от времени. Источника у его подножия не было. И все же Ролло был уверен, что это именно тот крест. С удивлением, словно заново, узнавал он место, оглядываясь вокруг. Небо было затянуто легкой дымкой, густо-синее море вскипало барашками пены на гребнях волн, но ветер был полон ласкового тепла. Рощи вдали казались изумрудными на фоне серебристых песков, высь была наполнена звонкими криками чаек.

– Что с тобой, Рольв? – с тревогой спросил Олаф Серебряный Плащ.

Ролло вздрогнул, словно очнувшись.

– Где Лебяжьебелая? Я хочу, чтобы она растолковала мне мой сон.

Но Снэфрид все еще была обижена на Ролло. Держалась спокойно, с достоинством, однако говорить с мужем упрямо не хотела.

Обычно, когда Снэфрид сердилась, Ролло чувствовал себя неуютно и всячески пытался загладить свою вину перед ней. Ведь она и впрямь была ему хорошей женой. К тому же Ролло никогда не забывал, чем она пожертвовала ради него. Однако сейчас ее упрямство рассердило ярла.

– Что ж, обойдусь и без твоей помощи. Эй, где тот вчерашний отшельник? Все эти христианские жрецы в бабьих одеждах – колдуны. Я думаю, он сможет дать объяснение моему сну.

Когда отшельника привели к ярлу, он с изумлением вновь стал разглядывать Ролло. При свете дня этот варвар действительно походил на того, кто, подобно опустошительному смерчу, пронесся по Нормандии, но было в нем и что-то совсем иное. Старик вздрогнул, когда викинг с заплетенной в косу седеющей бородой заговорил с ним на нейстрийском наречии франков, и поразился, когда понял, чего от него требуют. Ясно было одно – ему даруют жизнь и даже свободу, если он растолкует сновидение этого молодого хищника. Отшельник кивнул и поднял глаза к небу, как бы прося благословения.

Ролло пересказал свой сон, а затем уселся на песчаную кочку и стал слушать, как Кетиль без труда изъясняется на языке франков. Поистине не зря кормчий получил прозвище Всезнайки. Не было такой земли, куда бы они ни явились – с набегом ли, торговать ли, – где бы Кетиль не смог потолковать с местными жителями. Он обучал языкам и Ролло, частенько повторяя, что после удачливости и умения сражаться для викинга нет ничего важнее, чем знать чужие наречия.

– Итак, что он сказал? – нетерпеливо спросил ярл, когда те наконец умолкли. Франкского языка Ролло почти не понимал, а несколько фраз, которые он разобрал, ничего не прояснили.

Кетиль, сдвинув на переносицу шлем, задумчиво скреб в затылке, а христианин блаженно улыбался и глядел на Ролло с таким восторгом, словно тот, помимо жизни и свободы, даровал ему по меньшей мере сотню рабов и поместье.

– Весьма странно толкует твой сон этот колдун, – проворчал Кетиль. Но, встретив выжидающий взгляд Ролло, продолжал: – Он уверен, что крест на холме – это подобие христианского храма, к которому судьба выведет тебя из мрака. Источник же суть крещение, которое тебя спасет. Раны и грязь – то, что они именуют грехами, худшими из недугов, они могут быть исцелены и очищены в этом источнике, а птицы, которые порхали вокруг тебя, – твои викинги, которые последуют за тобой и также примут крещение.

Ролло захохотал так, что слетевшиеся к становищу чайки с негодующими криками разлетелись. У ярла даже слезы выступили на глазах от смеха.

– Пускай убирается, – вытирая глаза тыльной стороной руки, простонал он. – Изрядно-таки повеселил меня этот вонючий старик. Чтобы я оставил славных богов Валгаллы ради их жалкого божка, который никогда не держал в руках меча и позволил приколотить себя к кресту? Чтобы я променял священное мясо Сехримнира[34 - Сехримнир – имя вепря, который оживает всякий раз, после того как бывает съеден обитателями Валгаллы.] на покаянную власяницу христиан? Клянусь браслетами Одина, никогда не доводилось мне слышать ничего более забавного.

Однако все-таки, когда отшельник ушел, Ролло вновь направился к кресту. Взойдя на холм, он похлопал ладонью крест, как будто пробуя холку доброго коня. Потом оперся на него спиной и долго стоял так, скрестив руки на груди и устремив взгляд туда, где в отдалении виднелись зеленые склепы неглубокой долины, светлели на солнце изломы известковых скал и блестел, извиваясь, ручей.

Викинги долго не обращались к нему, не тревожили его. Их корабли нуждались в основательной починке, да и море еще было неспокойным. Все, казалось, говорило в пользу того, что им следует оставаться здесь. И лишь стоявшая у самого прибоя женщина не хотела даже глядеть на этот берег. А ее сила была такова, что она могла настоять на отплытии.

Атли, полулежа на песке, поглядывал то на брата, то на финку. К нему подошел Олаф, стал объяснять ситуацию, но Атли ответил:

– Это все ты должен сказать Ролло, а не мне. Что же касается моего мнения…

Не договорив, он подставил бледное лицо солнцу, прищурился. Потом встал и, утопая по щиколотки в белом песке, пошел к брату. Глядя ему вслед, Олаф лишь улыбнулся. Атли толковый малый, худого Ролло не посоветует. Даже если разгневает этим его женщину.

Ролло не повернулся к брату. И не глядя знал, что это он.

– Что скажешь, малыш?

– Мне здесь нравится, Рольв. Хотя, если ты скажешь… Олаф сообщил, что поднимается бриз. Мы можем и отчалить.

Ролло глядел вдаль.

– Но сам-то ты предпочел бы остаться, не так ли? Что скажешь мне, мой проводник в Мидгарде?

– Я бы остался, – уверенно кивнул Атли.

Ролло улыбнулся.

– Что ж. Я тоже думаю, не отправиться ли нам вон за те холмы, чтобы проверить, достаточно ли силен распятый Бог христиан, чтобы остановить детей Одина.

И весело подмигнул.

– Итак, Атли, если судьба после Упсалы привела нас сюда – значит, это и есть знак богов. Иди же, порадуй старого Кетиля. Мы остаемся.
Глава 1


907 год от Рождества Христова
Здоровенный детина зловещей наружности вытряхнул женщину из мешка. Немолодая, тучная, в платье из хорошего сукна, она лежала на земле, связанная крепкими ремнями, с торчащим изо рта кляпом. Широко раскрытые глаза ее с ужасом взирали на склонившихся над ней мужчин. При свете чадящих факелов все они казались ей выходцами из преисподней.

Внезапно у нее замерло сердце. Она узнала одного из них – узнала этот обруч с крупными рубинами на совершенно лысом темени, свисающие по бокам длинные черные пряди до плеч! Она узнала и это властное лицо с орлиным носом, тонкие губы, сильно скошенную треугольную челюсть и массивную, как воротный столб, шею. Даже чересчур массивную для столь небольшой, сухой и породистой головы. Женщина перестала мычать, пораженно глядя на этого человека. Герцог Лотарингский Ренье по прозвищу Длинная Шея! Сейчас он одним махом покончит с грязными бандитами, осмелившимися похитить ее, даму из окружения Каролингов[35 - Каролинги – франкская королевская династия, правившая с 751 года.]. Она прибыла сюда, в Аахен, с двором короля Карла из Западной Франкии, дабы войти в свиту невесты монарха, саксонской принцессы Фрероны. А сегодня утром, когда она вышла из покоев по нужде, кто-то оглушил ее ударом по голове. Когда же она очнулась, разбойники уже волокли ее куда-то, и на нее нахлынул ужас, какого она не испытывала, даже когда пряталась за стенами замков в дни нашествий норманнов. Однако теперь герцог здесь и покарает их! Видя, что Ренье Длинная Шея молчит, она требовательно замычала и засучила ногами, стянутыми под коленями сыромятной подпругой.

– Развяжите ее, – спокойно произнес герцог и отступил, ибо от платья дамы из свиты Каролингов шел едкий запах мочи.

– Светлейший герцог… Светлейший герцог… – задыхаясь, наконец смогла выговорить она, машинально натягивая на колени задравшийся подол, но не договорила, а тут же отпустила затрещину одному из грубо вздернувших ее на ноги похитителей. – Пес! Вшивая тварь! Я дама из…

Она взвизгнула, получив ответную оплеуху, от которой едва вновь не оказалась на земле.

– Да что же это происходит, о могущественное Небо! Я…

Она осеклась, увидев при свете факелов невозмутимое лицо лотарингского герцога, его искривленные в усмешке губы. До сознания дамы только теперь стало доходить, что ее похитили не без его ведома. Но зачем? Разумеется, она, как и прочие придворные короля, посмеивалась за его спиной, когда стало известно, что король франков отказал Ренье в руке своей дочери Гизеллы. Но ведь не поэтому же ее схватили?.. У нее невольно задрожал подбородок, когда она оглядела каменное строение без окон, где ее держали, заплесневелый свод на тяжелых опорах, раскаленные угли в очаге. Дама невольно зажмурилась. Нет уж, лучше не видеть того, как отблескивают у стены разнокалиберные клещи, крюки, кандалы с шипами, бронзовые пилы… Здесь пытают!

– Благочестивая дама Автгуда…

– Вы поплатитесь за это! – вдруг истерически взвизгнула она. – Бог свидетель, вы за это заплатите! Я состою в родстве с Каролингами, я провела всю жизнь при коронованных особах… Сама покойная императрица Решильда приняла меня в свой штат, позже моими услугами пользовались обе супруги Людовика Косноязычного[36 - Людовик Косноязычный, или Заика, – король франков (ум. 879), отец Карла Простоватого, одного из героев романа.], я была воспитательницей принцессы Теодорады, покойной сестры нынешнего правителя, а теперь я возглавляю штат придворных дам невесты монарха, ее высочества Фрероны Саксонской! Не было ни одной особы женского пола при королевском дворе, которая обошлась бы без моих услуг. А теперь сам король Карл назначил…

– Что вы можете сказать о принцессе Эмме? – спокойно осведомился Ренье, опускаясь в кресло у очага и протягивая над мерцающими углями тонкие смуглые ладони. Тяжелые золотые браслеты на его запястьях вспыхнули зловещим багровым блеском.

Дама Автгуда осеклась и взглянула на герцога с недоумением. Даже ее обычное высокомерное выражение сменилось полнейшей растерянностью.

– Ну же, благородная Автгуда! Вы ведь знаете всех особ королевского дома, не так ли?

Она пожала плечами. Медленно сложила руки под грудью.

– Ума не приложу, о ком речь. Здесь какая-то ошибка, и лучшее, что вы можете сделать, – это отправить меня обратно, принеся извинения.

К ней приблизился нотарий герцога, византиец Леонтий, словно сошедший с алтарного образа в соборе Аахена, – в складчатой хламиде, кудрявый, с шелковистой бородкой вокруг мягкогубого рта, с глазами, словно сливы, под прямой линией сросшихся бровей.

– Успокойтесь, многоуважаемая Автгуда! – Голос его был вкрадчивым, с легким иноземным выговором. – Моего господина интересует дочь короля Эда и Теодорады Каролинг, вашей воспитанницы, – мир ее праху. Ну же, Автгуда! Эмма, принцесса Эмма – единственное оставшееся в живых дитя соперника могущественных Каролингов.

Теперь лицо Автгуды вспыхнуло от возмущения. Эмма! Да кто сейчас помнит об этой Эмме? Принцесса, о которой никто никогда не говорит!

– Да откуда же мне знать, клянусь Святой Девой!

– Кому же и знать, как не вам, любезнейшая? Всем известно, что дама Автгуда знает обо всем, что творится в королевской семье. И вы должны, просто обязаны вспомнить все, что вам известно о дочери короля Эда.

Нотарий Леонтий говорил мягко, голос его звучал мелодично, но почему-то от его улыбки даму Автгуду бросило в дрожь. Она взглянула на Ренье. Какие-то путаные обрывки мыслей лихорадочно носились в голове. Липкий страх делал самоуверенную даму жалкой, она испытывала желание упасть в ноги, молить о снисхождении… Но ведомо ли снисхождение тому, кто погубил молодого Цвентибольда, короля Лотарингии? Автгуда вдруг словно со стороны увидела себя здесь – босую, растрепанную, в загаженном платье. И герцога – в подбитом мехом плаще, теплых башмаках на ремнях с пряжками до колен. Кровавые рубины фибулы[37 - Фибула – декоративная булавка, застежка для скрепления одежды.] на плече и в герцогском обруче испускают дьявольский свет… Наверное, так чувствует себя последний раб перед своим господином. Какое уж тут достоинство… И когда один из лохматых мужиков, притащивших ее сюда, забренчал железными орудиями у стены, она вдруг, не помня себя, упала к ногам герцога.

– О светлейший, о всемилостивейший!.. Я…

– Тс-с, – взмахом руки остановил ее Ренье. Он замер, прислушиваясь. В темное помещение посторонние звуки долетали лишь через отверстие в дымоходе над очагом. И сейчас, когда все умолкли, ясно можно было различить трубные звуки охотничьих рогов и лай собак.

– Дьявольщина! Неужели охота движется сюда? – пробормотал Ренье. Он быстро поднялся. Забросил на плечо полу плаща. От этого движения заметались языки пламени.

– Леонтий, препоручаю толстуху тебе. Выжми из нее все, что нам требуется.

Брезгливо оттолкнув цепляющуюся за его башмаки Автгуду, он вышел, громыхнув тяжелой дверью.

После мрака подземелья свет солнечного декабрьского дня ослепил Ренье. Какое-то время он стоял в низкой потрескавшейся арке этой уединенной башни на лесистом склоне, прикрыв глаза рукой. Вскоре послышались шаги, лязг металла, фыркнула лошадь.

– Ваша милость, кажется, охотники погнали оленя к Молчаливой Башне.

Голос говорившего был низкий, чуть хриплый. Ренье убрал руку от лица. Его палатин[38 - Палатин – придворный.] Эврар Меченый стоял перед ним, держа под уздцы двух позвякивающих сбруей лошадей. Жесткое лицо с кривым носом, багровый шрам на щеке, из-за которого он и получил свое прозвище, длинные, на французский манер, усы, свисающие вдоль рта к подбородку, тронутые сединой волосы и бритый крутой подбородок сильного человека. Когда-то он служил королю Эду, но, оставив службу еще при жизни короля, уехал в Лотарингию, став воином у герцога Ренье Длинная Шея. Он давно доказал свою преданность герцогу, став одним из соучастников убийства короля Цвентибольда. Именно по его совету Ренье похитил даму Автгуду, ибо никто, кроме нее, не мог дать сведений о дочери его бывшего господина, только она – эта старая сплетница, любительница посмаковать альковные тайны коронованных особ.

Молчаливая Башня – низкая, полуразрушенная, с осыпавшимся парапетом, без единого окна – стояла здесь с незапамятных времен, но название свое получила не так давно, когда вокруг перестали селиться люди из страха перед тайным судилищем правителей Лотарингии. Лишь лес да каменистые осыпи на склонах окружали башню. И теперь в этом безлюдье слышались звуки рогов и собачий лай.

Эврар Меченый выразительно взглянул на ведущие в подземелье ступени, а затем кивнул в сторону леса.

– Охота движется сюда, господин. Нехорошо, если поползет слух. Автгуда, конечно, не бог весть какая важная птица, искать ее долго не станут, но король может обеспокоиться, если узнает, что вы были здесь, когда пропала дама его саксонской невесты.

Для Ренье это все было не столь важно. Короля Карла, прозванного его же подданными Простоватым, он не ставил ни в грош. Гораздо больше его волновали германцы, стремившиеся покорить Лотарингию, ссылаясь на капитулярии[39 - Капитулярии – законы и распоряжения королей династии Каролингов.], якобы продиктованные их королем-подростком Людовиком Дитя. По ним этот хилый мальчик становился королем Лотарингии, а его феодалы явно намеревались вторгнуться со своими войсками в богатые земли этого королевства, которое Ренье предпочел бы приберечь для себя. И Ренье, чтобы избежать войны с германцами, пошел на рискованный шаг – принеся уверения в верности королю, пригласил в Лотарингию другого Каролинга – правителя западных франков, поманив его наследием предка, Карла Великого[40 - Карл Великий – император франков (768–814). Его владения простирались от Испании до Северного моря. Потомки императора Карла заключили в 843 году в Вердене договор, поделив его наследие на три части – на Западно-Франкское королевство (нынешнюю Францию), Восточно-Франкское (Германия) и земли королевства Лотарингии (название шло от имени первого правителя короля Лотаря). В то время Лотарингия простиралась от Северного моря на юг и ее земли лежали между французскими и немецкими владениями. Долгие годы за Лотарингию шла борьба между германцами и франками.]. На самом же деле Ренье просто играл на противоречиях между западными и восточными Каролингами, желая видеть корону старого короля Лотаря только на собственной голове.

Однако Эврар был прав. Время ссориться с Карлом Простоватым еще не пришло. Поэтому Ренье молча вскочил в седло и направил коня туда, откуда раздавались звуки охоты.

Просторные охотничьи угодья под Аахеном были в серебристом инее. Голодные галки жалобно перекликались среди голых ветвей корявых вязов. Ренье и его приближенный легкой рысью ехали через лес. Герцог покосился на Эврара. Эврар был мелитом – воином-профессионалом. Это становилось ясно при одном взгляде на его фигуру – поджарый, подвижный, уверенно сидящий в седле. Кольчугу он не снимал даже на охоте, а меч Эврара был, пожалуй, не хуже, чем Дюрендаль легендарного графа Роланда. В его рукояти, как утверждал Эврар, была спрятана частица мощей какого-то святого из Нейстрии, а сбрую коня украшали многочисленные талисманы и амулеты, изображающие языческих божков. Ренье не был уверен, что его палатин не язычник наполовину, однако кто из его приближенных мог с чистой совестью называться добрым христианином? По крайней мере, Эврар предан ему, на него всегда можно положиться.

Они спустились в сырую лощину, где сбегающие со склонов ручьи образовали небольшое озеро с причудливо изрезанными берегами. От воды поднимался пар. Здесь всадники придержали коней. Шум охоты слышался уже совсем близко. Не было сомнений, что она движется в их сторону.

– Почему ты оставил службу у Эда? – неожиданно спросил Ренье. – Я слышал, что те, кто присягали ему, редко изменяли клятве. А ты ушел, когда он был в зените славы.

– Странно, что вас это не заинтересовало тринадцать лет назад, когда я поступил к вам на службу.

– Тогда я был никто, Эврар, и нуждался в любом мелите, имеющем коня и кольчугу. Теперь же я намерен стать королем, а ты мой поверенный и… друг.

Скривив в улыбке губы, он бросил взгляд на мелита. Черные глубокие глаза Эврара сверкнули из-под меховой опушки островерхой кожаной шапки.

– Да, – хрипло проговорил мелит. – Король Эд был великий правитель. Но и жесток был без меры. Даже с Теодорадой, принцессой, которая вышла за него вопреки воле Каролингов. Что уж говорить о нас, простых вавассорах[41 - Вавассоры – в Средние века мелкие феодалы во Франции, составлявшие личную дружину крупных феодалов.].

Он прищурился, глядя на блестевший на ветках иней. Его конь нетерпеливо бил копытом, звеня сбруей с побрякушками амулетов.

– Однажды я со своими людьми повеселился в селении одного аббата. Все как обычно. Пили вино из его погребов, задирали подолы крестьянкам, жгли хижины крепостных… Аббатишка вроде был из никудышных, да и присягал вовсе не Эду, а Карлу. Однако жаловаться он явился к моему королю. И того словно бес обуял. Кто был ему этот длиннополый поп, а кто я? Но он принял его сторону и ударил меня кнутом при всех, как простого раба, как пахотного черного человека.

Тыльной стороной ладони он провел по щеке, на которой багровел шрам.

– У Эда был хлыст со свинцовым шариком на конце. Он распорол мне щеку до кости. Я тогда думал, что и глаза лишусь. Эд же только бросил через плечо, что впредь мне будет наука. Этого я ему не прощу и на смертном одре…

Палатин вдруг привстал на стременах, вглядываясь в заросли на противоположном склоне.

– Клянусь духами… Мессир, олень! Взгляните – олень!

Крупная светлая, почти белая, оленуха, вывалив язык и задыхаясь, одним прыжком выскочила из кустов. Замерла на миг, увидев людей, и, откинув голову, рванулась в сторону.

В тот же миг оба всадника, забыв о разговоре, яростно пришпорили коней.

Тихий лес внезапно огласился звуками появившейся из-за холма охоты. Неистово лаяли псы, лошади и всадники, тесня друг друга, с треском ломились сквозь подлесок. Ревели трубы, слышался шум трещоток, улюлюканье.

Оленуха неслась по самой береговой кромке вдоль ручья. Бока ее уже потемнели от пота, она была утомлена и явно стремилась к воде. Ренье и следовавший за ним Эврар поняли это и, срезая по склону путь, ринулись к озерцу.

Две крупные поджарые собаки уже почти настигли несчастное животное, одна из них впилась было оленухе в бедро, но та последним усилием рванулась вперед, с разбегу кинувшись в воду и увлекая за собой пса. Миг – и в осевшем столбе брызг возникли две головы. Жертва, подняв над водой влажный нос, отчаянно плыла к противоположному берегу, собака же вернулась и вылезла на берег, отряхиваясь, но тут же отскочила, уворачиваясь от копыт поднявшегося на дыбы белого жеребца, на котором восседал тучный шумливый человек в белой овчинной накидке и зубчатом венце поверх полотняного капюшона.

– Уйдет, уйдет! – визгливо вопил он. – Эй, лотарингцы, здесь глубоко? Есть брод или надо объезжать?..

Он вдруг осекся, заметив всадников на противоположном берегу.

– Ренье! – закричал он во весь голос. – Ренье, не смейте! Это мой зверь! Королевский зверь!

Герцог обратил на эти вопли не больше внимания, чем на галдеж вспугнутых шумом галок. Спрыгнув с коня и на ходу выхватывая длинный охотничий тесак, он уже спешил туда, где тяжело выбиралась из воды оленуха.

Будь это самец-олень, он попытался бы защититься рогами. Но затравленная самка, окончательно лишившаяся сил в холодной воде, лишь рухнула на колени, подняв на охотника огромные, полные слез глаза.

«Почему олени плачут, как люди, перед смертью?» – подумал Ренье, чтобы хоть как-то отвлечься от воплей с другого берега. Рывком опрокинув на спину животное, он придавил его коленом и быстрым уверенным движением полоснул по вздрагивающему горлу, так что клинок рассек плоть почти до самого позвоночника.

– Моя! Моя! Она была моя! – орал король. Ему наконец-то удалось перейти брод, и, соскочив с лошади, он кинулся к трупу животного.

– Вы специально это затеяли, Длинная Шея! Ваши люди нарочно гнали ее сюда, в заранее условленное место, где вы уже поджидали! Вы просто хотели отомстить мне после отказа отдать вам малышку Гизеллу!

Карл невольно отпрянул, ибо герцог шагнул к нему с окровавленным дымящимся тесаком. Король на миг даже лишился голоса, только таращил глаза и отдувался, когда Ренье, притянув его к себе, медленно вытер лезвие о белый мех королевской накидки и хищно осклабился:

– Теперь вы тоже в крови. Как узнать, кто из нас расправился с оленухой? А вы, государь, примите ее от меня в дар. Белый олень – священное животное. В Лотарингии говорят, что это зверь эльфов. Возможно, я уберег вас от мести лесных духов, не позволив пролить ее кровь.

Карл невольно поднял руку для крестного знамения, но, увидев усмешку в глазах Ренье, понял, что его дурачат. Король исподлобья взглянул на герцога.

Карл Каролинг, прозванный в народе Простоватым, мало походил на своих великих предков. Будучи ниже среднего роста, он, еще не достигнув тридцати, заметно располнел, ходил вразвалку, втягивая голову в плечи. Рожденный уже после смерти своего отца Людовика Заики, он, если можно так выразиться, рос на задворках двора. Должно быть, именно с тех пор у него и появилась эта неуверенность в себе, от которой он не мог избавиться и после нескольких лет пребывания у власти. Он словно всегда помнил, что, отстранив его, прямого наследника, от власти, знать избрала королем героя осады Парижа и победителя норманнов графа Эда Робертина Парижского[42 - В 890-е годы Париж подвергся двухгодичной осаде, во время которой отличились братья Робертины – Эд и Роберт. После победы над норманнами старший из них, Эд, был посажен на трон Франции.]. И хотя еще при жизни Эда Парижского Карла тоже короновали, едва он достиг пятнадцати лет, но до самой смерти Эда он не чувствовал себя истинным монархом. Да и сейчас его феодалы мало считались с ним, во многие франкские земли он мог въехать только с разрешения их подлинных властителей. Герберт Вермандуа занял земли между королевским доменом и Фландрией, Вильгельм Благочестивый распоряжался в Аквитании, Ричард Отенский считал себя полноправным хозяином бургундских владений, а большей частью Нейстрии правил младший брат Эда – Роберт Парижский, или Нейстрийский, как называли его большинство подданных. Нейстрийский – хотя Нейстрией с незапамятных времен владели благородные Каролинги! А этот засевший на Сене язычник Ролло, который даже не удосужился принять послов Карла, обменивается с Робертом посольствами, словно никакого иного короля и знать не хочет! Унизительно, когда даже варвар не склоняется перед святостью власти Каролингов. Именно поэтому Карл и был вне себя от радости, когда его пригласил герцог Ренье Длинная Шея и предложил свою службу. От торжества Карл даже не придал значения тому, что Ренье замаран кровью Каролинга Цвентибольда. Однако, общаясь с этим лотарингцем, он всегда чувствовал себя словно мышь перед котом.

Вот и сейчас Ренье – высокий, поджарый, с широкими плечами и мощной шеей, с коварной ухмылкой на змеящихся губах, глядит на Каролинга… Карл выглядел жалко – лоб покрыт бисеринками пота, взмокшие рыжеватые кудряшки слиплись, лицо раскраснелось, вздернутый нос «уточкой» утонул среди пухлых щек, неопределенного цвета глазки недобро выглядывают из-под тонких, едва обозначенных бровей. Он тщетно пытался придать себе горделивый вид.

– Почему вас не было на утренней мессе вместе с вашим королем? Вы не присутствовали также при выезде на охоту. Вы действительно поджидали нас здесь? Кстати, и ваш сын Гизельберт не явился приветствовать нас. Неудивительно, что у вас во дворце царят такие порядки! Моя невеста жалуется, что пропала ее статс-дама, благородная Автгуда, и едва удалось подобрать ключи к сундукам с платьями принцессы. Подойдите сюда, любезный граф Альтмар, подтвердите мои слова. Во дворце все с ног сбились, подыскивая, во что бы одеть Фрерону…

Словно ища защиты от Ренье, Карл жался к своему фавориту Альтмару. Уже давно было замечено, что Карл охладел к прелестям дам и все чаще льнет к таким вот рослым крепким придворным. Нынешний его фаворит в считанные недели из простого стража у дверей королевской опочивальни превратился в графа Аррасского. Поэтому знать и настояла на том, чтобы король ради продления рода обручился с саксонской принцессой. Но даже на встречу с невестой Карл прибыл рука об руку с дорогим его сердцу Альтмаром. Сейчас этот новоиспеченный граф лишь тупо улыбался и твердил что-то насчет того, что оленуха и в самом деле слишком светлая и королю, пожалуй, действительно не стоило проливать ее кровь.

Ренье же, проигнорировав слова Карла об исчезновении дамы Автгуды, проговорил:

– Не гневайтесь, что меня не было с вами на утренней мессе. Мне пришлось отлучиться в одно из соседних аббатств, обитель Святой Моники, где покоится прах моей незабвенной супруги Альбрады – да будет земля ей пухом. Ведь сегодня день Богородицы, а в этот день я всегда езжу молиться над прахом покойной жены.

И герцог набожно перекрестился. Однако Карл насмешливо прищурился.

– Как это трогательно, клянусь благостным Небом! Наверное, вы просили у духа своей жены прощения, за то что почти через месяц после ее кончины уже просили руки моей дочери Гизеллы?

Ренье почувствовал, как в нем вскипает злость. Уже второй раз этот коротышка Каролинг при посторонних намекает на его неудачное сватовство. Но он сдержался и, поклонившись Каролингу, вновь сел в седло и поехал прочь в сопровождении верного Эврара.

– Куда теперь? – спросил мелит, когда они отъехали на достаточное расстояние. – Вернемся узнать, как обстоят дела в Молчаливой Башне?

Ренье отрицательно покачал головой.

– Нет. Ты поедешь туда один. Я же двинусь к монастырю Святой Моники. Мне надо показаться там, дабы глупые монахини могли впоследствии подтвердить, что сегодня я молился на могиле супруги.

– А как же Автгуда?

– Ты глуп, Эврар, – отрубил герцог. – Леонтий способный человек и сделает все без меня. Но ты приедешь за мной, когда у вас будут какие-нибудь новости.

Пришпорив коня, он двинулся вверх по склону в сторону монастыря.

Бревенчатая постройка монастыря Святой Моники располагалась на самой вершине холма. Здесь Ренье немного помедлил, глядя вниз, в долину, где, словно жемчужина в открытой раковине, лежал Аахен. Над старыми стенами города поднимался дым от хижин, солнце блестело на крестах храмов, озаряя величественный восьмигранный купол главного собора. Христианский мир по сей день дивился этому чуду, возведенному Карлом Великим из мощного камня и мрамора, когда он избрал Аахен столицей своей империи. Там, под полукруглым сводом базилики[43 - Базилика – вытянутое прямоугольное помещение, разделенное внутри двумя продольными рядами колонн.], среди ослепительных в своем совершенстве колонн покоился прах великого императора. Паломники падали ниц при виде этого великолепия. Впервые увидев гробницу знаменитого предка, Карл Простоватый даже прослезился. Да и сейчас, когда с вершины холма Ренье глядел на купола и коньки крыш города, он испытывал щемяще сладостное чувство. Лотарингия, сердце христианского Запада, колыбель Каролингов! Орел на высоком шпиле главного собора сверкал как драгоценность.

– Все дьяволы преисподней! – вскричал герцог. – Клянусь ликом Господа, я скорее покроюсь проказой, чем уступлю кому-либо этот край! Скорее я сдохну как пес, чем позволю другому надеть корону Лотаря!

Ренье Длинная Шея был глубоко убежден, что достоин этого венца. В его жилах тоже текла кровь Каролингов, и по материнской линии он был внуком императора Лотаря I. Когда-то его отец, простой мелит, возвысился благодаря браку с похищенной им принцессой Эрменгардой. Отсюда и пошло величие рода Ренье. Все, кому посчастливилось породниться с Каролингами, тотчас поднимались на недосягаемую высоту по сравнению с остальными смертными. Ренье же был честолюбив вдвойне. Дерзкая кровь отца-воина сочеталась в нем с безмерным высокомерием его матери. Наследственные земли Ренье лежали среди исконных земель Каролингов, его предков. Он был графом Эно, Эсбей и Лимбурга, владетелем нижнего течения Мааса, богатых угодий в Геннегау, Газбенгау, Арденнах, светским аббатом Эхтернаха и Ставло. Он рано почувствовал вкус к власти. Но уж слишком много было тех, кто желал завладеть этими землями, старым королевством Лотаря. Лотарингия! Сколько Каролингов посягали на нее: Цвентибольд, германский король Людовик Дитя, даже этот слабоумный Простоватый. Но Ренье уже давно решил – Лотарингия будет только его. По сути, пока Каролинги спорили о том, кто из них наденет корону Лотаря, Ренье и так стал владельцем этого края. Дело оставалось за малым: ему была нужна супруга, принцесса королевского рода, брак с которой позволит стать на одну ступень с монархами Европы.

Обо всем этом Ренье размышлял, одиноко сидя над гробницей жены. Тело герцогини Альбрады покоилось в маленькой часовне аббатства Святой Моники. Ее воздвигли второпях – стены из неотесанных камней еще пахли сыростью и свежей штукатуркой. Помещение было крохотное – двадцать шагов в длину и пятнадцать в ширину, с единственным окном за алтарем. Скромная поминальная часовня с могильной плитой у алтаря и подставкой в торце надгробия для преклонения колен. Отослав монахинь, менявших масло в лампадах, герцог прочитал молитву и уселся, обхватив колени сцепленными руками. Ему всегда недоставало благочестия. Зато покойная супруга была просто святой. При жизни жены он не уделял ей никакого внимания. Маленькая и неприметная, она стала его женой в тринадцать лет. Ему же было тогда под тридцать. Ренье взял ее в супруги, потому что она была дочерью одного из влиятельных лотарингских баронов, которого герцог стремился сделать своим сторонником. Спустя год она подарила ему сына. Гизельберт был крепким парнишкой, но своенравным и упрямым. Правитель Лотарингии с трудом справлялся с собственным сыном. Вот и сейчас этот паршивец явно пренебрег волей отца, не пожелав явиться в Аахен для свидания с королем Карлом.

Ренье поглядел на могильную плиту, под которой покоилась его жена, и припомнил, что Альбрада родила сына очень юной и с тех пор всегда была слабой и болезненной. Весь остаток жизни она постепенно чахла, посвятив себя богоугодным делам, посещая приюты и жертвуя на постройку лечебниц. Ренье редко навещал вечно нездоровую супругу, благо красивых и крепких женщин для него всегда хватало. Самое яркое воспоминание Альбрада оставила о себе, выкупив его из плена у варвара Ролло. Ренье полжизни потратил на борьбу с этим викингом, бесчинствовавшим в устьях Рейна и Мааса, а когда несколько лет назад оказался у него в плену и впервые встретился лицом к лицу, то был поражен – насколько же молодым был его давний враг. Ролло был весел, подшучивал над плененным противником и порой извлекал Ренье из выгребной ямы, где держал его, и усаживал с собой за пиршественный стол. Ренье всякий раз с изумлением разглядывал этого свирепого викинга, которого, кажется, знал уже лет пятнадцать. За столом Ролло был дружелюбен, щедр и беспрестанно ласкал красивых лотарингских девушек, которым, похоже, не так и плохо было в объятиях молодого язычника, хотя и поговаривали, что красота жены Ролло не знает себе равных. Но однажды, когда Ролло призвал герцога к столу, Ренье увидел посреди зала свою маленькую, насмерть испуганную жену. В первый миг он едва не зарычал, ослепнув от ярости. Пусть Альбрада ничего не значила в его жизни, но она была его венчанная супруга, мать его наследника, и, обнаружив ее среди викингов, Ренье ощутил почти физическую боль.

Однако оказалось, что Альбрада явилась, чтобы выкупить его.

Позже он узнал, что это был уже ее второй визит к странному викингу Ролло. Впервые она прибыла, предложив в обмен на своего супруга двенадцать сподвижников Ролло, которых Ренье захватил раньше. Среди них был и его знаменитый друг Олаф Серебряный Плащ. Ролло пришел в неописуемое бешенство. Он заявил, что герцог будет казнен немедленно, если она не поклянется доставить к нему всех пленных и в двухнедельный срок собрать для выкупа все золото и серебро, какое отыщется в Лотарингии. И маленькая герцогиня сдержала слово. Вместе со сторонниками мужа она объехала деревни и усадьбы королевства, посетила еврейское поселение, отдав в залог земли из своего приданого, не обошла вниманием и монастыри, которым прежде жертвовала немалые богатства. И случилось чудо. Либо Ренье Длинная Шея и в самом деле много значил для лотарингцев и они понимали, что без него их никто не оградит от викингов, либо их сердца были тронуты мольбами и слезами герцогини. Так или иначе, но к указанному сроку Альбрада доставила обещанное, хотя во всей Лотарингии мало кто верил, что эта безумная затея оправдает себя.

Но свершилось еще большее чудо. Ролло, этот не знающий жалости язычник, и в самом деле освободил Ренье. Более того, викинг отдал назад большую часть привезенных Альбрадой богатств и сказал при прощании (правда, глядя не на Ренье, а на стоящую за его спиной маленькую женщину):

– Ты повеселил мое сердце славными битвами, Длинная Шея. Ты настоящий воин. Поэтому я отдаю тебя твоей жене, возвращаю и половину того, что она привезла в качестве выкупа за тебя. Давай же осушим мировую чашу и расстанемся друзьями, и пусть между нами воцарятся мир и доброе согласие.

Мир и Ролло? Слишком долго воевал с ним Ренье, чтобы поверить в это. Он молча выпил чашу и уехал, лелея мечту о мщении. Но Ролло и в самом деле увел свою флотилию от берегов Лотарингии и, как позже узнал Ренье, обосновался на берегах Сены, где ныне считал себя полноправным хозяином, изгоняя из своих земель как франкских воинов – законных правителей края, так и соотечественников, осмелившихся не признать власти конунга Ролло. Но Ренье все же затаил злобу на язычника. Не тот был человек Длинная Шея, чтобы забыть, сколько раз побеждал его северный «король моря», чтобы запамятовать, как его содержали в выгребной яме или, грязного и смердящего, на потеху викингам выводили к столу. Придет время, и он еще посчитается с Роллоном Нормандским. Теперь же у него другая цель, гораздо более важная.

Ренье протянул руку и погладил холодную гранитную плиту на могиле Альбрады. Господь послал ему добрую супругу. Впрочем, их отношения не изменились и после его выкупа. Она по-прежнему подолгу жила в отдаленных аббатствах, а он носился по стране. Затем она умерла. Как раз тогда, когда он начал всерьез подумывать о новой женитьбе. Не прибери ее Всевышний так вовремя, Ренье пришлось бы взять на душу и этот грех. Никого не удивила бы неожиданная кончина болезненной герцогини. И все же она ушла сама. Воистину она всегда была хорошей супругой. Мир, мир ее праху.

Ренье же решил свататься к дочери Карла Простоватого. Конечно, Гизелла еще ребенок, но если он женится на ней, то сразу же может примерить королевский венец. И Карлу придется смириться с потерей земель Лотаря, ради того чтобы увидеть корону на голове своего единственного ребенка.

Однако Карл Простоватый оказался не так прост, как о нем говорили. Несмотря на роскошный прием, который устроил ему в Аахене Ренье, несмотря на празднества в честь обручения короля с саксонкой, он не утратил своей постоянной подозрительности по отношению к герцогу. И когда Ренье вечером после пира явился в его покои и попросил руки Гизеллы, Карл, важно устраиваясь на ложе, сказал:

– Дражайший Ренье, разве вам неведомо, что в роду Каролингов не принято выдавать своих женщин замуж в пределах королевства? И если принцессы не становятся женами властителей иных держав, им следует посвятить себя Богу и отправиться в монастырь. Негоже смешивать королевскую кровь с кровью вассалов и плодить внутри страны все новых претендентов на трон.

– Но ведь Лотарингия!.. – взорвался Ренье.

– Входит в состав моей короны, – невозмутимо прервал его Карл Простоватый, расправляя в ногах меховое покрывало. – И клятвами в верности вы только подтвердили это.

Ренье был готов удушить его. Пальцы его судорожно сжались, мысленно он уже сдавливал жирную шею обидчика и с трудом сдерживался. Карл отказал ему в руке принцессы, дав этим понять, что Ренье для него всего лишь вассал! Весть о его неудачном сватовстве разнеслась молниеносно. Ренье слышал за спиной смешки, когда шел по запутанным переходам старого императорского дворца. К тому же теперь он понимал, что король догадался о его честолюбивых планах. Брак с принцессой из дома Каролингов… Разве тридцать лет назад граф Вьенский Бозон не добился короны, основываясь на том, что он женат на дочери императора Людовика II Эрменгарде? На юге Франкии таким образом возникло королевство Прованс, или, как его именовали по столице, Арльское. А бандит из Фландрии Бодуэн Железная Рука, который возвысился, добившись титула графа, благодаря тому что перехватил в пути возвращающуюся из Англии вдову англосаксонского короля Юдифь, дочь императора Карла Лысого! Да и пример отца и матери самого Ренье…

Что говорить тогда о франкском короле Эде? Поистине беспрецедентный случай, ведь граф оттеснил истинного Каролинга. Правда, при его избрании королем немалую роль сыграло и то обстоятельство, что его женой стала своевольная Теодорада Каролинг, сестра Простоватого Карла. Женщины Каролингов своей кровью возвышали мужчин, делая их истинными правителями. А Ренье, чтобы сделать последний шаг к венцу, только и нужно было, что сочетаться браком с принцессой. Святые угодники! Никогда еще женщины не играли в его жизни такой роли, как теперь, когда ему перевалило уже за сорок!

Тогда, после отказа в руке Гизеллы, Ренье, возвратившись в свои покои, в бешенстве швырнул о стену редкостное кресло из слоновой кости. Постельничие и пажи, видя гнев своего господина, разбежались, как кролики. Лишь его нотарий грек Леонтий остался сидеть в нише стены, не поднимая глаз от рукописной Псалтыри. И когда Ренье наконец успокоился и вышел подышать воздухом на холодную лоджию дворца, Леонтий мелкими шажками приблизился к нему и, зябко кутаясь в меховую пелерину (грек всегда мерз), негромко проговорил:

– Воистину грешно так убиваться из-за невесты, которой вы и в глаза не видывали.

Мягкий голос, иноземный выговор подействовали на герцога умиротворяюще.

– Что ты понимаешь, Лео, мне была нужна вовсе не эта девчонка, а сам брак с нею. А с ним и возможность стать венценосцем.

– Разве у великого князя нет истинной власти? Разве он не может сам венчать себя на царство?

– Так поступают лишь варвары-викинги. А я наполовину Каролинг. Это ко многому обязывает. К тому же среди моих непокорных феодалов всегда найдутся недовольные властью короля Ренье и, сославшись на то, что я узурпировал власть, призовут в страну любого из ближних Каролингов. Брак же с принцессой сделает меня недосягаемым.

– Понимаю, понимаю…

Леонтий стоял рядом, дуя на мерзнущие пальцы.

– У меня на родине, в благословенной Византии, родство с порфироносцем тоже дает власть. Некогда один из величайших правителей Константинополя, божественный базилевс Юстиниан, даже поднял до трона уличную блудницу, и все хроники в один голос утверждают, что из нее вышла мудрейшая правительница.

Ренье лишь отмахнулся.

– Помолчи, грек. Сегодня меня не развлекают твои басни. Хотя как ты сказал? Она была блудницей? Поистине вы, византийцы, странные люди.

– Вы, франки, тоже. Зачем было, например, ломать редкое кресло, привезенное из сарацинских стран? Не лучше ли вспомнить, что, кроме дочери короля Простоватого, в мире есть и другие принцессы.

Возможно, именно грек и заронил в душу герцога надежду и этим спас короля франков, ибо самые сатанинские мысли роились в тот вечер под голым черепом Ренье. Однако чем больше они перебирали с Леонтием возможные варианты, тем больше герцог впадал в отчаяние. Поистине он родился под несчастливой звездой. При дворах Каролингов в те годы недоставало принцесс. Так, у Людовика Дитя была старшая сестра Эллинрат. Но ее несколько лет назад похитил маркграф Энгельшальк II. Позднее его ослепили, но это не помешало Эллинрат остаться ему верной супругой. Была еще и ее племянница Базина, но она, по слухам, впала в буйное помешательство, ее держат в каком-то подземелье и никому не показывают. В землях же самого Ренье обреталась аббатиса Эрментруда из рода Каролингов. Длинная Шея не убоялся бы жениться на ней, хоть ей уже было под шестьдесят, но, к несчастью, благочестивая дама сверх всякой меры занималась богоугодными делами, возилась с нищими и больными и в итоге заразилась проказой. Говорят, сейчас она уже и на человека не похожа – распухший полутруп, все еще дышащий и требующий пищи.

И вот тогда-то, видя, что герцог совсем пал духом, Леонтий и вспомнил о принцессе Эмме. Ренье не сразу даже и понял, о ком речь, и отмахнулся. Дочь Эда! О ней уже много лет ничего не слышно. Скорее всего, прах ее покоится где-то во франкской земле.

Грек, однако, приблизил к Ренье горбоносое лицо с иконописными глазами:

– Вы зря так полагаете, светлейший. У вас, франков, смерть членов королевских фамилий не проходит незамеченной. Я читал ваши анналы и хроники. Их авторы иногда забывают упомянуть дату рождения, но смерти – никогда.

Теперь Ренье задумался. Эмма – дочь Эда Робертина, короля франков, помазанника Божьего. Племянница самого сильного сейчас в Западной Франкии человека – графа Роберта Парижского. В свое время тот и сам мог бы после смерти брата стать королем и стал бы, если бы сторонники возвышения Каролингов не поспешили уже короновать Простоватого. Однако это не помешало Роберту называться герцогом франков, защитником христиан, даже сам Простоватый величал его «вторым после Нас во всех наших королевствах». Хотя, в сущности, Роберт имел намного больше владений во Франкии, чем Карл. Да, Робертины были и остаются могущественными правителями. Породниться с ними означало приобрести сильных союзников. А Эмма к тому же еще и дочь помазанника Эда, в ее жилах течет королевская кровь, по матери же она приходится племянницей зазнавшемуся Простоватому. Карл отказал Ренье в руке своей внебрачной дочери. Что ж, он возьмет себе в супруги его племянницу от самого блестящего союза во Франкии, и кто тогда осмелится болтать, что Ренье обрел супругу, недостойную поднять его до королевского трона!

Невозмутимый голос Леонтия заставил Ренье вернуться на землю.

– Дело за малым: узнать, как обстоит дело с дочерью Эда и где она.

Ренье сразу помрачнел. Вращал машинально золотой браслет на запястье.

– Все, что я знаю, – она пропала еще при жизни Эда. Могут понадобиться годы, чтобы разыскать ее. А я не так молод и не могу долго ждать.

Леонтий улыбнулся, плотнее закутавшись в пелерину.

– Здесь, за твоей дверью, стоит палатин Эврар Меченый. Кому, как не ему, приближенному Эда, дать тебе совет, где может пребывать дочь его бывшего хозяина.

К сожалению, оказалось, что Эврару известно не так уж много. Да, он помнил принцессу еще рыжеволосой девчушкой. Покойница Теодорада тоже была рыжей, и дочь пошла в нее. Но как ни морщил Эврар лоб, он не мог припомнить, как сложилась судьба девочки после смерти родителей. Однако именно он посоветовал Ренье разузнать обо всем у одной из придворных дам, прибывших из Франкии, – той, которую прозвали Автгуда Сплетница. Она помнила все сплетни и тайны двора, хорошо знала родословную Каролингов, вплоть до побочных отпрысков, прижитых с простолюдинками. Она-то уж наверняка наведет Ренье на след Эммы. Правда, добавил мелит, сделать это будет нелегко. Автгуда – важная персона, к ней просто так не подступишься, и расспросить ее будет отнюдь не легко. Вот тогда-то Леонтий и предложил доставить эту даму в старую Молчаливую Башню, а уж там он сможет принудить Автгуду освежить память.

Ренье поднялся с низкого сиденья в часовне и потянулся, хрустнув суставами. Что-то долго никто не едет. Леонтий, конечно, мастер развязывать языки, даже самого Ренье порой пробирала дрожь, когда он ловил дьявольское сладострастное выражение в глазах нотария, докладывавшего о проделанной работе, и тем не менее что-то в этот раз он тянет. Неужто благородная дама так строго хранит придворные тайны? А если и ей ничего не известно?

Ренье не на шутку встревожился. Шагнул к двери и, распахнув ее, едва не столкнулся с Эвраром.

– Все дьяволы преисподней! Почему так долго?

Эврар с поклоном уступил герцогу дорогу, кивнув в сторону любопытных, столпившихся неподалеку монахинь. Герцогу пришлось, сдерживая нетерпение, последовать за придворным. По дороге тот негромко проговорил:

– Заминка вышла из-за королевской охоты. Благородный Каролинг, разочарованный неудачной охотой, решил пострелять галок и почему-то выбрал для этого окрестности Молчаливой Башни.

Они покинули стены обители, ведя лошадей под уздцы.

– К черту Каролинга, – вскипел Ренье. – Что Автгуда?

– Умерла под пыткой.

– Это неплохо. Все равно нам не удалось бы вернуть ее назад.

Ренье вдруг замер.

– Умерла? Что же, выходит – все зря?

Эврар спокойно сел в седло.

– Как же! Когда это бывало, чтобы ваш грек не справился с работой? Старуха отдала Богу душу, уже когда ее оставили в покое. Но Леонтий выглядел вполне довольным. Мне-то он ничего не сказал, оставив для себя честь передать все светлейшему герцогу.

Ренье торопливой рысью мчался к Молчаливой Башне. После прозрачного морозного воздуха зимнего дня из подземелья на него дохнуло смрадом. Немудрено, что Эврар предпочел оставаться снаружи; Ренье же по выщербленным старым ступеням сошел под землю. Леонтий с улыбкой поклонился ему как коронованной особе – трижды в пояс. Его подручные после проделанной работы ели похлебку из общего котелка, чавкая и гремя ложками. После яркого света Ренье не сразу заметил тело дамы Автгуды в углу. Его накрыли дерюгой, из-под которой торчали лишь желтые голые пятки. Ренье брезгливо поморщился. В душном и сыром воздухе подземелья стоял густой дух жженого мяса, крови и пота. Его всегда занимало, отчего при пытках люди так сильно потеют?

Леонтий, проследив за взглядом господина, пожал плечами.

– Здоровенная бабища, а ведь какая хилая оказалась. Мы только начали жечь ей живот, чтобы освежить память, как она сразу все вспомнила и разоткровенничалась, будто на исповеди. Потом лежала и хныкала – и вдруг стихла. Бруно глянул, а она уже отдала Богу душу. Нехорошо как-то. Мы и священника не успели кликнуть, взяли грех на душу…

Ренье махнул рукой:

– Пустое. Говори скорей, что она рассказала?

Леонтий, улыбаясь, протянул герцогу шуршащий пергамент с записью допроса. Византиец был аккуратен и любил, чтобы все было по форме. Однако, заметив нетерпение на лице герцога, вернул его обратно на столик, где стояла чернильница. Заговорил, пряча руки в складках хламиды.

– У короля Эда и Теодорады было двое детей – сын Гвидо и дочь Эмма. Гвидо родился еще в осажденном норманнами Париже, Эмма же – года три спустя. Рождение второго ребенка, девочки, будто бы огорчило и разочаровало Эда. Новому королю нужны были сыновья. К тому же, когда родилась Эмма, дела у Эда шли не лучшим образом. Он разбил норманнов, но не мог справиться с собственной знатью, потому что эта знать никак не хотела смириться с тем, что ими правит король, отец которого вышел из простых солдат. Вы ведь помните эту историю о Роберте Сильном, отце Эда и Роберта? Но продолжаю. Все недовольные Эдом Робертином стали объединяться вокруг мальчика-подростка Карла, сына и брата трех королей, потомка Каролингов, которых франки привыкли видеть у власти. Да и в семье у Эда не ладилось. Король часто бывал в разъездах, и Теодорада, считавшая, что Эд должен ценить ее и уделять ей больше внимания, памятуя, что ради него она пошла против воли своих царственных родственников, постоянно закатывала сцены со слезами и битьем посуды. И все же дама Автгуда, да пребудет душа ее в мире, утверждала, что их брак был счастливым. Эти двое сумасшедших крепко любили друг друга. Столь крепко, что даже дети для них не много и значили. Особенно это касалось дочери, ведь принц Гвидо все же был наследником… Девочку сразу после рождения отдали кормилице, и не какой-нибудь крестьянке, а супруге одного из ближайших друзей и соратников Эда графа Беренгара из Байе. Звали ее Пипина, и была она из рода Анжельжер на Луаре.

Леонтий заметил, что герцог, все это время нетерпеливо вращавший на запястье браслет, насторожился, взгляд его стал внимательным. Грек взял со стола свиток, заглянул в него мельком, словно опасаясь что-то упустить, а затем неторопливо продолжил. Говорил, явно наслаждаясь собственным красноречием, изящно сплетая фразы, так что даже иноземный выговор казался незаметным.

– У графини Пипины в то время как раз тоже родился ребенок – так утверждала дама Автгуда, – сын, названный в честь короля Эдом. И Эмма с самого детства была гораздо ближе к ней, чем к собственной матери. Вскоре Теодорада умерла. Упала с лошади, сломала позвоночник, и через несколько дней ее не стало. Эд был безутешен. Смерть жены и помазание на царство Карла Простоватого – оба этих события совсем лишили его разума. Он пошел войной против Карла, и такова была сила и воля этого короля, что войско Простоватого разбежалось, так и не приняв боя, а сам Карл укрылся в Бургундии. Эд же вновь отправился сражаться против норманнов. Его не было в Париже, когда до него дошла страшная весть о безвременной смерти сына. Он примчался в Париж сам не свой. В то время много говорили об отравлении наследника престола ради перехода власти к Каролингам. Эд сам принялся расследовать дело. В пыточной камере ночами не гасли огни, крики жертв сливались с воем волков, а по утрам от башни отъезжала повозка с изувеченными телами тех, кого король заподозрил в пособничестве отравителям. Эд Робертин был поистине великий король и умел все делать с размахом.

– Какого черта, Лео! – взорвался наконец герцог. – Все, что меня интересует, так это только то, жива ли его дочь и где она.

– Терпение, мессир. Дело в том, что дама Автгуда, опасавшаяся, что подозрения короля падут и на нее, поспешила покинуть Париж и перебраться в Лион, старую столицу Каролингов, где в то время обосновался второй король франков Карл. Однако каленое железо заставило ее припомнить, что, возвращаясь из пыточной, король часто шел в то крыло дворца, где с графской четой из Байе жила его дочь. Похоже, у Эда довольно поздно проснулось отцовское чувство к девочке. Потом граф Беренгар с супругой покинули Париж и вернулись в свое графство, дабы уберечь его от набегов норманнов, с которыми он затем долго и успешно воевал.

– А принцесса?

– Ее с тех пор никто не видел при дворе Эда. Она исчезла, ибо король, по-прежнему вынужденный часто покидать свою столицу, опасался, что враги постараются избавиться и от последнего его отпрыска. Разумеется, Эмма не сын, но она – Робертин. Дочери также способны быть наследницами, и этим они опасны. Я помню из истории Рима, что, когда заговорщики убили императора Калигулу, у которого была единственная дочь-наследница, малютку схватили за ноги и били головой о каменную стену до тех пор, пока она не превратилась в кровавое месиво.

Нотарий герцога любил посмаковать подобные истории. Даже видавшему виды Ренье порой становилось мерзко. Но сейчас он думал о другом. Леонтий видел нетерпеливое, злое выражение лица герцога и потому поспешил продолжить. Самое главное известие он приберег под конец.

– После смерти короля Эда какое-то время еще вспоминали об Эмме, но потом ее постепенно забыли, словно и не было никогда. Даже те, кто считал, что дочь Робертина уехала с Беренгаром и Пипиной в Байе, не ведали ничего. Дело в том, что еще до смерти Эда в Париже из уст в уста передавали весть о том, что граф Беренгар, так долго отражавший набеги норманнов, был убит после захвата его города разбойником Ролло (у Ренье дрогнул уголок рта). Говорят, этот безбожник и идолопоклонник превратил цветущий город в руины. Редким счастливцам удалось спастись.

– Так, выходит, что все зря… – вновь не утерпел Ренье. На сей раз голос его был полон уныния.

Леонтий торжествующе улыбнулся, и внимательный глаз герцога не упустил этого.

– Велю пороть, – тихо, но внушительно проговорил он. Грек тотчас заторопился, панически зашуршав сворачиваемым свитком.

– Совсем недавно стало известно, что Пипина из Байе не погибла. Потеряв близких, подвергшись поруганию, она все же сумела уйти из Байе и с толпой беженцев прибыла в Анжу к своему брату Фульку Рыжему, графу города. Он позволил ей жить в одном из окрестных монастырей, где она пребывает и по сей день. Вместе с дочерью.

– С дочерью? Я не ослышался? Ведь ты сказал, что у них с Беренгаром сын?..

Он внезапно осекся, поняв. Губы его медленно скривились в усмешке.

Леонтий тоже блеснул зубами.

– И дочь как будто бы тоже зовут Эммой.

Герцог откинулся в кресле, расправил плащ с драгоценной фибулой, в которой тускло сверкнул рубин.

– Ты хорошо поработал, Лео. – Потом пробормотал: – Выходит, все так просто…

Он умолк, глядя на угасающий огонь в очаге. Улыбка не сходила с его лица, но глаза смотрели как будто в пустоту.

Леонтий, возвышаясь над герцогом, взирал на него со скучающим видом. Он хорошо знал своего господина и теперь словно читал его мысли. Сейчас Ренье думал, что забытая, но обладающая огромными правами принцесса станет для него легкой добычей. Нужно всего лишь разыскать девушку в этой глуши, убедиться, что их сведения не ошибочны (в их надежности Леонтий не сомневался – ему никогда не лгали на допросах) и Эмма из Байе – и есть та самая Эмма из рода Робертинов, и привезти ее, никому не известную девушку, сюда.

– Это следует поручить Эврару Меченому, – неожиданно вслух произнес Леонтий и прикусил язык, опасаясь, как бы герцог не заподозрил его в способности читать мысли.

Однако Ренье Длинная Шея лишь задумчиво кивнул.

– Да, именно. Он добрый воин и преданный пес. И он единственный из моих людей сможет узнать Эмму. Он видел ее. Как ты думаешь, Лео, может ли человек узнать во взрослой женщине девочку, которую видел совсем ребенком?

– Ну, – Леонтию стало смешно, – ваш вавассор скорее с первого взгляда различит ковку секиры – рейнская она или норманнская. Что же касается женщин… Впрочем, этого вояку Бог разумом как будто не обидел. И он помнит, что девочка была рыжей, как и королева Теодорада.

– Ступай, кликни его, – отрывисто приказал Ренье.

И прищурился, глядя на язычки пламени, всколыхнувшиеся от воздуха, поколебленного полами хламиды грека.

– Итак, Эмма… Рыжая Эмма.
Глава 2


908 год от Рождества Христова
Аббат Радон, тучный, рослый, с похожей на гладкий шар головой, увенчанной раздвоенной митрой, обходил хозяйственный двор аббатства Святого Гилария-в-лесу. Было тихое предрассветное время после Вальпургиевой ночи[44 - Вальпургиева ночь – ночь на 1 мая, у древних германцев праздник ведьм («великий шабаш»).], когда особенно сильна всякая нечисть. И хотя братия лесного монастыря окропила все вокруг святой водой и вечером обошла процессией деревню, касаясь веточками освященного самшита кустов и деревьев, а чтобы скотина была спокойна – сыпля в стойла соль, настоятель Радон лично пожелал убедиться, что силы тьмы не хозяйничали нынче в его владениях.

Но, кажется, везде царил мир. В предрассветном сумраке монахи меняли на скотном дворе подстилку, где навоз был перемешан с солью. Над дверями сараев прибивали крест-накрест веточку ракитника. Курили ладаном даже в свинарнике. От нечистой силы, портящей скот, не должно остаться и духу. Но сами четвероногие (хвала Создателю!), кажется, не пострадали – мулы шумно хрустели овсом, свиньи похрюкивали, блеяли овцы, еще не обросшие шерстью после зимней стрижки, подавали жалобные голоса ягнята. Полное лицо аббата расплылось в отеческой улыбке при взгляде на крошечных ягнят, и он не удержался, чтобы не войти в загон и не приласкать кое-кого из них, нисколько не думая о том, как странно выглядит в овечьем хлеву его расшитое золотом облачение. Его посох с резным золоченым завитком на конце попридержал брат-ключарь Тилпин – тощий старичок со скорбным лицом и венчиком седых волос вокруг тонзуры.

– Ваше благочестие, – негромко, но настойчиво проговорил ключарь, – скоро служба, вам пора быть в храме, а не среди безмозглых тварей.

Радон вытер пальцы о вышитую полу ризы и кротко вздохнул. Когда-то он бежал от насилия, крови и жестокости людского мира в эту глушь, создав здесь свой особый мирок, и, возможно, не слишком радел об обращении лесных обитателей-язычников в истинную веру, не журил местных женщин за колдовство, не разрушал старых языческих алтарей у лесных источников, и тем не менее Господу, видимо, была угодна его деятельность, раз он сподобил его в мире дожить до седых волос и принести покой всем обитателям этого края. Пусть иногда он и бывал суров, и даже, как поговаривали, скуп, пусть проявлял себя недостаточно ревностным христианином, но все же Гиларий-в-лесу стал уже почти городским поселением. И в том, что на праздник мая здесь собралось столько людей, которые почитают аббата и охотно повинуются власти монастыря, он видел очевидное проявление небесной благосклонности к грешному слуге Божьему Радону.

Аббат посмотрел в сторону бревенчатых стен странноприимного дома. Там расположились обитатели лесных поселений со своими женами и полудикими ребятишками, и монахи угощали их утренней похлебкой. Среди этого дремучего племени выделялся рослый светловолосый торговец-коробейник, Бог весть как пробравшийся через лес со своим товаром, вызвав смятение у всех деревенских кумушек. Сейчас он сидел в стороне от своих диких попутчиков и молча ел похлебку. Рослый, длинноволосый, с крепким дубовым посохом, явно предназначенным служить не только дорожной палкой, но и оружием. Радону пришло в голову, что неплохо было бы оставить торговца в обители, ибо он как раз намеревался набрать для аббатства вооруженную охрану. Она была нужна не столько для защиты от неожиданных напастей (от них пока Бог миловал), сколько от наездов чрезмерно полюбившего распоряжаться здесь Фулька Рыжего. Вчера Радон велел призвать к себе торговца, но остался разочарован. Тот оказался немым, глухо мычал в ответ, явно не понимая, чего от него хотят, и только крепче прижимал к себе свой короб, будто опасаясь, что Радон позарится на его побрякушки.

Сейчас, когда аббат наблюдал за ним, торговец, покончив с едой, сидел на своем коробе, свесив голову так, что его нечесаная грива скрывала лицо. Внезапно он резко выпрямился и замер, быстрым движением отбросив волосы с лица, а затем оглянулся и напряженно застыл, словно животное, заслышавшее звуки охоты.

Пусть он и нем, но слух у него, несомненно, превосходный. Но что же его насторожило?

Радон поглядел туда, куда устремил взгляд лоточник. За частоколом, едва видимый сквозь клубы дыма очагов и утреннюю дымку, там, где у расщепленного дуба из леса выбегала тропа, возник вооруженный всадник. Сердце Радона болезненно сжалось. Он видел, как свет зари отразился на коническом шлеме, блеснул на стальном острие копья. У Радона перехватило дыхание. Это норманн!

В первый миг аббат подумал о молодежи и монахах, которые разбрелись по лесу. Закрыть сейчас ворота означало бросить их на произвол судьбы. Оставить же створки открытыми, не подперев брусом из цельного дерева и не затянув цепью, значило дать жадным норманнам уничтожить все, чему он, Радон, посвятил всю жизнь.

Другие монахи тоже заметили всадника и взволнованно зашумели:

– Храни нас Господь от ярости и безумия норманнов! – простонал один из них слова обычной молитвы, вмиг ставшие злободневными.

Кто-то заплакал в голос. Радон пытался отдать какие-то распоряжения, но из его горла вырвался лишь слабый хрип, и он бессильно опустился на колени.

Маленький брат Тилпин опомнился первым. Несмотря на свою близорукость, он заметил, что воин в знак мира опустил копье к земле.

– Хвала Создателю! Этот человек не язычник-северянин. Те бестии нападают скопом и всегда неожиданно. Этот же едет один.

Позже Радон, багровый от стыда за проявленное малодушие, хмуро стоял перед спешившимся воином, объявившим, что его послал правитель Анжу Фульк Рыжий, дабы передать, что он сам направляется сюда с отрядом, о чем и надлежит знать настоятелю. Аббат лишь кивнул. Этого воина с черными длинными усами и угрюмым лицом, пересеченным багровым шрамом, он не видел прежде в свите Фулька.

– Ты новый вавассор Анжуйца? – только и спросил он.

Тот кивнул безо всякого выражения.

– Да, святой отец.

Но подойти для благословения не поспешил.

– Мое имя Эврар. Люди зовут меня Меченый – из-за шрама. Я лишь недавно в свите Фулька Рыжего. И мой граф Фульк послал меня вперед с сообщением, что он едет сюда вместе со своим сыном, дабы, согласно давнему уговору, обвенчать его с Эммой, своей племянницей.

Брат Тилпин второй раз за это утро топнул ногой.

– Не дело это – венчать столь близких по крови родственников. Я не позволю совершить сего с монастырской воспитанницей. Эмма подобна ангелу, и не ей пребывать в смертном грехе…

Теперь Эврар Меченый усмехнулся.

– Что ж, попытайтесь, святой отец.

Было известно, что Ги, сын Фулька, тоже не торопился к своей невесте и даже, чтобы избежать брака, едва не принял постриг в монастыре Святого Мартина Турского, однако отец чуть ли не за волосы выволок его из соборной ризницы и теперь везет сюда.

Радон заметил, что рослый торговец тоже стоит среди монахов, прислушиваясь к речам посланца, но не придал этому значения. Сейчас он вспоминал, как одиннадцать лет назад Фульк Рыжий заставил его участвовать в обручении двух детей – шестилетней девочки с рыжими косичками и хрупкого девятилетнего мальчика с красивыми мечтательными глазами. Тогда он тоже не преминул указать на кровное родство между женихом и невестой, но уж если сама Пипина Анжуйская – в высшей степени благочестивая дама – ничего не имела против, то Бог им всем судья. Внезапно Радон почувствовал, что даже рад приезду Фулька. Анжуец, конечно, вспыльчив, упрям, властолюбив и необуздан. Их встречи в аббатстве редко проходили мирно. Но Фульк вносил в дремотную тишину Гилария-в-лесу бурлящую мощь своего неуемного темперамента, с ним было забавно, и никогда нельзя было знать, что придет ему на ум в следующую минуту. Если бы только он не стремился подчинить себе обитель Святого Гилария… Да что там! Главное – благодарение Богу! – это все-таки Фульк, а не свирепые язычники-норманны. И Радон, все еще не оправившийся от противной дрожи в коленях, облегченно перевел дух.

Однако прослышавший о грядущем венчании сына Фулька Тилпин не на шутку разошелся. Он взывал к небесам, топал ногами, грозился отправиться в Реймс к архиепископу Эрве с жалобой. Монахи вокруг лишь посмеивались. В мире столько беззакония и зла, крови и преступлений, что духовному отцу франков нет никакого дела до того, что где-то в глухой деревне будут венчаться двоюродные брат и сестра. Всем было известно, что брат-ключарь души не чает в девочке, выросшей у него на глазах, которую он обучил грамоте, а позже давал читать редкие рукописи и свитки пергаментов, спасенные при бегстве из разгромленного Сомюра. Позже, когда открылось, что Господь наделил дочь Пипины из Байе великолепным голосом и слухом, брат Тилпин заявил, что Эмма – избранница Божья, и настоял на том, чтобы она пела в церковном хоре вместе с клириками, пророча ей духовную жизнь среди монахинь Девы Марии. И всякий раз искренне огорчался, когда Эмма убегала от него поплясать с парнями на лугу или откровенно кокетничала с молодыми послушниками. А теперь еще и это решение Фулька о скоропалительной свадьбе…

Между тем преподобный Радон принялся отдавать распоряжения, готовясь к приему гостей. Фульк Рыжий, хотя и являлся в лесную долину, чтобы повидать сестру, но неизменно останавливался под гостеприимным кровом Святого Гилария. К тому же крохотный монастырь, где обосновалась его сестра, жил совершенно замкнутой жизнью и, повинуясь строгому уставу, не допускал за свою ограду мужчин. Поэтому, когда большой вооруженный отряд появился на тропе у расщепленного дерева, всадники сразу же направились в сторону деревянных башен Гилария-в-лесу.

Воины Фулька Рыжего наполнили долину шумом, лязгом оружия, громкими выкриками. Их лошади испуганно ржали, шарахаясь от зашедшихся лаем деревенских собак. Привыкшие к тишине местные жители откидывали дерюжные завесы дверных проемов и с любопытством взирали на воинов, явившихся будто из какого-то другого мира. Встревоженные женщины скликали детей. На опушке леса показалась стайка привлеченной шумом молодежи, возвращающаяся домой с охапками майской зелени.

– Помилосердствуй! – почти застонал Радон, когда новоявленный граф, соскочив с седла, чуть не задушил его в объятиях. – Сын мой, уважай хотя бы мой сан и облачение!.. Ах, дьявол, как же я рад тебя видеть!

Они обнимались, раскачиваясь, как два дюжих медведя. Дорогой посох с резной завитушкой, забытый, валялся в траве у монастырского крыльца.

Граф Фульк Рыжий был на полголовы ниже аббата Радона, но почти вдвое шире его в плечах. Кряжистый, коренастый, кривоногий, в удлиненном панцире из нашитых на буйволиную кожу металлических блях, с разрезами спереди и сзади, он являл собой совершенный образ воина-правителя того времени. У него было живое и в то же время надменное веснушчатое лицо с рыжими вислыми усами. Его оранжево-золотые, до пояса, волосы были заплетены в три косы – две переброшены на грудь, позвякивая вплетенными в них золочеными украшениями, еще одна лежала на спине. Крепкие ноги графа выше колен были крест-накрест оплетены толстыми ремнями с золотым тиснением, а голову венчал яйцевидной формы шлем из темной стали с золотым ободом.

– Сатана тебе в голову, Радон! – гремел Фульк. – Ты стал еще круглее, с тех пор как мы виделись последний раз во время тяжбы за Бертинскую пустошь. Я привез тебе в подарок лучшее вино из виноградников Совиньера. Слаще его не найти во всей Луаре. Что скажешь, старый пьяница-святоша, не опоздал ли я на празднование мая в твоем аббатстве? А где моя сестра? Пусть пошлют за ней. Кстати, поп, известно ли тебе, что мы все время ехали в Гиларий рысью? Это в твою-то глушь, куда раньше едва удавалось пробиться сквозь терновник! Скоро не только беглецы да бортники смогут приходить к Святому Гиларию, но и язычники-норманны и дикие отряды бретонцев. Слыханное ли дело – мы выступили из пещер Сомюра едва рассвело и ехали почти по римскому тракту близ славного города Тура! Видит Бог, скоро эти леса перестанут служить убежищем. Тебе стоит подумать о том, чтобы начинать платить мне, дабы мои славные воины охраняли тебя.

Аббат сердито оттолкнул графа.

– Крест честной! Да я вижу, ты не прочь обратить меня в данника, Фульк? Всем известно: того, что хоть на миг прилипло к твоим ладоням, уже не отодрать.

Но Фульк Рыжий был настроен благодушно.

– Где же Пипина? А, она непременно придет к мессе в церкви в селении. Что же тогда мы здесь топчемся? Я привез ей племянника. Гляди, отче! Узнаешь ли ты моего сына Ги? Что скажешь? Вылитая Деленда – упокой, Господи, душу моей первой супруги.

Торопливо собирая своих монахов, чтобы поспешить в деревенскую церковь, Радон распорядился захватить монастырскую дарохранительницу, хоругвь аббатства. На сына Фулька он глянул лишь мимоходом. Правда, на мгновение задержался, когда юноша с почтительным видом подал ему оброненный посох, а затем скромно опустился на колено, прося благословения.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа… – наскоро сотворил знамение аббат.

«Они с отцом похожи не больше, чем дубовый пень и хрупкая ольха. Вот разве что нос, этот крупный нос с горбинкой, от Фулька. Да и в посадке головы есть что-то похожее».

Он отечески положил руку на черные, слегка вьющиеся волосы юноши.

– Идем, сын мой. Гляди – за деревней уже выстроилась процессия с зеленью. Надо их встретить у храма.

Аббат Радон был доволен тем, как чинно шли монахи. Хоругвь с вышитым золотом изображением святого вилась по ветру, блистали драгоценные кресты, каноники с дымящимися кадильницами шли по сторонам и выступали во главе шествия. Радон, важный и полный достоинства, отряхивая с парадной ризы только сейчас замеченную овечью шерсть, возглавлял процессию. За ним парами двигались монахи и каноники – все в островерхих клобуках, смиренно опустив очи долу и спрятав руки в широкие рукава сутан. Даже Фульк с его людьми присмирели и тоже держались чинно из уважения к таинству обряда.

Деревенская церковь стояла в самом центре селения. Это было удлиненное высокое строение из поставленных вертикально мощных дубовых стволов, с покатой просмоленной тисовой крышей и небольшой, увенчанной крестом колоколенкой наверху. Крест был покрыт позолотой, розовеющей в первых лучах солнца, как и резные коньки. Над воротами храма, к которым вели деревянные ступени, располагалась галерея, ее деревянные арки опирались на замысловатые колонны в виде статуй длиннобородых святых. Вход в церковь был украшен гирляндами зелени, и нежный аромат свежесрезанных стеблей смешивался с запахом сухого дерева и пропотевшей крестьянской одежды.

Когда процессия из Гилария-в-лесу приблизилась к церкви, с другой стороны показалась темная стайка сестер из старой башни Девы Марии. Они уже почти подошли к лестнице, когда Фульк вдруг схватил сына за руку и устремился вперед, смешав, к великому неудовольствию Радона, стройные ряды монахов.

– Приветствую тебя, сестра! – вскричал он, шагнув к одной из монахинь, и когда та остановилась, сделав жест другим монахиням продолжать движение, почтительно склонил голову, а затем подтолкнул вперед сына. – Видишь, я привез с собой Ги. Каков молодец! Клянусь мечом, пришло время совершить то, что мы задумали с тобой много лет назад, и обвенчать его с Птичкой Эммой.

Графиня Байе Пипина ласково улыбнулась племяннику и протянула руку для поцелуя. Это была высокая стройная женщина с таким же, как у Фулька, усеянным веснушками лицом, но с более тонкими чертами, еще не утратившими следов былой красоты. В ней текла благородная кровь – и это становилось ясно каждому, кто лишь раз взглянул на Пипину. Она была вся в черном, лишь с белым полотняным покрывалом на голове, концы которого были заброшены за плечи и мягкими складками обрамляли рано постаревшее лицо. Среди других монахинь ее выделяло редкостное украшение – сверкающий синими искрами сапфировый крест на груди – дар ее царственной подруги королевы Теодорады.

– Благослови тебя Господь, Ги, мой мальчик. Последний раз я видела тебя еще ребенком. Говорят, все эти годы ты воспитывался в аббатстве великого святого Мартина Турского?

И не успел юноша подняться с колен и ответить, как его отец уже загремел:

– Да, это я имел безумие отдать его туда, когда вторично женился, на Росциле из Лоша. И что, по-твоему, удумал этот щенок? Он пожелал стать каноником, монахом в длинной юбке. Словно ему и дела нет до воли отца и продолжения рода Анжельжер!

Юноша с достоинством поднялся с колен.

– Я очень люблю и чту вас, отец. Но нашего Спасителя я люблю больше вас, больше всего земного, больше спасения своей души. А что касается продолжения рода, то у вас есть сыновья от дамы Росцилы, и они станут вашими наследниками.

– Ты слышишь, сестра? Слышишь ли ты? Я силой привез его сюда, он же всю дорогу скулил, что уговорит тебя и отца Радона не соглашаться на союз, считая его греховным кровосмешением.

На лице Пипины из Байе появилось выражение разочарования и грусти. Она внимательно вглядывалась в красивое лицо племянника. Как и настоятель Радон, она не могла не отметить, как мало похожи отец и сын. Ги был почти на голову выше отца, у него была смуглая гладкая кожа и черные миндалевидные глаза матери, которая считалась первой красавицей Анжу. Когда-то она тоже хотела стать монахиней, но влюбленный Фульк похитил ее из монастыря, где та готовилась принять постриг, и взял ее в жены силой. Говорят, после брачной ночи его лицо было исцарапано, как после схватки с дикой рысью.

И вот теперь, словно в насмешку, сын любимой женщины тоже пошел наперекор его воле и решил посвятить себя служению Богу. Пипина понимала гнев старшего брата, но в то же время видела и непреклонную решимость племянника. Даже в том, что он остриг волосы короче, чем было принято в миру, и носил темную одежду монашеского покроя, чувствовалось стремление удалиться от суеты.

Пипина осторожно взяла в свои узкие ладони руку юноши.

– Твои братья, Ги, еще малые дети, а Эмме уже необходим муж и защитник. И она ждала все эти годы, твердо зная, что однажды ты явишься к ней как жених и вы обменяетесь обетами перед алтарем.

Ги резко вскинул голову.

– Вы говорите это лишь как мать Эммы. И видит Бог, я не понимаю, почему такая святая женщина, как вы, всецело посвятившая себя служению Господу и его Пречистой Матери, не хочет понять, в какой грех вы стремитесь ввести Эмму. Ведь наша святая матерь Церковь выступает против союза мужчин и женщин, связанных родственными узами ближе седьмого колена.

– Ты отлично знаешь, Ги, что церковь весьма часто делает исключения на сей счет. Однако если родство между вами единственная причина, из-за чего ты отказываешься от Эммы, прозванной здесь Птичкой, то успокойся – вы с ней на самом деле гораздо более дальние родственники, чем думаете.

Она умолкла на полуслове, увидев стоявшего совсем близко к ним воина со шрамом на щеке. Вероятно, ей показалось, что этот человек прислушивается к ее словам, однако его лицо было ей несомненно знакомо.

Фульк проследил за взглядом сестры и кивнул.

– Узнаешь, Пипина? Это Эврар. Он служил у Эда. Потом жил в Лотарингии, а недавно вернулся в Анжу, и я взял его к себе в палатины. Он превосходный воин. Эй, Эврар, подойди сюда!

– Позже, – остановила его сестра. – Я вижу, процессия уже завершила движение и мне пора занять место на галерее. Ты же… – Она повернулась к Ги и вдруг улыбнулась с нежностью. – Видишь, от леса движется еще одна процессия с зеленью? Где-то там и твоя невеста. Я хочу, чтобы ты сначала заново познакомился с ней – ведь ты совсем уже не помнишь Эмму, не так ли? И тогда… Тогда мы еще раз обсудим, согласен ли ты связать свою судьбу с Птичкой из лесов Анжу.

Граф Фульк одобрительно крякнул и увлек юношу за собой на крыльцо, а там, растолкав окружавших аббата монахов, занял место рядом с Радоном.

– От тебя, однако, овчарней попахивает, святой отец, – тотчас заметил он.

– Помолчи, Фульк. Клянусь самим святым Гиларием, я откажу тебе в гостеприимстве, если ты, как и в прошлый раз, попробуешь выставить меня на посмешище и помешаешь празднику.

И он зычным баритоном подхватил стих распеваемого братией псалма.

Солнце, до этого прятавшееся за лесом, теперь поднялось выше, залив ясным теплом лесную долину. Под его лучами хорошо была видна процессия поселян и молодых каноников, с пением двигавшаяся по тропе от леса к церкви. У всех у них без исключения на голове были венки из зелени и цветов. Два белых вола с рогами, увитыми цветочными гирляндами, везли повозку со свежей травой и молодыми березками, среди которых особенно выделялся один длинный ствол, предназначенный для майского шеста. Охапки зелени были и в руках поклонников древнего обычая, и они посыпали ею тропу, украшали ограды зелеными ветвями.

Дойдя до церкви, процессия описала полукруг и остановилась. Темные рясы монахов и каноников смешались с нарядными одеждами поселян из светлой холстины. Аббат Радон вышел вперед и громко прочел молитву на латыни. Толпа выдохнула единым духом: «Аминь», люди зашевелились, творя крестное знамение. Потом от толпы отделилась небольшая группа молодежи и преподнесла настоятелю пышную гирлянду из цветов и зелени. Девушка с длинными медно-рыжими волосами, в огромном венке из ландышей и желтых лютиков протянула Радону большой, еще влажный от росы букет цветов.

– С майским днем вас во имя Божье, благочестивый отец!

Кто-то из толпы крикнул:

– Пусть Птичка споет песню!

И тут же другие голоса подхватили:

– Песню, Птичка! Спой майскую песню!

Девушка улыбнулась и не заставила себя долго упрашивать. В наступившей, словно по мановению жезла феи, тишине полился чарующий, полный тепла голос:

Весной, когда грядет рассвет,
Смотри не спи, вставай!
С росой и солнцем к нам идет
Веселый месяц май.

О свежей зелени споем,
Что добрый май с собой несет.
Сплетайте каждому венок,
Когда веселый май придет.

Будь всякий в май благословен,
Как зелень свежая в лесах.
Достаток, счастье в каждый дом
Пускай войдут с росой в цветах.

Бесхитростная песенка превратилась в драгоценность благодаря голосу этой юной поселянки в венке. Все еще хмуро стоящий рядом с отцом Ги медленно поднял голову. Глаза его изумленно округлились. Выросший в одном из самых знаменитых монастырей Франции, где с величайшей бережностью относились к музыкальному наследию христианского мира, хор славился стройностью голосов, а звучание органа не знало себе равных, – Ги был поражен великолепным голосом этой девушки. С глаз его будто спала пелена. Перед ним предстала майская фея: невысокая хрупкая фигурка с копной кажущихся огненно-красными волос, в платье из беленого холста, тонкая талия перетянута сплетенным из цветных нитей поясом с кистями. От венка на лицо девушки падала тень, и Ги, стоявший против солнца, не мог разглядеть его черт, но ее дивная хрупкость и волшебный, звенящий и переливающийся трелями голос произвели на юношу неизгладимое впечатление. Он словно созерцал лесное языческое божество – медноволосую фею цветов и зелени, легкого эльфа, сотканного из света и тепла.

Он вздрогнул, когда девушка умолкла и вокруг раздались громкие возгласы одобрения. Ги тоже стал улыбаться и захлопал в ладоши. Юноша не видел, как внимательно наблюдает за ним отец, зато услышал его раскатистый смех.

– Ну что, Ги? Разве такую девушку можно променять на келью и власяницу? Ступай же, поприветствуй свою невесту.

И Фульк довольно грубо подтолкнул сына, так что тот, сбежав по ступеням крыльца, едва не сбил с ног юную певунью. Он остановился перед ней, покачнулся и, потеряв равновесие, опустил руки ей на плечи. Девушка сначала отпрянула, но потом улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. Ги увидел ее совсем близко – прекрасное, похожее на таинственный цветок лицо, нежный очерк подбородка и щек, тонкая шелковистая кожа с легким, словно прозрачным, румянцем, пунцовый, как спелая земляника, улыбающийся рот, маленький точеный нос. Черные брови изящно изгибались дугами, ресницы тоже оказались черными и густыми. А под ними живым огнем сверкали огромные темно-карие, как спелые каштаны, глаза. Это были удивительные, покоряющие глаза, и все легкое и радостное существо этой девушки, казалось, было сосредоточено в них.

– Здравствуй, Ги Анжуйский, – чарующим голосом звучно проговорила Эмма и, прежде чем юноша успел опомниться, встала на цыпочки и звонко расцеловала его в обе щеки.

Он вздрогнул, отшатнулся, но зацепился за ступеньку и, оступившись, сел у ног отца и аббата Радона. До него долетел хохот настоятеля, заливистый смех отца, шум развеселившейся толпы. Ги стремительно вскочил, путаясь в полах своей хламиды, задел шпорой за очередную ступеньку и вновь оказался сидящим на лестнице.

Теперь смеялась и Эмма. Звонко, как колокольчик. Стояла среди толпы, уперев руки в бока, и хохотала, откинув голову и обнажив сверкающий ряд великолепных, как жемчуг, зубов. На нее было устремлено множество взглядов, но, казалось, это ее нисколько не волновало. Как и во время песни, она получала удовольствие, находясь в центре всеобщего внимания.

Лишь один человек не смеялся, а разглядывал Эмму пристально, даже со злобой. Эврар Меченый, стоя среди веселящихся воинов Фулька Анжуйского, не сводил с девушки напряженного взгляда. Еще прежде, узнав, как настаивает на браке сына с племянницей Фульк, он понял, что Анжуец хочет возвыситься, породнившись с Робертином, своим прямым сеньором. Теперь же, когда он увидел ее… Да, сомнений не оставалось. Он сразу разглядел в ней Эда и Теодораду вместе. Стать, хрупкость, теплота и чувственность Теодорады, ее красновато-рыжие прямые волосы и жгучие глаза Эда, его гордая улыбка, дерзкий взгляд.

«Кажется, пришло время поработать. Пока этот олух Ги не изменил своих благочестивых намерений и не потащил девушку прямиком к алтарю, мне следует заняться девицей. Пусть она и отчаянная кокетка, и, похоже, бездумна, как канарейка, клянусь светлым дубом, мой герцог не будет разочарован, когда я привезу к нему это лесное существо».

Тем временем наследник графа пришел в себя. Пунцовый, он встал на ноги и, не поднимая глаз, поспешил затеряться в толпе. Но теперь уже словно какая-то магическая сила притягивала его к Эмме, и он невольно поворачивался туда, где она стояла. Девушка осталась на прежнем месте и, улыбаясь, смотрела ему вслед. Вокруг нее, хихикая, скакал монах с шишковатой головой и тупым лицом дурачка. Девушка лишь мельком бросила на него взгляд и машинально шлепнула ладошкой по его бритой макушке. Потом от толпы отделился здоровенный парень с темной щетиной на щеках, в длинной красной тунике, подпоясанной нарядным поясом с коваными бляхами. Он властно взял девушку под руку и попытался ее увести. Бог весть почему, Ги вдруг ощутил холодное, режущее чувство в груди и уже шагнул было вперед, но остановился. Он видел, как Эмма взглянула снизу вверх на рослого парня и, скорчив брезгливую гримаску, нетерпеливо вырвала руку. Потом она легко взбежала на крыльцо, где стояла Пипина из Байе, и прильнула к ней. Ги чувствовал, что не в силах отвести от девушки взгляд, но, когда она через плечо посмотрела в его сторону, осудил себя за суетные мысли, постарался придать лицу строгое выражение и поспешил отвернуться.

Тем временем брат Тилпин теребил аббата, требуя прекратить веселье и приступать к и без того запозднившейся службе. По его знаку опомнился и звонарь. Над шумящей толпой взлетел дребезжащий удар колокола. Люди, потихоньку умолкая, стали креститься. Наконец и развеселившийся преподобный Радон опомнился, поправил съехавшую митру и, затянув псалом, важно прошествовал в церковь. За ним двинулись монахи, сестры из башни Святой Марии, среди которых вертелся и юродивый монах. Звеня кольчугами и пересмеиваясь, вслед за графом вошли дружинники, затем двинулись поселяне.

Ги вошел в церковь одним из последних. В дверном проеме он столкнулся с высоким парнем в красной тунике. Тот окинул его насмешливым взглядом, в котором, однако, сквозила еще и враждебность. Ги постарался придать своему лицу как можно более надменное выражение и прошел внутрь, лишь немного задержавшись, чтобы обмакнуть пальцы в чашу со святой водой.

Внутри церковь была достаточно просторной, чтобы вместить постоянных прихожан, но сейчас набилось столько народу, что многим пришлось остаться на паперти. Ги с любопытством огляделся. Смутно всплыли отдаленные воспоминания детства – именно здесь происходило его обручение с Эммой. Тогда церковь в лесистой долине произвела на него совсем иное впечатление. Но за эти годы он привык к величественному храму Святого Мартина в Туре – к его высоким полукруглым сводам, цветным витражам огромных окон, к рядам массивных колонн, – и у него сложилось иное представление о храме Божьем. Церковь Девы Марии скорее походила на маленькую деревянную крепость. Неф был таким широким, что поперечные балки сводов подпирались столбами. Здесь тоже поработала рука деревенского резчика – все те же фигуры длиннобородых святых с застывшими глазами казались изображениями друидов. Сверху сквозь открытые полукруглые ставни в церковь вливался ясный дневной свет, что лишало Божий храм того волнующего, вызывающего молитвенное настроение полумрака, к которому привык юноша. Две высокие, едва ли не в человеческий рост свечи слабо мерцали по сторонам алтаря, но свет их был едва приметен, как и блеклый огонь лампады перед дарохранительницей. Изображения святых, металлические украшения и церковная утварь были, однако, хорошо освещены, хотя и находились в затемненных резными колоннами приделах. Крепко пахло зеленью, которой были украшены алтарь и сходящиеся наверху крест-накрест балки кровли. Этот аромат смешивался с запахом смолы, которой недавно пропитали бревна стен, с пряным духом плывущих над головами волокон ладана, с дыханием толпы.

Вся церковная утварь уже была расставлена по местам и отсвечивала золочеными боками с грубоотшлифованными драгоценными камнями. Ги знал от отца, что сюда, в лесную долину Святого Гилария, после разорения Сомюра на Луаре норманнами попала часть церковных сокровищ. Но сейчас он думал не об этом. Благочестивый трепет уступил место совсем иным чувствам, когда среди мужских голосов хора, певшего «Приди, Создатель», он различил голос Эммы.

В городе женщины, отправляясь в церковь, обычно покрывали голову, как того требовал церковный канон, но здесь, в лесной глуши, не слишком строго придерживались не только этого, но и многих других правил. Поэтому многие из них так и остались в венках. Эмма тоже была в венке, удерживающем волны распущенных рыжих волос, и тем не менее она уже не казалась языческой лесной феей. Наоборот, с молитвенно сложенными руками и опущенным взором она походила на ангела. Ее голос вибрировал, с поразительной легкостью и одухотворенностью возносился до самых высот. Даже диковатые лесные жители, явившиеся в деревню на мессу, стояли замерев, пораженные этим ясным голосом, гармонично сплетавшимся со строгим звучанием мужских голосов. И когда пение смолкло и Эмма подняла глаза, в которых блеснули слезы вдохновения, то Ги вдруг понял, что эта девушка – бесценный дар, который сулит ему судьба, и он должен любить и оберегать ее, более того – посвятить ей жизнь.

Чья-то широкая спина загородила чудное видение. Он словно вернулся с небес на землю, почувствовав резкий запах плохо выделанных волчьих шкур. Ги невольно посторонился, бросив косой взгляд на стоявшего перед ним незнакомца в безрукавке. Это был рослый торговец, которого он видел в толпе. Ги поразило хищное, свирепое выражение его лица, пристальный напряженный взгляд, устремленный поверх голов молящихся. Юноша невольно проследил за этим взглядом и убедился, что тот был направлен на драгоценные церковные сосуды. Дьявольский металл – золото, вот что приковывало внимание незнакомца.

«Человек ничтожен и подвержен слабостям, дьявольские соблазны постоянно преследуют его», – вспомнил он слова своего наставника в обители Мартина Турского. Но тотчас его мысли приняли совсем иное направление. Его учитель будет обрадован, когда он представит ему свою невесту, наделенную столь очевидным Божественным даром. Тот всегда считал огромной удачей, когда находил по-особому одаренных людей, и Ги, его ученик, часто ощущал себя обделенным судьбой, оттого что небеса сотворили его столь посредственным человеком. Но Эмма… Ги вдруг понял, что не мыслит своей дальнейшей жизни без нее, и это наполнило его радостью: ведь она была уже его невестой и их родители желали этого союза. Желали не менее, чем он сам. Ги теперь трудно было представить, что еще вчера вечером он упорно настаивал на расторжении их помолвки.

Месса тем временем продолжалась. Пока аббат читал молитвы, паства стояла на коленях, повторяя за ним слова. Ги тоже старался проникнуться тем восторженным чувством, которое всегда овладевало им в церкви, – но не мог. Помимо воли он думал об Эмме, вспоминая легкое прикосновение ее губ к своему лицу, запахи цветов в ее венке и горячего молодого тела, которые ощутил, оказавшись там, перед папертью, так близко от нее. Странное волнение охватило его. Чтобы лучше видеть Эмму, он вышел из-за колонны, слушая грубую латынь проповеди отца Радона и не сводя с девушки глаз. О, как ему хотелось, чтобы служба скорее закончилась и он вновь смог оказаться подле нее! Он увидел, что и Эмма порой поглядывает в его сторону, ее яркие губы складываются в дразнящую улыбку, а на щеках появляются лукавые ямочки.

Наконец паства вкусила святого причастия и тотчас прозвучало долгожданное: «Идите, месса кончена». Процессия монахов покинула церковь, и ее своды наполнились гулом возбужденных голосов прихожан, направлявшихся к выходу. Ги задержался у кропильницы, надеясь подать Эмме святой воды. Со своего места он видел, как она сбежала с хоров, но тут ее окружила толпа молодежи, среди которой топтался и здоровенный детина в красной тунике. Похоже, он был в этой глуши заводилой – когда он что-либо говорил, все, в том числе и Эмма, внимательно слушали его, девушка глядела на него с улыбкой. Потом рассмеялась и, когда вся толпа двинулась к выходу, доверчиво вложила ладошку в его огромную ручищу. Проходя через притвор, она словно и не заметила Ги, зато ее спутник бросил в его сторону откровенно насмешливый взгляд.
Глава 3


Праздничное пиршество должно было состояться ближе к полудню. На лугу за церковью уже завершились приготовления к изобильной трапезе. Монахи и помогавшие им дружинники Фулька устанавливали деревянные столешницы на козлах, от аббатства вереницей потянулись послушники, неся угощение: сыры, белые и черные кровяные колбасы, вареные яйца, вяленую рыбу, молочные напитки в деревянных сосудах, тыквенные бутыли с сидром, кожаные бурдюки с вином. Монахини из башни Девы Марии и замужние поселянки раскладывали на столешницах теплый, утренней выпечки, хлеб, резали сыр и копченое мясо, горстями насыпали на листья лопуха изюм, водружали снопы лука, сельдерея, петрушки. Были на столах и вареная репа, и бобы, но привыкшие к постной пище монахи даже не смотрели на них: как и жители лесных деревушек или воины из свиты Фулька, они предпочитали толкаться среди дымящих костров, вокруг вырытых еще с вечера ям, где медленно горели угли, над которыми на вертелах жарились туши овец, свиней и даже заколотого специально к празднику быка. Жир, треща и вспыхивая синими огоньками, капал на раскаленные угли. После скудной пищи зимних месяцев этот пир должен был стать праздником, событием, о котором еще долго будут вспоминать, когда придет пора набивать желудок вареными кореньями, запивая их водой из ручья.

Однако большая часть молодежи все еще предпочитала оставаться на лугу, где юноши устанавливали майский шест – специально выбранный для этой цели прочный и длинный ствол березы, который очистили от ветвей, оставив лишь зеленую верхушку. Ее украсили гирляндами цветов, среди которых преобладали уже начавшие никнуть ландыши – цветы мая, приносящие счастье.

Ги в одиночестве стоял в тени церковной галереи. В любое другое время он с удовольствием глядел бы на лица людей, обитавших в этой лесной долине, – они выражали безмятежность и довольство. Великая редкость в тяжелые времена, когда нельзя было передохнуть от беспрестанных набегов варваров и соседей. Среди густых лесов Луарского края затерялся этот крохотный клочок земли, куда стекались беженцы и изгои, чтобы обрести хоть ненадолго покой и пожить в достатке. Поистине то, что он видел сейчас, было сущим благословением Господним, и юный Ги, переживший за стенами обители Святого Мартина не один набег, непременно вознес бы хвалу Создателю, за то что в этом страждущем мире остался уголок, где человек может отдохнуть от бедствий и разбоя, но юноша все еще не мог оправиться от потрясения, охватившего его после встречи с невестой. Более того, глядя, как рыжеволосая тонкая Эмма льнет к парню в красной тунике, как кокетничает и смеется, мелькая среди гремящих панцирями ратников его отца, он испытывал ревность и странное, доселе незнакомое ему чувство обделенности. И это он, наследник могущественного графа, которого так пестовали монахи в Туре, которого так баловали и превозносили отец и его приближенные!

Он не заметил, как к нему бесшумно подошла графиня Пипина, ибо видел лишь Эмму, которая, хохоча, повисла на шее парня в красной тунике. Невольно сжав кулак, Ги с досадой хватил им по резному столбу галереи.

– Господь свидетель, тебе не о чем беспокоиться, – услышал он рядом негромкий голос Пипины из Байе. – Это всего лишь Вульфрад, сын Одо, местного кузнеца. И хотя он свободный франк и, пожалуй, самый завидный жених для сельских красавиц, однако, беру Небо в свидетели, никогда Эмма Птичка не станет женой пахотного человека.

Она с любопытством взглянула на побледневшее лицо племянника.

– Клянусь могилой моего горячо любимого супруга Беренгара, Эмма твоя и только твоя, Ги Анжуйский. А кузнец Вульфрад, сын Одо, может выбирать любую из приглянувшихся ему пригожих дочерей свободных франков, которые ровня ему.

Юноша продолжал смотреть на луг. Рука его крепко сжимала нагрудный крест.

– А не кажется ли вам, сударыня, что ваша дочь сама выбрала этого франка?

Пипина медленно покачала головой и улыбнулась, увидев, какими глазами смотрит юноша на Эмму, которую тем временем Вульфрад легко усадил себе на плечо.

– Нет, Ги. Она лишь забавляется, уверяю тебя. Я ведь знаю, как моя дочь стремится поскорее покинуть лес и, увы, вырваться в мир. Но я отпущу ее туда, лишь когда вы станете мужем и женой и ее сможет защитить мужчина из рода Анжельжер. Поверь мне, мой мальчик, Эмма ждала тебя все эти годы. А теперь успокойся и идем. Мы с твоим отцом должны обсудить все, что касается вашего брака.

Майские песни полны любовного томления, и тем не менее справлять свадьбу в мае – дурная примета. Именно поэтому венчание Ги и Эммы решено было перенести на конец июня. Фульк и Пипина при посредничестве преподобного Радона, повеселевшего после доброго совиньерского вина, установили размер выкупа за невесту и приданого. Присутствие жениха и невесты при сговоре считалось совершенно не обязательным, однако Ги слышал каждое их слово, сидя за длинным столом, где женщины и послушники расставляли угощение. Юноша молчал, пристально наблюдая за молодежью у шеста. Нет, он больше не настаивал на своем желании надеть монашеский клобук. Теперь он хотел совсем другого – взять в жены так поразившую его девушку. Но сама Эмма… Как она веселилась на лугу у майского шеста! Ее избрали королевой мая, и она снова пела, а затем повела хоровод, обходя все селение и останавливаясь у каждого дома с заздравной песнью, крестьяне же в обмен на зелень и поздравления подносили поющим угощения, которые тут же передавали детям, и те, борясь с искушением немедленно все попробовать, бегом неслись к церкви, где вручали лакомства монахам для общего стола. Эмма же вновь и вновь оказывалась над толпой, на плечах Вульфрада, и Ги, бог весть почему, злился на нее, разрываясь между желанием присоединиться к праздничной процессии и необходимостью оставаться с отцом, графом Анжу, памятуя о высоте своего родства. Стоило показать этой лукаво поглядывающей в его сторону кокетке, что он не намерен из-за нее связываться с каким-то сыном кузнеца. Да и что он, каллиграф и книжник, мог противопоставить плечистому Вульфраду, который даже среди рослых и крепких как на подбор дружинников Фулька выглядел равным? Ги слышал, как его отец спрашивал у отца Радона, кто сей детина, лит[45 - Литы – полусвободные крестьяне, имевшие наделы и выполнявшие барщинные и оброчные повинности. По социальному положению они стояли на ступень ниже свободных франков.] он или свободный франк и может ли он взять его к себе в дружину. Радон тут же поднял шум, вопя, что, дай Фульку волю, он половину селения увел бы в ратники, на что Фульк огрызался: мол, Радон никак не возьмет в толк, что говорит с правителем этого края, который может вершить суд и расправу где вздумает. Настоятель же колотил о столешницу кулаком, твердя, что земля Святого Гилария-в-лесу принадлежит Церкви и у него имеются на то верительные грамоты.

Со стороны луга долетали звуки рожков и нестройное пение.

Ги печально вздохнул. Рядом монотонно бормотал молитвы брат Тилпин.

– Господи, спаси и помилуй! Если они уже сейчас так спорят, то что будет, когда они хорошенько хлебнут вина!

Поймав взгляд юноши, монах тут же заговорил о том, что ему не следует брать Эмму Птичку в жены, ибо это великий грех, что девушка – избранница Господа и ей уготована иная судьба.

Ги отмахнулся от него как от назойливой мухи, хотя помнил брата Тилпина еще с детства, когда тот водил его в скрипторий[46 - Скрипторий (лат. scriptor – переписчик, писец) – в средневековых монастырях – мастерская, в которой переписывались книги.] монастыря, благоговейно разворачивая перед мальчиком древние манускрипты. Он только тряхнул головой, когда монах оставил его в покое и с криком бросился в сторону костра, заметив, как блаженный Ремигий, подставив кусок лепешки под капающий с мяса жир, не выдержал жара и принялся затаптывать горячие угли.

Возле ближней ограды разложил свои товары пришлый коробейник. Деревенские кумушки восхищенно ахали, разглядывая его немудреный товар – медные нашейные гривны, ожерелья из клыков волка, оберегающие от дурного глаза, вырезанные из древесного корня чаши, оловянные фибулы, бусы из синих стекляшек, костяные амулеты, пряжки для сандалий и поясов. Немой обменивал свои сокровища на яйца и кровяные колбасы; булавку с блестящим стеклышком выменял на новое топорище, а один из воинов Фулька под дружный хохот товарищей купил для своей милашки за полдинария костяную пряжку для волос. Ги тоже подошел к торговцу. Тот глухо и нетерпеливо мычал, на пальцах объясняясь с покупателями, но обычного азарта купца, у которого хорошо идет торговля, в нем не чувствовалось. Юноша даже заметил, как одна из деревенских красоток с толстыми косами почти от висков украла с лотка медную пряжку. Торговец даже не заметил этого. Недолго и разориться, если так обращаться с товаром. Кроме того, в своей лохматой волчьей безрукавке, доходившей до бедер, с голыми, мощными, как столбы, ногами, перевитыми до колен ремнями грубых башмаков, возвышающийся почти на голову над всеми окружающими, этот немой больше напоминал лесного грабителя, чем мирного франка-торговца.

Когда Ги стал перебирать товары в коробе, женщины вокруг притихли, глядя на него с насмешливым любопытством. Ги же, выбрав наугад головную повязку из кожи с посеребренными чеканными лилиями, спросил:

– Сколько?

Немой торговец молча растопырил ладонь с кривыми грязными пальцами.

– Пять динариев?

Ги решил, что это, пожалуй, слишком дорого, и, хмыкнув, бросил вещицу обратно.

В тот же момент маленькая белая ручка скользнула из-за его спины в короб. Он вздрогнул. Рядом с ним стояла Эмма, лукаво поглядывая на него и перебирая содержимое короба. Ги видел ее опущенные пушистые ресницы, темные и загнутые на концах, точеный нос, мягкую ямочку на щеке и снова испытывал странное волнение, не в состоянии вздохнуть от возникшего в груди жара.

Девушка какое-то время перебирала товар, а затем взяла в руки браслет из позолоченных навитых спиралью колец, оканчивающихся змеиными головами со стеклянными бусинками глаз, и посмотрела сквозь него на солнце.

– Дева Мария! Как хорош! И что ты хочешь за него, бродяга?

Хмурый лоточник, тяжело глядя на нее из-под спутанных волос своими желтыми рысьими глазами, растопырил обе ладони, а потом добавил еще пятерню и два пальца.

– Семнадцать? Ты требуешь семнадцать динариев? Да тебя стоит высечь, проклятый разбойник!

Ги удивился, что эта девушка умеет так быстро считать, но уже в следующее мгновение, торопясь, словно опасаясь не успеть, принялся отсчитывать деньги. Однако преподнести своей сияющей невесте браслет он не успел. Бог весть откуда взявшийся Вульфрад-кузнец выхватил его у девушки, легко согнул и переломил пополам, действуя одними пальцами.

– Что ты наделал, медведь! – вскричала девушка.

Вульфрад, не глядя на нее и не сводя с Ги насмешливых глаз, проговорил:

– Ты зря волнуешься, Птичка. Я выкую тебе украшение куда красивее. Эта штука не стоит и ломаного гроша.

У Ги кровь зашумела в ушах.

– Таких псов, как ты, следует подвешивать на дыбе и разводить под ними костер, чтобы хорошенько прокоптить тупые мозги!

– Уж не ты ли, анжуйский щенок, святоша, намерен угрожать мне, свободному франку?

Эмма испуганно бросилась между ними. Девушка-воровка со светлыми косами, завидев, что за спиной Ги выросли грозные фигуры ратников его отца, затараторила:

– Смилуйтесь, благородный господин! Просто Вульфрад с утра выпил. Он зажиточный человек и вернет вам деньги работой или товаром. О, будьте милосердны, молодой сеньор!

Хриплый рев оглушил их, прервав спор. Дородный монах, рядом с которым восторженно прыгали двое белоголовых малышей-близнецов, весь багровый от напряжения, дул в старинную медную трубу с раструбом в виде разверстой пасти чудовища. Громогласные звуки этого инструмента послужили сигналом к трапезе. И тотчас успевшие проголодаться люди со всех сторон хлынули к выстроившимся у ручья столам.

Эмма стряхнула ручищу подхватившего было ее под локоть Вульфрада и, улыбнувшись Ги, повела его к ручью. Здесь уже действовали сословные разграничения, которые на время праздника как будто стирались. Хотел того Вульфрад или нет, но он вынужден был расположиться за одним из боковых столов, где, все еще хмурясь и не обращая внимания на щебетание своей светловолосой заступницы, с силой вонзил зубы в свиной бок. Ги и Эмма прошли за верхний стол, где восседали граф, графиня Пипина, настоятель и его ближайшее окружение. Сюда прямо с огня подавали лучшие куски жаркого, им первым подносили вино. Эмма сидела подле матери, среди державшихся особняком монахинь. Они уже попробовали душистого графского вина (сам Фульк, подшучивая, заставил каждую осушить по доброй чаше), раскраснелись и, оставив обычную чопорность, пересмеивались и болтали. Среди пожилых благочестивых сестер были две-три еще совсем молоденькие, и дружинники графа оживленно обменивались с ними двусмысленными шутками. Одна графиня Пипина держалась с достоинством дамы, воспитанной при дворе Каролингов. В скорбном и строгом взгляде этой тихой женщины было нечто такое, что внушало невольное уважение и не позволяло лихим воякам развязывать языки за столом. Даже манера есть выдавала в ней истинную графиню – она брала еду кончиками пальцев, жевала медленно, с достоинством, словно присутствие на таких обильных пиршествах было для нее ежедневным делом. Большинство же присутствующих ели так, словно задались целью продемонстрировать мощь и объем своих желудков. Они хватали мясо руками, разрывая его и заглатывая огромными кусками, шумно чавкали и выплевывали кости. Жареную баранину заедали копченым лососем, морковь грызли вперемешку с мочеными яблоками, бросив в рот щепотку соли, принимались за грудку каплуна, за которым следовали мед в сотах, зеленый салат и приправленный тмином мягкий сыр. Особенно усердствовали косматые жители лесных деревень. Монахам даже приходилось следить за тем, чтобы они, урча, как звери, не затевали драк из-за какой-нибудь луковицы либо куска кровяной колбасы.

Ги медленно очищал скорлупу вареных яиц тонкими пальцами и макал их в солонку, не поднимая глаз. Эмма сидела как раз напротив него, не сводя с его лица открытого и любопытного взгляда. Спустя несколько минут он почувствовал, как легкий башмачок под столом коснулся его колена, и сейчас же закашлялся, взглянув на Эмму. Девушка вызывающе улыбнулась, и вновь ямочки на ее щеках привели юношу в сильное волнение.

Эмма находила, что ее жених очень недурен собой. У него гладкая смуглая кожа, темные миндалевидные глаза и пушистые ресницы. Она ничего не упустила – ни вьющихся зачесанных назад смоляных кудрей, ни благородной манеры держаться, ни гордой, как у его отца, посадки головы. Оценивающим женским взглядом она окинула его черное одеяние из прекрасного мягкого фризского сукна, украшенное вышивкой черным шелком. Черное на черном… Привыкнув, что в одежде все должно быть ярким и бьющим в глаза, Эмма нашла в этом новшестве нечто чрезвычайно изысканное. На груди Ги покачивался крест, что придавало ему сходство с монахом, но крест этот был из великолепного светлого серебра с вкраплениями черных агатов. А его чеканный пояс с кинжалом в богатых ножнах был куда изящнее, чем тот, что выковал себе Вульфрад и теперь щеголял в нем перед сельскими красотками. При мысли о Вульфраде она вспомнила сломанный браслет и невольно нахмурилась. Бахвал и невежда! Он просто ревнует ее.

Эмма улыбнулась своим мыслям, припомнив, как сын кузнеца сватался к ней на Рождество, но получил решительный отказ от Пипины. Вот и славно. Будет знать, как задирать нос. Хотя с ним весело, и он такой сильный. Эмме нравится злить его, подчиняя себе этого медведя. Девушка глянула туда, где сидел Вульфрад, и, заметив, что молодой кузнец пальцами раскалывает орехи для ее белокурой подружки Сизенанды, невольно повела плечом. Впрочем, поймав взгляд Ги, сейчас же успокоилась, отправила в рот горсточку изюма и с улыбкой взглянула на юношу. Что ни говори, а ее жених просто красавчик. К тому же его оливково-смуглые щеки так забавно вспыхивают румянцем, когда она смотрит на него…

Возле Ги сидел новый дружинник его отца, Эврар Меченый. Насадив на длинный кинжал кусок мяса, он неторопливо ел, откусывая то с одного, то с другого края. Ги расслышал, как тот что-то пробормотал, наблюдая за Эммой, а затем слегка толкнул в бок сына графа.

– В девчонке сидит бес. Клянусь небесным светилом, погубит она тебя, парень.

Ги надменно повернул голову:

– Она дочь графа Байе и моя невеста. Будь любезен, Эврар, в дальнейшем отзываться о ней исключительно с почтением.

Кривая ухмылка тронула губы мелита, усы его дрогнули.

– Если меня не подводит память, кто-то еще вчера клялся всеми святыми, что намерен посвятить себя Господу и нисколько не помышляет о браке. А сегодня я убеждаюсь, что сам Адам так не таял в раю перед Евой, протягивающей ему запретный плод, как этот маленький святоша, забывший вдруг о всех своих планах ради рыжей вертихвостки.

Ги на этот раз смолчал. Что и говорить, он всю дорогу препирался с отцом, настаивая на своем желании остаться в обители Святого Мартина. Фульк был груб с сыном, а его ратники откровенно насмехались над ним. И лишь Эврар Меченый поддерживал его в пути и оказывал помощь, добровольно взявшись ухаживать за его лошадью, ибо заметил, что воспитанник монастыря с этим справляется довольно скверно. Порой они беседовали, и Эврар спрашивал, зачем Фульку Анжуйскому понадобилось так скоропалительно обвенчать сына с дочерью сестры. Ги пожимал плечами и высказывал предположение, что это делается, чтобы угодить Пипине, которая торопится устроить судьбу своей дочери-бесприданницы. И тут же снова начинал твердить, что даже перед алтарем он будет без конца повторять «нет». Меченый внимательно слушал юношу, и Ги казалось, что Эврар одобряет его. Мог ли он предположить тогда, что его с первого же взгляда пленит эта рыжеволосая девушка с восхитительным голосом ангела?

Он вновь почувствовал теплоту в груди, когда увидел, что юродивый монашек, глупо хихикая, протягивает Эмме лютню с длинным грифом. Видимо, даже в помутненном рассудке этого блаженного голос девушки вызывал какой-то смутный восторженный отклик.

– Что же мне спеть? – смеясь, спросила девушка, когда со всех сторон посыпались просьбы.

Она и сейчас не заставила долго себя просить. Ги с восхищением смотрел, как Эмма, настроив лютню, взяла несколько аккордов. И вновь, заставляя умолкнуть шум толпы, зазвучал ее божественный бархатистый голос:

Эй, наполните рога
Даром лозы виноградной.
Сам бог Луг[47 - Луг – древнее галльское божество.]
Вступает в круг
С песнею отрадной.

Ги невольно нахмурился. Это была старая языческая песня о прежних богах, которых Церковь почитала демонами. Удивительно было слышать ее из уст девушки, выросшей в монастыре. Однако монахи, видимо, не были этим обескуражены, и Ги почувствовал, что здесь, среди лесов, еще живучи старые верования и предания. Недаром братия лесной обители не выказывала особого рвения, обучая свою паству христианской доктрине. Сам преподобный Радон, размахивая чашей, подхватывал, когда Эмма пела о том, чтобы бог-олень Цернунос послал удачу на охоте, бог лесов Эсус помог раскорчевать лес под пашню, а Эпона-всадница, богиня лошадей, прибавила резвости молодым скакунам.

Эпона, приведи коня,
Помчимся мы, уздой звеня…

Никого здесь подобная песня не возмущала. Один лишь дряхлый брат Тилпин, возведя очи горе, не участвовал в веселье, а бормотал молитву за молитвой, перебирая четки. Когда же песня смолкла, он поднялся, чтобы вразумить непокорную паству, но в него полетело столько обглоданных костей, что несчастный поспешил скрыться под столешницей, не желая подвергать свою жизнь опасности.

Эмма смеялась, лукаво поглядывая на помрачневшего Ги, пока тот не почувствовал вдруг, что смеется со всеми. Теперь его больше не смущал взгляд ее искристых карих глаз. Вино ли, общее ли веселье или очевидная благосклонность девушки окрылили его. Он понимал только одно – у него нет иного желания, как встать из-за пиршественного стола и увести Эмму с собой. Но его отец, стуча железным наручнем[48 - Наручень – часть латных доспехов в виде желоба, покрывающего руку от запястья до локтя.] о столешницу, уже взывал:

– Мою любимую, Птичка, о мече и кресте!

Девушка вновь запела, и теперь Ги остался доволен. Никаких языческих демонов, вера в которых смущает умы добрых христиан.

Когда монах в кругу свечи
Воюет с бесом во тьме ночной,
Куют для воинов мечи –
Беречь молящего покой…

Дружинники Фулька, сам граф, от воодушевления вскочивший на скамью, монахи и даже монахини громко подхватывали припев, и Ги раздражали их грубые выкрики и лязг железа, сопровождавший пение.

Крест нам сияет с вышины,
И меч сулит нам правый суд –
Исуса Навина сыны
Христову заповедь несут!

Птичка пела еще и еще о мощи меча, защищавшего крест. Вспомнила звонкую славу Дюрандаля – меча графа Роланда, спела про Жуайез – клинок великого императора Карла, не забыла и легендарный Экскалибур короля бриттов Артура. Коснулась она и нынешних времен.

И хотя припев гремел все так же мощно и шумное веселье не смолкало, многие лица помрачнели. Девушка пела о норманнах, проклиная их и суля им свидание с адом. Норманны! Зло, обрушившееся на франков за нетвердость в вере, за пребывание в мирской суете. Есть ли грех столь великий, чтобы нести за него подобную кару? Едва ли во всей этой толпе нашелся бы хоть один человек, не пострадавший от дьяволов-язычников с Севера. Даже весельчак Радон сдвинул брови и подпер щеку ладонью.

– Христовы заповеди! Что-то слабеет славное оружие свободных франков, коль язычники уже гонят их с исконных земель. Ну-ка, грозные воины, когда в последний раз норманны заставили удирать вас, как паршивый скот?

Ратники сердито загалдели. Один молодой и горячий мелит с силой вогнал секиру в стол, закричав, что не попу, который носит длинную бабью одежду, судить о победах и поражениях. Тут даже брат Тилпин не выдержал и напомнил разгорячившемуся вояке, как канцлер Гуго Аббат бился с норманнами, а епископ Парижский Гозлин отстоял город от язычников.

Фульк Рыжий наконец оторвался от вина, которое пил из собственного шлема.

– Грех вам жаловаться, лесные святоши! Ваша обитель лежит в глуши, в стороне от дорог, вот уже сколько лет, как вы живете в мире и достатке. Ишь, рожи отъели, братья-постники! Что вы можете знать о страхе, который царит во всем мире, что понимаете в силе норманнского оружия?

Дувший двумя часами ранее в медную трубу плечистый монах Серваций мрачно заметил:

– Зря вы так говорите, мессир! Многие из нас пришли сюда из Сомюра. Мы помним, как там бесчинствовали демоны с драконьих кораблей, сжигая дома, въезжая в церкви верхом, поднимая на копья наших детей и насилуя женщин. Тогда все, кто мог ходить, взялись за оружие, но встретили смерть или оказались в плену. Лишь несколько монахов, и я в их числе, успели укрыться в лесах, оставив позади дымящиеся развалины города.

Люди стихли, внимая его рассказу. Многие из них тоже были беженцами из Сомюра и живо помнили события тех дней. Брат Серваций был тогда словно бешеный бык, долгое время к нему нельзя было даже подступиться, пока его не приворожила Тетсинда из монастырских литов и не родила ему близнецов. Настоятель смотрел на этот союз сквозь пальцы, ибо Сервацию, травнику и врачевателю, успешно лечившему как людей, так и скотину, в большом монастырском хозяйстве не было цены.

– Храни нас Господь от ярости норманнов! – громко произнес, складывая ладони, преподобный Радон, и все сидевшие за столами опустились на колени и принялись молиться. В наступившей тишине жутковато прозвучал дребезжащий смешок блаженного Ремигия.

Граф Фульк вдруг с силой грохнул по столешнице кулаком.

– Клянусь верблюжьим рубищем Иоанна Крестителя, все вы тут в Гиларии такие же дураки, как и этот блаженный. Веселитесь как дети, поете, корчуете лес, пашете землю, поете псалмы. Многим ли помогли бы молитвы в Париже, если бы не славный король Эд? И тем не менее вы отталкиваете мою протянутую руку. Молчи, Радон! Твой Гиларий слишком разросся. Сомюр все еще лежит в руинах, корабли норманнов что ни день бороздят Луару, а их лазутчики шныряют по берегам в поисках поживы. Храни вас Бог, но если вы откажетесь от моей защиты и, как прежде, станете прятаться за своим жалким частоколом, то рано или поздно узнаете, что такое свирепость людей с Севера. И это так же верно, как «Отче наш». Ибо как запах меда влечет медведя к лесному дуплу, полному пчел, так и запах достатка привлекает викингов к легкой добыче.

Он замолчал, тяжело дыша. Радон хмуро глядел на него.

– А чем ты лучше норманна, Фульк? Ты полагаешь, что нам здесь в глуши неведомо, как ты сам разоряешь монастыри, которые вверяются твоему попечительству?

Фульк Анжуйский гневно затряс косами.

– Откуси себе язык, брюхатый святоша! Я гневаюсь лишь на тех, кто не покоряется моей воле. И ты сам разбойничал, присвоив себе Бертинское угодье. Спрячь свою паршивую ухмылку, если не хочешь, чтобы я до ушей распорол твою пасть!

– Плевок сатаны, пожиратель падали, антихрист! – взревел аббат, грозно сверля очами рыжего Фулька и решительно закатывая рукава.

В толпе обеспокоенно загудели. Тяжба между графом и аббатом из-за богатых угодий барона Бертина Сомюрского тянулась уже давно. И сейчас одно упоминание о них могло перерасти, как прежде, в стычку. Крестьян было гораздо больше, но за воинами графа была сила оружия.

Тем временем между Фульком и Радоном встала Пипина Анжуйская.

– Во имя самого Спасителя, страдавшего за нас на кресте, уймитесь оба!

Она взволнованно дышала, когда противники, угрюмо потупясь, сели, повернувшись друг к другу спиной. В этой женщине была какая-то властная, умиротворяющая сила. Однако наблюдавшего за происходящим Ги сейчас больше всего поразило выражение ярости на лице этой обычно спокойной женщины. Она подошла сзади к брату и положила руки на его закованные в броню плечи.

– Скажи, Фульк, скажи во имя самого Неба, неужели нет на всей земле франков места, где бы христианин победил норманна? Неужели выветрился из сердец свободных франков отважный дух Хлодвига[49 - Хлодвиг (ок. 466–511) – король салических (то есть «приморских», живших у моря) франков, основатель Франкского королевства из династии Меровингов (конец V в. – 751 г.), которую сменила династия Каролингов.] или великого победителя арабов при Пуатье Карла Мартелла?[50 - Карл Мартелл – майордом (управляющий королевским двором) при Меровингах. В 732 году разбил при городе Пуатье войска вторгшихся на земли франков с Пиренейского полуострова арабов, остановив их дальнейшее продвижение в Европу.]

Фульк сосредоточенно сопел, теребя рыжую косу.

– Это не так. Вспомни, Пипина, разве покойный брат нынешнего короля Людовика III не разбил их в Сокур-ан-Виме в год твоей свадьбы с Беренгаром Бане – упокой, Господи, его душу? Хо! А как же славная победа короля Эда на Монфоконе, когда он разгромил викингов так, что…

– Но это было очень давно, Фульк!

Граф беспокойно заерзал.

– Я сам не раз отбивал их налеты на Тур и Анжу, – несколько неуверенно проговорил он, поскольку ему приходилось сталкиваться лишь с разрозненными отрядами норманнов.

Отхлебнув вина из шлема и отжав намокшие усы, Фульк угрюмо заметил:

– А как одолеть этих дьяволов во плоти, если, когда язычники жгут селения и швыряют на копья наших детей, сами франки не хотят объединиться для борьбы с ними? В то время как норманны расхищают наши богатства, каждый барон, заткнув секиру за пояс, только и ждет, как бы пограбить соседа. Может, и правы церковники, утверждающие, что норманны – всего лишь кара за грехи христиан?

– Проклятье! – жестко, стиснув зубы, процедила Пипина. Ее брат кивнул, решив, что проклятье графини относится лишь к викингам.

– Истинный крест, сестра моя. Эти псы, как проказа, гложут земли франков. В Анжу, в леса Турени что ни день прибывают беженцы. Так было, и когда ты с малышкой Эммой на руках в толпе нищих брела в Анжу, так происходит и по сей день. Земли Северной Нейстрии лежат пустыней от океана до Луары, одни лишь волки-викинги чувствуют себя там привольно среди выжженных городов, опустевших деревень, разрушенных монастырей. Говорят, теперь можно много дней скакать по старым римским дорогам, по которым когда-то чередой шли торговые караваны, и где не было ни души, – одни волки да воронье. Если где-то и осталась жизнь, то либо в лесах, либо в пещерах. Лишь прокаженных не трогает секира язычников – из боязни заразы, и зловонные толпы этих живых трупов, стуча костылями, наполнили когда-то одну из самых цветущих провинций империи Карла Великого. Запустение, голод, заброшенные поля… Я сам видел это, когда ездил в Париж к Роберту Нейстрийскому. Никто не смеет вступить на дороги той земли, что зовется Нормандией, не захватив с собой отряд менее чем в сотню копий. Но и тогда не слышно обычного гомона вавассоров. Двигаться стараются быстро и бесшумно, словно стремясь поскорее покинуть этот проклятый край, где царит смерть. Не осталось в Нормандии былых богатств, благочестивые монахи унесли в иные земли даже мощи праведников, дабы язычники не надругались над святынями. Теперь этой землей завладел нечистый, и с тех пор там все словно впало в сон. Нет, неверно, заметны и там новшества. Прежде путники теряли дар речи, видя распятых на крестах франков, – этой казни в насмешку над нашей верой подвергали несчастных христиан, запрещая снимать тела с крестов, чтобы они разлагались на символе веры. Теперь же правящий в Нормандии викинг Ролло перенял у франков виселицу…

Он не договорил. Пипина Анжуйская, до этого молча, со скорбным лицом стоявшая за плечами брата, вдруг вскрикнула, как от боли, и, схватив брата за косу, запрокинула ему голову.

– Что ты сказал, безумец?! – воскликнула она, и лицо ее исказилось гримасой такой лютой ненависти, что Фульк так и остался смотреть на нее недоуменным взглядом снизу вверх. – Что ты сказал? Ролло? Дьявол Ролло, тот, что разрушил Байе?!

В тот же миг Эмма метнулась к матери.

– Ради самого неба, матушка, ради нашей христианской веры, успокойтесь! Молю вас, возьмите себя в руки!

Ее легкомыслие и веселость как ветром сдуло. Теперь это была заботливая, нежная дочь, опасающаяся за мать, но вместе с тем достаточно сильная, чтобы увести потерявшую голову женщину от Фулька и бережно усадить ее за стол.

– Ради кротости Христовой, дядя, ведь вы знаете, что для нее значит это имя!

Фульк засопел молча и не нашел лучшего выхода, как вновь погрузить усы в шлем с красным, как кровь, вином.

– Смиритесь, сестра моя в Господе, – словно вспомнив о своих пастырских обязанностях, начал было преподобный Радон, но его речь уже прерывалась пьяной икотой, и он предпочел умолкнуть.

– Ролло… – твердила Пипина, словно в трансе. – Ролло жив!.. Этот зверь не мог уцелеть, после того как его же сталь поразила его гнилое нутро! Он захлебывался кровью – я видела это своими глазами!

Эмма, ласково обняв мать, нашептывала ей слова утешения. В глазах девушки стояли слезы.

– Забудь, забудь все. Это ушло. И тот человек давно умер, ты ведь знаешь.

Наконец напряжение отпустило графиню. Она смогла вздохнуть.

– Истинный крест – это так. И тот разбойник – да проклянет его Бог! – уже давно должен был сгнить в земле, а душа его отправиться в преисподнюю.

Она отпила глоток вина и принесла извинения за свою вспышку. Кое-кто пытался ободрить ее, но в это время Пипина Анжуйская, графиня Байе, заговорила:

– Он ворвался с Севера, как проклятье. Ролло, князь язычников, прозванный Пешеходом, ибо в нем сидел сам дьявол и даже лошади боялись его и сбрасывали, когда этот оборотень садился верхом. Он разорил наши края, люди бежали от него, как от чумы, и казалось, нет преград его безумию. Но в те времена люди все же решались сопротивляться северным грабителям. Сам король Эд подавал им в этом пример. И мой покойный супруг следовал по его стопам. Норманны знали, кто такой Беренгар из Байе, ибо много их черной крови пролил он на благодатную землю королевства франков. Он расправлялся с ними, как архангел Михаил с силами тьмы, и викинги редко брались за свои секиры, предпочитая свернуть с дороги, когда видели его штандарт с золотым изображением небесного воителя, попирающего копытами коня ползучую тварь. А потом пришел Ролло. Его драконьи корабли тучей надвинулись с моря, а его демоны в рогатых шлемах осадили город Байе, грозя предать его огню и мечу, если жители не заплатят огромный выкуп – десять тысяч золотых. Были среди нас и такие, кто по малодушию пытался собрать выкуп, но мой муж – упокой Господи его смелую душу! – сказал, что эти разбойники вряд ли пощадят жителей, даже если выкуп будет уплачен, ибо их сатанинский бог Один питается кровью и они приносят ему великие жертвы, убивая христиан. Ты помнишь те времена, Эмма?

Девушка пожала плечами.

– Я помню только толпу, крики, бой набата…

– Да, ты была еще слишком мала, дитя мое. Как и твой братец, мой сын Эд.

Пипина перекрестилась, и Эмма, а затем и другие слушатели последовали ее примеру.

Теперь за столом стояла полная тишина. Люди с жадностью внимали словам вдовы графа Беренгара, имя которого прежде всего напоминало о том, что в былые времена люди не только вынуждены были бежать от грозного врага, но и умели побеждать. И даже если они погибали, их имена оставались в памяти потомков славными, и ни одно застолье не обходилось без рассказов о героях-франках, сумевших дать отпор проклятым язычникам.

Пипина говорила спокойно и убежденно. Ее лицо оставалось бледным, а глаза расширились, как у сомнамбулы, словно она воочию видела прошлое.

– Жители Байе отстаивали свой город так, как если бы речь шла о спасении их души. Они лили кипящую смолу на головы язычников, осыпали их стрелами и дротиками, даже женщины, оставив домашние дела, поднялись на стены, а дети ползали среди трупов защитников, подбирая стрелы и камни для пращей, и относили их сражавшимся. И хотя викинги дрались, как дьяволы, их трупы сотнями скапливались во рву у стен города, а их кровавый бог вынужден был лакать кровь собственных детей. Граф Беренгар – да будет память его светла – ни на час не покидал стену и бился как сам Давид, вдохновляя своим примером даже тех, кто пал духом и уже ни на что не надеялся. В редкие минуты затишья, на закате дня, монахи из храма Святого Экзюпери обходили сражающихся с мощами этого святого и мощами Святого Лупа – героя, некогда победившего у стен города огнедышащего дракона и утопившего его труп в реке. И Господь был милостив к защитникам. Однажды, когда они отбивали очередную атаку норманнов, им удалось захватить в плен сподвижника Ролло – Ботто, прозванного Белым. Это был огромный светловолосый великан, жизнью которого Ролло очень дорожил. И тогда Беренгар поставил условие: он пощадит и даже дарует свободу Белому Ботто, если Ролло уведет свою орду от стен города. И гордый викинг вынужден был смириться. Он обещал ровно на год оставить город в покое, увести своих людей даже из округи и отпустить всех пленных.

Пипина умолкла. Лицо ее по-прежнему оставалось жестким. Левой рукой она беспрестанно теребила нагрудный крест, вспыхивавший искрами голубых камней. Правую держала в своих ладонях Эмма. Начавшее уже клониться к горизонту солнце позолотило рыжие волосы девушки, пылающие в лучах заката, словно пожар. Лицо ее было спокойным. Видимо, она так часто слышала рассказ об осаде Байе, что он ее больше не волновал. Сейчас, слегка щурясь от солнца, она глядела на луг, где собрались те, кто не был допущен к верхнему столу и не стоял вокруг, слушая речи графини Пипины. Первыми утомились от пиршества дети. Они устроили бой на палках, бегали взапуски, пускали в шест майского дерева, вокруг которого в полдень плясала молодежь, тростниковые стрелы. Женщины и юноши возвращались из леса с вязанками дров и сухого папоротника для вечернего костра. Красная туника кузнеца Вульфрада алела в лучах солнца, рядом с ним держалась юная светлокосая Сезинанда. Возможно, жизнерадостная от природы Эмма предпочла бы вместе с ними водить хоровод с колокольчиком или бегать среди вязанок хвороста, однако она продолжала сидеть возле матери, нежно держа ее за руку.

Теперь Пипина заговорила более взволнованно. Рука ее с силой рванула распятие.

– Кто сказал, что можно положиться на слово язычника? Этот человек был либо безумцем, либо злодеем. Байе заплатил реками крови за свою доверчивость. О, мы не успели восстановить городские стены, ведь урожай был сожжен и все силы ушли на то, чтобы хоть как-то подготовиться к зиме. А потом пришло страшное Рождество.

Она судорожно всхлипнула.

– Зимой в городе вспыхнула эпидемия, болезнь косила детей. Я сидела с сыном и дочерью, когда вдруг загремел набат. Эд уже поправлялся, он сразу же кинулся к окну, Эмма же… Ее счастье – девочка была в горячке и не помнит ужасов того дня. Я видела, как они врывались в город через пролом в стене, как рубили людей, словно свиные туши, огромными секирами, как с хохотом швыряли факелы на крыши домов… Стон, крики, тревожные удары набата слышались со всех сторон. Я видела, как варвары выбрасывали детей из окон, как вспарывали животы монахам, как толпами насиловали женщин, а затем поджигали на них одежду, смеясь до упаду. И в довершение всего я увидела самого Ролло Пешехода, это сатанинское отродье, который, оскалившись, расхаживал среди дымящихся руин, неся на острие меча отрубленную голову моего супруга…

Потом я потеряла сознание, а когда очнулась, то уже была пленницей дьявола. Я стала его жертвой, его игрушкой. Своими окровавленными руками он надевал мне на шею золотые побрякушки, сажал рядом с собой за пиршественный стол, заставлял глотать вино. Я ничего не знала о детях, думала – они оба погибли. Но позднее одна из монахинь, которую викинги оставили в живых, поведала, что Эмму спасли, спрятав в руинах монастыря… Эда же пронзили копьем. Все это сделал бес по имени Ролло. И все же высшая справедливость существует. Его настигла кара, не лгите мне, что он жив. Я сама видела его тело, пригвожденное к ложу его же мечом. Я видела его обезумевшие от ужаса глаза и кровавую пену, пузырящуюся на синих губах. Этот человек мертв! Трижды мертв! Это так же истинно, как христианская вера!

В голосе женщины слышалась нескрываемая боль. Она почти кричала. Слушатели хмуро молчали, не смея перечить, хотя многие из них знали, что викинг Ролло и сейчас властвует над Нормандией, воюя из-за нее как с франками, так и с соотечественниками, потому что считает эти земли своими. Но Пипине Анжуйской никто не смел об этом сказать, и Эмма с монахинями с трудом увели взволнованную графиню под сень старой башни.

Какое-то время за столом стояла тишина. Послушник дурачок Ремигий, весь перепачканный бараньим салом, безмятежно спал, напившись сладкой наливки. Маленький брат Тилпин со вздохом изрек:

– Да, видимо, велики грехи франков, если Господь решил всей мощью своею обрушиться на сей народ, ибо Бог оставляет своих чад, лишь когда они отклоняются от истинного пути, воюют между собой, алчут богатств, забывая о смирении и покаянии.

Фульк повел рыжей бровью в его сторону. Потом тряхнул головой, зазвенел украшениями в косах, словно отгоняя мрачные мысли.

– К дьяволу! Сегодня все же праздник, а грустить лучше в будни.

И сейчас же провозгласил здравицу во славу Господа, святого Гилария и герцога Роберта Нейстрийского.

Ги увидел Эмму уже в кругу молодежи, славившей королеву мая. Их смех привлек девушку, и она, взяв у белокурой подруги колокольчик, снова повела за собой хоровод.

Далее их веселье уже ничто не омрачало. Слышались песни, крики, пьяный хохот. Праздничное настроение охватило и воинов, и монахов. Они соревновались в метании копья и молота, прыгали в длину или устраивали бои на длинных, в рост человека, палках. Зрители подзадоривали бойцов неистовыми криками. К удивлению палатинов Фулька, здоровенные монахи Гилария-в-лесу ничуть не уступали им в ловкости и силе. Даже Фульк, который тоже вступил в единоборство, опешил, когда монах Серваций стал одолевать его в бою на палицах. Преподобный Радон громко хохотал, глядя, как оглушенный ударом по шлему граф поднимается с земли.

Вскоре толпа окружила майский шест, на который по-кошачьи вскарабкался худышка брат Авель и подвесил там главный приз – медную покрытую позолотой чеканную гривну с подвесками в виде дубовых листьев. Это было женское украшение, и предполагалось, что победитель преподнесет его избраннице, получив взамен поцелуй. Эмма, стоявшая в окружении подруг, с улыбкой смотрела, как воины и поселяне стараются сбить стрелами подвешенное украшение. Здесь сомнений не могло быть – именно ей достанется эта награда. Красавица Эмма неизменно приковывала к себе мужские взгляды, выделяясь среди других женщин, как шлифованный алмаз среди речной гальки. Неудивительно, что соревнующиеся, накладывая стрелу на тетиву, всякий раз поглядывали в ее сторону, и девушка одаривала каждого из них ободряющей улыбкой. Но даже она закусила губу, когда за лук взялся брат Серваций. Прекрасный стрелок, он ни разу не возвращался с охоты без лани на плече или связки диких куропаток у пояса. И если Серваций отхватит приз, то уж непременно опустит его к ногам своей обожаемой толстухи Тетсинды. Однако раздался сухой щелчок спущенной тетивы – и приз, хоть и задетый стрелой, остался висеть на верхушке шеста.

Ги, одиноко сидевший на склоне у опушки леса, внимательно следил за состязанием. Всякий раз, когда следовал очередной промах, он невольно улыбался. Он так увлекся, что вздрогнул, когда зашелестела трава и рядом с ним опустился на землю Эврар Меченый.

– Что же ты сидишь здесь, господин Ги? Или ты лишь для отвода глаз носишь лук и стрелы у седла? Я ведь знаю, что ты помогал при осаде Тура, и, говорят, метко стрелял, когда норманны напали на город. Иди же, сделай рыжей Птичке подарок. Может, ты уже передумал насчет свадьбы?

– Нет, и не собираюсь.

– Тогда ступай, порадуй ее.

Ги смолчал. Что он мог ответить? Умение спускать тетиву еще не означало метко поражать цель. Да, он помогал при осаде Тура, но не был уверен, что прикончил хоть одного язычника. И меньше всего ему хотелось под смешки удалиться от шеста, так и не вручив Эмме подарка.

Он весь подобрался, увидев, как вперед вышел Вульфрад. Эмма помахала ему рукой. Вульфрад что-то крикнул, и все вокруг засмеялись. Девушка тоже смеялась, потом что-то прокричала в ответ, так что Вульфрад даже голову запрокинул, хохоча, и согнулся, уронив стрелу.

– Он не попадет, – уверенно сказал Эврар. – Слишком неуклюж и весел. Да и ветер раскачивает верхушку шеста.

Лицо Ги все же оставалось напряженным. Эврар с ухмылкой наблюдал за ним.

– Погубит тебя эта девка, малыш. Ей ведь все равно, кому подарить поцелуй, лишь бы получить побрякушку.

Ги не слышал. Он улыбался – стрела Вульфрада пролетела мимо цели.

– Что ты сказал, Меченый?

– Прискорбно видеть, как человек отменяет принятое решение из-за женщины, которой безразлично, кому дарить свои ласки.

Теперь Ги нахмурился, но промолчал. Эврар дружески обнял его за плечи.

– Будь же мужчиной, Ги. Ты принял решение, так не меняй его. Я преисполнился почтения к тебе, с таким упорством ты отстаивал свои убеждения перед самим Фульком Анжуйским. А эта девка… Ей лучше всего остаться здесь, в глуши, и жить среди пахотного люда, а не в графских покоях.
Конец ознакомительного фрагмента.


Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/simona-vilar/veter-s-severa/?lfrom=390579938) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
notes


Примечания
1


Харальд Косматый, или Прекрасноволосый, (860–940) – владелец норвежской области Вестфольд, который, став конунгом (королем), вел постоянную борьбу с родовой знатью и непокорными викингами за главенство в стране. В битве при Хаврсфьорде (ок. 900) он разбил объединенные силы противников, окончательно утвердив свою власть в Норвегии. (Здесь и далее примеч. авт.)
2


Ярл – князь.
3


Скальд – воин-поэт.
4


Тинг – народное собрание на открытом воздухе, где обсуждались важнейшие дела королевства.
5


Страндхуг – взимание со свободных земледельцев-бондов продовольствия для похода викингов. Король Харальд отменил страндхуг.
6


Виса – импровизированное короткое стихотворение или строфа в поэзии скальдов.
7


Сваси – распространенное финское имя, означающее: финн.
8


В X веке в Скандинавии существовало два вида брака: неполный, без соблюдения всех полагающихся обрядов, и полный – когда женщина становилась полноправной хозяйкой в доме супруга.
9


Имеется в виду: воплощение женственности. Подобные иносказательные выражения назывались кенингами.
10


Крока-мол – воинственная пляска с мечами, сопровождающаяся пением.
11


Женщина (кенинг).
12


Один – верховный бог в древнескандинавской мифологии.
13


Валькирии – небесные девы-воительницы, живущие в небесном чертоге богов Валгалле и уносящие туда души павших в сражениях смертных воинов.
14


Упсала – центр языческого культа скандинавов на территории Швеции.
15


Норны – в скандинавской мифологии богини судьбы.
16


Берсерками называли могучих воинов, которые во время боя впадали в транс и сражались со сверхъестественной силой, не ощущая боли от полученных ран.
17


Вира – денежное возмещение за убийство.
18


Венды, или венеды – древнее племя западных славян.
19


Фюльгия – в скандинавской мифологии дух-двойник, являющийся человеку перед смертью.
20


Мидгард – этим словом викинги называли земной мир.
21


Фрейя – у скандинавов богиня любви.
22


Ас металла – воин (кенинг).
23


Луч сражений – меч (кенинг).
24


Валгалла – небесный чертог высших богов, где вечно пируют души героев-воинов.
25


Восточное море у скандинавов – Балтийское море.
26


Драккар – длинный боевой корабль викингов с изображением головы дракона на носу.
27


Предводитель.
28


Корабль.
29


Нейстрия – старое название северофранцузских земель.
30


Асгард – небесный чертог, в котором живут боги скандинавов.
31


Альвер Детолюбец – викинг IX века. Прозван так за то, что запретил распространенный среди викингов обычай подбрасывать детей побежденных и ловить их на острие копья.
32


Волчья наездница – ведьма (кенинг).
33


Мех – кожаный сосуд для жидкости.
34


Сехримнир – имя вепря, который оживает всякий раз, после того как бывает съеден обитателями Валгаллы.
35


Каролинги – франкская королевская династия, правившая с 751 года.
36


Людовик Косноязычный, или Заика, – король франков (ум. 879), отец Карла Простоватого, одного из героев романа.
37


Фибула – декоративная булавка, застежка для скрепления одежды.
38


Палатин – придворный.
39


Капитулярии – законы и распоряжения королей династии Каролингов.
40


Карл Великий – император франков (768–814). Его владения простирались от Испании до Северного моря. Потомки императора Карла заключили в 843 году в Вердене договор, поделив его наследие на три части – на Западно-Франкское королевство (нынешнюю Францию), Восточно-Франкское (Германия) и земли королевства Лотарингии (название шло от имени первого правителя короля Лотаря). В то время Лотарингия простиралась от Северного моря на юг и ее земли лежали между французскими и немецкими владениями. Долгие годы за Лотарингию шла борьба между германцами и франками.
41


Вавассоры – в Средние века мелкие феодалы во Франции, составлявшие личную дружину крупных феодалов.
42


В 890-е годы Париж подвергся двухгодичной осаде, во время которой отличились братья Робертины – Эд и Роберт. После победы над норманнами старший из них, Эд, был посажен на трон Франции.
43


Базилика – вытянутое прямоугольное помещение, разделенное внутри двумя продольными рядами колонн.
44


Вальпургиева ночь – ночь на 1 мая, у древних германцев праздник ведьм («великий шабаш»).
45


Литы – полусвободные крестьяне, имевшие наделы и выполнявшие барщинные и оброчные повинности. По социальному положению они стояли на ступень ниже свободных франков.
46


Скрипторий (лат. scriptor – переписчик, писец) – в средневековых монастырях – мастерская, в которой переписывались книги.
47


Луг – древнее галльское божество.
48


Наручень – часть латных доспехов в виде желоба, покрывающего руку от запястья до локтя.
49


Хлодвиг (ок. 466–511) – король салических (то есть «приморских», живших у моря) франков, основатель Франкского королевства из династии Меровингов (конец V в. – 751 г.), которую сменила династия Каролингов.
50


Карл Мартелл – майордом (управляющий королевским двором) при Меровингах. В 732 году разбил при городе Пуатье войска вторгшихся на земли франков с Пиренейского полуострова арабов, остановив их дальнейшее продвижение в Европу.