Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Охота на пиранью

$ 90.00
Охота на пиранью
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:94.5 руб.
Издательство:Олма-Пресс
Год издания:2013
Просмотры:  9
ОТСУТСТВУЕТ В ПРОДАЖЕ
Охота на пиранью Александр Александрович Бушков Шантарский циклПиранья #7 В бестселлере А. Бушкова «Охота на Пиранью» (более 2 млн читателей) действия разворачиваются в дебрях глухой тайги, где кончаются законы человеческой морали и начинаются экзотические забавы воспаленного воображения некого нового русского, устраивающего для иностранцев тотальную охоту на людей. Однако события складываются так, что в эту паутину попадает не просто случайный турист, а проводивший в тех местах семейный отпуск капитан первого ранга из военно-морского спецназа Кирилл Мазур. Александр Бушков Охота на пиранью Исключительное право публикации книги Александра Бушкова «Охота на Пиранью» принадлежит ЗАО «ОЛМА Медиа Групп». Выпуск произведения без разрешения издателя считается противоправным и преследуется по закону. © А. Бушков, 1996 © ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», издание, 2013 * * * Действующие лица романа вымышлены. Всякое сходство их с реально существующими людьми – не более чем случайное совпадение. Равным образом операция «Меч-рыба» является не более чем плодом авторского вымысла.     Александр Бушков Майору В. К. посвящается Часть первая Бег среди деревьев Глава первая Пройдемте в гости… Ах, как звенела медь В монастыре далече! Ах, как хотелось петь, Обняв тугие плечи! Звенели трензеля, И мчали кони споро От белых стен Кремля До белых скал Босфора… Самые простые, незамысловатые, обыденные вещи непременно обретают экзотический, романтический, диковинный привкус необычайного – если заниматься ими в местах, скажем так, несопоставимых. Будь Мазур космонавтом, он обязательно протащил бы контрабандой на станцию «Мир» балалайку. И это были бы минуты небывалого, неземного прикола: когда ты, оказавшись снаружи для подвертки каких-нибудь вакуумных гаечек, паришь возле станции на короткой привязи, внизу медленно, грузно проворачивается планета, вся в белых, твердых стружках облаков, в руке у тебя бесполезная в безвоздушном пространстве балалайка, и ты постукиваешь по струнам затянутыми в космическую перчатку пальцами… – Но будущего нет, Идет игра без правил. Не в тот сыграл я цвет, На масть не ту поставил. Костей полны поля, И реет черный ворон От белых стен Кремля До белых скал Босфора… Но, в общем, и без космоса жилось нестандартно. Диковинно жилось. Он лежал навзничь на нагретых полуденным солнышком досках, на палубе плота, брякал на гитаре, смотрел в голубое небо, расслабившись и отрешившись от всего сущего, а мимо проплывали, не особенно и торопясь, исполненные дикой прелести берега – сопки с плавными, как у музыкальных инструментов, очертаниями, поросшие темно-зеленой, кудреватой шубой тайги, великанские сосны и кедры, не знавшие человека желтые песчаные пляжи, уходившие под воду каменные россыпи. Это плот двигался, конечно, но если не смотреть на воду, можно преспокойно решить, будто все наоборот… – Ах, лучше было б мне В степях с Чекой спознаться, К родной земле щекой В последний раз прижаться. Метелки ковыля Среди степного хора От белых стен Кремля До белых скал Босфора… Потом и тренькать стало лень – от окружающего дикого, первобытного величия – и он бездумно лежал, глядя вперед меж расставленными босыми ступнями, словно в прицел. Плот целеустремленно скользил вместе с широченной, могучей Шантарой, прямиком к Северному Ледовитому океану, до которого оставалось каких-то восемьсот километров, если считать сухопутными мерками. Плот носил имя собственное – «Ихтиандр». Он этого заслуживал, потому что построен был добротно, как серьезное инженерное сооружение – на двух дюжинах накачанных автопокрышек, с впрыснутым внутрь для надежности герметиком, покоилась основа из бревен, сбитых и скрепленных с величайшим тщанием, а уж по ним настлана дощатая палуба. На палубе – небольшая палатка, обитые прорезиненной тканью ящики для экипировки, в корме достаточно места для двух рулевых весел, и на высоком шесте гордо реет «Веселый Роджер», выполненный опять-таки прилежно, водоустойчивой краской. Мазур строил плот неделю, с пачкой чертежей и заранее проделанными расчетами, бдительно следя за нанятыми в помощь куруманскими мужиками, чтобы не запили и не напортачили, то напоминал о немаленькой плате, то понукал морскими матерками. Мужики, поначалу полагавшие его очередным городским, бесившимся с жиру «новоруссом», понемногу присмотрелись и поверили в легенду – в «капитана дальнего плаванья», вконец придавленного ностальгией и решившего, пока есть сила в руках и зоркость в глазах, проплыть по родным местам. После этого работа пошла бойчее. Получилось недурственно. Ни одна шляпка гвоздя не торчала, ни одна заноза за пять дней плаванья не впилась в пятки. Плоту, если подумать, вполне подходило гордое наименование «судно». У предков кораблики были не в пример хлипче. Даже жалко становится, как подумаешь, что «Ихтиандру» неминуемо предстоит оказаться брошенным. И потому дня два назад Мазур твердо решил, достигнув Игарки, не бросать плот у берега и не дарить на дрова, а отпустить дальше, в океан – ну, там уж как ему повезет: может через пару лет достичь и Норвегии, а может и прибиться к Шпицбергену… – Капитан, вы там не дрыхнете ли? – долетел с кормы звонкий голосок Ольги. – Капитан дрыхнуть не может, – откликнулся Мазур с достоинством. – Капитан всегда бдит… Он перекатился на метр левее, лег на живот, упер локти в палубу, а подбородок – в стиснутые кулаки. Экипаж плота, состоявший из одного-единственного человека, вел себя безукоризненно – молодая жена старательно пошевеливала рулевым веслом (второе было поднято и закреплено), немного, конечно, сбившись с курса, уклонившись к правому берегу, но для речной морячки со стажем ровным счетом пять дней и это было неплохим достижением, достойным именного кортика. Что ни говори, а это чревато – жениться на женщине двадцатью годами моложе тебя, – однако Мазур, чуточку суеверный, как и всякий морской человек, свято верил в два козыря: в теорию относительности и в наследственность. Согласно первой, среди молодых жен просто-таки обязана отыскаться верная и правильная спутница жизни разменявшего пятый десяток «морского дьявола». Согласно второй, все Мазуры мужского рода оставались орлами и на подступах к семидесяти. Взять хотя бы незабвенного дедушкиного брата – каперанг Владимир Казимирович Мазур, будучи пятидесяти шести лет от роду, увел юную красавицу-жену у кичливого остзейского барончика (прострелив вдобавок тому руку на дуэли), пользуясь знакомством с одним из великих князей, относительно легко помог своей Джульетте развестись и перейти в православие, обвенчавшись честь по чести, наплодил четырех детей, прежде чем уйти на дно с подорвавшимся на германской мине эсминцем «Свирепый»… Другие Мазуры отличались столь же темпераментной любовью к жизни во всем ее многообразии – правда, и воздух, которым они дышали, был почище, и еда здоровее, и радиации вокруг витало не в пример меньше… Но все равно, нужно надеяться. А если вернуться к теории вероятности – перед тем, как сдаться на милость Дворца бракосочетаний, Мазур жил с Ольгой два года и считал, что узнать успел. И было в этом что-то невыразимо приятное – два года спустя желать свою, только свою женщину столь же бешено, до сладкого головокружения, как и в первый день. На душе царил столь блаженный покой, что Мазур даже испугался чуточку. Лишь воспоминание об операции «Меч-рыба» помогло ему не воспарить над плотом. Он все так же лежал, подпирая кулаками подбородок, бездумно глядя на Ольгу. Ольга стояла на коленях, старательно ворочая румпель (как же на судне без румпеля? Только румпель, и никак иначе…), вполоборота к нему, и от напряженных движений, в которые приходилось вкладывать всю силу, ее грудь столь соблазнительно круглилась под тесной тельняшкой, что Мазуру захотелось немедленно подогнать плот к берегу и поставить на якорь. Героическим усилием воли он сдержался и отрывать экипаж от вахты не стал. Однако Ольга, углядев, должно быть, краем глаза, что с ним творится, с любопытством спросила: – А можно занести в вахтенный журнал – «За время моего дежурства неоднократно подвергалась обстрелу циничными взглядами с капитанского мостика»? – Нельзя, – сказал Мазур, перекатившись поближе. – Вахтенный журнал имеет право вести лишь капитан, а он, милая, первый после Бога… Давай лучше проверим твои штурманские способности. Как думаешь, вон тот бережок подходит для стоянки? С целью кренгования?[1 - Кренгование – очистка днища судна от водорослей и ракушек (производится лишь на кораблях, плавающих в тропических морях). – Прим. авт.] – Я ваших морских ругательств не понимаю, сэр… Но ввиду того что сопровождающие их взгляды заставляют подумать, будто речь идет вовсе не о штурманских способностях, прошу не отвлекать рулевого. Иначе подвернется какой-нибудь риф… Что во мне, в конце концов, такого, вызывающего нездоровое вожделение? – Коса, конечно, – сказал Мазур. – Мы, морской люд, поголовно фетишисты… Ольга фыркнула и перекинула косу на другое плечо, подальше от его ладони. Золотая коса и в самом деле была знатная – падала ниже пояса, струилась по бледно-желтой палубе из кедровых дощечек. Собственно, с косы все и началось – когда моряк при полном параде подошел на Невском к девушке в светлом плаще и спросил: «А коса, правда, настоящая?» Ольга потом, смеясь, рассказывала, что слышала эту банальность сто раз в жизни, но в глазах морского волка светилось столь детское изумление… Мазур слово «детское» решительно опротестовал. Ольга протест приняла, но призналась, что ее заинтриговала вторая фраза морячка, уже не банальная: «А как бы это смотрелось под водой…» Мазур пожалел, что не выдалось времени научить ее плавать с аквалангом. Под водой ее распущенные волосы и в самом деле смотрелись бы по-русалочьи – волна золотистого пламени, где-нибудь на просвеченном солнцем мелководье Эль-Бахлака, стройная фигурка, ритмично изгибаясь, скользит мимо коралловых рифов, стелется невесомо золотая волна… Благо в Эль-Бахлаке, говорят, нынче благолепие. Залив давно протралили, избавив от всех мин, на берегу понастроили отелей, пенят лазурь водные мотоциклы, мельтешат загорелые тела, и все давно забыли, что когда-то там столкнули в кровавой грызне своих пешек две сверхдержавы, что в паре миль на норд-ост от залива, где глубина, лежат на дне две крохотных подлодки и белеют черепа боевых пловцов, «морских львов» и «морских дьяволов», а военного порта, из-за которого резали друг другу глотки подводные профессионалы, давно уже нет. И полковнику Касему разрядил в спину пистолет собственный адъютант, генерал Барадж держит роскошный отель в Ла-Валетте, а генерал Асади обитает на крохотной дачке под Москвой, где все соседи считают его отошедшим от дел азербайджанским торговцем фруктами. Итог как итог, не хуже и не лучше многих других… – Знаю я твой фетиш, – сказала Ольга. – Адмиральские погончики, а? – Ну, это, конечно, не фетиш, однако было бы неплохо, – сказал Мазур, лениво теребя распушенный кончик косы. – Самое, знаешь ли, пикантное и неопределенное – это болтаться меж тремя-звездами-двумя-просветами и первой звездой на погоне без просветов… Неописуемое ощущение. – А тебе могут дать? – А кто их знает, – сказал Мазур. – Я ж говорю – неопределенность полнейшая. Могут и дать, подумал он. Если успешно пройдет «Меч-рыба». Были смутные намеки. Очень уж кому-то нужна эта подводная кастрюля… – Заманчиво, – сказала Ольга. – И я, выходит, буду – юная адмиральша? – Шевели румпелем, адмиральша, – сказал Мазур. – Даже если будешь – это, увы, не старые времена. Вот чего я не могу простить Ельцину, так это полумер – коли уж вернули андреевский флаг, можно было и дальше пойти, вернуть адмиральских орлов на погоны. Совсем другое дело – черный орел… – Это и называется – мужские игрушки? – Ага. Так жить веселее, – сказал Мазур серьезно. – А то ведь осенью будет двадцать пять лет, как украшаю своей персоной флот. Жуткая цифра, если подумать. Тебя еще и в проекте не было, адмиральша. – Ага, тебе хорошо, – сказала молодая жена с непознаваемой женской логикой. – Тебе-то уже есть сорок с хвостиком, и выглядишь прекрасно. А тут сиди и гадай, какая ты будешь в сорок… Страшно же. – Не кокетничай. – Руки, сэр! Иначе придется сунуть письмо в бутылку и пустить по реке: «Пристают, добродетель под угрозой, прошу помощи. Борт „Ихтиандра“ и так далее…» Слушай, Мазур, а в этом плавании есть высший философский смысл? Отчего-то же ты не стал сплавляться по какой-нибудь Мане, где перекаты и пороги… Ты меня прости, но вот так вот плыть – выходит даже безопаснее, чем у Гека Финна с негром Джимом. Им хоть авантюристы попадались, пароход ночью мог протаранить… А мы плывем себе, заранее зная, что не будет ни порогов, ни пиратов… А ночью у берега болтаемся. Так есть тут философия или как? – А, пожалуй, – сказал Мазур, подумав. – Ты понимаешь, я перед отпуском вдруг поймал себя на простой, как колун, мысли – сообразил, что все эти годы плыл куда-то. Куда пошлют. К конкретной цели. И захотелось старому дураку проплыть просто так. Чтобы не было ни спешки, ни цели. – То-то я и смотрю, ты балдеешь от самого процесса… А вообще, в этом что-то есть. Подвести философскую базу? – Не надо, – сказал Мазур. – И так хорошо. Я и без того знаю, что ты интеллектуалка. Как тебе тайга? – Ну я же старая туристка… – Европейской части Союза ССР, как это звалось в старые времена. Тут тебе не Селигер с Онегой… – Вообще-то, верно. – Она оглянулась на величественный берег. – Только, извини, я как-то до сих пор не могу проникнуться… Лес и лес. Разве что гораздо больше сосен и разных прочих кедров. Правда, очень уж его много… А если пешком – опасно? – Не особенно, – подумав, сказал Мазур. – Я, правда, сам давненько уж не ходил на приличные концы, но в детстве всю тайгу возле деревни облазил. Тайга в августе – штука нестрашная и где-то даже уютная. Грибов масса, ягоды, сама видела, орех подошел. Зверь сытый, не дергается. Главное – не заблудиться. И были бы ноги здоровые. Вот если заблудишься или ногу сломаешь – молись за упокой. Дивизия не найдет. – А снежный человек тут есть? – Был когда-то, – серьезно сказал Мазур. – До войны частенько попадался, а потом, видимо, помаленьку стал вымирать. В пятидесятые еще встречали под Кежмой… – И молчали?! – возмутилась Ольга. (Она на этом пункте имела легонький бзик и даже переписывалась с самой Быковой.) – А что, в сельсовет заявлять? – хмыкнул Мазур. – Жил себе и жил, чего ему мешать? Он обернулся, заслышав вверху тихий мерный стрекот. Высоко над тайгой шел вертолет, похоже, военный – зелено-пятнистый. Он проплыл в чистом голубом небе почти параллельным курсом и исчез далеко впереди. Мазур, признаться, вертолеты недолюбливал. Очень уж пакостный враг боевого пловца – вертолет. В особенности если на нем стоит кое-какая аппаратура. Деваться от него некуда, а он может тебя глушить обстоятельно и со вкусом. Перебедовал такое лишь однажды, но хватит на всю жизнь… – Вот тебе и глушь, – сказала Ольга, глядя туда, где скрылась за лесом вертушка. – База какая-нибудь? – А может, – сказал Мазур. – Военных где только нет… Чует мое сердце, их старик и имел в виду. Эвены ж до сих пор живут как в каменном веке, им любая техника – нож вострый… …Вчерашняя встреча была словно позаимствована из классического романа ужасов. Часов в одиннадцать утра Мазур причалил к берегу, привлеченный выстрелами, – у самой воды стоял человек с лошадью и старательно палил в воздух, явно подавая сигнал. Чуть погодя оказалось, что это не лошадь, а учаг[2 - Учаг – верховой олень. – Примеч. авт.] – рогатый стоял равнодушно, даже не вздрагивая после выстрела, хотя старенькое ружьецо бухало почти у самого его уха. Повод оказался самый прозаический, даже классический – старый эвен Хукочар отправился порасспросить проплывающих, не найдется ли огненной воды на продажу. В последние годы из-за шизофренических художеств перестройки судоходство на Шантаре сократилось раз в двадцать, и со спиртом стало туговато – это в прежние времена достаточно было помахать с берега осетром или соболиной шкуркой… У Хукочара оказались как раз соболиные шкурки – но в заначке у Мазура была одна-единственная бутылка виски, свято сберегавшаяся для Игарки, и ярмарки не получилось, хотя Оля и взирала на нежный мех с извечной женской печалью. Таежный узкоглазый человек принял неудачу с азиатским фатализмом, как требовал этикет, поговорил о всяких пустяках, а в заключение сказал Мазуру: – Ты бы дальше не плыл… Плохое место. – А что там плохого, однако? – спросил Мазур благодушно. Он чуточку дурачился – только городские россияне полагают, будто сибиряки, особенно узкоглазые, вставляют это «однако» через слово… Старик, собрав задубелые морщины в загадочную маску, смотрел на него взором каменной бабы, совершенно непонятным случайному белому человеку. Пососал обгрызанный мундштучок трубки и сказал с таким видом, словно объяснил одной фразой все тайны земли и неба: – Говорю тебе – там плохие места… И в подробности вдаваться не пожелал, кратко попрощался, вскочил на рогатого и потрусил в тайгу, ни разу не оглянувшись. Экипаж «Ихтиандра», посовещавшись, пришел к выводу, что все это весьма романтично, но абсолютно беспочвенно. Выводы, естественно, делал главным образом Мазур – хотя он и наезжал в эти места раз в несколько лет, как-никак родился в Шантарской губернии и таежных кочевников немного знал. Насколько их можно было знать. Логика аборигенов странствовала специфическими зигзагами, ничуть не изменившись с каменного века – в определенном смысле, кое для кого тут и не кончался каменный век – а потому под «плохими местами» могло подразумеваться все, что угодно: от просочившейся в Шантару радиации до места, где в сорок четвертом упал в тайге перегонявшийся с Аляски бомбардировщик. Было, правда, в тайге легендарное «гиблое место», где якобы погибает все живое, от медведей до птиц – но устная традиция помещала его меж Ангарой и Катангой, притоком Подкаменной Тунгуски, то есть километрах в пятистах восточнее их маршрута. Правда, это послужило хорошим поводом на ночь глядя поболтать о загадочном, таинственном и жутком. Мазур особенно не старался, но все же Ольга, когда настала пора навестить перед отходом ко сну близлежащие кусты, не без смущения потребовала, чтобы меж этими прибрежными кустами и близкой тайгой разместился законный муж с карабином наперевес. Мазур, похмыкав, разместился – а кстати, неся стражу, вспомнил: вроде бы где-то писали, будто австралийский фильм «Пикник под нависшей скалой» основан на реальных событиях. Однако Австралия лежала очень уж далеко, а в любую здешнюю чертовщину он не верил. Домового ему, правда, в детстве раз случилось видеть, но домовой – не чертовщина, а такая же обыденность, как вымерший «таежный хозяин», именовавшийся в городах снежным человеком. Конечно, где-то в необозримой здешней тайге до сих пор покоится Золотая Баба и лежат всякие клады, от домонгольских до колчаковских – но и это опять-таки ничего общего с чертовщиной не имеет… Поутру он все же повозился для очистки совести со счетчиком радиации, прихваченным на всякий случай – кое-где по берегам Шантары и впрямь зашкаливало, так что к пойманной рыбе следовало относиться бдительно и не торопиться лопать. Однако ни в воде, ни в воздухе опасного превышения не наблюдалось – а то превышение, что имелось, было страшно цивилизованному европейцу, но никак не здешнему уроженцу. Так уж сложилось, что и Шантарск, и еще с дюжину городков и деревень стоит на урановой руде, крайне бедной, правда. Иные патриоты уверяют, что благодаря этому Шантарская губерния как раз и поставила в столицы изрядное число талантов – от художника Сурикова до генсека Сталина, получившего-де в здешней ссылке могучую подпитку космической энергетикой. В точности неизвестно, как там обстояло на самом деле, однако подмечено: именно здешняя ссылка вывела многих в люди. Ленин устроил революцию, Сталин стал Сталиным, Пилсудский возродил независимую Польшу, а писатель Штильмарк написал роман «Наследник из Калькутты»… Логично было бы предположить, что и капитану первого ранга Мазуру – коли уж такая тенденция, однако – удастся провести предстоящую операцию самым успешным образом. А наедине с собой можно признаться, что адмиральская звезда ничуть не хуже адмиральского орла… – Ну вот и чертовщина, – без всякого страха сказала Ольга. Мазур приподнялся на локте, изогнулся, выглядывая из-за палатки: – Ну, это не чертовщина, а военщина… Справа в реку далеко выдавалась желтая песчаная коса – и на ней, всего метрах в десяти от воды, стоял вертолет. Вполне возможно, тот самый, что пролетел недавно – пузатый, зелено-пятнистый, легкий камовский транспортник. Рядом с ним маячили несколько фигурок в защитном. Мазур присмотрелся. На аварию совсем не походило, вертушка стояла на трех точках, ничуть не покосившись. Берег, должно быть, твердый – идеальная посадочная площадка. До вертолета оставалось метров двести, но две фигурки в хаки уже кинулись к реке, замочив сапоги по щиколотку, ожесточенно махали руками, недвусмысленно призывая причаливать. На плече у обоих висели автоматы. Третий, державшийся на сухом месте, тоже был с автоматом. – Какие приказы, капитан? – спросила Ольга. – Правь к берегу, – сказал Мазур. – Черт их знает, какие тут игры, но мы-то люди законопослушные… Она налегла на румпель, плот шел теперь к косе. Вскоре Ольга оглянулась на него: – А как держаться? – Как я тебя учил, – сказал Мазур. – Если что, говори чистую правду. Всю, кроме одного-единственного пункта. Я – пехотный майор в отставке. А если я решу, что говорить надо всю правду, то сам ее и скажу… – Может, мы нарушили что-нибудь? – А что тут можно нарушить? – пожал плечами Мазур, помогая ей управиться с румпелем. – Ни запреток, ни надписей я не видел что-то… Плот мягко ткнулся в дно, прочно сев на мель. Мазур встал, отряхивая ладони, вразвалочку прошел на нос, остановился. На тренировочных штанах не было карманов, иначе он с превеликим удовольствием сунул бы руки в карманы. Но позу он и без того принял самую небрежную, чисто подсознательно – как и положено флотскому при встрече с сухопутными. Особенно если сухопутный помладше чином: на полевых, без просветов, погонах офицера (остальные двое оказались рядовыми) тускло зеленели четыре звездочки. С минуту стояло молчание. Здоровенные сытые солдатики откровенно таращились на Ольгу, а ихний главный разглядывал Мазура со скучающим видом, испокон веков отличавшим бывалого служаку, привыкшего скрупулезно, но без всякого энтузиазма исполнять разнообразнейшие приказы. На воротнике у него – и у обоих солдат – Мазур сразу разглядел эмблемы частей противохимической защиты. И отнюдь не обрадовался такому открытию: сплошь и рядом эти эмблемки всплывают там, где имеют место всякие военные тайны и прочие хитрые секреты… А любой, кто прослужил достаточно, инстинктивно начинает сторониться мест, связанных с военными тайнами. Особенно, когда своих хватает, когда подписок о неразглашении на тебе висит, как блох на барбоске… – Керосином разодолжить не могу, ребята, – прервал наконец затянувшуюся паузу Мазур. – Без мотора иду… – Откуда? – с неприкрытой, брезгливой скукой спросил капитан. Их разделяло метров десять воды и плотного песка. – Из Курумана. – И куда? – До Игарки. Капитан чуть приподнял брови: – А зачем? – Да просто так, – сказал Мазур совершенно непринужденно. Он согласно документам был человеком штатским. А потому мог себе позволить самое вольное обращение с военными. Капитан, отбросив подальше за спину короткий автомат, прошагал по воде, запрыгнул на плот и прошелся вдоль борта, озираясь все так же скучающе, словно с утра до вечера только и делал, что осматривал самые нестандартные суда. Мазур мгновенно опознал автоматы, какими были вооружены все трое – «Кипарис» с удлиненным магазином на тридцать патронов. Значит, специальное подразделение. Спецподразделение химвойск – сей термин допускает самые разные толкования, и все они, как правило, серьезнее некуда. Вряд ли станут останавливать любопытства ради – или оттого, что у них кончилось курево. Черт, но в штабе ни о каких засекреченных точках и разговора не было! Это еще не значит, правда, что не было самих точек… – Это – что? – Капитан ткнул пальцем в сторону укрепленного на носу плота черного ящичка. Ящичек светился зеленым экраном, помигивал лампочками и выглядел довольно внушительно. – Это сонар, – сказал Мазур. – Японский. – И, увидев на лицах ожидавшееся недоумение, пояснил без всякой спешки: – Измеряет глубину. Даже рыбу показывает. – А больше он ничего не измеряет? – подозрительно насупился «химик». – Да ладно тебе, капитан, – миролюбиво сказал Мазур. – Самая безобидная штучка, за бугром его каждый порядочный рыбак покупает… – А вы что, из-за бугра? – Да нет, местные, – сказал Мазур. – Слушай, в чем дело? – Слушайте, – без выражения поправил капитан. А ты с гонором, подумал Мазур. И пожал плечами: – Послушайте, капитан, а в чем, собственно, дело? – Документы покажите, гражданин, – чуть сварливо бросил капитан. – Плаваете тут с… безобидными штучками, а потом еще вопросы задаете… «Мать твою за ногу, да что у вас тут спрятано?!» – мысленно воззвал Мазур, извлекая из ящика упрятанные в непромокаемый футляр документы. Вообще-то понять их можно, возле шибко секретного городка Шантарск-37 не так давно сцапали янкеса, нахально производившего геодезическую съемку с помощью весьма компактных и суперсовременных приборчиков… За свои бумаги он ничуть не беспокоился – липа была государственной работы, собственно, и не липа даже, просто и паспорт, и разрешение на карабин выписаны на другую фамилию (при полученном от родителей имени-отчестве). А у Ольги и вовсе настоящие, на девичью фамилию, не захотела в свое время менять отцовскую, некогда в России славную… Капитан прилежно пролистал паспорта, вытащил за приклад из палатки карабин, сверил номер. При этом он пару раз поворачивался спиной к Мазуру – но, как подметил краешком глаза Мазур, стоявший ближе напарника солдатик примостил свой «Кипарис» под мышкой так, что мог в секунду резануть очередью. Оба мало походили на «срочников» – крепкие лбы годочков под двадцать пять, явные контрактники. Ольга сказала невинно: – Милый, предупреждал же нас мистер Смит, что русская контрразведка работает безукоризненно… – А? – капитан уставился на нее, набычился. – Вы это, гражданочка… с мужем хаханьки. У нас служба. В армии служили? – Было дело, – сказал Мазур. – До майора дошел, а потом вот сократили, когда всех вероятных противников в невероятные друзья записали. Капитан немного подобрел, но не особенно: – Тогда сами должны понимать, служба есть служба… – Да я все понимаю, – сказал Мазур. – Не пойму только, что мы такого сделали. Небо было безоблачное, от вертолета тянуло разогретым маслом и гарью. Ситуация складывалась самая идиотская, но Мазур не спешил раздражаться – он сам за четверть века проникся мудрой армейской философией, гласившей, что никогда не стоит суетиться без нужды. Капитан запихал все документы обратно в пластиковый футляр, а футляр по-хозяйски упрятал в набедренный карман. – Эй! – негромко вякнул Мазур. – Придется пройти, – сказал капитан, ничуть не повысив голоса. – То бишь подлететь немножко. – Куда это? – Куда надо, – сказал капитан с тем веским и непреклонным видом, какой обычно принимают военные люди, когда им и самим в точности непонятно, что стоит за отданным приказом. – В особый отдел, что ли? – Там объяснят, – отрезал капитан. «Ох, я тебе потом объясню, – подумал Мазур. – Когда свяжутся ваши особисты с нашими, и наши внесут полную ясность. Если подумать, капитан ни в чем не виноват, выполняет приказ – но до чего ж не хочется терять время на дурацкие разборки… В особенности если ты привык, что надежно защищен чином и положением, и за последние десять идиотских лет статус твой почти не изменился…» – Ладно, – сказал Мазур. – А назад как прикажете? – Там будет видно. Если не задержитесь, назад отвезем… – он повернулся к Ольге. – А вы тоже, гражданочка, пройдете, так что не рассаживайтесь… – Обуться-то хоть можно? – фыркнула она. – Сделайте одолжение. – Плот нужно закрепить, – сказал Мазур. – Чтобы не унесло. – Давайте в темпе. Мазур быстренько выкинул на берег три конца – нейлоновые тросы с полуметровыми заостренными металлическими штырями – надежно вколотил штыри обухом топорика. Окинул критическим взором. Надежно. Приливов и отливов здесь не бывает, так что не унесет… Отвернувшись от капитана, он ободряюще подмигнул Ольге, первым спрыгнул на берег и бодро направился к вертолету. Солдаты оживились. Один бросил: – Руки за спину. Вы тоже. – Орлы, – сказал Мазур, выполняя приказ. – А еще говорят, что нынешняя армия распустилась хуже некуда… На запястьях у него сомкнулось холодное железо. Щелкнули наручники. Сзади удивленно пискнула Ольга – ее тоже заковали. – Ну, ребятки, что-то вы тут нервные, – сказал Мазур, шагая к вертолету и усиленно пытаясь не рассердиться. – С чего бы это, когда кругом столь умиротворяющая природа? Его молча подтолкнули к вертолету, и Мазур, пригнув голову, шагнул внутрь. Без приглашения уселся на железную решетчатую скамейку – и тут же еще двое, сидевшие прежде в кабине, набросили ему на голову глухой черный мешок. Вышло так ловко и моментально, что он опомниться не успел. Рядом ойкнула Ольга. – Спокойно, – сказал Мазур, коснувшись ее бедром. – Чует мое сердце, ребятам шпиона поймать охота, отпуск, должно быть, обещали… – Душно же… – Потерпите, – раздался голос капитана. – Лететь-то всего ничего. Вот муж у вас человек грамотный, все понимает… Кто-то из солдат заржал, но одернут не был. Мазур сердито сопел в жарком капюшоне – пожалуй, когда все кончится, пару матерков капитан от него все же огребет… Чтобы не путал служебное рвение с дурацким усердием. Над головой возник, крепчая, свистящий вой вперемешку с металлическим клекотом. Мазур точно уловил миг, когда машина оторвалась от земли. Шума и грохота было гораздо меньше, чем на вертолетах, с которых он учился прыгать два десятка лет назад – все же далеко вперед шагнула техника… Нет, интересно, что за точка? И откуда такое усердие не по разуму? Впрочем, мы в юные годы были не лучше, и пойманные нами «шпионы» на годы прописывались во флотском фольклоре, вспомнить хотя бы Кирюшу Шмырева и его незабвенную оплошку… Судя по шуму мотора, вертолет шел по прямой в горизонтальном полете. Определить направление не было никакой возможности – клятый капюшон напялили на совесть. Нет, рано лить слезки по упадку боевой подготовки: если отвлечься от личных хлопот, придется признать, что ребятки работают четко… Рядом дернулась, сердито вскрикнула Ольга. – Что? – напрягая голос, спросил Мазур. – Лапает кто-то, вот что! Внаглую в штаны лезет! Судя по тону, она не шутила. – Эй, орлы! – воззвал Мазур в окружающий мрак. И получил кулаком под горло так, что дыхание на миг вовсе пресеклось. Тут же рядом прозвучал чей-то до чрезвычайности наглый голос: – Сиди смирно, а то сейчас за косу в дверь вывешу… – Капитан! – рявкнул Мазур, отдышавшись. – Да ладно, ребята, – послышался рядом голос капитана. – Делать нечего? Рядом, задевая Мазура всем телом, билась Ольга. Судя по звукам, ей зажали рот. – Толя! – послышался тот же наглый голос. – Может, расстелим крошку, пока тащимся? – Капитан, мать твою! – сказал Мазур, задыхаясь от гнева. – Я тебе сейчас устрою бой на ограниченном пространстве! У меня еще ноги есть… – Ну, кончили, – распорядился капитан погромче. – Что вы, как дети малые… Мазур приготовился влепить ногой на звук первому же неосмотрительно подставившемуся – но возня рядом прекратилась. Ольга придушенно выругалась словами, каких юной даме с престижным питерским образованием вроде бы не полагалось и знать. Звенящим, обиженным тоном протянула: – Солдафоны хреновы… И Мазуру впервые пришло в голову, что в происходящем есть нехорошая странность. Глава вторая Вперед, в прошлое Мазур без малого четверть века, как расстался с последними крохами романтического взгляда на скопище вооруженных людей, именуемое вооруженными силами. Армию он видел не просто изнутри, а глазами засекреченного офицера подводного спецназа, имевшего доступ к кое-каким насквозь неприглядным сводкам. Он прекрасно знал, что подозрительные штатские субъекты, сцапанные охраной секретного объекта, сплошь и рядом рассчитывать не могут не то что на кофе с пирожными, но и на минимум вежливого обращения. По крайней мере, пока не будет внесена ясность. И все равно, происходящее смахивало не на хамский произвол недалеких службистов, а именно на нехорошую странность. По любым критериям. Ольга прижалась к нему всем телом, и сквозь неумолчный свистящий клекот над головой, сквозь плотный жаркий капюшон он все же слышал лениво-циничную болтовню бравых ребятушек, в голос комментировавших Ольгины стати и то и дело подначивавших командира на предмет позволения испробовать пленницу. Кавказскую пленницу, как они выразились, чуть не задохнувшись со смеху. Командир их вяло одергивал – вот именно, что вяло. Можно сделать все и всяческие поправки. На то, что служба в этой глуши, на охране суперсекретного объекта развращает и дает возможность всплыть на поверхность самому дешевому, что таилось в душе. На то, что вояки пошатались по «горячим точкам», где давно распрощались и с видимостью гуманизма. На то, что начальник из капитана хреновый, и расшалившиеся орлы его не видят в упор. На то, наконец, что свистопляска последних десяти лет сама по себе покалечила военные души до полного уродства. И все равно, кусочки мозаики никак не желали складываться. Сплошные противоречия и логические нестыковки. Именно потому, что Мазур всю сознательную жизнь провел при погонах и в рядах. Во-первых, они с Ольгой не вторгались в пределы какого бы то ни было запретного объекта, даже не видели издали ничего, напоминающего забор с развешанными повсюду грозными предупреждениями. Вертолет чешет над тайгой уже добрых четверть часа без намека на снижение – что же это за объект такой, к которому нельзя приближаться даже на десятки километров? Во-вторых, в капитане словно бы уживались два совершенно разных человека. На берегу он производил впечатление твердого служаки, способного заставить себя уважать любого дерганого разгильдяя. Здесь же, в вертолете, он с маху обернулся этаким благодушным и терпимым корешем, не отдававшим приказы, а чуть ли не упрашивавшим. Это не менее странно. И наконец – до Мазура только сейчас дошло со всей пронзительной ясностью – никто даже не попытался осмотреть поближе их вещи. Коли уж сонар вызвал подозрение, логично было предположить, что его прихватят с собой, чтобы продемонстрировать изнывающему в тайге от безделья особисту. Но плот преспокойно бросили, не обыскав толком. Ну, и все происходившее в вертолете – на десерт. Не будем лукавить и представлять армию лучше, чем она есть. Двое подозрительных типов вполне могли испытать на своей шкуре и хамское обращение вплоть до затрещин для мужика и лапанья для женщины. Где-нибудь на окраине государства, где братья-славяне осатанели и остервенели, усмиряя буйное чужое население. Но не здесь, в мирной Сибири, где нет и намека на чрезвычайное положение, а народ и армия по старинке едины. Здесь такое обращение с проплывающими туристами поневоле выглядит нехорошей странностью. Положим – если снова вернуться к окрестностям объекта, – и мирные туристы, угоразди их напороться на пьяный или обкуренный караул, рискуют набрать полное лукошко неприятностей. Но эта троица не выглядела ни пьяной, ни обкуренной. Она словно бы охотилась, такое впечатление. Группа захвата. Не особенно утруждавшая себя мотивировками и соблюдением этикета. Вообще-то, всякое бывало. От часового, спьяну резанувшего очередью проходившего совершенно в стороне от «грибка» пастуха, до угодившего в приказ по военному округу майора, спьяну вздумавшего потренировать своих орлов на реальном объекте и бросившего взвод парашютистов захватить правление колхоза (куда некстати прибыл инкассатор с милицейской охраной, началась пальба и получились два трупа). Когда Мазур был еще курсантом, рядом с их частью располагалась тренировочная школа КГБ – и наглые чекисты взяли моду подползать ночью к часовым и снимать их по всем правилам. Бросили они эту забаву лишь после того, как часовой-первогодок вопреки уставу повесил на плечо автомат с примкнутым штыком – и очередной феликсовец в прыжке напоролся грудью на острие, да так удачно, что тут же отдал богу душу… Словом, в армии возможно всякое. И тем не менее в душе у Мазура начало зарождаться глухое беспокойство. Он не смог бы сформулировать свои тревоги – не нравилось происходящее, и все тут… Хорошо еще к Ольге больше не лезли с руками. А там им и надоело нести жеребятину, притихли. Вертолет все так же несся по прямой… а может, и не несся? Может, он висел над берегом? И решивший вдосыт покуражиться капитан собрался после «полета в неизвестность» высадить их в том же месте, где сцапал? Скука толкает на самые идиотские шутки, Мазур сам бы мог припомнить парочку схожих… Нет, что-то затянулась шутка. Он прекрасно умел определять время и мог с уверенностью сказать, что прошло не менее получаса. Столь затянутый розыгрыш – уже не розыгрыш. Правда, в царствование Анны Иоанновны какого-то проштрафившегося вельможу упрятали в кибитку без окон и две недели возили вокруг его собственного дома, уверяя, что мчат в Сибирь, – но в конце двадцатого века столь затянутые розыгрыши вышли из моды… Он ощупью нашел руку Ольги и ободряюще пожал тонкие пальцы. Насколько мог судить, пальцы не дрожали – уже хорошо. Мозг работал на полных оборотах, перебирая варианты и версии. И в какой-то миг Мазуру пришла в голову оскорбительная для него, но вполне вероятная гипотеза… Проверка. Очередная проверка. Есть категории вояк, которые избавляются от проверок только вместе с погонами – и Мазур, на свое везение, к ним как раз и принадлежал… Операция «Меч-рыба», которой предстоит невидимо и неслышно для всего мира грянуть через полтора месяца, взята на контроль в самых высоких кабинетах. Как учит жизненный опыт, в таких случаях дело не ограничивается круглосуточным подслушиванием твоих разговоров, где бы ты ни находился… Некое морское ведомство некоей страны – боже упаси, никто и не заикается об отмененном перестройкой термине «вероятный противник!» – привлекло свои лучшие мозги к созданию некоего аппарата, способного самостоятельно передвигаться под водой. Не столь уж важно, что это за аппарат. Гораздо важнее, что он являет собою революционный прорыв вперед в данной области, а в родном Отечестве, признаемся с грустью, пока что нет и намека на аналог – но адмиралы и их консультанты в штатском в один голос твердят, что аналог окажется нашему флоту как нельзя более кстати… Дальше – совсем просто. Догадается любой школьник, если он заядлый читатель детективов. Для чего в таком случае существует разведка, господа? Предположим, угнать аппарат не удастся, тут вам не фильм о Джеймсе Бонде. Совершенно нереально – те, кто этот аппарат испытывает, изначально питают недоверие ко всему остальному человечеству и заранее приняли все мыслимые меры против угона. Можно допустить, что он, будучи угнан, быстренько взорвется – если, скажем, не нажимать каждые четверть часа какую-нибудь незаметную кнопочку без всякой маркировки. Однако, если очень постараться, можно установить на трассе испытаний кое-какие датчики. Информация о ходе испытаний – сама по себе невероятная ценность. Конечно, все это будет происходить в нейтральных водах – но это лишь усложняет задачу «морских дьяволов», которыми предстоит командовать Мазуру. Потому что ни одно посольство в мире не заявит протест, если группа лопухнется, и на глубину уйдут несколько свежих трупов, чью национальную и государственную принадлежность не сможет определить по снаряжению ни одна разведка. Как никто не заявил протест, когда ребята Мазура, в ту пору еще капитан-лейтенанта, потопили неподалеку от Эль-Бахлака две мини-подлодки и отправили к морскому черту полдюжины неопознанных аквалангистов… Таковы уж игры – что на суше, что на море. Схватившие их люди никак не могут оказаться спецгруппой вражеской разведки. В самом сердце Сибири такие штучки не проходят. Как бы необозрима ни была тайга, как бы ни подкосили армию и ее спецслужбы реформами последних лет, как бы ни лобызались с бывшим «вероятным противником» господа министры – все равно иностранец не устроит посередь Сибири засекреченную базу. Тут вам не Голливуд. Мы тоже не смогли бы оборудовать такую базу где-нибудь в орегонских чащобах – даже в лучшие времена противостояния блоков… А вот проверка… Версия вполне вероятная. Абверовцы из «Бранденбурга-800», устраивавшие своим агентам «десантирование на вражескую территорию» и ребятки из ГПУ, оборудовавшие на Дальнем Востоке «японскую границу», ничего нового не открыли. Вскоре после окончания Первой мировой войны один хитроумный чин из венгерской контрразведки впервые и применил «ложную границу» для проверки тех, кого подозревал в шпионаже в пользу сопредельных держав, но доказать не мог. Привозил провалившихся шпионов к ложному пограничному переходу, старательно оборудованному неподалеку от настоящей границы, и передавал в руки «сопредельных пограничников». Как пишут в засекреченном учебнике, срабатывало неплохо. Иные так и не расколовшиеся шпионы, едва оказавшись на «родной» земле, с ходу начинали осыпать насмешками незадачливого, как им казалось, противника… После Второй мировой идею творчески развили. Американцы во Вьетнаме устраивали своим кадрам проверку в «застенках Вьетконга» – с нешуточным мордобоем и взаправдашними крысами в камерах. Так что описанный в «Джине Грине неприкасаемом» ложный «кусочек советской земли» не был таким уж плодом авторской фантазии. Менее известно, что наши ничуть не отставали, ибо опыт имелся, а дурные примеры заразительны. Мазур сталкивался с таким, слава богу, лишь однажды, двенадцать лет назад, и все прошло классически: долгий полет в ночи, высадка в отвечавшей описанию бухте – вот только полет, как оказалось через три дня, был по кругу, а бухточка лежала в пределах Отечества. Но декорации были убедительнейшими. И ему, в отличие от менее везучих коллег, здорово повезло – у него-то сломался лишь один из группы… Ладно, предположим, проверка. Но на все прежние она никак не похожа – он твердо знает, что по-прежнему находится в Сибири, что никаких границ не пересекал. В чем тогда смысл и цель? На «экстремальные обстоятельства»? На «непредвиденные опасности»? На «нештатную ситуацию»? Фантазии у проверяющих бывают самыми что ни на есть вывихнутыми. Кирюше Шмыреву подставили на маршруте группу «беглых вооруженных зэков». Кавторанг Яцук на шестой день тренировочного рейда принял по рации сообщение о начале ограниченной ядерной войны. Задачу-то он выполнил, но пил потом неделю. И то еще не самые веселые примерчики – от иных, бывало, седели… Как бы там ни было, информации пока мало. Чуешь наработанным звериным чутьем нехорошую странность, а подкрепить дурные предчувствия пока нечем, так что стоит подождать… Прошло не менее часа, прежде чем вертолет пошел на посадку. Блудливые шуточки и ржание смолкли, как по волшебству. Когда двигатель умолк, кто-то, невидимый Мазуру, ткнул его под ребро и громко осведомился: – Мужик, а ты быстро бегать умеешь? Грянул всеобщий хохот, словно в нелепой для Мазура реплике был точный смысл, развеселивший похитителей до икоты. Мазур спокойно спросил: – Колпак-то снимете наконец? – Потерпишь, – ответили ему без особой насмешки. – Вставай-ка, двигай ножками… Его грубо подняли за локти со скамьи и подтолкнули. Он прекрасно помнил где расположена дверь, ухитрился, пригнувшись, не удариться макушкой о железный косяк. В лицо повеяло свежим ветерком, сквозь топливную гарь пробивался аромат диких трав. Мазур, напрягшись, прыгнул. Удержался на ногах. Судя по ощущениям, он приземлился подошвами на бетонку либо асфальт. Аэродром? Тут же, держа за предплечья, энергично поволокли. Подошвы стучали по этой твердой поверхности, но вдруг она кончилась, Мазур от неожиданности пошатнулся. Под ногами была неровная земля, поросшая высокой травой. – Сесть! – рявкнул над ухом голос. Неуклюже изогнувшись, Мазур сумел опуститься наземь, не встав на колени и не упав. Чьи-то руки легли на плечи, несильно пригибая к земле, и тут же ногу дернули – это расшнуровывали кроссовки, которые тут же содрали вместе с носками. – Ольга! – громко позвал Мазур. Думал, врежут. Нет, не стали. Ольга отозвалась откуда-то поблизости: – Я-а! – Как жизнь? – Они меня разули. – Наркоманы, – сказал Мазур. – Носки нюхать собрались, – он говорил громко и бодро, подбадривая ее. – Они тут… Замолчал, получив ощутимый подзатыльник. Прислушался к окружающему, изо всех сил напрягая слух – в ушах еще вязнул грохот двигателя. Он мог и ошибаться, но не похоже, чтобы их привезли на большой аэродром, в какое-то шумное место, где много техники и людей. Очень уж покойная тишина вокруг – слышно, как переговариваются несколько человек, как негромко стукнул какой-то предмет – вероятнее всего, положенный на землю автомат. И все. Ни одна машина не проехала, ни один авиадвигатель не шумит. Зато вскоре послышались другие звуки, свойственные скорее деревне, чем военной базе любого размера – стук тележных колес и размеренный лошадиный топот. Ошибиться Мазур никак не мог. Это была телега, и она ехала прямо к ним. Скрип, топот… И громкое: «Пр-р-р!» Пахнуло лошадиным запахом. Новый, незнакомый голос с интересом спросил: – Как поохотились, ребятки? – На высший класс, – рядом с Мазуром произнес капитан. – Еще одна парочка, и мужик тебе не какой-нибудь интеллигент, а отставной майор. Это плюс? – Может, Толенька, и плюс. Там посмотрим, – голос был не особенно приятный, елейноехидный. – Девочку не трогали? – Да вы что, Кузьмич… – Ну смотри, Толик, смотри. Ты уж не подводи старика, а то мне за тебя холку свою собственную подставлять неохота, своя, не у дяденьки… – Кузьмич, в натуре… – Верю, милый. Только отчего это у нее на чистой тельняшечке грязная пятерня отпечатана? Вы бы хоть ручки блудливые мыли поутру… Кто? – в голосе, определенно принадлежавшем пожилому человеку, прорезался металл. – Ну что, я вас уговаривать буду? – Ну, я потрогал чуток… – Мишенька, сокол мой, – металл вновь сменился елеем. – А объясни-ка ты этому обезьяну заморской породы орангутан, что если хозяин сказал «этак», то и быть должно этак, но уж никак не «так»… Х-хэк! Судя по звукам, кому-то влепили увесистую плюху, может, даже не голой рукой. Кто-то рухнул, застонал-заскулил, сдерживая вопли, давясь. – Нар-роды… – грустно произнес Кузьмич над самым ухом Мазура. – Сколько вам ни объясняй, что гнилой Запад силен дисциплиной, все по рассейскому обычаю гнете… Толенька, ты его убери с глаз моих, пока я не осерчал окончательно, в кандидаты его не назначил… Слышно было, как ушибленного торопливо уволакивают. – А поехали, пожалуй что, – произнес Кузьмич. – Усадите-ка дорогих гостей на повозку со всем вежливым бережением… Мазура подняли, повели вперед. Почти сразу же он ткнулся животом во что-то похожее на шлагбаум. И догадался – край телеги. – Ну, лезь, – подтолкнули его. – Чего корячишься? Мазур, не шелохнувшись, бросил: – Колпак снимите. Колпак и не подумали снять – но несколько рук подхватили его, дернули вверх и не особенно грубо опустили на сено, под которым угадывались доски. Короткое ойканье Ольги – и Мазур почувствовал ее рядом. Кто-то причмокнул, вожжи хлопнули по лошадиному боку, и повозка тронулась, чуть подпрыгивая на невысоких ухабах. Судя по дыханию и случайным прикосновениям, кроме Мазура с Ольгой на телеге сидели еще двое-трое мужчин. От них пахло хорошим одеколоном, ненашенской туалетной водой и послабее – неповторимым, въевшимся в подсознание за долгие годы ароматом ружейной смазки. Колеса определенно на резиновом ходу – очень уж мягко идет повозка. Все молчали, только возница порой покрикивал на лошадь порядка ради. Когда прошло минут десять, Мазур решился: – Кузьмич, а Кузьмич! – Чего тебе, голубь? – почти сразу же отозвался над самым ухом уже знакомый голос – спокойный, чуточку усталый. – Колпак бы снял. – А что, невтерпеж? – А кому понравится? – Охо-хо… Колпак, конечно, можно и снять, дело нехитрое. Только ты уж, голубь, давай без глупостей. Побежишь еще, а ребятки по тебе и пальнут сгоряча, бегущий – мишень азартная… Жену молодую вдовушкой оставишь посреди тайги. Да и куда тебе бежать, сам подумай… Ты глаза зажмурь, чтобы с отвычки светом не резануло. Мазур зажмурился. Грубая ткань поползла вверх по его лицу. Упоительной волной ударил свежий воздух. Втягивая его полной грудью, словно редкое лакомство, Мазур медленно-медленно приоткрывал веки – но все же свет ослепил, пришлось заново зажмуриться. Понемногу растаяли мельтешившие перед глазами радужные пятна, и он смог разглядеть нежданных попутчиков. Их оказалось целых четверо. Лица возницы он не видел – одну широченную спину. Кузьмич и в самом деле был пожилой, лет шестидесяти, а из-за длинных усов и окладистой бороды казался еще старше. С морщинистого лица смотрели с извечным мужицким лукавством ярко-синие, как бирюзовые шарики, глаза. Физиономия невероятно благообразная – отчего-то сразу верилось, что и нож под ребро этот старичок божий загонит словно бы нехотя, изображая всеми морщинами печаль и тягостную необходимость поскорее покончить со столь неприятным делом. Врагов с такими физиономиями нужно убивать непременно в первую очередь, оставляя остальных на потом… Остальные были – два ражих молодца лет под тридцать, один с вполне современными усиками, другой – чисто выбритый. С первого взгляда ясно, что это не более чем шестерки, а главный тут – старикан, опасный, как гремучая змея. Но самое удивительное – одежда. Все трое одеты так, словно вынырнули из года этак девятьсот шестнадцатого – или приехали прямиком со съемок сибирского боевика прошлых лет вроде «Угрюм-реки» или «Тени исчезают в полдень». Длинные рубахи навыпуск, крученые пояски, долгополые поддевки, заправленные в начищенные сапоги шаровары, черные картузы с лаковыми козырьками. Кузьмич еще при черной жилетке с часовой цепочкой поперек живота. Не бутафорские наряды из крашеного ситчика, а настоящая, добротно сшитая из хорошей ткани одежда старинного фасона. Однако под полой у Кузьмича, под мышкой, чернеет вполне современная кобура, весьма смахивающая на неподдельную «Бианчи», модель Х-88, и из нее торчит внушительная пистолетная рукоятка, судя по эмблеме на щечках и головке курка – «Кольт-коммандер». Это не зацепка, нынче в частных руках масса импортных стволов – у молодого бритого, в синей рубашке в белый горошек, на коленях лежит, кстати, вполне отечественный АКСУ… – Вот они мы, голубь, – сказал Кузьмич. – Какие есть. Что, не нравимся? – Не особенно, – признался Мазур. – И с жены капюшон снимите, коли уж такие добрые… – А чего же? Мишаня, сними. И почему это мы тебе, голубь, не нравимся? – благодушно спросил Кузьмич. – Не привык я, старче божий, таким вот макаром в гости ездить… – А это уж кому как повезет, по гостю и честь… – Загадочки любишь? – спросил Мазур. – Куда уж мне, скудоумному… Мазур откровенно озирался. Повозка катила по неширокой таежной дороге, вокруг вздымались высоченные кедры – темно-коричневые морщинистые стволы, густые кроны. Если начерно подсчитать примерную крейсерскую скорость вертолета и нынешнее положение солнца, выходило, что их уволокли куда-то на восток – с небольшим отклонением к северу, градусов на десять. Километров на сто в глубь тайги. Прокачать в уме карту? Нет, потом, в спокойной обстановке, если таковая выдастся… Он перекатился влево и сел, свесив ноги с высокой телеги. Усатый молодец так и прилип к нему напряженным взглядом сторожевой овчарки. Вообще-то, если творчески прикинуть, Мазур даже со скованными за спиной руками мог завалить всех четверых пусть и на движущейся повозке. Если у них нет за спиной определенной спецподготовки – шансов у него процентов восемьдесят. Одно-единственное уточнение: для полного успеха валить их следует всерьез. Насмерть, без всяких полумер. А вот с этим как раз и не следует торопиться. Дело даже не в Ольге, повисшей гирей на ногах. Пока есть еще серьезная вероятность, что это идет проверка, не следует увлекаться штамповкой жмуриков. За излишнюю торопливость свободно можно нахватать массу штрафных очков, у него наверняка есть дублеры на предстоящую операцию – а Мазуру и в самом деле что-то захотелось покрасоваться в контр-адмиральских погонах… – Ну, и что все это значит? – сердито спросила Ольга, уставившись на благообразного старичка – молодец, тоже вычислила старшего. Мазуру нравилось, как она держалась – а ведь не могла не сообразить, что дело нечисто… – Да что ж это может значить, голубка… – поиграл морщинами Кузьмич. – Неожиданности жизни, вот тебе и весь сказ. Хозяин у нас, милая, гостеприимный. Скучно ведь в тайге без интересных гостей, сама понимаешь. Невзначай и озвереть можно, не заметишь, как шерстью зарастешь. Вот и приглашает со всей душой, а мы люди маленькие, и дело наше подневольное, рады стараться… – Исчерпывающее объяснение, – дернула она подбородком. – Уж как умеем, – прижав руку к груди, поклонился скользкий старикан. – Хозяин, как приедет, объяснит лучше, с городским красноречием и нескрываемой философией… И сам Кузьмич, и его молодчики Мазуру не нравились еще больше, нежели вояки с вертолета. Борода у него, безусловно, не накладная, но к чему этот маскарад? Но ведь нет иных вариантов, кроме проверки. Другого объяснения просто не подыскать. Частные прииски, куда свозят захваченных где попало бедолаг? Но гораздо дешевле и проще нахватать бродяг, которых никто не хватится, не начнет искать… Не думать же всерьез о плантациях конопли, лелеемой местными наркобаронами? Они с Ольгой никаких плантаций не видели, проплывая – какой дурак стал бы разбивать делянки у реки, где, несмотря на застой судоходства, кое-какое движение все же имеется? Не наблюдалось за эти дни никакого криминала, свидетелями которого Мазур с Ольгой могли бы невзначай оказаться. Додумайся кто-то разводить здесь коноплю, он, наоборот, постарался бы не привлекать к себе внимания. – Так куда мы едем-то? – спросил Мазур. Глупо, конечно, все равно что читать молитвы от нечисти – но он, как-никак, родился в Сибири, в глухой Сибири, а в этих местах исстари верили, что такой именно вопрос заставляет исчезнуть лешего, закружившего тебя по тайге… Кузьмич уколол его внимательным, пронзительно-цепким взглядом, хихикнул, что-то сообразив: – На заимку к хозяину, куда же еще. Когда снимем браслеты, ты нас еще перекрести, попробуй, вдруг да и сгинем… Лошадь без понукания ускорила шаг, коротко заржала. Дорога повернула влево, открывая обширнейшую прогалину, окаймленную невысокими сопками. Чуть правее воображаемого центра неправильного круга красовался деревянный городок, настоящее чудо, возникшее словно по мановению волшебной палочки. Кусочек древней, допетровской, а то и домонгольской Руси, неведомой силой перенесенный в чащобу. Несколько высоких теремов с террасами и балконами, затейливыми куполами из деревянной чешуи – купола луковками, купола шатрами, а для иных Мазур не смог подобрать названия, представления не имел, как эта красота звалась раньше. Терема соединены крытыми галереями, на шпилях сияют ярким золотом двуглавые орлы, а кое-где отблескивают спутниковые телеантенны. Вокруг – россыпь домиков попроще, но тоже приятных для глаза, возведенных в том же стиле. И все это обнесено высоким, частым стамовником[3 - Стамовник – изгородь из мелкого леса. – Прим. авт.]. Пересекающая долину узенькая речушка протекает через городок – ага, вон горбатый бревенчатый мостик, и еще один, и еще… В одном углу тына – высоченная башня, весьма напоминающая Эйфелеву, в другом – посверкивает над похожим на церквушку домиком восьмиконечный раскольничий крест. Мазур поневоле затаил дыхание – до того красивым и неожиданным было открывшееся глазу чудо. Уйма времени и труда вколочена… Мазур оглянулся на Ольгу – глаза у нее стали круглыми, с лица даже пропала всякая тревога. Кузьмич сдернул картуз и перекрестился на церковь – лицо стало невероятно серьезным, истовым. Так и есть, сказал себе Мазур – раскольничье двуперстие. И парни, и возница, следуя примеру Кузьмича, клали размашистые крестные знамения – опять же двуперстием, видно было, что это не игра, это всерьез. Мазур поймал недоуменный взгляд Ольги, слегка пожал плечами. В голове был полный сумбур и ералаш. Староверский скит? Но как с ним увязать все остальное – тот вертолет, несомненный аэродром? Секта какая-нибудь? Даже сейчас в тайге есть деревни, последние сто лет не подчинявшиеся никакой власти. Их не смогли найти даже в самые лихие годы советской власти, отыскали лишь в семидесятые, когда началась массированная фотосъемка со спутников – и, как втихомолку растолковали в свое время Мазуру коллеги из смежных служб, оставили в покое. Не стоили они трудов по присоединению их к союзу нерушимому республик свободных, проще было притвориться, будто их нет, благо к диссидентам не примыкали и с зарубежными радиоголосами связей не искали. Один Карп Лыков, бедолага, Робинзон таежный, угодил под прицел журналистов, отчего и помер – но он-то жил в относительно доступных местах, на Малом Анзасе… Что же, очередные робинзоны? С подручным вертолетом и современным оружием? И спутниковыми антеннами? А на какие шиши, простите, куплено? Все-таки прииск? Накатанная колея упиралась в широкие ворота – столбы их увенчаны крохотными теремочками с острыми крышами, вдоль поперечного бруса тянется карниз из затейливо вырезанных дощечек. И над воротами лениво трепыхается под легоньким ветерком чрезвычайно странное знамя: на зеленом фоне – идущий черный медведь, а над ним – золотая корона. Это еще что за геральдика? Единственный аналог – флаг штата Калифорния, но там совсем другие цвета и, разумеется, нет короны… Донесся лай собак. Глава третья Зиндан по-таежному Возница, запрокидываясь назад, натянул вожжи, и лошадь нетерпеливо заржала. – Вот и прибыли, благословясь, – облегченно вздохнул Кузьмич. – Будьте, гости дорогие, как дома… Мазур с намеком пошевелил руками. – Подождешь, душа моя, – сказал Кузьмич твердо. – Всему свой черед, и время всякой вещи под небом… Э нет, ты уж сиди, завезут внутрь, как барина… Приоткрылась калитка, высунулась бородатая физиономия в черном картузе и тут же спряталась назад. Внутри захлопотали, проскрежетало что-то длинное – видимо, вынимали брус. И тут же распахнулись обе створки. Повозка проехала во двор – и двое мужиков, одеждой ничуть не отличавшихся от конвоиров и Кузьмича, шустро кинулись захлопывать ворота. У обоих на плече висели карабины – определенно австрийские «Стейр-Манлихер», хозяин не скуп… Их прибытие не привлекло к себе ни малейшего внимания – вооруженные привратники, захлопнув ворота и задвинув брус в железные петли, удостоили лишь мимолетного взгляда, а больше никого и не появилось. Только два лохматых здоровенных пса добросовестно рвались с цепей, захлебываясь лаем. Стояла полная тишина, если не считать собачьего гавканья, голубело безоблачное небо, сияли орлы над главным теремом – теперь, вблизи, Мазур рассмотрел, что его окна покрыты яркими, многоцветными витражами в стиле русских миниатюр из рукописных книг. Повозка проехала мимо, к башне, сложенной из цельных стволов, соединенных железными скрепами, – сразу и телега, и люди стали крохотными рядом с исполинским сооружением высотой в добрую сотню метров. Совсем рядом с башней стояло строение, больше всего напоминавшее старинный купеческий лабаз: стены из толстых бревен, пара крохотных окошечек, забранных надежными решетками. Крыша, правда, под стать общему стилю изукрашена деревянным кружевом, а ее острый гребень увенчан кованым флюгером в виде волка с разинутой пастью. Возница натянул вожжи, и повозка остановилась. Тут же соскочили верзилы, неспешно, покряхтывая, слез Кузьмич, кивнул Мазуру: – Спрыгивай, голубь. Прибыли. Мазур спрыгнул, поддержал плечом Ольгу, соскочившую следом и на миг потерявшую равновесие. Кузьмич чуточку издевательским жестом выкинул руку: – Приглашаю проследовать, милые. Хоромы не особенно барские, но так уж жизнь устроена, что каждому свое место отведено… Он первым поднялся на крыльцо, невысокое, в три ступени, распахнул тяжелую дверь, обитую фигурными коваными полосами. За ней оказался короткий коридор: с одной стороны – глухая стена, с другой – три двери с полукруглым верхом, запертые на огромные черные висячие замки. Освещался коридор ярко, тремя электрическими лампами. В дверях имелись закрытые заслоночками окошки, больше всего напоминавшие тюремные «волчки». С табурета в дальнем конце шустро вскочил еще один ряженый, тоже молодой, поставил карабин в угол, сорвал картуз и проворно раскланялся: – Наше почтение, Ермолай Кузьмич… Самое интересное – все это ничуть не выглядело комедией на публику. Ряженые вели себя естественно и непринужденно, это были их будни, повседневная манера общения. Видно, что привыкли к этой одежде и к оружию, постоянно находившемуся под рукой… Кузьмич покровительственно кивнул. Прошелся вдоль дверей, указательным пальцем трогая замки – тоже смахивает на устоявшуюся привычку, – поскрипывая сапогами, остановился перед караульщиком: – Как жизнь идет? – Как ей идти? – угодливо подхихикнув, пожал плечами караульный. – По-накатанному, Ермолай Кузьмич, совершенно, я бы сказал, благолепно – ни малейшей вам шебутни и истерик. Вот что значит вовремя поучить уму… Он замолчал, остановленный ледяным взглядом старика, снял картуз вовсе и вертел его в руках. Косился на Мазура и Ольгу, но вопрос задать не решался. В конце концов, Кузьмич распорядился сам: – Отпирай занятую, Ванюша. В одиночестве новым гостям дорогим скучно, может, и не будет, зато прижившиеся наши гости скучать будут без новой компании… Караульный отпер замок, распахнул дверь настежь. Внутри, в полумраке, из ярко освещенного коридора смутно просматривались нары и лежащие на них человеческие фигуры. – Гуляйте, гости дорогие, в горницу, – сказал Кузьмич. Мазур пошевелил руками: – А браслетки? – Когда надо будет, тогда и снимем. – Хоть с нее… Кузьмич сузил глаза: – Ты меня не серди, сокол ясный, договорились? Он подмигнул кому-то за спиной Мазура – и тот моментально полетел внутрь, пущенный сильным толчком. Удержался на ногах, задержавшись у самой стены. Вошла Ольга – и дверь почти бесшумно захлопнулась, снаружи клацнул ключ в замке. Свет проникал сквозь единственное зарешеченное окошко величиной с газетный лист. Мазур стоял на том же месте, пока глаза не привыкли к полумраку. Камера была большая, примерно десять на пять. Одну стену целиком занимали нары, на которых могли вольготно – если только термин уместен при данных обстоятельствах – поместиться человек десять. Голое струганое дерево, ничего похожего на постели. Однако… Даже в вытрезвителе, судя по рассказам квартировавших там, дают простынку. И больше никакой мебели, вообще ничего, кроме лохани у входа, прикрытой деревянной крышкой. Легкий запашок, пробивавшийся изнутри, недвусмысленно свидетельствовал о ее назначении. Гауптвахта, где Мазуру довелось несколько раз бывать в курсантские времена, была чуточку более комфортабельной. Разве что погрязнее – здесь-то была чистота. Возможно, из-за того, что мусорить было просто нечем – не видно никаких личных вещей, никаких кружек-ложек. Ничего. Нары, параша и четверо босоногих людей на нарах. Трое мужчин. Один лысоватый, лет сорока, с объемистым брюшком, нависавшим над камуфляжными штанами – больше на нем ничего не было. Второй примерно его ровесник, но сложен поспортивнее, в рваных на колене джинсах и белой футболке. Третий, лет тридцати, в синем с белым адидасовском костюме – и рядом с ним женщина чуть помоложе, черноволосая, симпатичная, в таком же костюме. Все четверо смотрели на новоприбывших, и Мазуру их глаза чрезвычайно не понравились: чересчур уж затравленные и пуганые взгляды, словно у бродячих собак, ежеминутно ожидающих пинка или камня. Он так и стоял посреди камеры, подыскивая слова и гадая, каким должен быть первый вопрос. Ольга тихонько примостилась рядом. За его спиной стукнуло окошечко, раздался равнодушный бас караульного: – Дневальный, зачитай новым распорядок. Лысоватый толстяк живо скатился с нар, подбежал к Мазуру, остановился перед ним и, вытянув руки по швам, громко и внятно стал декламировать: – Объясняю распорядок: в горнице четверо животных обоего пола, с вами – шесть. Друг с другом иначе, чем шепотом, разговаривать запрещается. Ходить по горнице, иначе как за получением пищи и посещением параши, запрещается. При посещении параши необходимо испросить разрешения у дневального в следующей форме: «Животное дневальный, разрешите посетить вашу парашу» и воспользоваться оною не раньше, чем получив от дневального разрешение уставной формы: «Животное гость, разрешаю посетить мою парашу». После отправления потребностей необходимо, встав лицом к параше и приняв стойку «смирно», поблагодарить ее в следующей форме: «Спасибо, госпожа параша, за ваши ценные услуги». В ночное время животные женского пола не вправе отказывать животным мужского пола в сексуальных услугах любого вида. После приема пищи необходимо вылизать миску языком до необходимого блеска. На вопросы господина караульного отвечать кратко, стоя навытяжку, с непременным добавлением в конце каждой фразы: «Господин караульный». За провинности назначаются замечания. После двух замечаний – пять ударов кнутом, после трех замечаний – карцер, после пяти – выставление «на гнус». Объяснения закончены, живо на нары! И первым запрыгнул на прежнее место. На груди и плечах у него красовались синие татуировки самого блатного вида – но Мазуру в них почудилось нечто неправильное. То ли чересчур свежие, то ли чересчур много. Выслушав всю эту фантасмагорию, Мазур в задумчивости постоял посреди камеры. Повернулся к Ольге, кивнул на нары: – Полезли, что ли? Толстяк сорвался с нар, подлетел к двери и заколотил в окошечко. Оно открылось: – Ну, чего? – Новым животным – по замечанию, господин караульный! – Ладно, брысь, – снисходительно ответили снаружи, и окошко захлопнулось. Толстяк в молниеносном темпе, задыхаясь и потея, вернулся на место. Мазур нехорошо покосился на него, дневальный тихонько отполз подальше. Остальные даже не смотрели на них, равнодушно лежа, уставясь в потолок, и эта их тупая покорность коров на пастбище Мазуру не нравилась сильнее всего. Впрочем, при проверке, жесткой обработке бывало всякое. Он по-прежнему цеплялся за эту версию – потому что, отказавшись от нее, пришлось бы строить вовсе уж жуткие допущения, абсолютно нечеловеческие. А этих допущений он подсознательно боялся – и вовсе не из-за себя. Самое скверное, что здесь была Ольга. Окажись он один, уверься он, что имеет дело вовсе не с родной спецслужбой, – давно бы уже впереди его все разбегалось, а позади все пылало и рыдало… Итак, проверка. Но за что тут дают медали, а за что мигом начисляют штрафные очки, за какое именно поведение? Иначе, как методом проб и ошибок, не вычислишь. Пять ударов кнутом, в принципе, штука нестрашная… Тесно прижавшись, Ольга прошептала ему на ухо: – Что за бредятина? Посмотри, у них глаза какие… Так твои проверки и выглядят? – Сиди пока и не рыпайся, – еще более тихим шепотом ответил Мазур. – Информации мало, малыш. – Рукам неудобно… – Это они давят на психику – для начала… Подожди, еще подергаемся. Курить хочешь? – Ага… Ни его, ни Ольгу не обыскивали – и в кармане тренировочных шаровар у Мазура лежала почти полная пачка «Опала» и почти полная одноразовая зажигалка. Он легко вытащил и то, и другое скованными руками. Потом пришлось потруднее, но он все же довольно быстро вытащил сигарету, сунул в рот Ольге, наклонившейся к его рукам, косясь через плечо, щелкнул зажигалкой. Сам подобрал губами с нар вытряхнутую из пачки сигарету, прикурил от Ольгиной. После нескольких затяжек жизнь показалась веселее. Парочка в адидасовских костюмах и белобрысый в джинсах, видимо, оказались некурящими, не проявили никакого интереса – зато толстяк уставился молящим взглядом. Мазур был на него зол за неприкрытый стук караульному и потому притворился, будто ничего не замечает. Потом ему вдруг пришло в голову, что таким поведением он уподобляется нежданным сокамерникам, и он, захватив пальцами ноги сигарету, кинул ее толстому, потом придвинул зажигалку. Толстый с наслаждением принялся смаковать дымок. Мазур тем временем оглядывал остальных. Самым спокойным казался белобрысый мужик в рваных джинсах. Пройдя к нему по нарам, Мазур опустился на колени и прошептал в ухо: – Что тут за дела? – Хреновые дела, браток, – ответил тот, инстинктивно оглянувшись на дневального. – А конкретно? Что за зиндан? – Чего? – Что за тюрьма? – Да кто ее поймет… – Давно тут? – Неделю. Эти уже здесь сидели. – Ну, и что хотят? – Не пойму. Ничего они не хотят. Сидим тут, как жопа в гостях. Поехал шишковать, называется… – Кто тебя взял? – Военные. С вертолетом. – Так-таки ничего и не требуют? Белобрысый молча мотнул головой. – На шутку не похоже? – Какие там шутки, – прошептал белобрысый. – Ты держись поосторожнее, иначе и впрямь огребешь штрафных… Ничего я не знаю, браток, и ничего не пойму. Мазур направился к толстяку, но тот так испуганно и шустро шарахнулся, что Мазур, мысленно махнув на него рукой, подсел к парню в «адидасе»: – Здорово. Тот косился то на дверь, то на черноволосую женщину, как писали в старинных романах, лицо его выражало немалое внутреннее борение. В конце концов он все же решился кивнуть. – Что тут за дела? – прошептал Мазур. – Представления не имею. Выбрались с женой посмотреть тайгу, а тут – вертолет, скит… – Давно сидите? – Дней десять. – Что хотят? – Не пойму. В первый день выспрашивали, кто и откуда, потом – как отрезало. Ничего больше не спрашивают, сидим тут… – голос у него явственно дрогнул. – Не дергайтесь, будет совсем плохо… Понятно? Что бы ни было, не дергайтесь… – А что бывает? – Все… – прошептал собеседник. – Замечаний бойтесь, они же всерьез… И соглашайтесь потом… – На что? – Соглашайтесь. Обязательно. Сами увидите. – На что соглашаться? Парень оглядел стены, потолок, показал себе на раскрытый рот, на уши. «Что, микрофоны? – подумал Мазур. – Вообще-то, он тут давно сидит, ему виднее…» – Вы кто? – прошептал Мазур. – Врач. Из Иркутска. Поехал жене тайгу показать по дурости. Показал вот… Мазур оглянулся на его жену – застывшая трагическая маска вместо лица. Вообще-то, если придерживаться первоначальной версии, этот «врач» может оказаться кем угодно… – Так на что же все-таки соглашаться? – На что предложат… Не получалось разговора. Мазур вернулся назад, переступив через толстяка, сел на корточки рядом с Ольгой и крепко призадумался. Во времена оны один из инструкторов, учивший премудростям, о каких нормальный человек так и не узнает за всю жизнь, любил цитировать Монтеня: «Храбрости, как и другим добродетелям, положен известный предел, преступив который, начинаешь склоняться к пороку. Вот почему она может увлечь всякого, недостаточно хорошо знающего ее границы, – а установить их с точностью, действительно, нелегко – к безрассудству, упрямству и безумствам всякого рода». Говоря проще, убивать и вообще вступать в драку следует только тогда, когда это действительно необходимо. Теоремочка – проще пареной репы. Трудность тут в осуществлении ее на практике: поди вычисли, когда возникает настоящая необходимость. Но ведь нет другого выхода? Предположим, они не врут. Предположим, и в самом деле сидят здесь давненько, за все это время получив лишь некое загадочное предложение, на которое следует немедленно соглашаться. Ждать этого предложения и самому? Душа вещует, что за время ожидания сделаешь не один шаг к превращению в забитое и запуганное животное. Вот они сидят, примеры. Может, актеры, а может, и живые примеры. Положительно, не разберешься без акции… Самое скверное, что забрали обувь. Пройти обутому километров сто по тайге, сейчас, в теплую пору без дождя – не столь уж трудное предприятие. Даже с Ольгой. В особенности если будет оружие… Он решился. Пошептал на ухо Ольге, подставил скованные запястья. Во рту у нее ничуть не пересохло от волнения – скользивший по рукам Мазура язык был влажным, слюны попало изрядно. Стандартные наручники, защелкнутые не особенно тесно… Отвернувшись от недоуменно таращившихся на него соседей по нарам, Мазур медленно, сосредоточенно, неимоверно старательно стал проделывать с суставами все нужные манипуляции. Его очень хорошо этому учили в свое время, и все получалось автоматически – одна за другой нужные запястные кости выходили из суставов в строго определенной последовательности, Мазур тренированно гасил легкую боль… Еще несколько минут – и он, стряхнув наручники, быстро поставил кости на место. Отнюдь не все старинные японские придумки из арсенала ниндзя – не киношных, а реальных – бесполезны в нашей родной действительности. Умение быстро освобождаться от всевозможных наручников, пут и хитрых узлов пригодится под любыми широтами… Он вынул из-за спины освобожденные руки. Жаль, что не удастся освободить Ольгу – в камере нет ни единого предмета, годного на роль отмычки… Ольга смотрела на него восхищенно, остальные – с ужасом. – Начнет кто орать – убью, – тихонько, сквозь зубы сказал Мазур, обращаясь главным образом к толстому дневальному. Возможно, микрофоны иркутскому врачу пригрезились со страху, но все равно, нужно поторапливаться. Мазур подкрался к окошечку и забарабанил костяшками пальцев: – Господин караульный! Окошечко было довольно большое, голова в него не прошла бы, но руки с миской – запросто, для того, видимо, таким и задумано… Места для захвата достаточно. Когда откинулась заслонка и показалась совершенно спокойная, недовольная физиономия, Мазур молниеносно выбросил руки с растопыренными пальцами. Вертухай задергался поначалу, но тут же захрипел, обмяк – лицо попало в железные тиски, все десять пальцев оказались при деле, крючками зацепив под челюсти, за болевые точки ушей, два вошли меж надбровными дугами и глазными яблоками. Приблизив лицо вплотную, Мазур тихо сказал: – Дернешься, сука, глаза выдавлю. Понял? Понял, нет? – Уыы-о… – Значит, понял, – спокойно продолжал Мазур, ни на миллиметр не ослабив захвата. – Не дергайся, падло, а то сам себя глазынек лишишь… Быстренько взял ключ и отпер замок. Ты дотянешься, без особых хлопот… Ну, считать до трех? – и для пущей убедительности легонько ударил двумя пальцами по барабанным перепонкам. При этом и остальные пальцы невольно усилили на миг нажим. Караульный придушенно взвыл. Судя по скребущим звукам, он лихорадочно пытался попасть ключом в замок. – Медленно, – сказал Мазур грозно-ласково. – Не торопись, душа моя, у тебя обязательно получится… Замок тихонько лязгнул. – Ага, – сказал Мазур удовлетворенно. – Теперь вынь замок, брось, так, чтобы я слышал, под ноги себе брось… Стук упавшего замка. Мазур мгновенно отнял руки, ребрами ладоней ударил повыше ушей. Караульному хватило. Он еще оседал на пол, а Мазур уже толкнул дверь и вылетел в коридор. Для верности ударил еще раз – ногой. Босая пятка – хороший ударный инструмент, фильмы тут нисколечко не врут. Чуть пригнувшись, приняв боевую стойку, прислушался. Тишина. Вертухай лежит неподвижно, доведенный до нужной кондиции. Мазур взял прислоненный к стене карабин – КО-44, охотничья переделка военной модели, неплохая вещь – быстро передернул затвор. Патрон не вылетел. Мазур передернул еще раз. И вновь не увидел патрона. Нажал защелку, заглянул в магазин. Пусто. Припал на корточки, в темпе охлопал карманы караульного. Ни единого патрона. Обыскал быстренько – сигареты, спички. Все. Непонятно, как сей факт расценить – но думать некогда… По привычке держа на изготовку бесполезное оружие, тихо прокрался к двери. Чуть-чуть приоткрыл – петли прекрасно смазаны, даже не скрипнула… Тишина. Поодаль позвякивает цепью пес – судя по звукам, аппетитно лопает обед, возя мордой миску по траве. Рот у Мазура невольно наполнился слюной – принесло запашок жареного мяса, должно быть, кухня неподалеку. И ни единого человека вокруг. С чего начать? Допросить вертухая, когда придет в чувство, или наудачу действовать незамедлительно? Сгодится ли вертухай в приличные заложники? Он тенью выскользнул на крыльцо, вдоль стены прокрался к углу. Осторожно высунул голову… И получил в лицо струю чего-то нестерпимо едкого. Дыхание мгновенно пресеклось, перед глазами вспыхнули звезды, сознание помутнело, и он провалился в темную, бездонную яму. …Он лежал, связанный по рукам и ногам, на левом боку. На чем-то твердом. Ага, нары. Весь окружающий мир заслоняла черная жилетка с длинной серебряной цепочкой поперек живота. – Шустрый ты, голубь, – словно бы даже удовлетворенно произнес сидевший на краешке нар Кузьмич. – Верно я подумал, что следует посидеть поблизости, посмотреть, что и как… – он повертел пластмассовый баллончик с яркой маркировкой. – А хорошо из ума вышибает, чего только эта немчура не выдумает… Мазур по-лошадиному фыркнул, помотал головой. В глотке и в носу еще чувствовался мерзкий привкус нервно-паралитической химии. – Нехорошо из гостей-то уходить, голубь, хозяев не то что не предупредив, а еще и изобидев… – А разве запрещали? – хмыкнул Мазур. – Этот толстый дурачок мне подробно растолковал насчет принятых у вас запрещений, но вот насчет того, что нельзя из гостей уходить, хозяев не предупредив, там ни словечка не было… Кузьмич тихонько захихикал: – А ведь верно, голубь, тут с запретами вышла промашка. Ну, это ж само собой подразумевается… – Да? – тоном невинного дитяти спросил Мазур. – Что-то не помню я таких законов – «само собой подразумевается»… – Ты, голубь, часом не жид? А может, адвокат? Ерзкий больно насчет законов… – Я майор в отставке, – сказал Мазур. – То-то и привык в морду заезжать… А там Ванюша обидой исходит. Больно ему и унизительно… Дайте мне, кричит, или над самим поизгаляться, или по крайности его бабенку повалять… – он с удовольствием наблюдал, как Мазур дернулся. – Ты не переживай… сокол. Произведу-ка я тебя, пожалуй, из голубей в сокола. Заслужил. По молодцу и почет. Ты зубами брось скрежетать. Скажу тебе по дружескому расположению, не так наша жизнь примитивно устроена, чтобы каждый кухонный мужик вроде Ванюши мог свою блажь в жизнь претворять. Но еще я тебе скажу: если оставлять провинность без наказания, выйдет не жизнь, а сущий бардак… Он отодвинулся в сторону. На нарах, кроме них с Мазуром, никого не было – видимо, другая камера, обустроенная точно так же. Ольга лежала на полу лицом вниз, руки вытянуты вперед и скованы, двое знакомых по поездке на телеге парней без труда удерживают ее в этой позе. – Валяй, Митрий, – сказал Кузьмич. – Только смотри мне, след сделай, а кожу не просеки – на первый раз… Ольга пыталась биться, пока с нее стягивали штаны, но верзилы навалились, прижали. Незнакомый Митрий шагнул вперед и взмахнул нагайкой – как бы небрежно, ловко. На ягодицах моментально вспух алый широкий рубец. – Штаны ей натяните, нечего пялиться, – сказал Кузьмич как ни в чем не бывало, повернулся к Мазуру. – Уловил нашу механику, сокол? Ты замечаньице заработал – а молодая женушка и ответит, может, попкой, а может, если особенно рассердишь, и другим местом. Так что ты уж впредь соблюдай, что велено, не расстраивай старика. Взяли, ребятки. Мазура подняли и потащили в коридор, занесли в соседнюю камеру – прежнюю, с четверкой испуганных людей, прижавшихся к стене. Небрежно кинули на нары, завели следом Ольгу и сняли с нее наручники. – Когда дверь запрем, развяжете сокола, – сказал Кузьмич в пространство. – И чтоб распорядок соблюдать, как по нотам. Марш на нары, голубка, и не переживай особенно, денек кверху попкой полежишь – пройдет… Глава четвертая Определенность Мазур лежал долго, но к нему никто так и не посмел приблизиться. Он видел, как Ольга собралась было попросить сокамерников о помощи, но остановил ее взглядом – чтобы не напоролась на замечание. Она осталась лежать на животе, глядя на мужа с преувеличенно бодрым видом, однако в глазах стояли слезинки, скорее от бессильной злобы, чем от боли. Понемногу Мазур распутал руки сам – веревка оказалась самодельная, то ли конопляная, то ли льняная, завязанная не особенно хитрыми узлами, – а уж развязать ноги и вовсе было проще простого. – Больно? – прошептал он Ольге на ухо, погладив по щеке. – Обидно, – откликнулась она. Пока он отсутствовал, сигареты и зажигалка улетучились. Дедуктивных способностей Шерлока Холмса тут не требовалось – Мазур уткнулся угрюмым взглядом в толстого дневального, и уже через минуту тот заерзал, занервничал, а через две осторожно приблизился и протянул издали захапанное. Мазур с Ольгой выкурили по сигаретке, отчего жизнь вновь несколько повеселела. Но вскоре жить стало угрюмее. По Ольгиному ерзанью и многозначительным взглядам в сторону параши нетрудно было догадаться, в чем сложность. Ему и самому давно пора было переведаться с этим немудреным изобретением цивилизации – и, хочешь не хочешь, но придется идти на мелкие компромиссы… – Придется, малыш, – прошептал он, пожав плечами. – Нигде не сказано, что правила нельзя выполнять с презрением… Вздохнув, Ольга с самым каменным выражением лица обратилась к толстому: – Животное дневальный, разрешите посетить вашу парашу. Тот недвусмысленно тянул время, наслаждаясь призраком куцей властишки, и наконец с неподдельной важностью кивнул: – Животное гостья, разрешаю посетить мою парашу. Мазур, завидев, как Ольга мнется, сделал остальным выразительный жест, чтобы отвернулись. Немного погодя и сам, плюнув временно на гордую несгибаемость, запросил согласие на посещение. Жизнь научила его смирять гордыню, и все же он с превеликим трудом вытолкнул из горла: – Спасибо, госпожа параша, за ваши ценные услуги… Тем и плохи компромиссы в подобной ситуации: делаешь шажок за шажком, уговаривая себя, что все это не более чем вынужденная игра, – и сам не замечаешь, как переступаешь грань, за которой компромиссы превращаются в покорность… В три часа дня окошечко распахнулось, и караульный лениво рявкнул: – Животное Чугунков, жрать! Толстяк ссыпался с нар и прямо-таки бегом кинулся к двери, откуда вернулся с миской и кружкой с водой. Так выкликнули всех по очереди – Мазура с Ольгой напоследок. С поганым осадком в душе Мазур откликнулся на команду: – Животное Минаев, жрать! Компромисс номер два – можно оправдать себя тем, что необходимо поддерживать силы… Как ни удивительно, процесс кормежки не содержал в себе ничего издевательского. Пайка состояла из приличного куска вареного мяса с вареной же картошкой, сдобренной то ли маслом, то ли маргарином. Что бы ни задумали тюремщики, голодом они пленников морить не собирались. Ничуть не пересолено, в самый раз. Ольга даже не справилась со своей порцией, и Мазур, чуток поразмыслив и перехватив голодный взгляд толстяка, прошел к нему и шепнул на ухо: – Отдам, если обе наши миски вместо нас вылижешь… Толстяк моментально согласился. Бог ты мой, каперанг, зло подумал Мазур, ты ж неприкрыто радуешься этой крохотной победе – до чего мелко… Рано радовался. Вылизав миски, дневальный тут же кинулся к окошечку и завопил: – Господин караульный, за новенькими замечание! Миски не вылизывают! Ну погоди, сука, с нехорошим энтузиазмом усмехнулся Мазур. После отбоя узнаешь, как в былые времена на гауптвахте господа гардемарины делали «темную» таким вот, как ты… Примерно через полчаса дверь камеры отперли, ввалился Мишаня с автоматом на изготовку, за ним степенно вошел пакостный старец Кузьмич. Оглядел всех, поклонился: – Доброго всем денечка, постояльцы, – и поманил пальцем Мазура. – Слезай, сокол, с нар, сходим поговорим с соответствующим человечком… Мазур слез. – Сядь, сокол, на краешек, и вот такую позу мне сделай. – Кузьмич показал. Видя, что Мазур не торопится, прищурился: – Огорчаешь ты меня, сокол. У жены и так еще попка не прошла… Хочешь, чтобы она опять за твой гонор расплачивалась? Мазур сел на краешек нар и принял позу. Двое подручных Кузьмича внесли смутно знакомое приспособление – тяжелую доску с тремя отверстиями, одно побольше, два поменьше. С одной стороны – шарнир, с другой – петли. И ловко, даже привычно, разведя доску на две половинки, сомкнули ее вокруг шеи и запястий Мазура, защелкнули замок. Мазур вспомнил, где видел такую штуку – в музее. – У китайцев идейку сперли, старче? – А они все такую колодку пользовали, – сказал Кузьмич. – И китайцы, и маньчжуры, и монголы. Что ни говори, а умеют эти народы хитрые кандалы придумывать. Ну, руки ты, предположим, высвободишь, если дать тебе время. А светлую головушку куда денешь? Что-то не верю я, чтобы ты голыми руками замочек сковырнул… Шагай уж. Мазур медленно пошел к двери. Тяжеленная доска давила на шею – а еще больше сковывала движения, тут узкоглазые придумщики с той стороны границы и впрямь проявили недюжинные изобретательские способности. Ладно, бывает хуже. Вот когда они разрезали пятки и насыпали туда мелко стриженой конской щетины – тогда, действительно, не побегаешь. А замочек, если пораскинуть мозгами, сокрушить все же можно, попадись только подходящий металлический штырь, неподвижно закрепленный… Он спустился с крыльца, остановился, ожидая подсказки. – Во-он туда шагай, – сказал Кузьмич. – Видишь домик, где крыльцо зеленое? Туда и шествуй. Мазур поднялся по зеленому крыльцу. Кузьмич, что твой швейцар, распахнул перед ним дверь и стал распоряжаться: – Шагай вперед. Направо поверни. Стой. Открыл дверь. Мазур неуклюже вошел, повернувшись боком. В большой светлой комнате стоял стол из темного дерева, то ли и впрямь антиквариат начала века, то ли искусная подделка, а за ним восседал еще один ряженый субъект – лощеный, усатый каппелевский штабс-капитан: черный мундир с белыми кантами, колчаковский бело-зеленый шеврон на рукаве, символизировавший некогда флаг независимой Сибири, золотые погоны с просветом без звездочек, на груди – какие-то кресты местного значения. На столе перед ним лежали: фуражка, лист бумаги и вполне современный «Макаров». Надменно обозрев Мазура, золотопогонник встал, скрипя сияющими сапогами, обошел пленника кругом, похмыкивая и пренебрежительно покачивая головой, – и неожиданно врезал под дых. В виде приветствия, надо полагать. Мазур стиснул зубы, приложил все усилия, чтобы не скрючиться. Удалось, хотя крюк справа был неплох. – Супермена, с-сука, лепишь? – поинтересовался штабс-капитан зловеще. – Я тебе такого супермена покажу, тварь большевистская, – пердеть будешь только по приказу… Смирно стоять, мразь! Судя по его лицу, играть такую роль ему ужасно нравилось, пыжился невероятно. Однако он подошел слишком близко и тем самым неосмотрительно подставился. Мысленно прикинув положение офицеровых ног – которых он не видел из-за высоко вздернувшей голову колодки – Мазур молниеносно нанес удар правой пяткой. Штабс шумно рухнул на пятую точку, Мазур отступил на пару шагов, чтобы лучше видеть приятное зрелище. За спиной хихикал Кузьмич. Корчился его благородие на полу недолго, вскочил, тут же охнул и скривился от боли, ступив на ушибленную ногу. Шипя угрозы и матерки, доковылял до стола, вытащил из ящика витую короткую нагайку, оскалился и собрался было пообещать некую ужасную кару – но сзади раздалось нарочито громкое покашливание Кузьмича, и штабс мгновенно притих, хотя и не без заметного внутреннего сопротивления. Кинул нагайку на стол, уселся, пошевелил усами: – Ну, погоди, буду я твою бабу допрашивать… – Убью, паскуда, – сказал Мазур. – Ну хватит, орлы и соколы, – властно сказал Кузьмич. – Малость позабавились, и будет. Делом занимайтесь. – Кузьмич, дай я хоть… – Делом, говорю, займись, – в голосе старика звенел металл. – Садись, тварь, – буркнул штабс, придвигая бумагу и доставая авторучку. Мазур огляделся, опустился на крашеный табурет. Кузьмич примостился где-то в углу, так, что Мазур его не видел. Время от времени он определенно подавал какие-то условные сигналы, потому что штабс, то и дело бросавший взгляды через плечо Мазура, вдруг охладевал к избранной теме разговора, даже прерывал вопрос на полуслове. Допрос, по оценке Мазура, выпал не из самых трудных. У штабса определенно были кое-какие навыки, не мог не служить в каком-то из ведомств, где допросы – хлеб насущный и рабочие будни. Но глубоко он не копал – видимо, не получил такого приказа. Перепроверил все, что было написано у Мазура в паспорте, немного поинтересовался военной службой – при этом не проявил никакого интереса к военным секретам и вообще к развернутым деталям, скользил по поверхности, словно бы заполняя не особенно длинную анкету. Штатскому человеку, конечно, трудно было бы выдать себя за профессионального военного. Но военному моряку со стажем в четверть века, тем более прошедшему должную подготовку «морскому дьяволу», не столь уж трудно прикинуться пехотным майором, вылетевшим в запас после горбачев-драпа из Восточной Европы и прибившимся в охрану одной из питерских торговых фирм… Тем более на таком допросе, который можно со спокойной совестью назвать дилетантскими забавами. Бывает, конечно, что битый волк с умыслом прикидывается дилетантом – но, здесь – Мазур мог прозакладывать голову – таким вариантом и не пахло. В заключение штабс-капитан, упорно именуя Мазура «тварью» и «большевистской мордой», снял у него отпечатки пальцев – умело и быстро. И махнул на дверь в смежную комнату: – Туда ступай, морда. За дверью оказался неплохо оборудованный врачебный кабинет – вот только врач согласно местной традиции, с которой Мазур уже стал помаленьку свыкаться, был опять-таки словно бы позаимствован из дореволюционных времен: в черной тройке старинного покроя, стоячем воротничке с загнутыми углами, при темно-красном галстуке в белый горошек, золотом пенсне на черном шнурке и чеховской бородке. Эскулап оказался полной противоположностью соседу-штабсу – он расспрашивал Мазура о здоровье деликатно и благодушно, именуя, как водилось в прежние времена, «сударем» и «батенькой», а один раз – «милостивым государем». Выслушал и измерил давление – как бы и не замечая тяжелой колодки на шее пациента. Мазур, ободренный его интеллигентнейшим видом и мягкостью, попытался было задать самый невинный вопрос, но доктор со столь великолепной небрежностью пропустил его мимо ушей, что было ясно: кроме клятвы Гиппократа, на нем висит еще некая неизвестная присяга, и искать в нем сочувствующую душу бесполезно. – Ну что же, батенька, – сказал врач удовлетворенно, – здоровье у вас великолепное, даже завидую чуточку. В легких чуточку похрипывает, но это не опасно… – и чуть повысил голос: – Ну, давайте! Кто-то, во все время осмотра молчаливо торчавший за спиной – его присутствие угадывалось лишь по тихому дыханию и легкому запаху одеколона – моментально навалился сзади, одной рукой ухватил колодку, другой прижал Мазуру к лицу мягкую тряпку, пряно и льдисто пахнущую эфиром. Не успев толком дернуться, Мазур провалился в забытье. …Похоже, из беспамятства его вывела щекочущая боль в груди, похожая на комариное покусывание. Как он ни дергался, не мог даже пошевелиться. В голове шумело. Эскулап, на сей раз в накрахмаленном халате, склонился над ним, касаясь кожи на груди чем-то щекочущим и покалывающим. Мазур был прямо-таки прикреплен к какой-то твердой лежанке – на локтях, на запястьях, на пояснице, на бедрах, щиколотках, повсюду чувствовались веревки и ремни, он лежал на спине, прихваченный очередным ремнем под горло. Попробовал было открыть рот – и сразу же ощутил твердый край ремня подбородком. Эскулап бросил на него беглый взгляд. Голос звучал по-прежнему мягко и душевно: – Не дергайтесь, батенька, работать вы мне, конечно, не помешаете, но вот себе доставите неудобства… – Что вы там делаете? – спросил Мазур, превозмогая боль в горле из-за давившего на кадык ремня. – Ничего страшного, милостивый государь. Несколько татуировочек, только и всего. Еще с первобытных времен считалось, что татуировка украшает мужчину, так что немного потерпите, главное, в общем-то, позади… – Шутите? – выдохнул Мазур. Врач промолчал. Конечно, он не шутил – боль то и дело несильно жалила грудь, жгла кожу. Мазур стиснул зубы – не от боли, а от злости. Походило на то, что он наконец получил окончательное подтверждение самой скверной версии… Справа раздался голос штабс-капитана: – Док, а нельзя ему повыше задницы наколоть: «Заезжий двор»? С такой, знаете, стрелочкой, недвусмысленно указующей на очко? – А смысл, милейший? – не отрываясь от работы, бросил врач. – А никакого смысла. Приятно просто, пусть походит с пидоровской прошивкой на жопе… Ну, хоть точку ему над бровью наколите? – Сочетаться не будет, батенька, с общим стилем… – Ну и на хрен ее, гармонию. А я б вам ампулок отслюнил… – И все это – только из-за того, что он вам слегка заехал? – Вам бы так двинули, док… Ну, по рукам? Целую упаковку хотите? У вас же норма кончилась… Упаковку – и дам вам с его кошкой побаловаться. Свозим ее на Таймунчи, рыбку половим, кошечку потрахаем… – Шли бы вы, искуситель… – Док, серьезно. Что, не договоримся, как старые знакомые? Открылась дверь. Шаги. Елейный голосок Кузьмича: – Беда мне с вами, как дети малые. На минутку оставить нельзя одних… – Ермолай Кузьмич, да я… – растерянно проблеял штабс-капитан и умолк. Кузьмич – судя по скрипу сапог, прохаживавшийся вокруг, – печально сказал: – У меня от вас всех кошмары скоро начнутся. Где бы мне, грешному, взять вместо вас заграничных людей, к дисциплине приученных… Голубь ты мой златопогонный, ты разницу меж слабым звеном и ненадежным понимаешь ли? Хорошо, хозяин – мужик предусмотрительный – все хоромы заморскими микрофонами украсил, вот уж воистину клопы, хе-хе… – Да я… – Изыди, адъютант его превосходительства, пока я серчать не начал… Сапоги проскрипели, удаляясь. – Молодцом, доктор, молодцом, – похвалил Кузьмич. – Хотя, по правде говоря, интересно было бы еще пару минут послушать – вдруг да решились бы на что противу дисциплины… – Да я… – Шучу я, ученый вы наш, не берите близко к душе… Как идет рукоделие? Ага… Ну, солнышко, закончите – и шабаш. Не на выставку народных талантов, в конце-то концов, мы его снаряжаем… Вошли еще несколько человек. Отвязывали Мазура со всеми предосторожностями – сначала освободили шею и руки, замкнули колодку, потом только взялись за ноги. Он так и не увидел, что красовалось на груди, но кисти рук были прямо перед глазами. Две свежих наколки на пальцах правой руки, одна – на безымянном левой. Кожа слегка вспухла, но крови почти нет – одна-две капельки. Саднит еще пониже правого локтя – значит, и там… – Ну вот, теперь ты у нас полный красавец, – сказал Кузьмич. – Пошли назад, на квартиру… И не дергайся ты, добром прошу, помни про наши правила… Колодку с него сняли перед дверью. Перед этим Кузьмич отошел к выходу в компании вооруженного автоматом Мишани и предупредил оттуда: – Сокол ясный, не озоруй. У нас эти заграничные штучки с заложниками не проходят – потому что, скажу тебе со всей печалью, ребятки и меня изрешетят, если я к тебе в заложники попаду. По моему же строгому приказу – ибо человек я уже старенький, и не в пример лучше сразу отправиться на тот свет от своей же пули. При этом раскладе я на небо прямиком отправлюсь – а в заложниках побывавши, хозяина разгневаю, что меня к Небесам не приблизит, зато земную жизнь опаскудит чрезмерно… Мазур, несмотря на ключом клокотавшую в нем злость, не удержался и фыркнул: – А ты уверен, старинушка, что на Небеса попадешь? Может, тебе местечко этажом пониже приготовлено? Где жарковато, а обслуга мохнатая и суетливая? – Типун тебе на язык, – серьезно сказал Кузьмич, широко перекрестившись. – Это за что же это ты мне сулишь такие богомерзкие страхи? – За твои забавы, старче… – сказал Мазур. – За что ж еще? – Потешил, сокол. Потешил, – без улыбки сказал Кузьмич. – Забавы мои Бога не гневят, не стращай. – А что там сказано насчет ближнего твоего? – Так это ж – насчет ближнего, – сказал Кузьмич так, словно растолковывал малому несмышленышу самые очевидные вещи. – А какой ты мне ближний, сокол? Что-то я у тебя не заметил рвения к истинной вере… – Я, между прочим, крещеный, – сказал Мазур. – В церкви? – Где же еще. В православной. – В никонианской, сокол, – мягко поправил Кузьмич. – В никонианском мерзостном капище. А отсюда вытекает, что ты мне не ближний – самый что ни на есть дальний, прости, Господи, за игру словесами… Какой же ты мне ближний, если у никониан вместо души – пар смердючий? – Он смотрел на Мазура просветленным и яростным взором фанатика. – Как у собаки – только собака дом сторожит, и от нее польза, а никонианин бытием своим пакостит божий мир… Иди в горницу с глаз моих, пока я не рассердился. Ишь ты, тварь! – впервые Мазур видел его по-настоящему закипевшим. – В ближние он лезет… Щепотник чертов… Войдя в камеру, Мазур не обнаружил там Ольги – допрос, конечно… Лег на спину, закурил. Окинул себя взглядом. На безымянном пальце левой руки – цифры. 1979. Если это дата, семьдесят девятый год для Мазура ничем не примечателен, поскольку прошел в относительном безделье – проще говоря, он весь этот год безвыездно просидел в Союзе, натаскивая молодняк, и никому не резал глотку за рубежами великой родины… На безымянном пальце правой – змея в короне, обвившая кинжал. На среднем – пять точек: четыре расположены квадратом, а пятая – внутри. Меж запястьем и локтем правой – череп в заштрихованном прямоугольнике с диагональными светлыми полосами. И, наконец, на груди – заходящее солнце с длинными и короткими лучами, причем те и другие чередуются без всякой симметрии и последовательности. Ничего похожего на татуировки толстяка – у того совершенно другие, и на груди, и на плече, и на пальцах… Какой во всем этом смысл? Насчет пяти точек Мазур что-то смутно слышал. Вроде бы это должно обозначать, что человек сидел: «Четыре вышки по углам, и я – посередине…» Но вот значение остальных абсолютно непонятно. Выполнено все крайне кустарно, как и у толстяка. Рухнули последние сомнения. Родная служба, возьмись она проверять, способна на любые болезненные измышления – кроме татуировок. В серьезном спецназе (а в последнее время, увы, кое-где появились и несерьезные) на татуировки наложено категорическое табу. Потому что по наколкам частенько можно определить национальную принадлежность – неважно, молчаливого пленника, или трупа. Так что в «зарубежные командировки» людей с татуировками не берут. И если только не найдут способа в кратчайшие сроки убрать эту дрянь, «Меч-рыба» для Мазура закрыта. Можно, конечно, выдвинуть суперэкзотическую версию: будто завистливый дублер, тоже жаждущий повышения по службе, решил подложить Мазуру свинью и устроил все это дерьмо… Отпадает. В первую очередь оттого, что ни один дублер не может знать Мазура – как он не знает своих дублеров. И ни один дублер не располагал бы такими возможностями. Возможности, как минимум, генеральские… Честолюбивый дублер с папой-генералом? слабо, вилами по воде… Некая разведслужба другого ведомства, которой из-за сложнейших и непонятных даже кое-кому из своих, запутанных интриг позарез требуется обратное – чтобы «подводная кастрюля» прошла испытания в строжайшей тайне? Бред. Любой, кто вознамерился сорвать операцию «Меч-рыба», будь он свой или импортный, должен понимать простую, как перпендикуляр, истину: вывод Мазура из игры ничего не сорвет. Или – почти ничего. Вывод незатейлив: кто бы ни похитил их с Ольгой, они не имеют отношения к государству. Сейчас совершенно неважно, кто они и зачем пустились в такие игры. Это уже вторично. Главное, отсюда нужно вырываться. Любыми средствами. Ничуть не боясь крови. Будут ли его искать свои? Ну естественно, и с превеликим тщанием. В палатке на плоту у него была маленькая рация спутниковой связи. Каждый вечер, в двадцать один ноль-ноль, он выходил на связь с Шантарском и кратко сообщал, что жив-здоров, и все у него нормально. Сегодня вечером он этого по вполне понятным причинам сделать не сможет. Ночью никто ничего предпринимать не будет – как и Мазур, ни одна живая душа не верит в иностранных шпионов, поджидающих на берегу Шантары. Сначала особенно не забеспокоятся, как не беспокоился бы сам Мазур о Володе Сомове или Морском Змее – что может случиться на спокойной воде с «морским дьяволом», вооруженным и готовым к любым неожиданностям? Ни порогов, ни корсаров, ни акул… К обеду, конечно, начнут слегка нервничать. А когда и во второй раз сигнала не последует, зашевелятся всерьез. И не позднее послезавтрашнего утра пошлют самолет вдоль Шантары. Даже в нынешние времена, когда за неуплату по счетам отключают свет в ракетных стратегических центрах, найдется и горючка, и желание – каперанг Мазур ценен не сам по себе, а тем, что ему предстоит. Но самолет будет искать плот. А Мазур уже понял, что захватившие его в плен – люди неглупые. Когда вертолет улетел, на берегу вполне могли остаться другие, которых он тогда не видел. Уничтожить плот не так уж трудно, а отбуксировать его пониже по течению и пустить плыть без руля и без ветрил – еще легче. Даже если он останется на месте, искать будут по берегу. Никому и в голову не придет дать крюк километров на сто в глубь тайги. Никто, даже увидев заимку с воздуха, не свяжет ее с исчезновением засекреченного каперанга и его молодой жены. Честно признаться, сам Мазур, окажись он в поисковой группе, и в ночном кошмаре не додумался бы… Следовательно, на помощь надеяться нечего. Хотя и страшно хочется в подмогу верить. Рассчитывать следует только на себя, бравого. Нужна обувь, минимум продуктов и, коли уж шиковать в мечтах – оружие. А если жить скромнее – то обувь, и не более того. Мазур еще прошел бы по тайге босиком. Ольга со всем ее туристским опытом не пройдет. Обувь, причем крайне желательно – по размеру. Если окажется мала или велика, выйдет еще хуже, нежели босиком… Он пытался сосредоточиться на картах здешних мест, но никак не получалось – беспокойство за Ольгу, неизвестность подавляли все остальное. Позволил себе еще одну сигарету. Осталось восемь… Минут через двадцать тихо лязгнул замок. Вошла Ольга, и у Мазура екнуло сердце – она шла, повесив голову, в глазах стояли слезы, страшно было подумать, что ее сломали надежно… Взобралась на нары и упала ему в объятия, спрятала лицо на груди, захлебываясь тихими рыданиями. На остальных Мазур не обращал внимания, словно их тут и не было, гладил жену по волосам, сердце щемило от жалости и бессильного гнева, шептал на ухо что-то бессвязное, не давая ей сорваться в истерику. Она подняла голову, и Мазур обрадовался – глаза все еще мокрые, на щеках влажные дорожки, но сквозь тихий плач явственно просвечивает фамильное упрямство… – Что, малыш? – шепнул он на ухо. – Да ничего. – Она заглянула ему в глаза, попыталась улыбнуться, вновь уткнулась мягкими губами в ухо. – Не били, не насиловали. Допросили просто. Совсем недолго. – Штабс-капитан? – Ага. А потом… Замолчала, показала ему правую руку. На костяшке мизинца синели мелкие буквы: КАТЯ. Потом оттянула штаны на правом бедре – там была вытатуирована роза. Тоже не шедевр живописи. – Все? – шепнул Мазур. – А тебе что, мало? Слушай, а мы ведь, похоже, влипли… Это не государство, это мафия какая-то… Ты раньше ни про что подобное не слышал? Сибиряк ведь… Мазур молча мотнул головой. Во-первых, раньше очень многого попросту не существовало в природе. Во-вторых… Он вдруг поймал себя на том, что совсем не знает гражданскую жизнь. Читал, конечно, и газеты, и разные разоблачительные книжки, но это все не то. Четверть века в самых засекреченных и режимных военных городках, предельно узкий круг общения, сущая тебе каста. Он знал, что происходит в стране, но вот саму жизнь с массой деталей и мелочей быта ведал плохо. И сейчас Мазуру пришло в голову, что в какой-то степени он похож на эмигранта, вернувшегося на родину после долгой отлучки. Чисто теоретические знания. Никакие спецсеминары тут не помогут. И все же нетрудно сообразить теперь, что они с Ольгой угодили к насквозь криминальному элементу. Законопослушные граждане таких штучек не выкидывают. И жизненно важных вопросов просматривается всего три: для чего их сцапали, где они находятся и что делать, если удастся бежать? Подневольная рабочая сила – вот лучшее из имеющихся объяснений. Для того и заведены в этом зиндане идиотские на первый взгляд правила – чтобы раздавить узника, превратить в животное, в ничтожество. Надо признать, методика неплоха. С точки зрения эффективности. На своей шкуре испытал – если и дальше будет идти на компромиссы, боясь за Ольгу, зайдет далеко. Вниз, вниз и вниз… Значит, надо бежать, не дожидаясь, когда окажешься на каком-нибудь потаенном золотом прииске… Поглаживая чисто машинально по голове прильнувшую к нему Ольгу, Мазур напряг тренированную память. Перед тем, как отчалить на «Ихтиандре», он просмотрел охапку карт – без особой нужды, то ли по профессиональной привычке, то ли из ностальгии. И сейчас мог с уверенностью определить, где они находятся – с погрешностью не более чем в сотню километров (а для этих мест, таежных просторов, такая погрешность прямо-таки ничтожна, любой понимающий человек согласится…). Заимка расположена где-то на восточных отрогах Шантарского кряжа, на правом берегу Шантары, меж Подкаменной Тунгуской и Малым Питом. Точность, конечно, опять-таки весьма приблизительная – потому что речь идет о куске нехоженой тайги размером с какую-нибудь Голландию. Но ошибки быть не может – штабс-капитан в разговоре с доктором неосмотрительно помянул реку Таймунчи, а это дает неплохую привязку к местности. Вряд ли здешний хозяин даст им вертолет для поездки на рыбалку – значит, Таймунчи неподалеку… Деревень в этих местах почти нет. Чтобы попасть в более-менее цивилизованные места (где на тысчонку квадратных километров приходится аж пара-тройка населенных пунктов и энное количество лагерей-лесоповалов), придется отмахать по тайге километров триста. Что не столь уж жутко – болот здесь почти нет, это вам не левобережье Шантары. Можно управиться за неделю – если не зарядят дожди, если удастся раздобыть для Ольги подходящую обувь. Километров триста строго на юг, еще километров сто по тем самым «цивилизованным местам», – и будет здешний Париж – город Пижман с населением аж в пятнадцать тысяч человек, с железнодорожным вокзалом, самой северной точкой Шантарской «чугунки», с младшим братом капитан-лейтенанта Сомова, служащим в местной милиции. Словом, Пижман – стратегическая цель, мечта и земля обетованная. Даже если Сомова-младшего не будет на месте, можно забраться на товарняк и катить с относительным комфортом до самого Шантарска. Теперь – помехи и препятствия… Оптимизма ради следует сразу надеяться на самое худшее, так гораздо легче… К плоту, естественно, возвращаться нельзя. И не потому, что его на прежнем месте может уже не оказаться. Просто-напросто все водные пути для них бесполезны – течение всех без исключения здешних рек направлено на север (за исключением небольших участков, но Мазур заранее решил на них не полагаться, не имея надежных навигационных приборов). Переть придется по сухопутью. Компас желателен, но обойтись можно и без него. А вот без ножа, пусть плохонького, никак не обойтись – самый скверный ножичек открывает массу возможностей. На обутки Ольге можно пустить собственную тельняшку, худо-бедно сойдет… Нож нужен, нож, без него нечего и думать… В камере заметно потемнело – близился вечер, окошечко было крохотное, а никакого светильника и не подумали принести. Остальные лежали тихо, то ли привыкли к таким долгим темным вечерам, то ли спали. Ольга тоже тихонько посапывала, пригревшись у него под боком. Мазур лежал на спине, глядя в темноту. В голове работала безукоризненная вычислительная машина. Погоня, конечно, будет. Предположим, у них есть на вертолете кое-какая аппаратура, есть способные идти по следу собаки. И все равно, это самодеятельность. Мазура учили выживать в условиях, когда ты брошен на совершенно чужой земле, и против тебя – все силы государства. И неплохо выучили, раз он жив до сих пор. Главное – держаться чащобы, где не сможет сесть вертолет, где густые кроны более-менее защитят от неприцельного автоматного огня с бреющего полета. Никто не станет, преследуя беглецов, устраивать лесной пожар – очень уж рискованно… Вот только эти татуировки… Полное впечатление, что тут попахивает не просто унижением личности, а еще и неплохим расчетом. Кем бы ни был здешний «хозяин», он изрядно богат, судя по чудесному городку в глуши, и вполне может оказаться кем-то вроде местного удельного князька. А в здешних местах, где на многие сотни километров тянется тайга, где города вроде Шантарска далеки, словно Марс или Луна, нравы испокон веков были самыми патриархальными. «Закон – тайга, прокурор – медведь» – по этому нехитрому правилу жили и при царе, и при коммунистах, а уж теперь, когда полуфеодальный уклад вдруг совместился с огромными деньгами «новых русских»… Что, если уголовные татуировки преследуют строго определенную цель? И каждый здешний участковый, каждый деревенский житель будет знать, что из отдаленных лагерей задал тягу жуткий тать и убивец, какой-нибудь живорез Семен-Вырви-Глаз с подругой, Кровавой Катькой? В охоте может участвовать масса хороших и добрых людей, ни о чем не подозревающих. Свято верящих, что ловят живореза и варнака. Нечто подобное было с группой Морского Змея – в более цивилизованных местах, правда, но это еще более осложнило дело, потому что и по радио, и по телевидению дважды в час напоминали о группе особо опасных преступников, стремящихся покинуть пределы области… Предположим, Морской Змей, что твой колобок, благополучно избежал всех опасностей и прибыл на базу, не потеряв ни одного человека. Но там было шестеро «морских дьяволов», и у них не висела на шее питерская искусствоведка двадцати трех лет, сроду не отмахивавшая серьезных концов по дикой тайге… В конце концов он незаметно задремал – когда обдумал все, что следовало. …Он спал чутким волчьим сном и моментально проснулся от постороннего звука. Несколько секунд лежал во мраке, мгновенно привязав себя к реальности. Темнотища, хоть глаз выколи – ночь выдалась безлунная, а фонари поблизости от тюрьмы не горели. Потом справа проник свет. Это отперли дверь камеры, и длинный прямоугольник резкого света протянулся от нее до противоположной стены. На всякий случай притворившись спящим, Мазур наблюдал сквозь прижмуренные веки. Шумно, по-хозяйски топая сапогами, вошли знакомые поганцы – усатый Мишаня и его напарник. Оба несли тяжелые табуретки, а бритый – еще и какой-то непонятный с первого взгляда предмет, за которым тянулась длиннющая тонкая веревка. На плече у Мишани висело помповое ружье. Тайна предмета тут же разъяснилась: бритый установил его в углу, что-то повернул, нажал – и вспыхнул свет. Обыкновенная настольная лампа с длиннющим проводом, но вкрутили туда, пожалуй что, пятисотсвечовку, так что направленный в потолок сноп ослепительного света залил камеру, кроме уголка за самой лампой. На нарах зашевелились, забормотали люди, кто-то дико, истерически вскрикнул спросонья. – Подъем, животные! – весело и властно покрикивал Мишаня. – Кончай дрыхнуть, культурная программа на подходе! Превратим Сибирь в край высокой культуры – не для вас, что ли, сказано? Коммунистов нету, а лозунг остался! Лозунги – чтоб вы знали – штука долговечная… Его напарник жизнерадостно заржал. Бессмысленно было притворяться и далее, Мазур сел, прислонясь спиной к стене, переглянулся с Ольгой. Судя по тоскливо-безнадежным лицам собратьев по заключению, ночные культурные программы им не в новинку и ничего приятного не содержат… Мишаня поставил свой табурет в углу – теперь он был во мраке, а все остальные для него, как на ладони. Как ни вглядывался Мазур, рассмотреть верзилу не мог, но раздавшиеся в темноте звуки узнал моментально – это щелкали заполнявшие магазин патроны с пластмассовыми гильзами. Напарник, наоборот, устроился посреди камеры, восседал на табурете, ухмыляясь и ерзая. В дверях торчал караульный, зажимая карабин под мышкой. Повисло напряженное молчание. – Итак, господа и твари, – театрально возгласил Мишаня из темноты. – От имени и по поручению, так сказать, разрешите объявить вечер культурного отдыха открытым. Почетный президиум в составе Политбюро ЦК КПСС решено не избирать по причине отсутствия такового в окружающей действительности. Первым номером нашей программы… – он неимоверно долго тянул театральную паузу. – Восходящая звезда таежного стриптиза, мадемуазель Виктория Егоршина. Виктоша, прошу! Черноволосая молодая женщина слезла с нар, повернулась к ним лицом, отступив на пару шагов, раскланялась, разведя руки и производя ими волнообразные движения, словно неумелая актриса, изображающая птичий полет. – Аплодисментов не слышу! – донеслось из темноты. – Удручает меня некультурность ваша… Трое мужчин на нарах ожесточенно захлопали в ладоши. – Новенькие, а вы чего же такие некультурные? В карцер захотели? Презирая себя, Мазур несколько раз хлопнул в ладоши. Рядом столь же вяло аплодировала Ольга. – Скучает зал, скучает… – печально констатировал Мишаня. – Трудно разогревается публика, а посему – поехали, Виктоша, в медленном ритме! Зрители затаили дыхание, добросовестно затаили… Виктория с совершенно безучастным, словно у деревянной куклы, лицом принялась стаскивать сине-белые адидасовские штаны. Неумело пытаясь подражать стриптизеркам из импортных фильмов, продемонстрировала их на вытянутой руке, не глядя, отбросила в сторону. Распахнула куртку – под спортивным костюмом ничего больше не оказалось – и, старательно разведя полы в стороны, медленно закружилась, оборачиваясь то к нарам, то к двери, то к скрытому во мраке распорядителю. Бритый звонко шлепнул ее пониже спины. У Мазура судорогой свело пальцы, так хотелось добраться до обоих. Потом сбросила и куртку, обнаженная стояла посреди камеры, заложив руки за спину, глядя в потолок. На плече и на руках у нее Мазур заметил синие татуировки. – А сейчас на сцену решительно выходит ейный неизменный ассистент, герр доктор Алексей Егоршин! – распорядился Мишаня. – Просим, хер доктор! А изобразите вы нам, пожалуй что, подсвечник! Иркутский врач покорно слез с нар, взял у бритого пару желтых стеариновых свеч, дождался, пока тот подожжет их зажигалкой, застыл, симметрично вытянув расставленные руки – нелепый и позорный живой канделябр. Пламени свечей почти не видно было в ярком электрическом свете. Ольга прерывисто вздохнула, почти простонала. – А таперича, миряне, очаровательная Вика нам исполнит коронный номер нашего камерного концерта – камерный минет почти что в парижском стиле. Барабан вертится, вертится… кто же этот счастливец? Ах, господин Степан, туточки среди нас присутствующий, словно рояль в кустах! Поприветствуем счастливчика, призовая игра! Виктоша, прошу! Виктория опустилась на колени перед бритым Степаном, оба располагались в профиль к зрителям. – И ее громкое, веселое, жизнерадостное чмоканье долетело аж до галерки! – комментировал Мишаня. – судьи отмечают мастерство спортсменки… смотреть, вы, новенькие, а то хуже будет! А теперь выдвигается канделябр… Врач приблизился чуть ли не вплотную – с другой стороны, чтобы не заслонять зрелища от сидящих на нарах, встал, прилежно держа свечи. – Встала Виктошенька, мурлыча и облизываясь, поклонилась зрителям с милой улыбкой… – тянул Мишаня. Мазур давно уже, словно бы невзначай, снял свои тяжелые механические часы и положил их на нары у бедра. Он все еще колебался – не прикидывая шансы, а мысленно рисуя подробную партитуру предстоящего. В иных стычках импровизация категорически противопоказана, каждый бросок нужно рассчитать в уме заранее… – Томно распростерлась Виктоша у подножия канделябра… – командовал Мишаня. – А в нашей программе – дебют! На сцену приглашается очаровательная мадемуазель Ольга Вяземская, каковая нам сейчас стянет портки с канделябра и ублажит его в точности так, как только что наблюдала. Внимание, дебют! Впервые на нашей эстраде девочка-сосунок! Ольга не шелохнулась. В ее голосе сквозило ледяное презрение: – Я такие вещи только с мужем делаю. – Мы же не звери, мадемуазель! – жизнерадостно завопил Мишаня. – Мы же народ понимающий и уважаем свободу выбора. Раз такие у вас сексуальные принципы, выбывает из игры канделябр! Идя навстречу пожеланиям дебютантки, приглашаем на сцену и законного мужа! Воля ваша, ублажайте его, счастливца! Прошу на сцену, сладкая парочка. Аплодисменты! «Ригли-сперма» – неповторимый устойчивый вкус! Мазур склонился к Ольге и шепнул: – Как только прикоснусь – падай и ползи под нары. Пошла! Ольга стала медленно слезать с нар, Мазур стиснул часы в кулаке. Голова была ясная и холодная, как всегда перед боем, секунды растянулись неимоверно, и время казалось застывшим. Ружье определенно будет направлено на него, а не на Ольгу. Вот только Мазур непременно окажется меж дверью и караульным – и успеет уйти с директрисы. Молниеносным броском швырнуть часы и разбить лампочку – детская забава. Хотя из коридора падает свет, все равно в первые секунды по контрасту покажется, будто наступил непроглядный мрак. А уж использовать эти секунды с максимальной выгодой – дело привычное: не истощен, не обессилен, нешуточно зол, недавно кормлен, тело все знает само… У Степана кобура под мышкой, это нужно учесть… Ольга слезла с нар, встала, не удаляясь от них. Мазур спрыгнул следом. – Итак, на сцене – сладкая парочка, минет по-армейски! – орал Мишаня. – Наш бравый майор начинает неспешно раздевать свою лялечку, сымает сначала, охальник, тельняшечку… Ну, шевелись, служивый! Мазур протянул левую руку, коснулся Ольгиного локтя, миг спустя уже ушел с воплем вправо, отвлекая на себя внимание. Метнул часы. Лампочка с грохотом взорвалась, затрещала сухо вспышка короткого замыкания, упал мрак – и буквально в ту же самую секунду Степан, получив ребром ладони, обрушился с табурета – шумно, как мешок с картошкой. Мазур оттолкнулся от пола, прыгнул. Навстречу, левее, ударил выстрел, лицо обдало жаром и тухлой пороховой гарью – промах! А Мазур смог отлично сориентироваться при вспышке. И ударил точно. Что-то мерзко хрустнуло под пяткой, противник обмяк. Еще миг – и ружье оказалось в руках Мазура, он передернул затвор, выстрелил по часовому, не успевшему ничего предпринять, не успевшему даже убраться от двери. Стрелял в грудь, промахнуться никак не мог… И тут от двери ударил в лицо свет нескольких мощных фонарей. Мазур мгновенно ослеп, но продолжал стрелять наугад – и не слышал ни звона стекла, ни криков, ни шума падающих тел. Боек щелкнул впустую, патроны кончились – и до него стало помаленьку доходить, что они не могли быть боевыми… Холостые пустышки. Его снова обыграли. – Бросил бы ружьецо? – послышался из коридора елейный голосок Кузьмича. – Ну зачем оно тебе, бесполезное? Мазур колебался секунду. У двери раздался негромкий хлопок, что-то прожужжало – и Мазур повалился на пол, опутанный сетью. Один из самых страшных врагов рукопашника – портативный метатель сети… В камеру тут же хлынули толпой, грохоча сапогами, светя фонарями во все углы. К превеликому удивлению Мазура, его и пальцем не тронули – только приставили к голове дуло пистолета. Присевший рядом на корточки человек вполне мирно посоветовал: – Не дергайся, шансов никаких… Мазур не шевелился – шансов и в самом деле никаких не было. Он видел, как выносили из камеры табуреты, лампу, так и не пришедшего в себя Мишаню. Стонавшего Степана вывели под руки. – А ну, все на нары! – скомандовал Кузьмич. – И ты, голубка, вылезай-ка из-под нар живенько… – он обернулся к Мазуру. – Ну и здоров ты хамить, сокол… – По хозяину и честь, – огрызнулся Мазур. Как ни странно, в голосе Кузьмича не слышалось ни злобы, ни раздражения. Словно происшедшее его вполне устраивало. – Не прост ты, сокол, ох, непрост… – протянул старикан, стоя над Мазуром. – Все убрали? Часики ему верните, идут ведь? Идут, ты смотри. На совесть сделаны. С часиками на нарах куда как хорошо, всегда видишь, что времечко медленно бежит… Пошли? Ты, сокол, как сеть распутаешь, ее в окошечко выбрось обязательно, имущество казенное… – Да ладно, – послышался чей-то незнакомый, уверенный голос. – Не изгаляйся, Кузьмич, сверх меры, распутайте вы его… Это говорил белобрысый в рваных джинсах, недавний сокамерник. Он совершенно непринужденно спрыгнул с нар и стоял рядом с Кузьмичом, как свой человек. – Думаешь? – спросил Кузьмич. – Хватит, – махнул рукой белобрысый. – Все ясно. Распутывайте. Кузьмич не протестовал. Мазура принялись распутывать – и, едва сдернув сеть, предусмотрительно отступили к двери, ослепляя его фонарями. – Вались, майор, на нары и дрыхни, – сказал Кузьмич. – Завтра поговорим… И дверь захлопнулась, щелкнул замок. Мазур взобрался на нары. Ольга кинулась к нему, обхватила, прижалась. – Ладно, – шепнул он. – Все обошлось… На самом деле столь благополучный исход конфликта еще больше ему не нравился – из-за своей непонятности. Не избили для наглядного примера – хотя просто обязаны были это сделать, учитывая все их предшествующее поведение. И вдобавок в камере оказалась подсадка. У Мазура было впечатление, что он в очередной раз столкнулся с неким тестом, еще одной прогонкой по экстремальной ситуации. Для будущей рабочей силы такие тесты вроде бы и ни к чему… Прошел час, а в камеру так никто и не нагрянул – и Мазур решил, что можно спать. …На сей раз его разбудило не лязганье замка, а безмолвная возня рядом. Протянув руку, он нащупал борющиеся тела, ткнул пальцем в жирный живот – и сообразил. Ударил наугад. Тут же раздался визг – Ольга сумела впиться зубами в зажимавшую ей рот ладонь. Придержав толстяка левой рукой, Мазур отвесил ему еще одну полновесную плюху, отшвырнувшую того подальше. Все это, если не считать визга, происходило в совершеннейшем молчании. Ольга горячо зашептала на ухо: – Проснулась – а он с меня штаны тащит, рот зажал… По дощатому полу прошлепали босые ноги – толстяк бежал к двери. Заколотил в окошечко: – Господин караульный, за новенькими замечание! Животное женского пола мне отказывает в сексуальных услугах! Стукнуло окошечко, и караульный лениво отозвался: – Пшел вон. – Господин караульный, я вам докладываю о нарушении правил согласно распорядку… Караульный кратко и смачно разъяснил, куда толстяк может отправляться – после чего окошечко со стуком захлопнулось. Похоже, правила менялись на ходу… Мазур шепнул Ольге: – Ложись-ка между мной и стеной на всякий случай… Глава пятая Виват, король, виват! Это было первое утро, встреченное Мазуром в здешнем загадочном заточении – и потому он с ходу не смог определить, конечно, отличается ли оно от прежних угрюмых будней. Однако очень скоро убедился, что все же отличается… Едва электронные часы Егоршина коротко пискнули – Мазур глянул на свои: было восемь. Иркутский эскулап скатился с нар, подбежал к двери, постучал в окошечко и, стоило тому распахнуться, затараторил: – Господин караульный, докладывает дневальный! В наличии – пятеро животных… – Вы что это такое несете, господин хороший? – громко спросили с той стороны исполненным невероятного удивления голосом. – Сон, что ли, плохой увидали? И не совестно вам так страмно людей обзывать, товарищей своих? – Но ведь распорядок… – сбился с тона врач. – Какой распорядок? – продолжали удивляться в коридоре. – Уж не головку ли солнцем напекло? Распорядки какие-то вдруг придумали, дневальных… Нешто вам тут казарма? Тут вам горница, а в горнице – господа гости, кушать скоро подадут, так что потерпите чуточку, посидите, зарядку сделайте, что ли… И окошечко звонко захлопнулось. Врач настолько оторопел, что так и остался торчать у двери. Прошло две-три минуты, прежде чем он вернулся на нары с совершенно растерянным лицом, мотая головой и бормоча что-то под нос. Мазур сидел на нарах, как король на именинах, курил утреннюю сигаретку и грустно ухмылялся про себя. Ибо решительно не верил во внезапную вспышку гуманизма и нежданно разразившуюся среди тюремщиков эпидемию доброты. Глупо было бы такого ожидать – особенно после его вчерашних шумных подвигов. Скорее уж следовало ждать вторжения разъяренных вертухаев с дубьем. Значит, это всего-навсего продолжалась не столь уж и изощренная морально-психологическая прессовка. Сначала людей усиленно загоняли в скотство, потом контраста ради провозгласили вольности и либерализацию. Холодный душик, горячий душик… Не оригинально и не ново. В иных жутко засекреченных учебниках можно прочесть описания не в пример более тонких и контрастных методов… Должно быть, это в какой-то степени понимали и те трое, что оказались здесь прежде Мазура с Ольгой. Особого восторга на их лицах не наблюдалось – скорее тягостные раздумья и усиленная работа мысли. Что, в общем-то, вполне укладывалось в стереотипы… В половине девятого стали кормить – опять-таки со всем политесом. Распахнулось окошечко, и караульный возгласил: – Господа, кушать подано! Дамы, как и положено, подходят в первую очередь. Виктория Федоровна, Ольга Владимировна, прошу! Вернувшись, Ольга с недоуменным пожатием плеч показала Мазуру не только миску, где к куску жареной курицы с картошечкой прилагалась и пластмассовая ложка, но и пачку болгарских сигарет со стограммовой голландской шоколадкой. Всем дали ложки, а Мазуру с толстяком еще и по пачке сигарет (Егоршины, судя по всему, не курили), а вместо воды сунули по двухлитровому баллону пепси. Мало того, караульный пообещал: – Вернетесь с прогулочки, дамы и господа, мы вам тем временем умывальничек поставим… Если кому книжку или там шахматишки, только скажите, мы здесь на то и приставлены… Голос его звучал откровенно и мирно, однако Мазур, за время службы прошедший неисчислимое количество учебно-тренировочных допросов – и в роли следователя, и сидя на месте допрашиваемого, – распознавал в сладеньком баритоне некий «второй план». И легкая насмешка, и еще, пожалуй, недовольство оттого, что приходится ломать всю эту комедию. Во всяком случае, когда караульный приглашал получить миску с завтраком «господина Минаева», определенная доля злобы в его голосе была – ну, не актера, конечно, а его дружков Мазур вчера должен был ушибить на совесть, особенно Мишаню… После завтрака Мазур хотел было поговорить с сокамерниками – уже в полный голос, – но увидел, что они, подчиняясь наработанному рефлексу, принялись вылизывать миски языком, брезгливо поморщился и махнул рукой. Он не собирался быть святее Папы Римского и прекрасно понимал, что сломаться может любой, но все же за четверть века привык к совсем другим людям… И потому не мог себя пересилить. Ольга, наоборот, непринужденно пошла на разведку – сразу после завтрака подсела к Виктории, и они о чем-то зашептались, один раз даже послышались смешки. Сам Мазур, перебравшись под окошко, чутко прислушивался к долетавшим снаружи звукам, пытаясь выловить в окружающем пространстве хоть кроху полезной информации. Но ничего полезного не обрел. Все, что долетало, больше всего походило на утренние шумы самой обыкновенной деревеньки: лениво брехали собаки, давая понять, что они не дармоедствуют, а прилежно несут службу, совсем недалеко мычала корова, пару раз слышалось ржание лошадей, кто-то прошел, позвякивая пустыми ведрами, и вскорости забренчала колодезная цепь. Закрыть глаза, забыть на миг про тюрьму, отрешиться – и кажется, будто сгинули куда-то последние четверть века, а ты в родной деревне… Вернулась Ольга, шепнула на ухо: – Ничего не получается. Никакой пользы. – Раскрутить пробовала? – Ага. Пока речь идет о постороннем – тра-ля-ля, все гладко, а стоит речь завести о том, что им тут предлагали, – сразу в клубок сворачивается, иголки выставляет… Мазур задумчиво уставился на толстяка. Чутье подсказывало: тут не придется особенно изощряться, пускать в ход особые методы допроса, каким учили, – сунуть кулак к носу, дать по ушам разок… Попробовать, что ли? Не успел – распахнулось окошечко, и караульный, изо всех сил пытаясь сохранять те же интонации радушного и хлебосольного хозяина, возгласил: – Дамы и господа, не изволите ли на прогулку собраться? Погоды стоят самые солнечные, воздухом подышать куда как полезно… Украшеньица получайте, будьте ласковы! Тут же лязгнул металл – вертухай забросил в окошечко клубок поблескивающих, новеньких цепей (Мазур тут же отметил, что разомкнутых браслетов – четыре). Никто не шелохнулся – видимо, для сокамерников Мазура такие сюрпризы тоже оказались новостью. Цепи так и лежали около двери. – Ну что ж вы так, родненькие? – озаботился караульный. – Подходи первый, кто хочет. Люди вы ученые, грамотные, живенько разберетесь, что куда цеплять. Или погулять не хотите? – в голосе зазвучали прежние, жестокие нотки. – Что ж вы так о здоровье не заботитесь? Добром прошу, надевайте обновки… Толстяк первым кинулся к двери, принялся ворошить лязгающую кучку. Караульный наставлял: – Пару на ручки, пару на ножки, сударь милый. Ходил, поди, в кинематограф, видел кандальников? Со страху, должно быть, толстяк разобрался быстро, звонко защелкнул на запястьях и лодыжках браслеты. Мазур присмотрелся. Самые настоящие кандалы – ручные и ножные, соединены цепью. Сработано на совесть, тяжесть, сразу видно, приличная. Тем временем на пол плюхнулся новый звенящий клубок. – Надевай, майор, сокол наш, – послышался голос Кузьмича. – Ты не бойся, у нас погулять и означает – погулять. Таежным воздухом подышите, потом в баньку сводим. Только ты уж их не скидывай, как факир в цирке, а то мне сердце вещует, что женушка у тебя таким фокусам не обучена, и потому ничего толкового у тебя пока что и не выйдет… Плюнув, Мазур слез с нар. Оковы весили килограммов десять и движения стесняли изрядно. Кузьмич зорко таращился, наблюдая за этим фантасмагорическим одеванием – и, когда в кандалах оказались все пятеро, дверь тут же распахнулась. – По одному подходите, гости дорогие, – позвал старик. Мазур пошел первым. Там стоял незнакомый жлоб, здоровенный, как все здешние, и, подобно всем уже виденным, одетый то ли купеческим приказчиком, то ли справным мужиком, собравшимся в церковь или на ярмарку. Он ловко пристегнул наручниками цепь Мазура к другой цепи, потяжелее, а потом одного за другим присовокупил к этой цепи и всех остальных. Оглядел дело своих рук не без удовольствия, отступил на шаг и скомандовал: – Шагайте на двор, господа гости! Странная процессия двинулась, звякая и погромыхивая. Было не то чтобы мучительно, но непривычно и унизительно. То и дело кто-то наступал на цепи, останавливая шествие. Мазур оглянулся через плечо – Ольга крепилась, старательно держа одной рукой общую цепь, другой подхватив ножные кандалы. Кузьмич шел впереди, мурлыча под нос что-то тягучее, вполне возможно, церковное. На крыльце обернулся: – К телеге шагайте, милые. Повезем вас, как бар, не бить же ножки полверсты? Метрах в десяти от крыльца стояла знакомая повозка – и возница, тот же самый, сидел с равнодушным лицом опытного кучера, возившего на своем веку самые неожиданные грузы. Когда пятерка под лязг и звон плелась к нему, мимо прошла женщина лет сорока – с простым русским лицом, в черной юбке до пят, синей кофте в белый горошек и сером платке. Несла она большой глиняный горшок с мукой, и от ее взгляда у Мазура мурашки побежали по спине – именно потому, что этот мимолетный взгляд был начисто лишен и неприязни, и любопытства, да и каких бы то ни было других эмоций. Столь привычно и равнодушно сам Мазур прошел бы мимо фонарного столба или газетного киоска – каждодневных деталей быта… Кое-как взобрались и расселись, свесив ноги. Кузьмич ловко запрыгнул на высокую повозку, оказавшись рядом с Мазуром – крепок был, сволочной старичок, надо признать, ни следа дряхлости… Из-за соседнего строения, больше всего смахивавшего на амбар, выехали двое всадников – бритый Степан (бросивший на Мазура злой взгляд) и незнакомый усач. Двинулись следом за повозкой, как конвойные. Прежние караульщики распахнули ворота, повозка выехала с заимки, но повернула в другую сторону – стала пересекать долину в самом широком месте. Там тоже оказалась колея – но не столь накатанная, как та, по которой вчера везли Мазура с Ольгой. Утро и в самом деле выдалось прекрасное, небо было ласково-синим, безоблачным, темно-зеленая тайга казалась чистейшей, сотворенной пять минут назад на пустом месте – для жительства или охоты добрых, честных людей… – Как самочувствие, майор? – непринужденно спросил Кузьмич. – Ты всегда такой спокойный, или только по утрам? А если я вас всех расстреливать везу? – Сзади шумно вздохнул толстяк, и старик, не глядя, презрительно бросил через плечо: – Не хныкай, вонючка, шутит дедушка, натура у него такая… Вот ты знаешь, майор, что я в тебе отметил? Ни разу ты, сокол, ни у кого не спросил, что нам всем от тебя нужно… – Ведь не скажешь, – пожал плечами Мазур. – Так спросить-то не грех? Значит, решил на расспросы времени не тратить, а сбежать при первом удобном случае, а? Соколок… А сейчас о чем думаешь? – О высоких материях, – сказал Мазур. – Галактика, понимаешь, куда-то несется в пространстве, планеты вертятся, кометы кружат, повсюду благолепие и мировая гармония – и надо ж так, чтобы обитал в тайге такой поганец, как ты, старче божий… – Не любишь ты меня, сокол, – печально вздохнул Кузьмич. – Не глянулся я тебе, убогонькой… – Так а за что мне тебя любить? – За душу мою добрую, – сказал Кузьмич с просветленным лицом. – Я тебя не мучил, красоточку твою на баловство не давал, хоть и приставали, как с ножом к горлу, иные охальники. Живешь ты у меня, как у Христа за пазухой, лопаешь от пуза, ребяток моих увечишь совершенно безнаказанно, да вдобавок обзываешь бедного старика похабными городскими словами… – Ох, попался бы ты мне, старче бедный, в вольной тайге… – мечтательно сказал Мазур. – Убил бы? – радостно догадался старик. – Да уж не пряниками бы кормил. – По таежному закону, одним словом? Где медведь – прокурор? А? Так что же ты злобой исходишь, когда не ты меня, а я тебя по тому же таежному закону посадил на цепь – и за ногу к конуре? – Ты не передергивай, – хмуро сказал Мазур. – Я, понимаешь ли, плыл и никого не трогал… – А ты за всю жизнь никогда ничего не делал поперек закона? Это на военной-то службе, сокол? – Философский ты старичок, – сказал Мазур. – Уж пытаюсь, как умею, – сказал Кузьмич. – Есть грех, тянет иногда замысловато умствовать. И приходит мне тогда в голову, что вся наша жизнь – это бег меж законами, как меж деревьев. То я тебя поймаю, то ты меня… Возница натянул поводья. Повозка остановилась посреди глухой тайги, оба всадника тут же спешились и принялись старательно привязывать коней к низким сучьям ближайших кедров. – Ну, слезайте, гости дорогие, – распорядился Кузьмич, спрыгнув на землю с юношеской ловкостью. – Уж простите, что пешком вас гонять приходится, да лошадей жалко мучить. У нас там медведь обитает, коняшки пугаться будут… Майор, коли ты такой прыткий, с медведем подраться не желаешь на потеху честной компании? топор тебе дам, будешь, как римский гладиатор… И чем бы ни кончилось, я твою женушку отпущу вовсе даже восвояси… – Не юродствуй, старче, – сказал Мазур. – Что-то ты не похож на дурака, который свидетелей отпускает… – Ну вот, снова ты обо мне плохо думаешь, – грустно молвил Кузьмич и первым направился по колее в глубь тайги, не оглядываясь. Остальные поневоле двинулись за ним, бренча цепями. Метров через сто старик свернул с дороги на видневшуюся меж деревьев поляну. Навстречу к нему прытко двинулся молодой здоровяк, на бегу сдергивая картуз. На поляне просматривалась какая-то конструкция, белевшая свежими досками. В нос Мазуру ударил запашок гниющего мяса. Это оказалось нечто вроде неширокого помоста, стоявшего под углом к земле, градусов в двадцать – на крепко сбитых козлах-подпорках. А на помосте был распят… негр? снежный человек? Только сделав еще несколько шагов, Мазур разглядел, что к чему. Человек, чьи запястья и лодыжки накрепко привязаны веревками к вколоченным в помост костылям, был голым и, как выразился бы индеец, бледнолицым. Но мелкий таежный гнус облепил его так густо, что распятый казался то ли чернокожим, то ли покрытым темной шерстью. Воздух над ним дрожал, как раскаленный – но это опять-таки роился гнус. Вот и источник запаха – возле помоста два деревянных ящика с кучками уже почерневшего мяса. Приманка для мошки. Скованные люди стояли неподвижно, ни одно звенышко не брякнуло. Теперь Мазур видел, что рот у человека плотно забит кляпом, а дергать головой он не может оттого, что голова прихвачена к помосту – поперек лба идет прочный ремешок, поперек шеи, ремни опутывают уши. Сквозь темное, неустанно мельтешащее облачко, как сквозь клубы густого дыма, все же удалось рассмотреть сведенное гримасой, оскаленное лицо, а там и узнать. Это был не кто иной, как «штабс-капитан», опрометчиво нарушивший дисциплину. Мошка – произносится непременно с ударением на последнюю букву – пострашнее любого зверя. Еще и потому, что способна довести любого таежного зверя до безумия. И даже не оттого, что она кусается. Кусают комары – а мошка, гнус, скопище разнообразных мушек, чье точное научное название как-то не тянет выяснять, всего-то навсего садится на кожу, щекочет, ползая, выясняя, не попадется ли ей мертвого мясца. Но это еще хуже. Неостановимо, с тупостью механизма, сотни крохотных тварей лезут в ноздри, в рот, под веки, в уголки глаз, они неисчислимы и неутомимы, сплошь и рядом ничуть не помогают разнообразные жидкости и аэрозоли, остается разве что безостановочно курить – но мошка лезет и сквозь дым… Самые хладнокровные люди быстро сатанеют – а зверь бесится, бросается в воду, катается по земле… Мазура затрясло – едва он представил себе, что ощущает распятый. Хорошо еще, солнце невысоко, в полдень станет и вовсе невыносимо… К вечеру привязанный человек вполне может рехнуться – а то и раньше… – Все прониклись? – спросил негромко Кузьмич. – Вот так, гости мои дорогие, у нас принято поступать с безалаберными нарушителями дисциплины. И показываю я вам это насквозь поучительное зрелище не из пустого запугивания, а чтобы осознали: коли у нас так наказывают своих, с чужими могут и еще почище поступить… Уяснили, соколы, орлы, голубки и твари дрожащие? Да посмотрите на него, посмотрите, это вам не театр, это все всерьез… – он остановился перед Мазуром и посмотрел на него беззлобно, со спокойным сознанием собственной силы. – А если мы в корень посмотрим философски, то червяка из тебя, сокол, сделать – что два пальца описать. Велю твою бабу сюда вместо этого дурака положить – ты мне через час на сапоги полный глянец языком наведешь… – А ты на моем месте? – спросил Мазур. – Да точно так же, ибо плоть слаба и на дух способна влиять самым унизительным образом. Ежели ты это хотел услышать. Только палочка-погонялочка, майор, не у тебя в руке, а у меня… – он помолчал и вдруг расплылся в улыбке. – А не устроить ли нам, друзья, в завершение прогулки судилище? Очень мне интересно на вас поглядеть и души ваши потрогать… Устроим мы все, как, прости господи за срамное слово, в Государственной Думе… Большинство рук поднимете за то, чтоб ему до вечера здесь прохлаждаться – будет прохлаждаться. Велите избавить – избавлю. Ну, процесс пошел, как говорил наш придурок, сатаной меченый… Обмозгуйте – и тяните рученьки в демократическом процессе… Кто у нас, стало быть, за то, чтобы этого оглоеда отвязать и отправить на милые забавы – нужники вычищать? Мазур, не колеблясь, поднял руку – тут же звякнула Ольгина цепь. – Двое, – сказал Кузьмич равнодушным тоном опытного спикера. – Что ж так мало-то, миряне? Смертный приговор ведь выносите… – Вика… – умоляюще сказала Ольга соседке по цепи. – А пошла ты! – Лицо Виктории прямо-таки исказилось. – Тебя этот подонок во все щели не трахал – с прибауточками… Вот и пусть дохнет, раз уж такие игры… Кузьмич терпеливо ждал. И наконец заключил: – Ну, коли уж все демократично, трое против двух – пусть себе кукует до вечера в теплой компании мелких божьих тварей. Спасибо, милые. Потешили старика, наглядно доказали, что человек человеку – волк. И обид не прощает… – Он прошелся вдоль строя, остановился перед Викторией, задумчиво шевеля губами: – А если я тебе, милая, пистолетик дам, ты этого ирода порешить сможешь? там и дел-то особых нет, покажу, куда пальчиком нажимать… Нажмешь, пуля и выскочит. Виктория закусила губу, глаза у нее нехорошо горели. – Нажмешь… – сказал Кузьмич убежденно. – На что хорошее человека не подвигнешь, а на пакость – за здорово живешь, с полным нашим удовольствием… – Он потрепал молодую женщину по щеке, кивнул: – Ну что, дать пистолетик? Со стороны долины послышался заполошный конский топот. Вскоре к ним подлетел верховой на высоком гнедом коне – тот, храпя и разбрасывая пену, пошел боком, чуть не налетел на скованных, и они шарахнулись, – наклонился с седла к Кузьмичу и прошептал на ухо что-то короткое. Потом развернул коня на месте, подняв его на дыбы, наметом ускакал прочь. Кузьмич мгновенно переменился, лицо стало озабоченным и серьезным. – Назад, гости дорогие, – скомандовал он хмуро. – К повозке, и живенько. Скажу вам по секрету, хозяин в гости жаловать изволят, так что времени у нас мало… Назад возница гнал лошадь во всю прыть, повозка прыгала на ухабах, цепи отчаянно звенели. Кузьмич за все время не произнес ни слова, лицо у него было какое-то другое, незнакомое. Ворота оказались распахнутыми настежь, а две собачьих будки, мощные, как маленькие блокгаузы, – наглухо закрытыми деревянными щитами. Слышно было, как внутри обиженно повизгивают волкодавы, огорченные неожиданным заточением. Посреди двора стоял, широко расставив ноги, незнакомый бородач и орал в пространство: – Махальщика на башню! Порох где, дармоеды? Запорю! Возле терема, меж домами суетились люди в старинной одежде, которых оказалось неожиданно много – что-то тащили, что-то устанавливали, трое проволокли черную пушку на зеленом лафете, времен примерно Бородинского сражения – небольшую, но явно тяжелую и потому выглядевшую вполне настоящей. Слева вдруг ударил колокол, замолчал, загремел пуще – похоже, в целях испытания. Повозка свернула не к тюрьме – вправо, к небольшому домику со столь же крохотными окошками, без решеток, правда. – Диспозиция вам такая, – сказал резко Кузьмич, соскакивая на землю. – Живенько всем в баню, чтобы вымылись до скрипа, причесались, подкрасились – к мужикам, понятно, не относится, разве что кто захочет… Церемоний разводить не будем, не в Кремле, так что набивайтесь туда, не делая различий меж бабами и мужиками. Не дети, чай, все видели… Живо! Вокруг повозки полукругом стояли человек семь – кто с автоматом наперевес, кто с карабином. – Персонально для тебя, сокол, уточняю, – торопливо сказал Мазуру Кузьмич. – Кончились спектакли, так что патроны у всех боевые. Начнешь дергаться, красотка твоя первую пулю огребет, Христом Богом клянусь, так что не егози… Лицо у него было ожесточенно-деловое, и Мазур, невольно подчинившись общей суете, машинально кивнул, не сразу и опомнившись. Злость куда-то улетучилась, как ни странно. Ему вдруг стало интересно, и это вытеснило все другие чувства. – Живо, живо! – нетерпеливо покрикивал Кузьмич. – Времени почти нет, час какой-то. Надевайте потом, что на кого смотрит, все одинаковое… Под зорким и пристальным взглядом нескольких дул с Мазура сняли кандалы и подтолкнули к двери баньки. Войдя в тесный предбанник, он неторопливо принялся раздеваться, движимый сейчас нехитрой солдатской философией: что бы там плохое ни случилось потом, а банька – вещь неплохая, и ею стоит воспользоваться… Следом появилась Ольга, покрутила головой: – Что-то интересное завязывается… – Вот и посмотрим, – сказал он спокойно. – Раздевайся, малыш, хоть вымоемся как следует, а на этих наплюй с высокой колокольни… Ты у меня молодец, неплохо получается – обливать презрением, вот и дальше двигай в том же ключе. Предки твои дворянские, как история гласит, лакеев в таких ситуациях нисколечко не стеснялись… Они и в самом деле мылись совершенно непринужденно, терли друг другу спины, притворяясь, что никого, кроме них, в жарко натопленной бане и нет. Толстяк, правда, пытался зыркать на Ольгу блудливым взглядом, но с ним Мазур управился моментально: хлопнул по пояснице вроде бы в шутку, однако нечаянно угодил в одну из болевых точек, и господина Чугункова моментально скрючило, а разогнувшись, он убрался в дальний угол и отныне держался совершенно монашески… Пока мылись, кто-то унес старую одежду и приволок новую – стопу одинаковых штанов и рубах, белых, из толстого полотна, со скупой красной вышивкой на рукавах у запястий и по воротнику. На Мазура пришлось почти впору, Ольге пришлось и рукава, и штанины подвернуть, но и в этом каторжном наряде она оставалась столь прекрасной, что у Мазура захолонуло сердце, и он пообещал себе выжечь здешний клоповник начисто, если это понадобится ради ее спасения. Полотенец хватило, чтобы как следует высушить Ольгины великолепные волосы, а на лавке нашлись и гребень, и пара косметичек – хозяину явно намеревались показать товар лицом. Выйдя первым на крылечко, Мазур опять угодил под прицел полудюжины стволов, на запястьях и лодыжках звучно щелкнули кандалы. – Ну вот, – довольно оглядев его, заключил Кузьмич. Теперь и на люди показаться не стыдно. Что жена замешкалась? – Косу заплетает. Сигаретку дай, старче, а то мои с одеждой унесли… – В горнице подымишь потом, – отрезал Кузьмич. – Будешь еще двор табачищем поганить… Мазур вспомнил: он и в самом деле ни разу не видел курящим ни Кузьмича, ни кого-то из его подручных, и табачным духом от них не пахло. Ну да, естественно – «трава никоциана»… – Ты смотри, на хозяина хвост не подымай, – сказал Кузьмич, пристегивая его к общей цепи – А то кто его знает, с какой он сегодня ноги встал. Велит в яму с медведем кинуть – придется исполнять скрепя сердце… Мазур оглядывался. Пушка уже стояла у главного крыльца обширного терема – и возле нее выжидательно переминался мужик с дымящимся фитилем. Теперь Мазур хорошо рассмотрел, где размещались колокола: на специальной звоннице, высокой башенке, под шатровой крышей на четырех резных балясинах. Колоколов – целых пять, два больших и три помельче. Слушай-ка, старче божий, – сказал Мазур. – Насколько я помню, это вроде бы не в раскольничьей традиции – колокола на церковь вешать… – А они и не на церкви. Вон, звонница особая. – Да я не то имел в виду… Колокольным звоном встречать – это вроде бы не по вере, а? – Ты не лезь в то, чего не понимаешь, – сказал Кузьмич, и лицо у него на миг определенно омрачилось. – Вера тут ни при чем – хозяина встречаем… – А он-то не старовер, а? – Он – хозяин. Тебе достаточно. Мне, положим, тоже… Один за другим выходили остальные – и попадали на цепь, конечно. Вокруг, сбившись в несколько кучек, маялись принаряженные обитатели заимки, они старательно держались подальше от пленников, не переступая пределы невидимого круга, но, судя по лицам, что-то не ощущали себя вольными орлами. Заранее можно сказать, что здешний хозяин свою челядь держит в кулаке без всякой старинной сибирской патриархальности… – Что они, старче, у тебя такие скучные? – не выдержал Мазур. – Сколько помню, всегда говорилось, что староверы есть люди независимые и несгибаемые… – Молчи ты! – цыкнул на него Кузьмич, остервенев лицом. Мазур замолчал. Подобострастная суетня вокруг и боязливые лица удручали его сами по себе. Все-таки места здешние испокон веков были вольными. Еще при Николае Первом, когда только что приехавший из России и никогда не бывавший прежде в Сибири новый губернатор попробовал было объясняться со здешними мужиками так, как привык за Хребтом, финал получился для него крайне унизительным: казачий конвой был шантарскими таежными жителями мгновенно обезоружен, побит и связан, а у самого губернатора долго вертели под носом ядреными кулаками и, как умели, объясняли ему простыми словами, что тут ему не Россия. Как ни удивительно, особых репрессий не последовало… – Едут! – отчаянно заорал кто-то поблизости. – Машет! Мазур задрал голову, уставясь куда и все, – на вершину могучей стометровой башни. Там отчаянно мотался над ограждением смотровой площадки ярко-алый лоскут. – Становись! – заорал Кузьмич. – Близко уже! Неразберихи и сутолоки не было – процедура, видимо, давно отработана, как парады на Красной площади. Все проворно выстроились в две шеренги вдоль воображаемой линии, направленной от ворот к «красному» крыльцу терема – мужчины по одну сторону, женщины по другую, чуть ли не с военной четкостью. Что касается пленников, им отвели местечко в мужской шеренге, на ее левом фланге, у самого терема. У крыльца появился Кузьмич в компании доктора, добавившего к прежнему наряду еще и черный котелок. Меж ними маялась довольно красивая деваха в роскошном сарафане и вышитой рубахе, с русой косой из-под белого расшитого платка. Мельком оглядев ее, Мазур машинально отметил, что у Ольги коса не в пример роскошнее. Выскочила толстая баба, торопливо подала девахе хлеб-соль – красивый каравай, увенчанный золотой, судя по цвету, солонкой, на блюде с рушником – пошептала что-то на ухо и вновь скрылась. Все замерло. Ни малейшего звука на подворье, даже собаки притихли. Мазур покосился через плечо – караульных за спиной осталось всего двое, они стояли в деревянных позах, автоматы висели на шее. – Трепещешь? – громко прошептала Ольга, приблизив голову. – Ага, – таким же шепотом ответил Мазур. – Но до чего мне оглушительно пернуть охота, спасу нет… Она тихо фыркнула. Острый на ухо Кузьмич стегнул их злым взглядом, весь подобрался, придавая себе степенную важность. В воздухе явственно попахивало чем-то химически-резким – то-то ни комаров, ни мошки совершенно незаметно… Воздух резанул мощный разбойничий посвист – это с верхушки башни. Все застыли. Мазур увидел кучку всадников, выехавшую из тайги и двинувшуюся шагом к воротам – по той дороге, которой привезли сюда их с Ольгой. Один, два… пятеро. Обитатели заимки превратились в живые статуи. Всадники двигались к воротам, безмятежно синело небо, сияло солнце, и Мазуру вдруг нестерпимо захотелось проснуться. Всадники все ближе… Кузьмич махнул большим красным платком – и слева оглушительно громыхнула пушка, густой белый дым тяжело поплыл по двору. Тут же отозвались колокола и уже не умолкали, вызванивая неизвестную Мазуру мелодию. Замолчали они, когда всадники, двигавшиеся шагом, оказались примерно на половине шеренги. Мазур смотрел во все глаза. Держась на полкорпуса впереди свиты, на вороном коне ехал человек лет сорока – в голубой шелковой рубахе с крученым алым пояском, жемчужно-серой поддевке, таких же шароварах в тонкую черную полоску, сером картузе и ослепительно сиявших сапогах. Высоколобый, с крупным носом, четко очерченным ртом, чисто выбритый, надменный, но, если можно так выразиться, в меру надменный – спокойный, властный Xозяин… Способный, пожалуй, и в самом деле послать в яму к медведю одним шевелением брови. Мазур вынужден был признать, что столкнулся с сильной личностью. Вот только регалия эта – диссонансом… Слева на груди у загадочного Хозяина тускло посверкивала огромная орденская звезда – судя по первому беглому впечатлению, не новодел, подлинная. В солнечных лучах радужно, остро сверкнуло множество мелких бриллиантов. Неплохо разбиравшийся в таких вещах Мазур опознал звезду Андрея Первозванного – м-да, Хозяин не страдал излишней скромностью даже в маскарадных играх… Мужики и бабы низко кланялись по всем старинным правилам – касаясь правой рукой земли, выпрямляясь далеко не сразу. Пожалуй что в старые времена въезд барина в деревню мог выглядеть именно так… Сразу за Хозяином на столь же красивом вороном ехал еще более экзотический субъект: горбоносый, с венчиком черных волос вокруг обширной лысины и роскошной ассирийской бородищей. На нем переливалась алая черкеска с начищенными газырями, а на наборном серебряном поясе висел массивный, серебряный же кинжал – весь в выпуклых узорах, синих, алых и зеленых самоцветах, сущее произведение искусства, гордость хорошего златокузнеца. Когда он проехал мимо, Мазур увидел, что справа у него висит вполне современная черная кобура. Рядом двигалась личность уже знакомая – тот самый «товарищ по несчастью», оказавшийся «наседкой» белобрысый. На сей раз он красовался в такой же каппелевской форме, какую носил проштрафившийся «штабс-капитан», только белобрысый то ли имел больше заслуг, то ли запросы у него оказались выше: на нем сверкали золотом старинные полковничьи погоны с двумя просветами без звездочек. У бедра висела сабля в богатых ножнах, судя по весу, настоящая. Двое, замыкавшие кавалькаду, особого интереса вовсе не представляли: очередные верзилы с роскошными усами, один черный, как ворон, цыганисто-казачьего облика, второй – типичная славянская харя. У обоих карабины через плечо, пыжатся невероятно… Взгляд Хозяина мельком скользнул по пленникам, и они с Мазуром на миг встретились глазами, словно шилом кольнули друг друга, такое впечатление. Кузьмич уже сдернул картуз и низко поклонился. Выпрямился, но картуза не надел, зачастил с подобострастной развязностью балованного управителя: – Рады приветствовать, батюшка-барин, во владениях ваших! Особыми достижениями, скудные, похвастаться не можем, но и без дела не сидели, вас дожидаючись! Соизвольте обозреть нынешний полон, авось, и не прогневаетесь… – Осмотрел уже, – сказал Хозяин, ловко спрыгивая с седла. – Неплохо, друже… Как ни удивительно, их разговор вовсе не казался скверной комедией – сейчас и здесь все выглядело естественно и вполне уместно… Хозяин со всей серьезностью принял от девахи каравай, отщипнул пышный кусочек, макнул в солонку и съел, можно выразиться, истово. Если это и была игра, все присутствующие относились к ней крайне благоговейно… Вслед за Хозяином отломили по кусочку человек в черкеске и белобрысый «полковник» (хотя этот, если разобраться, ниоткуда не прибыл, заимки-то он не покидал…). Парни с карабинами к хлебу-соли допущены не были – они стояли, держа в поводу пятерых коней, старательно вытянувшись в струнку. Хозяин, сопровождаемый «комитетом по встрече» (в лице Кузьмича и доктора, деваха проворно улетучилась куда-то вместе с сыгравшим свою историческую роль караваем), полковником и бородатым, прошелся вдоль недлинной шеренги пленников, что твой Наполеон. Мазуру его взгляд не понравился – очень уж хозяйский, неприкрыто барский – а то, как бородатый озирал Ольгу, не понравилось еще больше. Он моментально прикинул: вообще-то, даже в таком положении можно без особого труда накинуть Хозяину на шею цепь от кандалов, взять в надежный захват, заполучив таким образом отменного заложника – и уж тогда переболтать по душам… Стоп. Очень уж рискованно… – Молчи, Кузьмич, – Хозяин жестом остановил Кузьмича, посунувшегося было к нему. – сам попробую угадать, кто тут геройский майор – это, скажу тебе честно, не столь уж и трудно. Не пузатый же, а у этого – морда типичнейшего холуя, так что выбор невелик… – он указал на Мазура. – Вот он, твой майор. Хороший, жилистый, глаза злые, зыркает вполне несгибаемо… Удачное приобретение. Хвалю, Кузьмич. Что с Мишаней? – Помер Мишаня, батюшка барин, – скорбно отозвался Кузьмич. – Поутру. Доктор говорит, ребра у него с одного удара сломались, сердце проткнули… Казалось, такая новость Хозяина крайне обрадовала – он посмотрел на Мазура благосклонно и даже поднял руку, собираясь похлопать по плечу, но передумал, чуть повернул голову: – Ибрагим-Оглы! – Что, Прошка? – моментально откликнулся тот, придвинувшись и положив руку на кинжал. – свести тебя с майором – кто кого? – Совсем трудно сказать, Прошка… – протянул Ибрагим-Оглы. – смотря как, с чем и где… – Вот то-то, – кивнул Хозяин. Странно, подумал Мазур. Очень уж фамильярно этот липовый кавказец (а он липовый, сомнений нет, довольно неумело имитирует акцент) обращается к всесильному в этих местах барину, но тот не гневается ничуть. А имя вроде бы знакомое, определенно крутятся ассоциации и иллюзии. Ибрагим-Оглы… Положительно, знакомое имечко. Но с чем оно связано? Почему-то оно как раз связано с Прошкой. Прошка и Ибрагим-Оглы, Ибрагим-Оглы и Прошка… Спокойный голос Хозяина сбил его с мысли: – Пошли, Кузьмич, поболтаем с дороги. Я доволен, так что вели всем – водки. Этим – тоже. Только смотри, особенно не расщедривайся, возможно, уже завтра и придется начинать… Он отвернулся и в сопровождении свиты направился к парадному крыльцу. Глядя ему вслед, Мазур даже издал от избытка чувств нечто вроде громкого хмыканья – на что никто не обратил внимания, все взоры прикованы к удалявшемуся шествию. Ну конечно же! Можно было догадаться и быстрее – Мазуру-то, потомственному сибиряку – но впечатлений оказалось много, вот не сразу и допер… Прошка. Ибрагим-Оглы. Пушка у парадного крыльца. Высоченная башня, смахивающая на Эйфелеву, – по идее, она должна быть сорокасаженной… сколько там в сажени? Ага, в общем-то, на первый взгляд, сходится… Роман Шишкова. «Угрюм-река». На протяжении многих лет – любимое чтение нескольких поколений обитателей Шантарской губернии. Потому что именно в ней действие романа и происходило: шишковская Угрюм-река – это Нижняя Тунгуска, протекающая километрах этак в трехстах от заимки. А если Мазур немного и ошибся, то не более чем на полсотни верст. Все сходится, слишком многое совпадает… И осложняет дело, определенно осложняет, голову можно прозакладывать! – Что встал? – подтолкнул его в плечо караульный. Команды не слышал? Шагай в горницу! – А где пристав Амбреев? – спросил у него Мазур. Соседи по цепи, даже Ольга, покосились изумленно, однако конвоир ничуть не удивился, перекрестился на староверский лад и вздохнул: – Не выдержал пристав изобилия спиртного, еще весной от скуки долакался до полного изумления и к мишке в яму свалился сдуру… Глава шестая Философия под черную икру Похоже, приказания Хозяина исполнялись молниеносно – когда пленников водворили в камеру (так и не сняв кандалов), там на нарах уже стояли две бутылки «Белого орла», окруженные пятью пластиковыми стаканчиками и несколькими тарелками с кучками печенья, сосисок и черных кусков копченой оленины. Видимо, второпях навалили, что оказалось под рукой. Посмотрев, как все остальные нерешительно жмутся, Мазур хмыкнул, залез на нары и недрогнувшей рукой набулькал себе стаканчик. Все по той же армейской привычке: если вдруг попал меж хлопотами и водкой, и у тебя есть выбор, предпочтение следует отдать водке, поскольку хлопоты в нашей жизни – вещь непреходящая, а водки могут больше и не дать… Присоединившаяся к нему Ольга одолела полстаканчика и тихо спросила: – Слушай, это как понимать? Что у них тут был за пристав, и откуда ты его знаешь? – Классику надо читать, – ответил Мазур. – Ты что, «Угрюм-реку» не помнишь? – Да так сразу и… Помню что-то такое. Насчет вашей сибирской экзотики. Там еще роковую красавицу из ружья убили… – Нет, все же люблю я вас, столичных интеллектуалов… – сказал Мазур, налив себе еще. – Вот если бы я «Отелло» свел к боевику, «где негр жену задавил», что бы ты сказала о моем Ай-Кью и культурном багаже? – Ну, ты сравнил… – Да ладно, – великодушно сказал Мазур. – Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда… Главное, он, барин здешний, играет в «Угрюм-реку» с ба-альшим приближением к оригиналу. Ибрагим у него, пушка, башня сорокасаженная… Даже пристав. – И что нам в таком случае может угрожать? – А вот уж не знаю, – сказал Мазур. – Персональная тюрьма с кандальниками – это уже не по роману. Пошла чистейшей воды импровизация. Он чуточку кривил душой. Кое-какие версии в голове уже крутились – но говорить о них не хотелось. Во-первых, Прохор Петрович Громов был невероятно лаком на женщин, а во-вторых, к концу романа он ударными темпами стал сходить с ума. Если вспомнить все отстраненно беспристрастно, то у человека с Андреевской звездой, и верно, в глазах что-то такое весьма нехорошее промелькивало, этакая темная водица, из-под которой просвечивает легкое безумие. Но говорить Ольге об этом не стоит – к чему усугублять и без того скверную ситуацию намеком на то, что они могут оказаться в плену не у кого иного, как могущественного шизофреника, чокнутого ворона здешних мест? Он потянулся за скрутком оленины, оторвал зубами жесткий кусок и старательно прожевал. Чему только ни учит спецназ. Азам психиатрии и психологии в том числе. Так что не мог он ошибиться – положительно, плескалась в холодных глазах та самая темная водица… Лязгнул замок, распахнулась дверь, и Кузьмич позвал: – Господин Минаев, не изволите ли с супругою в гости проследовать? Душевно приглашают… Мазур спрыгнул с нар, подобрав звенящие кандалы, помог сойти Ольге. Что-что, а общаться с хозяином он кинулся с превеликой охотой – к кому же еще могут приглашать? Сзади шагал неизменный верзила с кобурой под полой черной поддевки. Челядь вновь попряталась – Мазур никого не увидел, прежняя тишина и безлюдье. Только пушка все еще стояла у парадного крыльца – но туда пленников не повели, Кузьмич свернул к горбатому бревенчатому мостику, аккуратному, как игрушечка. Теперь Мазур видел, что ручей, протекающий через таежное поместье, похож скорее на маленькую речку – шириной метра в три и глубиной не меньше метра. Пожалуй, прикинул он профессионально, боевой аквалангист пройдет по этой речушке, как по торной дороге… Вода была чистейшая, прозрачная, на дне виднелись окатанные камешки, стремительным черным росчерком метнулась крупная рыба. Перешли мостик. Кузьмич уверенно шагал к заднему крыльцу – впрочем, оно парадному уступало немногим, вряд ли устроено для челяди. – Кузьмич, – негромко окликнул Мазур. – А тебя я что-то по «Угрюм-реке» не помню… – Зато по жизни знаешь, – бросил старик, не оборачиваясь. – Мне достаточно. Хозяину тоже. Нельзя же всю жизнь по книжке изладить… – он остановился у крыльца, хозяйским оком оглядел Мазура с Ольгой. – Ну, вроде все в порядке. Шагайте, да смотрите у меня, за словами следите. Для вас же лучше… Внутри терем напоминал скорее декорацию из голливудского фильма – художник определенно слышал что-то о России, но в точные детали не вдавался, всецело отдавшись воображению, точнее, своему представлению о загадочных краях, где по улицам бродят медведи, а бородатые казаки собирают клюкву в самовары. Сводчатые потолки, старательно выполненные из полированных кедровых плашек, масса огромных, начищенных старинных самоваров, расставленных на уступчатых стеллажах, на стенах висят дуги, ярко расписанные, с гроздьями колокольчиков, хомуты, даже ухваты, и тут же – темные иконы, украшенные рушниками, скорее уж украинскими, нежели сибирскими. Обнаружилось и вздыбленное чучело медведя с громадным подносом в лапах. – Ну и балаган… – не вытерпел Мазур. – Сам знаю, – досадливо сказал Кузьмич. – А гостям нравится, что ты с ними поделаешь… Сюда сворачивай. Он поправил картуз, одернул на себе поддевку и бочком скользнул в дверь. Почти сразу же появился, мотнул головой, приглашая входить, и скороговоркой прошептал: – Меня там не будет, так что не дури, а то пес порвет моментально, хорошо натаскан. Сядь за стол – и торчи, как статуя. Прыгнешь со стула без разрешения – тут тебе и конец… Мазур вошел, громыхая и позвякивая. Ну, уж эта-то обширная светлая комната с окнами во всю стену ничуть не напоминала аляповатые коридоры в псевдорусском стиле. Обычный паркет елочкой, кремовые обои в синий цветочек, посреди комнаты – большой стол старинного фасона, кресла с высокими спинками. В углу – высокая пальма в деревянной кадке. Приятная комната, самая обыкновенная – пожалуй, такая вполне могла оказаться в таежном дворце Прохора Громова… Хозяин сидел за столом, он был в той же одежде, только без картуза, разместился в торце, должно быть, на почетном месте. Мазур зачем-то быстренько сосчитал стулья – ровно дюжина. Но накрыто всего на четверых – причем два нетронутых прибора стоят в безукоризненном порядке по другую сторону стола, через три стула от хозяина. Ага, предусмотрительно оставил достаточно широкое пустое пространство меж собой и «гостями»… Сбоку подскочила собака – здоровущая чепрачная овчарка, прямо-таки по пояс Мазуру, хотя он был не из коротышек. Пес – это оказался кобель – не рычал и не скалил зубы, просто молча сопровождал идущих, двигаясь бесшумно и упруго, словно на пружинках. Повинуясь жесту хозяина, Мазур подошел к тому месту, где стояли чистые тарелки, окруженные серебряными вилками и ножами, отодвинул стул перед Ольгой, сел сам. Пес окинул его нехорошим взглядом янтарных хищных глаз, сел меж Мазуром и хозяином и следил за движениями гостя со спокойной готовностью. Выдрессирован прекрасно, отметил Мазур, шансов, пожалуй что, и нет – в случае чего моментально вцепится, а на шум охрана влетит… Ну и ладно, осмотримся пока… Мазур с хозяином молча разглядывали друг друга. Выяснилось, что хозяин уже начал лысеть, но лысина лишь обнажила огромный лоб, не затронув затылок. Взгляд цепкий, умный, пронзительный, но на донышке плещется темная водица… По правую руку от новоявленного Громова помещалась личность странная и комическая. Блондин с длинными густыми бакенбардами, в костюме дореволюционного фасона и сбитом на затылок черном котелке, ткань не из дешевых – но брюки и пиджак заляпаны разноцветными пятнами, позволяющими точно определить, чем блондин завтракал сегодня, ужинал вчера и обедал позавчера. Жилет залит подсохшим кетчупом и пахнет пивом, из нагрудного кармана торчит черная трубка (судя по всему, ее засунули в карман непогашенной, пиджак осыпан пеплом и в паре мест прожжен). Такие вещи русский человек определяет с лету, даже не пройдя спецподготовки. Мазуру моментально стало ясно, что загадочный блондин начал гульбу, пожалуй что, недельку назад и с тех пор не просыхал, как тряпка, которой вытирают стойку в пивбаре. Он сидел, выложив руки на стол, – один локоть в тарелке с заливной рыбой, второй философски попирает в лепешку раздавленное пирожное – смотрел на Мазура насквозь остекленевшим взглядом и не рушился на пол только оттого, что его поддерживала высокая спинка и подлокотники. Громко икнул в напряженной тишине и вновь застыл живой иллюстрацией к лекции о вреде алкоголя. – А это, случайно, не мистер Кук? – непринужденно спросил Мазур у хозяина. – Неподдельный, смею заверить, – проговорил хозяин негромким приятным баритоном. – Никакой не Кук, правда, зато – американец и инженер. Выполнил все, что требовалось, – и решил я, друзья мои, поставить эксперимент. Вульгарно говоря, споить. Прекрасно прошло, знаете ли… – Он не без гордости покосился на слепого и глухого к происходящему «мистера Кука», восседавшего соляным столбом. – Теперь могу вам с законным удовлетворением представить: урожденный гражданин США, по тамошней конституции имеющий право стать президентом, и в то же время типичнейший сибирский алкаш, такой, что любо-дорого. Даже белая горячка стала совершенно славянской – чертики, медведи, шишки кедровые языками дразнят… Привык я к нему, болвану. Отпустить на историческую родину рука не поворачивается – у них же там гражданские свободы и права личности, сумасшедшие на воле ходят, никто тебя не повяжет, пока на крышу не залезешь и не начнешь из автомата по прохожим палить… При тамошней вседозволенности он через месяц тапочки откинет при полном равнодушии окружающих, с моста в Гудзонов залив сиганет, только пузыри пойдут… Жалко. У нас ему благостно – когда начнет из-под кровати чертиков горстями выгребать, доктор его живенько приводит в христианский вид за пару деньков, даст отлежаться немного, в баньке как следует попарит, и можно начинать заново… Все это было произнесено с легкой улыбкой, непринужденно и обаятельно, хозяин словно бы не замечал на гостях тяжелых кандалов, побрякивающих при каждом движении. Мазуру даже стало казаться, будто витающее над заимкой безумие обрело аромат и ореол, невесомой дымкой окутывающий горницу… Он зажмурился на миг, встряхнул головой. – Что же вы, господа, сидите? – спохватился хозяин. – Прошу, накладывайте, что на вас смотрит, поухаживайте за дамой, майор, налейте ей шампанского… А сами как, водочки? Мазур невольно потянулся к блюдам, ибо стол поражал изобилием – икра черная и красная грудами высилась в серебряных мисках, разнообразнейшая рыба во всех видах тешила взор коренного сибиряка – осетрина, нельма, омуль, хариус, таймень, ленок – красиво зажаренные мясо и птица, варенье клюквенное, варенье брусничное, грибы всех таежных пород, мелкие огурчики, помидоры, вазочки с медом… – Накладывайте даме, – радушно потчевал хозяин. – Купленное здесь, господа мои, только спиртное, да и то вон в тех графинах – домашние наливочки. Прочее же либо произрастало еще сегодня утром на грядках, либо на прошлой неделе по тайге бегало и порхало… Навалив Ольге на тарелку груду яств – давно известно, что обильная еда снимает нервное напряжение, – Мазур налил себе в серебряную, вызолоченную изнутри чарочку водки, наколол на серебряную массивную вилку крепенький соленый рыжик и вопросительно воззрился на хозяина, решив нисколечко не уступать ему в непринужденности – клин клином вышибают… – Выпьем за приятную встречу, – хозяин поднял свою чарочку, опрокинул в рот, чуть поморщившись по русскому обычаю, лениво прожевал огурчик. – А что это у нас мистер сидит? Он подтолкнул «Кука» локтем в бок и громко спросил: – Мистер Кук, ты меня уважаешь? Американец мгновенно очнулся, осоловелыми глазами уставился на стол перед собой и с неожиданным проворством сцапал предупредительно наполненную хозяином стопочку. Держа ее на весу и ухитрившись не пролить ни капельки, браво гаркнул: – Прошка, епит тфоя мать, уважаю? Выплеснул водку в рот, с царственной непринужденностью подцепил пятерней заливного, но до рта не донес – замер на миг, пуча глаза, посидел так и медленно-медленно обрушился лицом на стол, повозился, устраиваясь, и мгновенно заснул. Пес метнул на него быстрый взгляд и, должно быть, успокоенный привычным зрелищем, вновь перенес все внимание на Мазура. – Пусть себе дремлет, блаженный, – с прямо-таки отеческой заботой сказал хозяин. – Ну-с, пора и представиться? Как вас зовут, я уже знаю, а я – Прохор Петрович Громов, владелец здешних мест. Впрочем, что-то мне подсказывает, что вы обо мне хоть краем уха, да слыхали – коли уж знаете моего мистера Кука… Он произнес все это со страшной серьезностью, так веско, что Мазур понял звериным чутьем: за этим столом многое можно себе позволить, распускать язык, как угодно, – но угодишь, пожалуй, к медведю в яму за малейшие сомнения в личности «Громова»… Определенно. И потому Мазур не дрогнул ни единым мускулом лица, чуть подтолкнув под столом ногой Ольгу, – но она тоже сидела с вежливо-каменным лицом, молодчина… Хозяин испытующе смотрел на них. Массивная орденская звезда, бог ведает от кого перешедшая по наследству, заметно оттягивала полу поддевки, и над левой ключицей виднелась светлокоричневая кожаная полоса подмышечной кобуры. Мистер Кук вдруг завозился, не поднимая головы и не открывая глаз, громко забормотал что-то по-английски, кажется, извещал, что заседание совета менеджеров считает открытым – потом в голос заорал: – Ептыть, водки! Козьлы, с-суки, пейдорасы… Нашарил предупредительно подсунутый хозяином высокий стакан, полный до краев, вытянул, как воду, опять-таки не открывая глаз, вновь успокоился. – Каков? – спросил хозяин, честное слово, с нежностью. – Вот так и делают человека из цивилизованного заморского жителя… Угощайтесь, господа, угощайтесь. Вас я, в отличие от Кука, вовсе не собираюсь напаивать до изумления, так что сами наливайте себе по мере потребности и закусочки не забывайте. Все свежее, без консервантов и канцерогенов… Вы, господин майор, не иначе как служили в десанте или иных крайне зубодробительных войсках? слышал я про вашу Берлинскую бригаду… Ну, не стесняйтесь. Бедный Мишаня был ухайдокан вполне профессионально, да и из кандалов вы, по слухам, выскальзываете, что твой угорь… Все-таки десант? – Десант, – кивнул Мазур после короткого раздумья. – Замечательно. И курс выживания проходили, конечно? – Был грех. – Ну что вы так, не грех, а достоинство… И для вас, и для меня. Признаюсь честно – вас-то нам, милейший майор, и не хватало. Вы же видели ваших соседей по нарам – ну, дрянь людишки, я вам скажу, слякоть, слизь, горожане балованные… – А позволено ли мне будет осведомиться… – Прохор Петрович, – мягко прервал его хозяин. – А позволено ли мне будет осведомиться, Прохор Петрович, что стоит за столь неожиданным приглашением в гости? Ваши люди разводят столько таинственности и напускают такого тумана… – Как им и велено было, вы уж их простите. Что же вы икорку вниманием обходите? По второй, быть может? За приятную встречу мы уже выпили, теперь самое время – за удачную забаву. – Он не отрывал взгляда от Мазура, пока тот не наполнил свою чарочку водкой, а Ольгин бокал – шампанским. – Ваше здоровье! Так вот, милейший майор, что касается приглашения в гости, тут я был не оригинален, простите великодушно. Вы же человек местный, слышали, быть может, как развлекались в царские времена наши миллионщики? Вздумается загулять, велит натянуть канат поперек дороги, вышлет молодцев – и нет прохода и проезда ни конному, ни пешему, невзирая на чины и звания… Вот и решил я возродить старую традицию. Только народишко плыл в сети на удивление убогий, узнав о вас, я прямо-таки душою воспрянул… – улыбка у него стала хитроватой. – Ну, не буду вас далее томить. Пригласил я вас, чтобы вы и ваша очаровательная супруга приняли вместе с нами участие в охоте. Вот вам и весь секрет, других не держим… – А на кого будем охотиться? – спросил Мазур. – Это мы, простите, будем, – с мягкой улыбкой поправил Прохор. – Я и мои гости. А вам выпадает несколько иная роль – потому что на охоте всегда бывает, если можно так выразиться, две стороны. Одна охотится, а на другую, соответственно, охотятся. Без этих двух сторон, согласитесь, охота бессмысленна, необходимы и охотник, и дичь… – Это что, шутка? – спросила Ольга. – Как по-вашему, все, что вы здесь видели, напоминает хоть немного шутку? – Не особенно. – Вот видите. Поверьте, все здесь делается всерьез. Даже мой эскулап и орел в золотых погонах нисколечко не играют. Им невероятно хочется жить именно так, и быть именно теми, кого они в данный момент собой представляют. Так что для них это – серьезнее некуда. А уж когда речь заходит об охоте, не ищите в ней ни малейшей несерьезности. Нет там и призрака игры… – Очень мило, – сказал Мазур. – И как все это, простите, должно выглядеть? – Вот это уже деловой разговор, – кивнул Прохор. – Выглядеть все будет предельно просто. Послезавтра, а может быть, уже и завтра вас забросят на вертолете в тайгу. Вертолет немедленно улетает, и вам дают час форы. А через час мы начинаем охоту. Разумеется, если вы будете себя вести, как и подобает приличной дичи, забава затянется не на час и не на сутки… Без минимума снаряжения я вас не оставлю, не беспокойтесь – дам ножи, немного еды, спички… Компаса, простите, дать не могу – вы когда-нибудь видели медведя или оленя с компасом? Я тут, пока летел, кое-что обдумал… Персонально вам, майор, я даже дам наган с патронами. В последнее время дичь нам попадалась трусливая и ленивая, так что не помешает, право, добавить пикантности, пощекотать нервы, чтобы для охотника это стало не просто безопасной забавой, а обрело определенный риск для жизни… – Я ж могу рассердиться, – сказал Мазур. – И влепить из вашего нагана кому-нибудь между глаз… – И прекрасно! – воскликнул Прохор. – Не думайте, бога ради, что вам подсунут пустышки. Настрого прослежу, чтобы патроны были боевыми. Вы, должно быть, сами понимаете: охота, где нет для охотника ни малейшего риска, превращается в совершенно убогое развлечение вроде стрельбы по пустым бутылкам… Я вам не просто разрешаю воспользоваться оружием – я настаиваю, чтобы вы его пускали в ход при первой же удобной возможности! – А вы? – Простите, майор? – Вы будете с оружием? – Естественно. Мы же охотники. Все должно быть честно. Если вам разрешается стрелять в охотников, они должны отвечать тем же. – А потом? – Когда – потом? – Ну, чем эта ваша охота должна закончиться? – спросил Мазур. – Помилуйте! Чем заканчивается приличная охота? Неужели вам еще нужно объяснять? – Так это что, всерьез? Казалось, Прохор огорчился: – Бог ты мой, а мне-то казалось, я вам все растолковал быстро и недвусмысленно… Конечно, майор. Все всерьез. Как настоящая испанская коррида – я умолчу о португальской, это сущая профанация, там с быком просто играют… Все всерьез. Если вас настигнут, все для вас кончится крайне печально – уж простите, я не намерен золотить пилюлю и предпочитаю внести ясность сразу. Это же охота… – Это же убийство! – сказала Ольга. – Простите, вы ошибаетесь, – вежливо поправил Прохор. – Это все-таки охота, древнее и благородное занятие настоящих мужчин. Не думаете же вы, будто я настолько лишен благородства, что выпущу вас в тайгу в кандалах? Что вы… Никаких кандалов. У вас будет свой шанс. Признаюсь откровенно, зыбкий шанс, невеликий согласно теории вероятности – но он будет. Настоящий охотник никогда не потребует, чтобы оленя для него привязали к дереву. Мы, я и мои друзья, до таких пошлостей никогда не опускались. Любим настоящую охоту… Мазур аккуратно налил себе водки и выпил. Опустив взгляд в тарелку, работал вилкой. Мысли не растекались по древу, он как-то сразу поверил, что розыгрышем не пахнет. Столь гнусно начавшееся предприятие чем-то подобным и должно было закончиться… – Замечательно, – сказал Прохор. – Рад, что в вас не ошибся. Вы не поверите, но до вас попадалась сплошная слякоть. Мне рассказали, этот иркутский докторишка долго визжал что-то насчет того, что мы не имеем права… – А вы имеете? – небрежно спросил Мазур, подняв глаза. – Естественно. Право сильного – вам это что-нибудь говорит? Изначальное право рода человеческого, впоследствии немного пришедшее в упадок из-за преобладания слабых, выдумавших для защиты от сильных так называемые законы… Но вы же – сильный человек, майор? Надеюсь, не станете пугать меня прокурором? И прочими страшилками цивилизованного мира? Впрочем, сразу уточню, вы вправе жаловаться любому прокурору… как только до него доберетесь. Воля ваша. Я же сказал, вы будете без кандалов, дорога открыта… – И она тоже? – Мазур кивнул на Ольгу. – Конечно. Разлучать вас было бы слишком жестоко, не так ли? Кузьмич на моем месте обязательно процитировал бы что-нибудь из Писания – насчет того, что жена обязана повсюду сопровождать мужа своего… Но я, скажу по совести, не особенно крепок в вере. Вы оба, что-то мне подсказывает – тоже. Просто я предпочитаю играть честно. Ну не брать же вашу очаровательную жену в рабство или отдавать на потеху Кузьмичевым дикарям? Справедливости ради ей следует предоставить тот же шанс, что и вам. «Едина плоть», как-никак, если все же вернуться к Писанию… Мазур переглянулся с Ольгой. Глаза у нее были испуганные, но собой владела – принужденно усмехнувшись, потянулась к бутылке шампанского. И горлышко всего лишь раз звякнуло о край бокала. – А где тут подвох? – спросил Мазур. – Нет здесь никакого подвоха. Абсолютно честная игра. Перед вами открыты все дороги, бегите, как японцы выражаются, на восемь сторон света… – А вы – следом? – А мы – следом. Как охотникам и положено. Нет, майор, вы мне положительно нравитесь. Мало того, что не кипятитесь, еще и ведете себя, как джентльмен, – ни единого грубого слова, ни единого неприглядного эпитета… – Прохор созерцал его с рассеянной улыбкой. – И даже, я бы сказал, повеселели. Тайга вас не пугает, а? Ну и великолепно. Заранее предвкушаю поистине царскую охоту… Угощайтесь, прошу вас. Нам нет никакой необходимости смотреть друг на друга зверьми, право. То, что мы оказались в этой игре по разные стороны, еще не означает, будто необходимо скалить клыки и плеваться… Давайте останемся благородными людьми, идет? Мистер Кук открыл один глаз и хрипло промычал: – Янки Дудль был в аду, говорит – прохлада… И умолк. Мазур играл массивной вилкой. Пожалуй, и зорко следивший за ним пес не успеет помешать полету этой вилочки по немудреной траектории – прямо к глотке Прохора Петровича. А что потом? Даже если удастся нейтрализовать и пса – что потом? Да тот же бег по тайге – если повезет. Без обуви, без еды… нет, слишком много здесь стволов и лошадей. Не дадут пересечь долину. Гораздо проще подождать денек – и играть по тем правилам, какие предлагают, но с неизмеримо большими шансами… – Вы мне положительно нравитесь, майор, – повторил Прохор. – Вообще-то, вы мне начали нравиться заочно – как только я узнал, что Кузьмич вас форменным образом возненавидел. У этой старой паскуды нюх потрясающий. Слабаки и слизняки у него вызывают не более чем тихое презрение – а вот чтобы заслужить его ненависть, нужно быть личностью… – А он в охоте будет участвовать? – с надеждой спросил Мазур. – Нет, к сожалению. Мне и самому интересно было бы взглянуть, как вы попытаетесь друг до друга дотянуться – но Кузьмич мне нужен здесь. Редкостная сволочь, верно? Всерьез подозреваю, что он и меня втихомолку ненавидит, но это особой роли не играет – лишь бы боялся, как надлежит… – Он посмотрел на Ольгу. – У вас великолепная жена, майор. Ни малейших признаков истерики, а ей ведь страшно… Она в вас верит, а? – Представьте себе, – неприязненно бросила Ольга. – Замечательно, – сказал Прохор без тени издевки. – Бога ради, не сочтите за оскорбление или насмешку, но вы, я уверен, будете сущими звездами как прошлого, так и нынешнего охотничьих сезонов. На сей раз гости у меня будут исключительно иностранными, и вы уж покажите им, на что способна сибирь-матушка… – Иностранцы? – поднял брови Мазур. – Ну да, – безмятежно сказал Прохор. – Мое предприятие, знаете ли, международное. Интернациональное, как выражались в прежние времена. Они там, за бугром, пресыщены, как рождественские гуси в мешочках, и мне приятно, что российская земля всех иноземцев снова обогнала и показала, что умом ее не понять… Если вы подстрелите кого-нибудь из залетных жирных гусей, я ничуть не обижусь. Правда, сердце мне подсказывает, что беречь патроны вы будете для меня, я ведь отсиживаться в кустах не стану… Сделайте одолжение. По секрету признаюсь, мне в последнее время стало очень скучно жить, и вы, майор, прямо-таки вливаете в меня жизненные силы. Надеюсь, я не кажусь вам чудовищем? Или безумцем? Смелее, я обещаю, что никаких наказаний не последует… – Есть у меня впечатление… – сказала Ольга. – Ну-ну, – любезно сказал Прохор. – Нет уж, – сказала она с обаятельной улыбкой. – До сих пор задница от плетки болит. Я не боюсь, просто сидеть неудобно… – Заверяю вас, никаких репрессий… – А вы правда не сумасшедший? – Вряд ли я псих, – сказал Прохор серьезно. – Если даже и сумасшедший, то в нашем мире, где столько безумцев, я вряд ли буду так уж бросаться в глаза… И потом, что вы нашли безумного в охоте? Мысля масштабно, война – та же охота на человека, вы у мужа вашего спросите… Только обставлена иначе. Никаких религиозных препятствий в данном случае нет. Что до моральных… Ну, не смешите, Ольга Владимировна. Все зависит от точки зрения. Вы попали не на ту сторону, только и всего. Вот вам и не нравится затея. Повернись иначе, могли и оказаться на той стороне, где в приятном предвкушении смазывают ружья, кормят собак… Я не любитель философствовать, как мой Кузьмич. Всего-то навсего отношусь к жизни раздумчиво. Даю вам честное слово: я вас немедленно отпущу с мужем вместе, если отыщете сейчас убедительные аргументы для такого решения. Я понимаю, вам «не хочется». Но перед правом силы это чрезвычайно слабый аргумент. У вас есть другие? Нет? Вот видите… А что до «чудовища»… Монстр вас пытал бы, насиловал, издевался – по-моему, ничего подобного не наблюдалось. Я пытаюсь, как могу, компенсировать вам все будущие неудобства. Что, цепи? Снимут, как только выйдете, я бы прямо сейчас распорядился, но ваш благоверный может, признайте, что-нибудь отчаянное выкинуть… Смерти я не боюсь – боюсь глупой смерти. – Я постараюсь, – пообещал Мазур, глядя ему в глаза. – Я тоже, майор, – кивнул Прохор. – Ешьте, ешьте, осетринки положите, замечательного копчения, с можжевельником… Рекомендую кедровую наливку, вон тот графин. Да, так вот, Ольга Владимировна, мораль – штука прихотливая. Меняется, проституточка, вместе с бегом времени. Если только на этой веселой планете мало-мальски цивилизованная жизнь продержится еще лет двести, мы, все трое, даже в этнографические курьезы не попадем, не говоря уж о суде истории. Ну какой такой суд истории? Какая боль за предков? Вот вы из Петербурга, как я помню. Очаровательный город, ассоциации возникают сплошь почтительные: Кваренги, Росси, Фальконе, фонтаны петергофские… А сколько там косточек, милейшая Ольга Владимировна, под этими дворцами и фонтанами? И не одни русские – Петрушка, реформатор припадочный, в эти болота еще и сорок тысяч пленных шведов положил. Вы не знали? Есть у меня знакомый профессор из Упсалы, он мне про своих несчастных земляков подробно растолковал, и даже цифирку, как позже другие объяснили, чуточку преуменьшил, чтобы русского гостя не травмировать… Так вот, к чему это я – вы же, Олечка, над этими костями цокотали каблучками столько лет, на свидания бегали, за мороженым, и ни разу у вас в сердце ничего не закопошилось, кроме любви к родному великому городу. Правда? Вот и над нашими косточками то же будет через пару веков – и при чем тут мораль? Мораль ваша – все равно, что огонек, по шнуру бегущий. Сверкнул, пшик – и погас… Я не прав, майор? – он внимательно глянул на Мазура и улыбнулся Ольге. – Муж ваш практичнее на эти вещи смотрит. Его философия тоже не интересует ничуточки, уже прикидывает, как бы ему половчее и ноги унести, и меня предварительно зарезать… Мазур старательно накладывал себе на тарелку той самой копченой на можжевельнике осетрины, гусиную лапу с хрусткой золотистой корочкой, клал икру ложками. Конечно, он самую чуточку работал на публику, сиречь на Ольгу, внушая ей спокойствие и уверенность таким поведением, – но игра игрой, а пренебрегать таким столом тоже не стоило. Определенность была полная, и потому он не считал нужным зря дергаться. Добраться до тайги, а там посмотрим… – Во всем этом есть только одна недоработочка, – сказал он, плеснув себе ароматной водочки. – Предположим, мы наотрез откажемся участвовать в этой вашей охоте? Хоть режьте, хоть насилуйте. Сядем сиднем под елкой и с места не сдвинемся. А? Встретим, так сказать, смерть лицом – но без предварительной беготни? Прохор усмехнулся не без загадочности и промолчал. Мазур, долго буравя его взглядом, но так и не дождавшись ответа, пожал плечами и принялся уплетать за обе щеки все, что лежало на тарелке. Мистер Кук громогласно храпел, совсем по-русски. Глава седьмая Пейзаж перед битвой Прохор свое слово держал – едва они с Ольгой, ощутимо отяжелевшие от съеденного и выпитого, покинули гостеприимного (чертовски гостеприимного!) хозяина, кандалы сняли с обоих. Правда, охранник вместо прежних двух шагов держался от них не менее чем в пяти метрах, и Кузьмич старался не подходить близко. Прекрасно понимая ход мыслей старика, Мазур решил немного поиграть у него на нервах – благо был, как-никак, несколько хмелен – и бодро окликнул: – Кузьмич, старче божий! А знаешь что? Сердце мне вещует: если я тебя, паскудника старого, сейчас пришибу, мне за это ничего и не будет – я ж нынче, как прима-балерина! – Тьфу на тебя! – отплюнулся Кузьмич, но осторожность удвоил. И в тюрьму уже не зашел, остался около крыльца, предупредительно распахнув дверь. Охранник тоже не пошел в глубь коридора, встал возле двери. Зато караульный, несший службу возле камеры, вел себя крайне беспечно: мельком глянув на входящих, вновь приник к окошечку, похохатывая и ухая от избытка чувств. Из камеры доносился шум нешуточной свалки. Карабин караульного оказался прислонен к стене, в пределах досягаемости, но Мазур бросаться к нему не стал: изучил уже здешнюю методику, карабин, вероятнее всего, опять без патронов, а даже если и заряжен, жизнь этого усатого и жизнерадостного болвана предметом серьезного торга ни за что не станет – стоит вспомнить, как легко списали в тираж незадачливого Мишаню, будто костяшку на счетах перебросили… Поэтому Мазур, хладнокровнейше скрестив руки на груди, рявкнул: – Мне что, в коридоре стоять? Караульный нехотя оторвался от окошечка. Внутри кричали, послышался женский визг, хлесткие удары, что-то со стуком разлеталось по полу – и всему этому аккомпанировал неумолчный звон железа. Догадаться было немудрено. Ну так и есть – в камере увлеченно дрались. Эскулап и толстяк возились на полу, сплетясь в невообразимую фигуру, молотя друг друга как попало и по чем попало. Похоже, они бы и рады выйти из клинча, но надежно перепутались цепями и распутаться уже не могли. Виктория ошалело металась вокруг, то пыталась помочь благоверному выпутаться – в прямом смысле слова, – то наудачу проезжалась извечным женским оружием, ногтями, по физиономии толстяка, уже украшенного по щекам и лбу несколькими влажно-алыми полосами. Мазур, обогнув дуэлянтов, запрыгнул на нары и быстрым взглядом оценил обстановку. Одна пластиковая бутылка так и лежала на нарах неоткупоренной – хороши гуси, это они после первой моментально пошли вразнос… Закурил, созерцая потасовку. Поймал себя на том, что искренне презирает этих людей, а это плохо, это в нем что-то новое прорезалось – с каких таких пор начал с презрением относиться к другим только оттого, что они оказались слабее в нелегких жизненных испытаниях, ибо не прошли кое-какую суровую школу? Положительно, в этом узилище на поверхность души поднимается довольно грязная пена, о наличии которой в глубинах подсознания вроде бы и не подозревал… – Да помогите же! – отчаянно закричала Виктория, повернув к нему заплаканное лицо. Мазур вздохнул, неторопливо слез с нар, постоял над звенящей грудой буйной человеческой плоти, набрал в грудь побольше воздуха и боцманским голосом заорал: – Пр-рекратить! Поубиваю, суки! Груда не сразу, но распалась – на двух встрепанных и перемазанных кровью мужиков. С угрожающим видом Мазур стоял над ними, пока не остыли, но цепи все еще соединяли их, будто сюрреалистических сиамских близнецов. – Ну-ка, распутались помаленьку, – сказал он уже мирно. – Вот так… рученьку сюда, доктор, а вы, мсье Чугунков, сделайте пируэт вправо, цепочка-то и размотается… Чует мое сердце, толстый, что ты опять в зачинщиках… – Я бы вас попросил! – рявкнул толстяк. – Я кандидат наук… – Люблю интеллигенцию, – сказал Мазур, похлопал его по плечу. – Но если вы, господа интеллигенты, разброд и шатание вносить будете в спаянные ряды заключенных, я на ваши степени и дипломы не посмотрю… Вика, с чего это они так развеселились? – Он ко мне полез, – угрюмо сказала Вика, кивая на толстяка. – А Алексей… – А Алексей вознегодовал, – понятливо кивнул Мазур. – Ну, ясно. Толстый, у тебя определенно эротическое буйство началось, и перманентное, как революция у проститутки Троцкого… Смотри у меня. – Ты у меня сам смотри! – заорал толстяк, дыша перегаром и смахивая кровь со щек. – Вы почему оба без цепей? ты, вообще, кто такой? Почему распорядок не для вас писан? Вы кто такие оба? Истерия – штука заразительная. Мазур видел, что у бедолажной четы Егоршиных лица мгновенно стали злыми и подозрительными. И прикрикнул: – Ну-ка, без митингов! Нашли крайнего, все тут в одинаковом положении… Унялись, а то уйму! Они унялись, успели уже выработать здесь условный рефлекс на командирское рыканье. Но Виктория, поправляя волосы закованными руками, все же спросила не без надрыва: – А в самом деле, почему вам такие вольности? – Как себя поставишь, – отрезал Мазур. Увидел, что потные, раскрасневшиеся дуэлянты жадно поглядывают на нетронутую бутылку водки, подобрал ее и кинул в угол, к своему месту. – Нет уж, хватит с вас, голубки, всем скоро силы понадобятся, а от похмельных от вас толку чуть… – Вы хоть знаете, что нам тут готовят? – спросила Виктория. – Знаю, – сказал он мрачно. – Тем более, не водку надо жрать, а вспоминать навыки бега… Бывает хуже, мог бы он добавить. Когда под тобой нет глубины, а низко над волнами несется вертолет с подвесным гидролокатором, и вслед широкой цепью идут мотоботы, а с них спиной вперед рушатся в воду чужие аквалангисты. Или когда твои парни в отчаянной спешке подрывают портовые арсеналы и секретное оборудование, которое никак нельзя оставлять противнику, а «Саладины» полковника Касема уже рычат моторами совсем рядом, так, что их пулеметы лупят прямой наводкой по ожидающему твою группу, последнему эсминцу, а тебе еще нужно поднять на воздух три пакгауза, собрать всех, погрузиться и выйти из залива. После этих веселых передряг бескрайняя тайга, пусть даже с идущей по пятам погоней, покажется землей обетованной… – Знаю, – повторил он мягче. – Но главное, без соплей… – Думаете, есть шанс? – Она смотрела на Мазура с пугливой надеждой. – Он всегда есть, – буркнул Мазур, отвернулся и полез на нары. – Наговорит он тебе, – бормотал толстяк. – Лично мне эти два индивидуума крайне подозрительны, да и прецедент есть… – Цыц! – рявкнул Мазур, и кандидат неизвестных наук покорно умолк. Что не понравилось Мазуру в самом себе – так это гаденькое сознание превосходства над собратьями по несчастью. Радость оттого, что других унижают, а с ним, наоборот, обходятся даже уважительно… Нашел чему радоваться, балда. А ведь, когда-то прочитав в исторической книжке, что благосклонный взгляд надсмотрщика был для галерного раба нешуточной наградой, не поверил. Оказалось, так оно и есть… Пора было обдумать предстоящее. Прохор, конечно, человек психически ненормальный, но от этого не легче. Даже труднее, пожалуй. Масса психических болезней основана на том, что в мозгу поселяется одна-единственная бредовая идея – а дальше субъект действует с несокрушимой логикой, дьявольской изобретательностью и целеустремленностью. Вроде резвящихся годами сексуальных маньяков. Или наполеоновского генерала Мале, который, выбравшись из сумасшедшего дома, ухитрился исключительно силой убеждения поднять солдат, арестовать нескольких министров и на несколько часов стать хозяином Парижа, пока власть предержащие не очухались от шока и не сообразили, что это не военный переворот, а самодеятельность безумца… Во всяком случае, окружение Прохора состоит отнюдь не из безумцев. И возможности у них по сравнению с Мазуром широчайшие. Прохор вскользь упоминал о двух охотничьих сезонах. Коли уж до сих пор здешние охотничьи забавы остаются тайной для большого мира – логично заключить, что ни один из тех, кому выпала роль дичи, из тайги не выбрался. А это, в свою очередь, подразумевает изощренное мастерство в организации охоты. Что это может быть? И в чем тут подстраховка? Решительно непонятно… Есть великолепный вариант – захватить вертолет. Худо-бедно водить вертушку Мазур умел, хулиганские фигуры высшего пилотажа проделывать вряд ли сможет, но уйти уйдет. Однако на такой исход рассчитывать всерьез не стоит – аэродром еще нужно искать, и неизвестно, сколько там народу… Значит, выход один: смирнехонько принимать условия игры, десантироваться в тайгу, а уж там усиленно играть в кошки-мышки… Благо тут два варианта: либо посвятить все силы и выдумку примитивному бегству, либо рубить хвост кусками[4 - «Рубить хвост кусками» – жаргонное название одного из тактических приемов, применяемого в спецвойсках. Уходя от погони, диверсант довольно долго бежит, добиваясь того, чтобы его преследователи растянулись длинной цепочкой, отдалившись друг от друга. После чего резко поворачивает назад и кончает с самым прытким, вырвавшимся вперед, бежит дальше – и, улучив подходящий момент, проделывает то же снова и снова. – Прим. авт.] по наработанному обычаю… – Настроение? – тихонько спросил он Ольгу. – Паршивое, честно говоря, – ответила она полушепотом. – Бред какой-то… – Ничего, – сказал Мазур. – Ты, главное, малыш, держи хвост пистолетом, а остальное приложится… – Дай водки! – дико заорал толстяк. – Водки дай, говорю! Ведь подыхать придется! – Подыхать лучше всего на трезвую голову, – непреклонно сказал Мазур. – Сиди, доцент… После полудня в замке проскрипел ключ. Дверь распахнули, и успевший уже надоесть голос Кузьмича объявил: – Выходите, гости дорогие. Опять по тайге прогуляемся, покажу вам поучительное зрелище… На сей раз верховых охранников было целых пятеро. Повозка, как быстро определил Мазур, катила в те же места, где совсем недавно им показывали выставленного «на комарики» беднягу штабс-капитана – ну да, так и есть, справа меж деревьев показалась та самая поляна, только деревянная конструкция на сей раз пуста. Пахнуло гниющим мясом, вокруг повозки сразу заклубилось невесомое облачко гнуса, Кузьмич пшикнул из ярко раскрашенного баллончика, и мошки ненадолго отвязались. Проехав метров пятьдесят, повозка остановилась. Раздался звон цепей – с остальной троицы кандалов так и не сняли, скорее всего, просто по забывчивости, потому что психологическая обработка определенно кончилась. – Пойдемте, милые, – сказал Кузьмич, держась подальше от Мазура. – Вот тут кое-кто недвусмысленно заявлял, что он, стервец, ни в какой охоте участвовать не намерен ни в каком качестве. Сяду, кричит, под елочку – и режьте меня… Резать никого не будем, нешто это дело – резать ножичком живого человека? А вот что мы сделаем, если кто примется лодырничать и нагло отлынивать, я вам сейчас покажу… Вперед! Вскоре обнаружилась тропинка, уводящая в чащобу, и конвоиры повернули процессию туда. Закованные едва тащились, обуреваемые похмельем, водка выходила потом, и Мазуру с Ольгой приходилось приноравливаться к их черепашьим темпам. Мазур не без труда подавил в себе желание молниеносно достать оказавшегося ближе других степана, забрать автомат и начать игру прежде времени. Натренированные рефлексы так и рвались наружу… Тропа расширялась, а тайга чуточку поредела. На полянке Мазур увидел колодец, прикрытый шатровой крышей на четырех столбах – простых, без всяких выкрутасов. Тут же стояли две больших избы, столь же незатейливых, но срубленных на совесть. Из труб поднимался раскаленный воздух, внутри звенела посуда, но встречать прибывших никто не вышел. Мазур задрал голову. На двух высоченных столбах, отстоящих друг от друга метров на двадцать, растянута довольно сложная антенна. Судя по высоте столбов, форме антенны и ее ориентировке относительно сторон света – отсюда можно без труда держать связь и с Шантарском, но столь ценное наблюдение в быту полностью бесполезно. Предположим, удастся сюда прорваться и вызвать кое-кого из знакомых – что дальше? Самолет прилетит самое малое через час, а за это время избу сто раз спалят вместе с засевшим в ней «морским дьяволом»… Нет, не стоит тешиться наполеоновскими планами. Цель одна – попасть в тайгу, а там охотнички посмотрят, как умеет вести себя на суше зубастая рыбка пиранья… – Направо, – прикрикнул конвоир. – Мимо скамейки – и по тропке, по тропке… Тропинка вскоре уперлась в высокую стену из ошкуренных бревен, успевших уже потемнеть, – похоже, мощная изгородь без малейшего просвета сооружена самое малое полгода назад. – Направо, – последовал окрик. Все двинулись направо вдоль ограды, пока не оказались перед проемом. Оттуда несло смешанным запахом падали и гнили, за проемом был неширокий помост, окруженный деревянным заборчиком, нависший над огромной ямой. – Все туда, – сказал Кузьмич. – Посмотрите сейчас, что бывает с лодырями… Марш! Едва они вошли на помост, сзади с грохотом захлопнулась высокая калитка, лязгнул засов. На противоположной стороне квадратной ямы Мазур увидел такой же помост, окаймленный таким же хлипким заборчиком. Посмотрел вниз. Яма была метров двадцати в длину и в ширину – и глубиной метров в десять. На дне валялись кости, ветки, какой-то мусор, падалью воняло вовсе уж нестерпимо, и что-то живое, большое, сильное с недовольным ворчанием заворочалось прямо под помостом, заскреблось по бетонированным, отвесным стенкам ямы. Дружно взвизгнули женщины, и Мазур сообразил наконец что это и есть пресловутая медвежья яма. Сам инстинктивно отшатнулся от невысокого барьерчика – а остальные уже жались у запертой калитки. Но медведя прекрасно было видно и оттуда. Он косолапо вышел на середину, громадный, неуклюже-грациозный, встал столбиком, шумно нюхая воздух, развернулся в сторону людей на помосте, коротко, утробно прорычал. И остался на том же месте – видимо, давно успел сообразить, что людей с этих двух насестов ему ни за что не стащить, а потому не стоит и суетиться. Медведь – животное умное, не зря таежный кочевой народ верит, что человек именно от косолапого амикана[5 - «Амикан» – название медведя у эвенков, «а ю» – у хакасов. – Прим. авт.] и произошел… Как любил говаривать майор султреков, поддавши, «аю-аю – это вам не баю-баю». Мазур подошел к краю, осторожненько попробовал барьер, держится вроде бы прочно. Медведь разглядывал его с нехорошим интересом, пустив из пасти струйку слюны. В тайге в это время года косолапый почти всегда безопасен – но этот, Мазуру чутье подсказывало, особенный… На противоположный помост вышли несколько человек. Медведь враз повернулся к ним. Кузьмич махнул картузом и крикнул: – Вот вам, господа, и полная свобода выбора! Кто не хочет играть в хозяйские игры, перекрестись и сигай вниз! Один вот лодырничать настроился… Он посторонился. Двое вытащили на помост отчаянно бьющегося человека – странно, но он не кричал, молча пытался вырваться. И тут же верзилы, рывком вздернув его в воздух, перевалили через барьер. Стало видно, что под мышками у него пропущена петля, он повис на толстой веревке, отчаянно суча ногами, обеими руками вцепившись в эту самую веревку, попытался даже по ней взобраться – но веревку быстро вытравливали, человек опускался все ниже. И тут он завопил так, что волосы вставали дыбом. Медведь оживился, рысцой направился к тому месту. Мазур застыл, сжав тесаные доски барьерчика. Нечеловеческие крики проникали под череп, там, на противоположной стороне ямы, перекинули через ограду свободный конец веревки, и она полетела к земле, свиваясь клубком. Еще один жуткий вопль, короткое рявканье зверя – и медведь навалился на жертву, послышался хрип, крики смолкли, слышалось лишь довольное урчание. Мазур обернулся. Никто не смотрел вниз, все четверо, пряча лица, сбились в кучу у запертой калитки – сработал, должно быть, сохранившийся с первобытных времен инстинкт. Ему самому стало жутко, но он справился с собой, потому что слишком часто видел, на что способны люди в отношении себе подобных… Покосился через плечо. Медведь, пятясь задом, волок неподвижное тело прямо под помост – там у него, видимо, было нечто вроде берлоги. Следом, размотавшись на всю длину, тащилась веревка. Кузьмича и его людей на помосте уже не было. Когда их выпустили с помоста, охранники без команды отступили подальше – Мазур догадывался, что вид у него не самый добродушный. Ему нестерпимо хотелось кого-нибудь из них убить, голыми руками, как прекрасно умел. И неглупый Кузьмич не рискнул сесть на повозку – пошептавшись с одним из своих, забрал у него коня. В седле он, несмотря на годы, держался неплохо, поводья держал уверенно. Толстяк начал явственно поскуливать, и Мазур хлопнул его по шее, чтобы, не дай бог, не распространил истерику на остальных – Ольга и без того едва сдерживала слезы, а на Викторию вообще не хотелось смотреть. …Вертолет взлетел над заимкой, когда повозка выехала из тайги. Поднявшись метров на пятьдесят, чуть клюнул носом и понесся по прямой, с шелестящим свистом прошел над повозкой, обдав могучей воздушной струей. Лошади заржали, метнулись вправо-влево, но тут же успокоились. Проводив вертушку взглядом, Мазур засек направление, в котором она удалилась, чисто машинально, как будто это могло на что-то пригодиться… Похоже, вертолет тот же самый. Один из распахнувших ворота караульщиков шустро подбежал к тяжело слезавшему с коня Кузьмичу, зашептал что-то, тыча рукой в сторону терема. Кузьмич выслушал, обернулся к вознице и махнул в ту же сторону. Повозка покатила к парадному крыльцу, окруженная всадниками. По-прежнему держась поодаль, Кузьмич распорядился: – слезайте, миряне, люди на вас посмотреть хотят… На крыльце показались несколько человек – все в пятнистых камуфляжных комбинезонах и высоких ботинках, впереди вышагивал Прохор, одетый точно так же. Мазур разглядывал незнакомцев так, словно собирался запомнить навсегда, а они таращились на выстроившихся неровной шеренгой пленников с восторженным ужасом и легкой брезгливостью цивилизованных людей, угодивших в становище первобытного племени. Определенно это и были иностранные друзья Прохора – мужики уже не первой молодости, все четверо, но подтянутые, с прекрасными зубами, розовощекие, а сухопарой светловолосой женщине Мазур готов был дать с ходу лет двадцать пять, но присмотрелся к ее шее и набавил еще двадцать. Все пятеро в этой одежде вовсе не казались ряжеными, комбинезоны сидели на них на удивление ловко – словом, все выглядят опытными охотниками, крепкими на ногу, сухопарая баба, опережая события, уже смотрит, словно прицеливается по бегущему… На рукаве у каждого красовалась большая черная нашивка, круглая, с золотым ободком, изображением золотого арбалета в центре и аккуратными мелкими буквами «Охотничий клуб „Золотой арбалет“». Шрифт латинский: Gunning-club «Golden Arbalest». Ну да, правильно, в английском «gunning» означает именно ружейную охоту. Хотя, если уж быть лингвистом, тут более уместно «to poach»[6 - «To poach» – заниматься запрещенной охотой (англ.). – Прим. авт.], подумал Мазур. И уточнил про себя: ну коли уж пошла такая игра, гады, я вам тоже могу устроить «cubbing»…[7 - «Cubbing» – охота на зверей (молодых, полных сил) (англ.). – Прим. авт.] Поймав взгляд сухопарой блондинки, он усмехнулся и кивнул – небрежно, чуть ли не презрительно. Должно быть, дама поняла нюансы – поджала губы, вздернула подбородок. Что-то тихо спросила у Прохора, тот ответил ей погромче, на английском. Мазур расслышал «спешиэл форсиз» и осклабился. Потом громко спросил: – Прохор Петрович, а вы их предупредили, что собираетесь дать мне пушечку? Прохор, ухмыльнувшись, спокойно перевел. Тот, что стоял с ним рядом, высоченный, поджарый, обиженно вскинулся, даже сделал шаг с крыльца, громко бросил: – Переведите этому команчу: так даже интереснее, и добавьте, что я охотился на носорога без подстраховки… – Команч и так все понял, – ответил Мазур по-английски же. – До встречи, сэр… Высокий выдержал характер – сделал ручкой, ослепительно улыбаясь, кивнул: – О, разумеется, сэр, до встречи… Как насчет завтрашнего дня? – Почту за честь, сэр, – сказал Мазур. – Вы знаете, где меня искать, сэр? – Конечно, сэр… – Черт, каков экземпляр! – не сдержавшись, воскликнула сухопарая. – Нет, мальчики, этот индеец мой, и если кто-то сунется меж ним и моим ружьем… – Не могу вам ответить тем же, леди, – оскалился Мазур. До нее не сразу, но дошло, возмущенно задрала голову и ушла в дом. Прохор благостно улыбнулся и кивнул: – Великолепно, майор, вы сразу взяли нужный тон, я рад, что все вы подружились… Не смею задерживать, – и перешел на английский. – Пойдемте, господа, прошу к столу… – Ну, прошу до горницы! – заторопился охранник. Уходя с остальными, Мазур внутренне кипел, но старался этого не показывать. Больше всего его взбесила именно эта вальяжная непринужденность заморских визитеров, заранее смотревших на него, как на будущий трофей. Положительно, в двадцатом столетии человечество немного одурело… И наплевать сейчас, что его собственные предки были ничуть не лучше, что таскали в баню крепостных девок и зашивали в медвежью шкуру проштрафившихся мужичков, а потом спускали борзых или меделянцев… Теперь во дворе – конец двадцатого века и охотиться на людей забавы ради есть безусловное извращение… Потом ему в голову пришла немудреная и унылая мысль: а может, Бог все же есть, и происходящее – как раз та самая пресловутая расплата «за грехи отцов»? Ольге – за все лихие грехи былых Вяземских, особенно опричных сподвижников Ивана Грозного, а ему – за все, что натворили в прошлом гонористые и скорые на расправу шляхтичи с Поморья? Нет, чересчур унылая была мысль, и верить в нее никак не хотелось… Не хочется полагать у Бога, в которого хоть и не веришь, но смутно уважаешь, такой жестокости – предположим, сам Мазур и заслужил кое-какое возмездие за прошлые художества, но Ольга-то в чем виновата? В камере все было по-прежнему, никто и не подумал убрать рассыпанную по полу и нарам закуску. Мазур положил еще подальше в угол нетронутую бутылку – может, удастся прихватить ее с собой, вдруг и позволят. И в качестве дезинфицирующего средства пригодится, если случатся какие царапины – но, главное, можно распрекрасно обработать след, если пустят собак… Табачку еще нужно выпросить побольше – с той же благородной целью… – Но это же не может быть всерьез… – медленно, растягивая слова, с нехорошим надрывом сказала Виктория. Она сидела на нарах и слегка раскачивалась взад-вперед. – Фантасмагория, бред, проснуться нужно… – Не получится, – серьезно сказал Мазур. – Так что возьмите себя в руки, тут голову терять никак нельзя… Он показал взглядом доктору – мол, что ты сидишь, как истукан, успокой бабу, – но тот восседал со столь потерянным видом, что бесполезны были любые намеки. Врезать хотелось, и все тут. Бог ты мой, хотя бы одного дельного мужика в напарники, не обязательно из своих – просто настоящего парня, не нытика. Может, оказавшись на воле, доктор оклемается, и из него выйдет толк? Доктор в тайге – вещь полезная… – Алексей, – сказал Мазур мягко. – Вы по каким болезням доктор? – Что? – Тот недоумевающе уставился на него. – А… Хирург. Вещь в тайге полезная, повторил мысленно Мазур. Мало ли что. Сам он неплохо был научен оказывать первую помощь, но возможны неприятности, когда не обойтись без профессионала. Вот только как их намерены швырять в тайгу – всей кучей или вразбивку? Клацнул замок, дверь распахнулась. В камеру затолкнули человека и поддали ему в спину так, что он пролетел до середины, упал, завозился, пытаясь встать. Получалось плохо – он тоже был закован по рукам и ногам, однако цепи совсем короткие, чуть ли не наручники. Мазур совсем было собрался встать и помочь, но вдруг узнал «штабс-капитана». – Ого, – почти весело сказал он, не трогаясь с места. – Какие люди в гости к нам… – Кузьмич! – взвыл новый жилец, пытаясь на четвереньках добраться до двери. – Христом Богом прошу, сука, посади в соседнюю! – сиди, ваше благомордие, – весело посоветовал в окошечко Кузьмич. – И убьют, так невелика потеря – потешат душеньку напоследок. А у меня ты давно в печенках сидел, так что нет к тебе никакого расположения… И окошечко звучно захлопнулось. «Может, в самом деле удавить гада?» – лениво подумал Мазур. Так ведь, чего доброго, не уберут, до утра оставят, будет тут валяться… Штабс после долгих усилий поднялся-таки на ноги, прижался к противоположной стене и взвыл: – Ну, подходи, суки! Подходи! Кто первый? Лицо у него было опухшее – памятка от жизнерадостных таежных комаров – глаза самую чуточку отсвечивали безумием, однако не похоже, чтобы окончательно рехнулся. Толстяк с кровожадным выражением лица на четвереньках пополз к краю нар, волоча звенящие цепи. – А-атставить, – громко сказал ему Мазур. – Не люблю тех, кто храбер задним числом… Толстый бросил на него злой взгляд, но вернулся на место. Штабс презрительно прищурился – пожалуй, он лучше владел собой, чем показалось сначала. Тогда с нар вознамерилась было слезть Виктория, однако Мазур без церемоний придержал ее за цепь, пожал плечами: – Мне что, нянькой при вас состоять? – Пустите! – она дернулась, повернулась к мужу. – Ну, а ты что сидишь? Опять будешь свечку держать? Знаешь, что он со мной делал? И как? Слизень… – В ее голосе прозвучало такое презрение, что Мазуру стало неуютно. – Иди, свечечку попроси, у тебя хорошо получается… – Вика… – доктор, побагровев и рыская взглядом, попытался взять ее за руку. Она гневно вырвалась: – Иди ты! – кивком указала на Ольгу. – Почему ее здесь никто не трахает? А? Почему ее не трахают, а надо мной собственный муж свечку держит? Ой, ты и мразь… Подойди, дай ему в морду! – Вика, да кончай ты, – ухмыляясь, посоветовал штабс. – Подошла бы лучше, да отсосала, кто знает, вдруг последний раз оргазм ловишь… И не смотри ты так страдальчески, я ж помню, что колодой ты не лежала, а примерно с середины процесса очень даже активно подмахивала… Доктор полез с нар. Пригнувшись и подобравшись, штабс сказал крайне многообещающе: – Ну подойди, фершал сраный, без яиц останешься… Ну? Доктор неловко затоптался у нар и потому безнадежно упустил момент, когда следует без всяких колебаний бросаться и бить. Мазур мысленно плюнул, Викторию ему было по-настоящему жаль. Штабс молча скалился, и вид у него был по-звериному внушительный. Уже спокойно, зная, что драки не будет, с улыбкой процедил: – Нет, Виктоша, может, и правда перепихнемся напоследок? Все ж приговоренные, что в этикет-то играть? – Ну, хватит, – сказал Мазур громко. – Лично я намерен отдыхать, а потому попрошу тишины. И если ее не будет, я ее сам постараюсь создать… Всем понятно? – О! – сказал штабс удовлетворенно. – Наконец-то в камере появился толковый капо, душа радуется… Мазур слез с нар, вразвалочку подошел к нему, мирно постоял рядом, глядя, как тот нервничает, потом сделал неуловимое движение ногой. Штабс рухнул, как подкошенный, но Мазур успел его подхватить, бережно опустил на пол, присел рядом и тихо сказал: – А с тобой мы сейчас, выкидыш сучий, побеседуем. Я у тебя буду спрашивать все, что знаешь про охоту, а ты – отвечать подробно и серьезно… – Не пойдет, – сказал тот спокойно. – И на хрен мне это сдалось? Умри ты сегодня, а я – завтра, вот тебе и вся простая житейская мораль. – Знаешь ведь кое-что? – Ну и знаю, а смысл? – Водки дам, – сказал Мазур. – Целехонькую бутылочку, гульнешь напоследок. Вообще, обсудим варианты… – В напарники зовешь? – Возможно, – сказал Мазур. – Хоть ты и козел, а придется… – Не пойдет. Не нужен мне ни напарник, ни водочка – я уж лучше завтра на трезвую голову попытаюсь сдать себе хорошую карту… – Ладно, – сказал Мазур. – Коли так, так дак… Методику спецназа по части душевных бесед с пленными знаешь? У меня времени нет, попробую самое простенькое и надежное – берется спичка, заталкивается головкой наружу в твой окаянный орган, и поджигается, понятно. Запоешь, как Шаляпин, вот только писаться потом не сможешь… Ольга, кинь спички! Он не блефовал – коли уж попался такой «язык», грех было не использовать ситуацию, тут не до гуманизма. – Кузьмич! – диким голосом заорал штабс. – Пытками секреты вытягивают! Замок лязгнул мгновенно – должно быть, старец бдил возле окошечка, из поганого любопытства живо интересуясь развитием событий. Целясь в Мазура из двух автоматов, заставили влезть на нары, а штабса выволокли, слышно было, как отпирают соседнюю камеру. – Ну, за тобой глаз да глаз нужен, майор, – покачал головой Кузьмич. – Только решишь, что ты успокоился, – ан опять сюрприз… – Ешьте на здоровьичко, – кивнул Мазур. В камере стояла тишина. Виктория лежала лицом вниз, плечи подрагивали. Доктор с толстяком тоже устроились ничком. Ольга стояла на коленях в углу нар, уставившись в потолок, шевеля губами. Мазур хотел спросить что-то, она отмахнулась, и это продолжалось минут пять. Наконец она села нормально, принужденно улыбнулась и сказала важно: – Кирилл, я молилась. Плохо получается, почти что и не знаю ничего, а вдруг поможет… Ты бы тоже… – Я хоть и крещеный, а неверующий, – сказал Мазур вяло. – Боюсь, не поможет. А тебя и не крестили даже, малыш… Глава восьмая Бег меж деревьев На завтра он проснулся рано, когда все остальные еще спали, тихонько лежал и пускал дым в потолок. Настроение нельзя было назвать ни скверным, ни веселым – просто перед ним возникла очередная задача, на сей раз поставленная не мудрыми и всезнающими отцами-командирами, а самой жизнью. Не просто остаться в живых и добраться до безопасных мест, но еще и вывести любимую женщину. Впервые за четверть века – столь личная задача. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, за ним на сей раз не стояла пресловутая мощь государства (она и раньше за ним не особенно-то стояла, потому что полагаться приходилось только на себя, акваланг и нож), с другой – он был совершенно свободен. Работал только на себя. Вскоре подхватились эскулап и толстяк – с мятыми физиономиями, носившими печать похмельного страдания. Не умеет пить интеллигенция, злорадно констатировал Мазур, поплыли с одного литрового флакона. Царапины на фейсе у толстяка уже давно подернулись коричневой корочкой, и выглядел он живописно – да к тому же страдальчески стенал и звенел цепями, что твое привидение, и потому быстро разбудил женщин. – Нет уж, зверь зебра, – сказал Мазур, подметив бросаемые на нетронутую бутылку жадные взгляды. – Перебьешься. Это мой неприкосновенный запас, да и тебе по тайге еще чапать… – Ой, доберусь я до милиции… – Неплохая идея, – сказал Мазур. – Вот только в жизнь ее претворить будет еще труднее, чем коммунизм. Так что не целься ты на мою водку, кандидат в доктора… кстати, ты чего кандидат-то? – Биологических наук, – хмуро признался Чугунков. – А конкретно? – Метаболизм простейших… – То-то ты и ведешь себя, как простейшее. Одним словом, профессия в тайге полностью бесполезная… Ладно, тебя, по крайней мере, съесть можно, ты упитанный. Виктория, а вы, кстати, по жизни кто? – Тоже совершенно бесполезная, – вымученно улыбнулась она. – Экономист. – Вроде Явлинского, или настоящий, на жалованье? – На жалованье… – она помолчала и неожиданно спросила: – Вы ведь нас не бросите? «Интересно, а на хрен вы мне все сдались, такие милые?» – чуть не бухнул Мазур вслух, но вовремя сдержался. Не хотелось озвереть окончательно. Люди как-никак. На ихние денежки тебя четверть века и содержали. – Не бросите? – настойчиво повторила Виктория. – В вас сразу сила чувствуется… – Ты под него еще прямо сейчас примостись, – язвительно бросил герр доктор. – Скот, – отрезала она, не оборачиваясь, неотрывно глядя на Мазура со столь собачьей преданностью, что ему стало неловко. – Вы ведь сможете, а? – Да попытаюсь, – пожал он плечами. – Если только нас и в самом деле будут отпускать всей кучей… – Кучей, похоже, – кивнула Виктория. – Этот подонок, которого свои потом разжаловали, определенно намекал… А что, это похоже на здешнюю методику, подумал Мазур. На здешний черный юмор. Табунок столь разных людей, выброшенный в дикую тайгу, практически с первого же момента взорвется противоречиями и конфликтами – и, вполне возможно, начнет катастрофически терять темп. Мазур слишком долго командовал людьми, чтобы этого не понимать. Значит, с первых же минут нужно внести определенность, либо бросить их всех к такой-то матери, либо ударными темпами навести орднунг – без капли демократии и плюрализма. Не нравится, пусть катятся по любым азимутам, благо азимутов немерено… Окошечко распахнулось, оттуда жизнерадостно возвестили: – С добрым утром, гости дорогие! Мазур спрыгнул с нар, лениво направился к двери. Рожа сразу же отпрянула от окошечка. – Жратва-то будет? – спросил Мазур, остановившись. – Перебьетесь, – хихикнули в коридоре. – Вам же лучше – на полный желудок не разбежишься… Ну что, идти к управителю, докладывать – мол, готовы к трудовым свершениям? – А валяй, – сказал Мазур. Вскоре в коридоре затопотали шаги. Окошечко вновь открыли, позвали: – Господин Минаев с супружницей, на склад пожалуйте! Мазур подхватил бутылку, сунул в карман сигареты – а больше багажа и не было. Смешно сказать, но из тюрьмы он выходил радостно – и видел по лицу Ольги, что она тоже охвачена чем-то вроде энтузиазма. Склад, оказалось, размещался рядышком, в соседнем здании, лабазе с резьбой по коньку крыши, протянувшемся параллельно ограде метров на полсотни. По обе стороны широкого коридора – солидные двери с висячими замками, пахнет причудливой смесью съедобного и несъедобного: новыми, ненадеванными кожаными сапогами, сухофруктами, копченым мясом, какой-то химией – стиральным порошком, что ли, – ружейной смазкой, шоколадными конфетами… – Вон туда шагайте, – распорядился охранник. – В конец, где дверь распахнута… Дверь-то была распахнута – но в двух шагах от порога во всю ширину и высоту немаленькой комнаты красовалась железная решетка, тщательно заделанная в стены, пол и потолок. Имевшаяся в ней дверца была снабжена замком, окошечко с полукруглым верхом небольшое, едва просунуть голову – а за решеткой громоздились штабелями картонные, деревянные ящики, бочонки, шкафы. И восседал за черной конторкой Ермолай свет Кузьмич – в очках с тонкой позолоченной оправой, и впрямь как две капли воды похожий сейчас на купеческого приказчика, приготовившегося менять у тунгусишек соболей на водку. – Здравствуй, старче божий, – сказал Мазур. – Что это ты от меня, вовсе даже безобидного, за решетку спрятался? А приятно тебя за решеткой-то видеть, честно говорю… – Так это с какой стороны посмотреть… – проворчал Кузьмич. – Ты гордыней не надувайся, сокол, не стали бы ради тебя одного решетку воздвигать. У нас тут раньше была холодная, где куковал нерадивый народишко – ну, а потом настоящую тюрьму построили, надобность отпала, только решетку убирать не стали, чего зря возиться? И ведь пригодилось. Не будь тут решеточки, ты бы меня, слабого, и пришибить мог… – Мог бы, каюсь, – сказал Мазур. – У меня к тебе нездоровая тяга какая-то, так и тянет обнять тебя за шейку нежно и держать, пока ножками сучить не перестанешь… – Вот я и говорю, – стараясь хранить полнейшую невозмутимость, кивнул Кузьмич. – Хорошая вещь – решеточка… Ну, раздевайтесь, други. Новомодные придумки по имени «трусы» можете оставить, а все верхнее кидайте сюда мне, новую одежду получите, красивую, вовсе даже ненадеванную… Эй, а водочку ты что, с собой взять навострился? – А что, нельзя? – спросил настороженно Мазур, стягивая тельняшку. – Или у вас, как в старые времена, на работе положено соблюдать полную трезвость? – Да вроде не было такого запрета, – подумав, заключил Кузьмич. – Так что прихватывай. Оно, в принципе, все равно – за пьяным зайцем гоняться, или за трезвым… – Сигареты тоже оставлю? С зажигалкой? – Оставляй, я сегодня добрый. От прекрасной погоды, должно быть. Это какой же у тебя размерчик, дай прикину… – Пятидесятый. – Ну, такой точности я тебе не обещаю – не магазин модного платья, как-никак. Подберу, что ближе всего… Держи. Он вытолкнул в окошечко ярко-красный рулон, за ним – ярко-желтый. Мазур встряхнул обнову, разворачивая. Желтый спортивный костюм и синтетическая куртка с капюшоном – столь пронзительных, химических колеров, что резало глаза. Человек в такой одежде среди тайги виден за километр – вот они что придумали, охотнички бравые… Следом вылетела одежда для Ольги – тех же попугайских расцветок. – Ну, удружил я вам? – спросил Кузьмич заботливо. – Одежда первый сорт. Ты посмотри, как твоей женушке апельсиновый цвет к лицу, а уж коса-то на алом так золотом и отливает… – Дизайнер ты у нас, дед, – хмыкнул Мазур. – Стараемся, как можем, – скромно ответил Кузьмич. – Меряйте обувку, хорошие мои, по ноге подбирайте, тут вам никаких препонов никто чинить не собирается… И принялся выкидывать в окошечко кучу разноцветных кроссовок. Сволочной старикан угодил в точку – Ольге этот костюм и в самом деле был к лицу, смотрелась сущей красавицей, но сейчас Мазур предпочел бы для нее что-нибудь предельно маскировочное… Да и для себя тоже. Он придирчиво проследил, чтобы Ольга выбрала себе обувь впору. В тайге главное – ноги. Натянул носки – хоть они-то, слава богу, темно-синие – обулся, заставил Ольгу зашнуровать кроссовки, пошагать и попрыгать. Убедившись, что все в порядке, кивнул Кузьмичу: – Мерси за одежку. На чаек, извини, дать не могу, в кармане ни полушки… – Благодарствуем, не за деньги стараемся, – медовым голоском ответил чертов старик. – Ты обувь-то ненужную собери и назад мне покидай, чтоб беспорядка не разводить… Да на пол кидай, а не в меня, с тебя станется… – Держи, – сказал Мазур, сваливая все назад. И усмотрел за приоткрытой дверцей фанерного шкафа груду длинных пакетиков в ярких упаковках. – Кузьмич, это что у тебя там? – Богомерзкое изобретение, – бросил Кузьмич, брезгливо оглянувшись на полку с презервативами. – А нельзя ли упаковочку этого самого богомерзкого? А лучше две. – Сокол, да ты, никак, на приятное времяпровождение настроился? ты у нас, говоря книжным языком, оптимист… – Жалко тебе, что ли? Для хорошего-то человека? Кузьмич подумал, недоверчиво, подозрительно косясь на Мазура, явно гадая, нет ли тут подвоха или очередной военной хитрости. Мазур смотрел на него честным, открытым взором и легкомысленно ухмылялся. – Да ладно тебе, старый хрен, – сказал он дружелюбно. – Не для блуда прошу, для законной жены… – Законная – это венчаная, – огрызнулся Кузьмич, подумал еще и двумя пальцами, словно дохлого мыша, достал с полки упаковку. – Хватит тебе десятка за глаза. Мазур не клянчил далее – спасибо и на том… Упрятал в карманы бутылку, упаковку, спросил: – Компаса мне не полагается? Кузьмич расплылся в улыбке: – Уж компаса, извиняй великодушно, не положено… Ты где видел оленя с компасом? – А все остальное? Мне твой барин обещал всякую полезную экипировку, вплоть до нагана… – В вертолете получишь рюкзачок. Отнесут твой багаж в железну птицу, как за барином, когда прилетите, получишь. Я ж себе не враг – наган тебе в руки прямо здесь давать… – Да ты и не давай, – сказал Мазур. – Ты к решеточке поближе подойди на секунду… Мне и того хватит. – Пошути, пошути напоследок, – философски сказал Кузьмич. – Оно и пользительно… Потом шутить-то времени не будет, на бегу разве что будешь с белками перешучиваться. – Слушай, Кузьмич, – сказал Мазур серьезно. – Вот скажи ты мне напоследок – какой во всем этом лично твой интерес? Как ни гадаю, понять не могу… – Жизнь – и есть жизнь, – отрезал Кузьмич. – И не бывает в ней особого интереса. В том смысле, какой ты подразумеваешь. Все живут как умеют. Такая философия… Ладно, поговорили. Ты повернись-ка спиной, руки сложи и в окошко просунь, я тебе, уж прости, браслетки защелкну. На всякий случай. Вдруг ты за вертолетные рычаги умеешь дергать не хуже наших мальчиков. Про вас, десантничков, каких только страстей ни рассказывают… Давай руки. Мазур повернулся спиной, просунул руки в окошечко. Звонко лязгнула сталь. – Там к ним на бечевочке ключик подвешен, – сказал Кузьмич. – Сами уж будете друг друга распечатывать, как окажетесь на месте. Давай и ты руки, голубушка. Нет, точно так же – за спиной сложи… – Она ж вертолета водить не умеет, – сказал Мазур. – Зато тебя расстегнуть может в вертолете, как верной супруге и полагается… – Протягивай руки, супружница Рэмбо, – кивнул Мазур. – Потешь старичка. Ох, как я жажду, Кузьмич, чтобы мы с тобой еще раз встретились… В этой жизни, я имею в виду. – А мы, сокол, и в той не встретимся, – убежденно сказал Кузьмич, защелкивая наручники на Ольгиных запястьях. – Дороги разные… Ну все, шагайте на свежий воздух, других пора в путь снаряжать… Мазур смотрел на него, запоминая навсегда. И сволочной старичок дрогнул-таки под его взглядом – опустил глаза, потеребил бороду, крикнул в коридор: – Веди, голубь, нечего им тут прохлаждаться! Они вышли под безоблачное небо – яркие, как новогодние игрушки. По команде конвойного двинулись за ворота, прошли под не значившимся ни в одном геральдическом справочнике флагом, ввиду безветрия повисшим тряпкой (несомненно, плод творческого гения самого Прохора Петровича). Подчиняясь команде, остановились метрах в двадцати от стамовника, возле кучки небольших рюкзаков – пронзительно-красных с белыми полосками. Интересно, в каких магазинах столь яркую экипировку выбирали? Возле рюкзаков, дымя сигаретой, прохаживался белобрысый – все в той же черной форме, золотые погоны нестерпимо сверкали на солнце. «Полковник» был единственным из здешних, кого Мазур видел курящим. – Дай сигаретку, оберст, – сказал он, медленно усаживаясь на траве. Ничуть не чинясь, полковник вынул небольшой серебряный портсигар, определенно старинный, сунул Мазуру в рот сигарету и поднес зажигалку. Ухмыляясь, сказал: – Выложись, майор, как Папа Карло. Там кое-кто из морально нестойких положил глаз на твою девочку, а эта вяленая вобла – на тебя самого. Феминистка, сучка, считает, будто и бабы имеют право со спокойной совестью мужиков насиловать… – Издеваешься? – спросил Мазур. – Разжигаю в вас боевой дух и серьезное отношение к делу, – сказал белобрысый, пожалуй, и в самом деле без особенной издевки. – Правила известны? Вертушка вас всех выбросит, потом вернется, отсчитают ровно час – и полетят высаживать охотничков. – Он пнул один из рюкзаков, лежавший наособицу. – Прохор Петрович велел передать, что слово он держит. Наганчик здесь. Жалеть никого не надо, поскольку тебя самого никто не пожалеет… Послышалось железное клекотанье, и из-за деревьев показался вертолет. Приземлился метрах в десяти, хлестнул упругий ветер, смахнувший с полковника фуражку, – и тот едва успел ее подхватить. Вскоре лопасти замерли, к ожидающим направились знакомые рожи – капитан и два солдата, зацапавшие Мазура с Ольгой в плен. Увидев Мазура, капитан насмешливо поднес к козырьку два пальца: – Какая встреча… – и предусмотрительно встал поодаль. Один из его солдат держал охапку уже знакомых черных колпаков. Из ворот в сопровождении одного-единственного охранника показались остальные четверо, руки у всех скованы впереди, кроме угрюмо зыркавшего шалым взглядом разжалованного штабс-капитана. То ли он тоже умел водить вертолет, то ли был крайне зол на бывших сподвижников – ничего удивительного, впрочем. Полковник повесил каждому на шею рюкзак, прошелся вокруг, сверкая погонами и начищенными до блеска хромовыми прохорями – неторопливо, словно бы даже задумчиво, обошел кругом сбившихся в кучку пленников, повернулся к вертолету, к заимке. – Не тяни, сука! – крикнул штабс и затейливо выругался. Полковник пожал плечами: – Вот от тебя никак не ожидал этих комиссарских штучек… Может, еще «Интернационал» споешь? – на сей раз в его голосе звучала неприкрытая издевка, крепко не ладили, должно быть, в прежние времена господа поддельные каппелевцы… – Полетели, в самом деле, – сказал капитан. – Что тянуть… – Ладно, – кивнул полковник. – Ну-с, господа, желаю удачи… По его кивку подошел солдат и дернул стволом автомата: – Марш к вертолету, дичина… Когда они оказались перед распахнутой дверью, второй принялся накидывать всем на головы глухие капюшоны. Мазур и на этот раз ухитрился не треснуться лбом о стальную притолоку. Рядом с ним кто-то плюхнулся на сиденье, сказал голосом Ольги: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-bushkov/ohota-na-piranu/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Кренгование – очистка днища судна от водорослей и ракушек (производится лишь на кораблях, плавающих в тропических морях). – Прим. авт. 2 Учаг – верховой олень. – Примеч. авт. 3 Стамовник – изгородь из мелкого леса. – Прим. авт. 4 «Рубить хвост кусками» – жаргонное название одного из тактических приемов, применяемого в спецвойсках. Уходя от погони, диверсант довольно долго бежит, добиваясь того, чтобы его преследователи растянулись длинной цепочкой, отдалившись друг от друга. После чего резко поворачивает назад и кончает с самым прытким, вырвавшимся вперед, бежит дальше – и, улучив подходящий момент, проделывает то же снова и снова. – Прим. авт. 5 «Амикан» – название медведя у эвенков, «а ю» – у хакасов. – Прим. авт. 6 «To poach» – заниматься запрещенной охотой (англ.). – Прим. авт. 7 «Cubbing» – охота на зверей (молодых, полных сил) (англ.). – Прим. авт.