Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Скрюченный домишко

$ 129.00
Скрюченный домишко
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:129.00 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2015
Другие издания
Просмотры:  30
Скачать ознакомительный фрагмент
Скрюченный домишко Агата Кристи Помните английскую песенку в переводе Корнея Чуковского: «А за скрюченной рекой / В скрюченном домишке / Жили летом и зимой / Скрюченные мышки»? Для жителей особняка «Три фронтона» эта песенка весьма актуальна – разросшийся пристройками коттедж, населенный большой шумной семьей, действительно напоминает тот самый «скрюченный домишко». В таком доме просто обязана царить веселая кутерьма. Но однажды там стали совершаться убийства… Агата Кристи Скрюченный домишко Agatha Christie Crooked House Copyright © 1949 Agatha Christie Limited. All rights reserved. AGATHA CHRISTIE and the Agatha Christie Signature are registered trademarks of Agatha Christie Limited in the UK and/or elsewhere. All rights reserved. © Ибрагимова Н. Х., перевод на русский язык, 2015 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015 * * * Предисловие автора Эта книга – одна из моих особенно любимых. Я много лет откладывала ее, думала о ней, работала над ней, говорила себе: «Когда-нибудь, когда у меня будет много времени и я захочу доставить себе истинное удовольствие, я начну ее писать!» Должна сказать, что из всего написанного автором, пять книг – это работа, и только одна – истинное удовольствие. «Скрюченный домишко» доставил мне истинное наслаждение. Я часто задаю себе вопрос, понимают ли люди, читающие книгу, было ли ее создание тяжким трудом или удовольствием? Мне часто говорят: «Какое вы, наверное, получали удовольствие, когда писали это!» И это о книге, которая упорно не хотела получаться такой, как вам хотелось, персонажи которой сырые, сюжет излишне запутан, а диалоги натянутые; по крайней мере, вы сами так считаете. Но, возможно, автор не является лучшим судьей своего произведения. Тем не менее практически всем «Скрюченный домишко» понравился, поэтому моя вера в то, что это одна из моих лучших книг, оправдана. Не знаю, откуда взялось в моей голове семейство Леонидис – оно просто появилось там, и все. Затем, подобно Топси, «они выросли». Я считаю, что была всего лишь их летописцем.     Агата Кристи Глава 1 Я познакомился с Софией Леонидис в Египте перед концом войны. Она занимала там высокую административную должность в одном из отделов Министерства иностранных дел. Сначала я познакомился с ней как с должностным лицом и быстро оценил деловые качества, позволившие ей занять этот пост, несмотря на молодость (в то время ей было двадцать два года). Кроме того, что на нее было крайне приятно смотреть, она обладала ясным умом и сдержанным чувством юмора, который приводил меня в восторг. Мы подружились. С ней было необычайно легко беседовать, и мы получали большое удовольствие от совместных ужинов, а иногда ходили потанцевать. Все это я понимал; но только после того, как получил приказ ехать на Восток, в конце войны в Европе я понял кое-что еще – что я люблю Софию и хочу на ней жениться. Мы ужинали «У Шепарда», когда я сделал это открытие. Я не испытал шок от изумления; это было скорее признанием факта, который мне уже давно был известен. Я посмотрел на нее новыми глазами, но увидел лишь то, что уже давно знал. Мне нравилось все, что я видел. Черные вьющиеся волосы, гордо поднимающиеся надо лбом, яркие голубые глаза, маленький, квадратный, упрямый подбородок и прямой носик; хорошо скроенный светло-серый костюм с крахмальной белой сорочкой – она выглядела настоящей англичанкой, и это мне очень нравилось после трех лет вдали от родной земли. Я подумал, что не бывает более типичных англичан, но, едва успев это подумать, вдруг задал себе вопрос: такая ли она типичная англичанка, какой выглядит? Может ли подлинная вещь соответствовать идеальному образу из театрального представления? Я осознал, что, хотя мы много и откровенно беседовали, обсуждали все то, что нам нравится или не нравится, будущее, близких друзей и знакомых, София никогда не говорила о своем доме и о своей семье. Она знала обо мне все (она хорошо умела слушать, как я уже говорил), но я о ней не знал ничего. Я полагал, что у нее была обычная семья, но она о ней никогда не говорила. И до того момента я этого не замечал. София спросила у меня, о чем я думаю. Я сказал правду: – О вас. – Понимаю, – сказала она. И, похоже, действительно поняла. – Может быть, пару лет мы не будем видеться, – сказал я. – Я не знаю, когда вернусь в Англию. Но как только я вернусь, первое, что я сделаю, – приду к вам и попрошу вас выйти за меня замуж. Она выслушала это, не моргнув и глазом. Сидела, курила и не смотрела на меня. Секунду или две я нервничал: может быть, она меня не поняла? – Послушайте, – продолжал я. – Я твердо решил не делать этого сейчас, не просить вас выйти за меня замуж нынче. Все равно ничего не получилось бы. Сначала вы, наверное, отвергли бы меня, и тогда я ушел бы несчастным и, возможно, связался с какой-нибудь ужасной женщиной, чтобы польстить своему тщеславию. А если бы вы не отвергли меня, что бы мы делали? Поженились и сразу же расстались? Обручились бы и согласились на долгий период ожидания? Я не мог бы вынести, если бы вы пошли на это. Вы можете встретить кого-нибудь другого, и будете чувствовать себя обязанной хранить мне «верность». Мы живем в странной, лихорадочной атмосфере «давай-вперед-быстрее». Вокруг нас возникают и рушатся браки и романы. Я хотел бы знать, что вы уехали домой, свободная и независимая, смогли оглядеться и оценить новый послевоенный мир, и решить, чего вы от него ждете. То, что существует между нами, София, должно быть постоянным. Я не принимаю никакого другого брака. – И я тоже, – согласилась София. – С другой стороны, – сказал я, – думаю, я был обязан сказать вам, как… ну, о своих чувствах. – Но без неуместных лирических выражений? – пробормотала София. – Дорогая, разве вы не понимаете? Я старался не говорить, что люблю вас… Она остановила меня. – Я действительно понимаю, Чарльз. Мне нравится ваш забавный способ объясняться. И вы можете приехать навестить меня, когда вернетесь, если по-прежнему будете этого хотеть… Настала моя очередь перебить ее. – В этом не может быть сомнений. – Всегда есть сомнения, во всем, Чарльз. Может всегда появиться какой-то фактор, который невозможно учесть, и он опрокинет тележку с яблоками. Во-первых, вы мало знаете обо мне, правда? – Я даже не знаю, где вы живете в Англии. – Я живу в Суинли Дин. Я кивнул, услышав название известного дальнего пригорода Лондона, где находятся три отличных городских поля для гольфа. Она тихо и задумчиво прибавила: – «В скрюченном домишке…» Должно быть, у меня был слегка ошарашенный вид, так как ее, кажется, это позабавило, и она расширила цитату: – «А за скрюченной рекой, в скрюченном домишке, жили летом и зимой…» Это мы. В реальности наш дом не такой уж маленький. Но определенно скрюченный – и фронтон, и половина деревянных конструкций. – Вы из большой семьи? Есть братья и сестры? – Один брат, одна сестра, мать, отец, дядя, тетя, жена дяди, дедушка, сестра покойной бабушки, вторая жена дедушки. – Боже правый! – воскликнул я, слегка ошеломленный. Она рассмеялась. – Конечно, обычно мы не живем все вместе. Это из-за войны и воздушных налетов. Но я не знаю, – она задумчиво нахмурилась, – возможно, духовно семья всегда жила вместе, под присмотром и защитой моего дедушки. Он – выдающаяся личность, мой дедушка. Ему больше восьмидесяти лет, его рост четыре фута десять дюймов, и все рядом с ним выглядят довольно тускло. – Звучит интересно, – заметил я. – Он – интересный человек. Грек из Смирны. Аристид Леонидис. – И добавила, подмигнув: – Он очень богат. – Будет ли кто-нибудь богатым, когда это закончится? – Мой дедушка будет, – уверенно заявила София. – Никакая тактика выкачивания денег из богачей на него не подействует. Он просто сам выкачает деньги из тех, кто захочет сделать это с ним… Интересно, – прибавила она, – понравится ли он вам? – А вам он нравится? – Больше всех на свете, – ответила София. Глава 2 Прошло два года прежде, чем я вернулся в Англию. Это были нелегкие годы. Я писал Софии и довольно часто получал известия о ее семье. Ее письма, как и мои, не были любовными – просто послания, написанные друг другу близкими людьми: в них мы делились идеями и мыслями, комментировали ход повседневной жизни. И все же я знал – про себя и про Софию также, – что наши чувства друг к другу росли и крепли. Я вернулся в Англию в теплый, пасмурный сентябрьский день. Листья на деревьях золотил вечерний свет. Ветерок дул игривыми порывами. С аэродрома я послал телеграмму Софии: «Только что вернулся. Давай поужинаем сегодня вечером в ресторане Марио в девять часов. Чарльз». Через пару часов я сидел и читал «Таймс», и в колонке объявлений о рождениях, свадьбах и смертях мое внимание привлекло имя «Леонидис». «19 сентября, в «Трех фронтонах», Суинли Дин, на восемьдесят восьмом году жизни скончался Аристид Леонидис, любимый муж Бренды Леонидис. Глубоко скорбим». Чуть ниже было напечатано еще одно объявление: «ЛЕОНИДИС – умер внезапно, в своей резиденции «Три фронтона», Суинли Дин, Аристид Леонидис. Глубоко скорбящие дети и внуки. Цветы присылать в церковь Св. Элдреда, Суинли Дин». Эти два объявления показались мне довольно любопытными. По-видимому, служащие допустили какую-то ошибку, и это привело к появлению двух объявлений. Но моей главной заботой была София. Я поспешно послал ей вторую телеграмму: «Только что прочел известие о смерти вашего дедушки. Глубоко сожалею. Дайте мне знать, когда я могу вас увидеть. Чарльз». Телеграмма от Софии пришла в шесть часов, в дом моего отца. В ней говорилось: «Буду у Марио в девять часов. София». Мысль о том, что я снова встречусь с ней, одновременно взволновала меня и заставила нервничать. Время ползло так медленно, что это сводило меня с ума. Я пришел к Марио за двадцать минут раньше назначенного времени и стал ждать. София опоздала всего на пять минут. Всегда испытываешь шок, когда снова встречаешься с человеком, которого долго не видел, но о котором ты думал все это время. Когда она наконец вошла во вращающуюся дверь, наша встреча показалась мне совершенно нереальной. София была одета в черное платье, и это почему-то меня испугало. Большинство других женщин носят черное, но я вбил себе в голову, что это знак траура, и меня удивило, что София принадлежит к тем людям, которые действительно носят черное – даже в знак скорби по близкому родственнику. Мы выпили по коктейлю, потом нашли наш столик. Говорили быстро и лихорадочно, расспрашивали о старых каирских друзьях. Это была искусственная беседа, но она помогла преодолеть первую неловкость. Я выразил ей соболезнования по поводу смерти дедушки, и София тихо ответила, что она была «очень внезапной». Затем мы снова предались воспоминаниям. Я начал испытывать неловкое ощущение того, что нечто идет не так, и это не связано с первой естественной неловкостью встречи после разлуки. Определенно, что-то было не в порядке с самой Софией. Не собирается ли она сказать мне, что нашла другого мужчину, которого любит больше, чем любила меня? Что ее чувство ко мне было «ошибкой»? Все же мне казалось, что дело не в этом; а вот в чем – я не знал. А пока мы продолжали нашу натянутую беседу. Затем, совершенно неожиданно, когда официант поставил на столик кофе и с поклоном удалился, все встало на свои места. Мы с Софией сидели вместе, как часто прежде, за маленьким столиком в ресторане. Нескольких лет разлуки словно и не было. – София, – произнес я. – Чарльз, – тут же отозвалась она. У меня вырвался глубокий вздох облегчения. – Слава Богу, все кончилось, – сказал я. – Что это с нами было? – Наверное, это моя вина. Я вела себя глупо. – Но теперь все в порядке? – Да, теперь все в порядке. Мы улыбнулись друг другу. – Дорогая! – сказал я. А потом: – Когда ты выйдешь за меня замуж? Улыбка ее погасла. То нечто, чем бы оно ни было, вернулось. – Не знаю, – ответила она. – Я не уверена, Чарльз, что смогу когда-нибудь выйти за тебя замуж. – Но, София, почему? Потому что ты чувствуешь, что я тебе чужой? Хочешь подождать некоторое время, чтобы снова привыкнуть ко мне? У тебя есть кто-то другой? Нет… – оборвал я сам себя. – Я глупец. Не в этом дело. – Не в этом. – Она покачала головой. Я ждал. Она тихо произнесла: – Дело в смерти моего дедушки. – В смерти твоего дедушки? Но почему? Какое это может иметь значение? Ты ведь не хочешь сказать… ты не думаешь… дело в деньгах? Он не оставил денег? Но, конечно, любимая… – Дело не в деньгах. – На ее лице промелькнула улыбка. – Думаю, ты был бы готов «взять меня в одной сорочке», как говорили раньше. А дедушка никогда в жизни не терял денег. – Тогда в чем же дело? – Просто его смерть… Видишь ли, Чарльз, я думаю, что он не просто… умер. Может быть, его убили… Я уставился на нее. – Но… что за фантастическая мысль! Почему ты так думаешь? – Не я так подумала. Начать с того, что доктор вел себя странно. Он не хотел подписывать свидетельство о смерти. Они собираются делать вскрытие. Совершенно ясно, они подозревают, что здесь что-то не так. Я не стал с ней спорить. Мозги у Софии были в полном порядке; на любой вывод, к которому она приходила, можно было положиться. Вместо этого я серьезно произнес: – Их подозрения, возможно, совершенно необоснованны. Но если предположить, что они подтвердятся, какое отношение это может иметь к нам с тобой? – Может, при определенных обстоятельствах. Ты на дипломатической службе. Они очень пристрастно относятся к женам… Нет, прошу, не надо говорить все то, что тебе не терпится сказать. Ты должен это сказать, и я верю, что ты действительно так думаешь, и теоретически я с этим полностью согласна. Но я гордая, я чертовски гордая. Я хочу, чтобы наш брак был удачным для нас обоих, и не хочу, чтобы он представлял собой жертву ради любви. И, как я сказала, все может быть в порядке… – Ты хочешь сказать, что доктор, возможно, ошибся? – Даже если он не ошибся, это не имеет значения, – если его убил соответствующий человек. – Что вы имеете в виду, София? – Отвратительно так говорить. Но в конце концов лучше быть честной… – Она предупредила мои следующие слова. – Нет, Чарльз, я больше ничего не скажу. Наверное, я и так уже сказала слишком много. Но я твердо решила прийти и встретиться с тобой сегодня, чтобы заставить тебя понять. Мы ничего не можем планировать, пока все не выяснится. – По крайней мере, расскажи мне об этом. Она покачала головой. – Я не хочу. – Но… София… – Нет, Чарльз. Я не хочу, чтобы ты смотрел на нас под моим углом зрения. Мне хочется, чтобы ты увидел нас непредубежденным взглядом постороннего. – И как мне это сделать? Она смотрела на меня, и ее сверкающие голубые глаза странно светились. – Ты все узнаешь от своего отца. В Каире я рассказал Софии, что мой отец – помощник комиссара Скотленд-Ярда. Он до сих пор занимал эту должность. Услышав ее слова, я почувствовал, как на меня опускается холодная тяжесть. – Все так плохо? – Думаю, да… Ты видишь того человека, сидящего в полном одиночестве за столиком у двери? Довольно приятный на вид, невозмутимый, похож на бывшего военного… – Да. – Он был на платформе в Суинли Дин сегодня вечером, когда я садилась на поезд. – Ты хочешь сказать, что он проследил за тобой до этого места? – Да. Я думаю, мы все – как это говорят? – находимся под наблюдением. Они почти намекали, что всем нам лучше не покидать дом. Но я твердо решила повидать тебя. – Она вызывающе вздернула свой маленький квадратный подбородок. – Я вылезла из окна спальни и спустилась по водосточной трубе. – Дорогая!.. – Но полицейские работают очень эффективно. И конечно, была еще та телеграмма, которую я послала тебе. Ну, не важно, мы здесь, вместе… Однако с этого момента нам обоим придется действовать в одиночку. Она помолчала, потом прибавила: – К сожалению, нет сомнений, что мы любим друг друга. – Никаких сомнений, – подтвердил я. – И не говори, что это «к сожалению». Мы с тобой пережили мировую войну, мы много раз спасались от смерти, и я не понимаю, почему внезапная смерть одного старика… кстати, сколько ему было лет? – Восемьдесят семь. – Конечно. Это было в «Таймс». Если ты спросишь меня об этом, я отвечу: он просто умер от старости, и любой уважающий себя врач признал бы этот факт. – Если бы ты знал моего дедушку, – сказала София, – то удивился бы, как он мог вообще умереть, от чего угодно! Глава 3 Я всегда интересовался работой отца в полиции, но ничто не предвещало наступление того момента, когда у меня появится к ней непосредственный и личный интерес. Я еще не виделся со стариком. Его не было дома, когда я приехал, а потом, приняв ванну, побрившись и переодевшись, отбыл на свидание с Софией. Однако когда я вернулся домой, Гловер сообщил мне, что отец у себя в кабинете. Он сидел за письменным столом и хмуро перебирал многочисленные бумаги. Когда я вошел, он вскочил. – Чарльз! Ну-ну, давно же мы не виделись. Наша встреча после пяти лет войны разочаровала бы француза. В действительности же она сопровождалась всеми эмоциями воссоединения. Мы со стариком очень любили друг друга и очень хорошо друг друга понимали. – У меня тут есть немного виски, – сказал он. – Скажешь, когда хватит. Прости, что меня не было дома, когда ты добрался сюда. Работы по горло. Как раз сейчас появилось чертовски сложное дело. Я откинулся на спинку, закурил сигарету и спросил. – Аристид Леонидис? Его брови быстро сошлись над переносицей. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Голос его был вежливым, но стальным. – Почему ты это сказал, Чарльз? – Значит, я прав? – Откуда ты об этом знаешь? – Получил информацию. Старик ждал. – Я получил информацию, – объяснил я, – из первых рук. – Брось, Чарльз, говори. – Тебе это может не понравиться, – сказал я. – Я познакомился с Софией Леонидис в Каире. Я полюбил ее и собираюсь жениться на ней. Сегодня вечером я с ней встретился. Мы вместе поужинали. – Поужинали? В Лондоне? Интересно, как ей это удалось! Членов семьи просили – очень вежливо – никуда не выходить. – Совершенно верно. Она спустилась по водосточной трубе из окна ванной комнаты. Губы старика на мгновение дрогнули в улыбке. – По-видимому, – заметил он, – она весьма находчивая юная леди. – Но твои полицейские сработали очень эффективно, – сказал я. – Приятный тип военной наружности проследил за ней до ресторана Марио. Я буду фигурировать в докладе, который ты получишь. Пять футов одиннадцать дюймов, каштановые волосы, карие глаза, темно-синий костюм в узкую полоску и так далее. Старик пристально посмотрел на меня. – Это серьезно? – Да, – ответил я. – Серьезно, папа. На минуту воцарилась тишина. – Ты против? – спросил я. – Я бы не был против – неделю назад. Это почтенная, богатая семья, у девушки будут деньги… И я знаю тебя: ты не из тех, кто легко теряет голову. Собственно говоря… – Да, папа? – Все может быть в порядке, если… – Если что? – Если это сделал соответствующий человек. Вот уже второй раз за этот вечер я слышал эту фразу. И заинтересовался. – А кто именно этот соответствующий человек? Старик бросил на меня проницательный взгляд. – Что ты обо всем этом знаешь? – Ничего. – Ничего? – удивился он. – Разве девушка тебе не рассказала? – Нет. Она сказала, что предпочитает, чтобы я увидел все это с точки зрения постороннего. – Интересно, почему? – Разве это не очевидно? – Нет, Чарльз. Я так не думаю. Старик прошелся по комнате, хмуря брови. Он курил сигару, и она уже потухла. Это мне показало, как встревожен отец. – Что ты знаешь об этом семействе? – резко спросил он меня. – Все, черт возьми! Я знаю, что она состоит из того дедушки, множества его сыновей, внуков, внучек и родственников со стороны их жен и мужей. Я не очень-то понял их родственные связи. – Я помолчал, потом прибавил: – Лучше введи меня в курс дела, папа. – Да. – Он сел. – Ладно, я начну с самого начала, с Аристида Леонидиса. Он приехал в Англию, когда ему было двадцать четыре года. – Грек из Смирны. – Тебе это известно? – Да, но больше почти ничего. Открылась дверь, вошел Гловер и доложил, что пришел старший инспектор Тавернер. – Он ведет это дело, – сказал отец. – Надо его пригласить. Он проводил проверку членов семьи и знает о них больше меня. Я спросил, вызвали ли местные полицейские людей из Скотленд-Ярда. – Это в нашей юрисдикции. Суинли Дин входит в состав Большого Лондона. Я кивнул, и в комнату вошел старший инспектор. Я знал Тавернера много лет. Он тепло поздоровался со мной и поздравил с благополучным возвращением. – Я ввожу Чарльза в курс дела, – сказал старик. – Поправьте меня, если я ошибусь, Тавернер. Леонидис приехал в Лондон в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году. Он открыл небольшой ресторанчик в Сохо, который стал приносить доход. Потом открыл еще один. Вскоре их у него было уже семь или восемь. Все они приносили хорошую прибыль. – Он никогда не допускал ошибок в том, чем занимался, – вставил старший инспектор. – У него талант от природы, – сказал отец. – В конце концов он завладел большей частью известных ресторанов в Лондоне. Затем организовал крупную компанию по обслуживанию банкетов на дому. – У него также было много других предприятий, – сказал Тавернер. – Торговля подержанной одеждой, дешевые ювелирные магазины… много всего. Разумеется, – задумчиво прибавил он, – он всегда был ловкачом. – Вы хотите сказать, что он был мошенником? – спросил я. – Нет, я не это имел в виду. Ловчил – да, но не жульничал. Никогда не нарушал законы. Но он был из тех людей, которые придумывают всевозможные способы, как обойти закон. Таким способом он сорвал большой куш и в этой, последней войне, хотя и был уже старым. Ни одно его дело не было нелегальным, но как только он брался за него, приходилось принимать новый закон, если вы меня понимаете. Однако к этому времени он уже переходил к следующему делу. – Он выглядит не слишком привлекательным персонажем, – заметил я. – Как ни странно, он был привлекательным. Личность, знаете ли. И это чувствовалось. На вид ничего особенного – просто уродливый человечек, похожий на гнома, но магнетически притягательный, его всегда любили женщины. – Он заключил потрясающе удачный брак, – сказал отец. – Женился на дочери деревенского помещика, представителя земельной аристократии. Я удивленно поднял брови: – Деньги? Старик покачал головой. – Нет, это был брак по любви. Она познакомилась с ним, договариваясь насчет обслуживания свадьбы подруги, и влюбилась в него. Ее родители встали на дыбы, но она твердо решила его заполучить. Говорю вам, у этого человека было обаяние; нечто экзотичное и динамичное, что ей нравилось. Ей было смертельно скучно в своем кругу. – И брак был счастливым? – Он был счастливым, как ни странно. Конечно, их друзья между собой не общались (то было время, когда деньги еще не смели классовые различия), но их это, по-видимому, не волновало. Они обходились без друзей. Он построил довольно нелепый дом в Суинли Дине, и они жили там и родили восемь детей. – Вот уж воистину семейная хроника. – Старый Леонидис проявил мудрость, выбрав Суинли Дин. Тогда этот район только начинал входить в моду. Второе и третье поля для гольфа еще не были построены. Там обитали «старожилы», страстно влюбленные в свои садики, которым нравилась миссис Леонидис, и богачи из Сити, которые хотели подружиться с мистером Леонидисом, так что супружеская пара имела возможность выбирать своих знакомых. Они были совершенно счастливы, мне кажется, пока она не умерла от пневмонии в тысяча девятьсот пятом году. – И оставила его с восемью детьми? – Один ребенок умер в младенчестве. Двое из его сыновей погибли на войне. Одна дочь вышла замуж, уехала в Австралию и там умерла. Незамужняя дочь погибла в автомобильной аварии. Другая умерла год или два назад. В живых остались двое: старший сын, Роджер, женатый, но бездетный, и Филипп, женатый на известной актрисе; у последнего трое детей – твоя София, Юстас и Джозефина. – И все они живут в… как их там – «Трех фронтонах»? – Да. Дом Роджера Леонидиса разбомбили в начале войны. Филипп с семьей жили с отцом с тридцать седьмого года. И есть престарелая тетушка, мисс де Хевиленд, сестра первой миссис Леонидис. Очевидно, она всегда ненавидела своего зятя, но когда умерла ее сестра, сочла своим долгом принять его предложение переселиться к нему и воспитывать детей. – Мисс де Хевиленд ревностно исполняет свои обязанности, – вставил старший инспектор. – Но она не из тех, кто меняет свое мнение о людях. Она никогда не одобряла Леонидиса и его методы… – Ну, – сказал я, – похоже, это хорошая, большая семья. И кто, по-вашему мнению, его убил? Тавернер покачал головой. – Слишком рано, – сказал он, – слишком рано об этом говорить. – Бросьте, Тавернер, – возразил я. – Держу пари, вы считаете, что вам уже известно, кто это сделал. Мы же не в суде. – Не в суде, – мрачно согласился старший инспектор. – И возможно, до суда это дело никогда не дойдет. – Вы хотите сказать, что его, может быть, не убили? – О, его убили, это точно. Отравили. Но вы же знаете, каковы эти дела об отравлении. Очень сложно добыть улики. Очень сложно. Все может указывать в одном направлении, а на самом деле… – Это я и хочу выяснить. У вас в голове все это уже выстроено, не так ли? – Версия очень вероятная. Все кажется очевидным. Идеальный план. Но я не знаю, не уверен… Очень сложное дело. Я умоляюще посмотрел на старика. Тот медленно произнес: – В деле об убийстве, как тебе известно, Чарльз, очевидное обычно является истинным. Старый Леонидис снова женился, десять лет назад. – Когда ему было семьдесят семь лет? – Да, он женился на молодой женщине двадцати четырех лет. Я присвистнул. – Что за молодая женщина? – Молодушка из кафе. Абсолютно респектабельная, хорошенькая, несколько анемичная и апатичная. – И она является самой большой вероятностью? – Я спрашиваю у вас, сэр, – сказал Тавернер. – Ей сейчас всего тридцать четыре года, а это опасный возраст. Она любит спокойную жизнь. А в доме живет молодой человек, учитель внуков. Он не воевал по причине слабого сердца или чего-то подобного. Они стали большими друзьями. Я задумчиво смотрел на него. Несомненно, это была старая и знакомая история. Все перемешалось, как зачастую и бывает. А вторая миссис Леонидис, как подчеркнул мой отец, очень респектабельная женщина. Во имя респектабельности совершалось много убийств. – Что это было? – спросил я. – Мышьяк? – Нет. Мы еще не получили отчет от лаборатории, но доктор считает, что это эзерин. – Несколько необычно, правда? Наверняка легко проследить, кто его купил. – Не в данном случае. Это его собственное лекарство. Глазные капли. – Леонидис страдал диабетом, – сказал отец. – Ему регулярно делали уколы инсулина. Инсулин выпускается в маленьких бутылочках с пробками из резины. Подкожной иглой протыкают резиновую пробку и набирают в шприц лекарство. Дальше я догадался. – И в бутылочке оказался не инсулин, а эзерин? – Вот именно. – А кто сделал ему этот укол? – спросил я. – Его жена. Теперь я понял, кого имела в виду София под «соответствующим человеком». – Семья в хороших отношениях со второй миссис Леонидис? – спросил я. – Нет. Насколько я понимаю, они почти не разговаривают. Все постепенно прояснялось. Тем не менее старший инспектор Тавернер явно был этим недоволен. – Что вам в этом не нравится? – спросил я его. – Если она это сделала, мистер Чарльз, ей было бы легко потом заменить эту бутылочку на настоящую. Собственно говоря, если она виновна, не могу себе представить, почему она не совершила подобной подмены. – Да, это действительно кажется странным. Там было много инсулина? – О, да – и полные бутылочки, и пустые. И если бы она это сделала, десять шансов против одного, что доктор этого не заметил бы. Нам очень мало известно о посмертных признаках отравления человека эзерином. Но, как бы то ни было, он делал проверку на инсулин (на тот случай, если доза была слишком большой, или что-нибудь в этом роде) и поэтому, конечно, быстро обнаружил, что это был не инсулин. – Создается впечатление, – задумчиво произнес я, – что миссис Леонидис или очень глупая, или, возможно, очень умная. – Вы хотите сказать… – Что она могла рассчитывать на то, что вы придете к такому выводу: никто не смог бы поступить так глупо, как поступила она. Какие еще варианты? Есть другие… подозреваемые? Старик тихо произнес: – Практически любой человек в доме мог это сделать. Там всегда имелся большой запас инсулина, по крайней мере на неделю. Одну из бутылочек могли подменить, зная, что она рано или поздно будет использована. – И любой человек в принципе имел к ним доступ? – Их не запирали. Хранили на специальной полке в медицинском шкафчике в ванной комнате на его части дома. Все в доме входили туда и выходили оттуда свободно. – Есть веский мотив? Отец вздохнул. – Мой дорогой Чарльз, Аристид Леонидис был чудовищно богат. Он давал хорошие деньги своей семье, это правда, но, возможно, кому-то захотелось иметь еще больше. – Но та, кому хотелось денег больше всех, должна стать теперь вдовой. А у ее молодого человека есть деньги? – Нет. Беден как церковная мышь. Что-то щелкнуло в моем мозгу. Я вспомнил цитату Софии из того детского стишка. Жил на свете человек, скрюченные ножки, И гулял он целый век по скрюченной дорожке. А за скрюченной рекой в скрюченном домишке Жили летом и зимой скрюченные мышки. И была у них одна скрюченная кошка И мурлыкала она, сидя у окошка[1 - Перевод К. Чуковского.]. – Какое она производит на вас впечатление, эта миссис Леонидис? – спросил я Тавернера. – Что вы о ней думаете? Он медленно сказал в ответ: – Трудно сказать, очень трудно. С ней не так-то легко. Она очень молчалива, поэтому неизвестно, о чем она думает. Но ей нравится спокойная жизнь, в этом я готов поклясться. Она напоминает мне кошку, знаете ли, – большую, ленивую, мурлыкающую… Я не имею ничего против кошек. Кошки хорошие… – Он вздохнул. – Что нам нужно, – это доказательства. Да, подумал я, нам всем нужны доказательства того, что миссис Леонидис отравила своего мужа. Софии они нужны, и мне тоже, и старшему инспектору Тавернеру. И тогда все будет прекрасно! Но София не была уверена в этом, и я не был уверен, и думаю, старший инспектор Тавернер тоже не был уверен. Глава 4 На следующий день я поехал в «Три фронтона» вместе с Тавернером. Я оказался в странном положении. Оно было, по крайней мере, довольно нетривиальным. Но и мой старик никогда не принадлежал к числу людей тривиальных. У меня была определенная репутация. Я уже работал в Специальной службе Скотленд-Ярда в первые дни войны. Этот случай, разумеется, был совершенно иным, но моя прежняя служба обеспечила мне, так сказать, определенный официальный статус. Отец сказал: – Если мы хотим расследовать это дело, нам надо получить неофициальную информацию. Нам надо знать все об обитателях дома. Надо узнать их изнутри, а не со стороны. И ты именно тот человек, который может добыть нам эту информацию. Мне это не понравилось. Я бросил окурок сигареты в камин и ответил: – Я – полицейский шпион? Так это выглядит? Я должен добыть неофициальную информацию у Софии, которую я люблю и которая любит меня и доверяет мне? По крайней мере, как мне кажется… Этот ответ вызвал у старика сильное раздражение. – Ради бога, не смотри на это так банально, – резко произнес он. – Для начала, ты ведь не веришь, что твоя юная особа убила своего дедушку? – Конечно, нет. Что за абсурдная идея! – Очень хорошо, мы тоже так не думаем. Она отсутствовала несколько лет, кроме того, всегда была с ним в очень теплых отношениях. У нее значительный доход, и дед, по моему мнению, был бы рад услышать о ее помолвке с тобой и, вероятно, выделил бы ей щедрое приданое. Мы ее не подозреваем. С чего бы нам ее подозревать? Но ты должен знать точно одно: если это дело не раскроется, девушка не выйдет за тебя замуж. На основании того, что ты мне рассказал, я в этом совершенно уверен. И еще имей в виду: такое преступление, вероятно, никогда не будет раскрыто. Мы можем почти не сомневаться в том, что его жена и ее молодой человек вступили в сговор и совершили преступление, но доказать это – совсем не то, что знать. Пока что нет даже дела, которое можно представить главному прокурору. И если мы не получим веских улик против вдовы, всегда будет оставаться тягостное сомнение. Ты это понимаешь? Да, я это понимал. Затем старик тихо произнес: – Почему бы не объяснить ей это? – Ты хочешь сказать – спросить Софию, могу ли я… Старик энергично закивал. – Да, да. Я не прошу тебя тайком пробраться туда, не объяснив девушке, что ты задумал. Посмотришь, что она на это скажет. Вот так и получилось, что на следующий день я приехал вместе со старшим инспектором Тавернером и сержантом Лэмом в Суинли Дин. Чуть дальше поля для гольфа мы свернули в проем, где, как я мог себе представить, до войны стояли внушительные ворота. Их уничтожил патриотизм – или безжалостная реквизиция. Мы двинулись по длинной, изогнутой подъездной дороге, обсаженной рододендронами, и выехали на посыпанную гравием площадку перед домом. Невероятно! Я удивился, почему этот дом назвали «Три фронтона». Правильнее было назвать его «Одиннадцать фронтонов»! Любопытно то, что он производил странное впечатление кривого, и мне казалось, я понял причину. В действительности он представлял собой нечто вроде коттеджа, только непропорционально разросшегося. Казалось, смотришь на деревенский дом через гигантское увеличительное стекло. Косые балки, ростверки, фронтоны – это был скрюченный домишко, выросший за ночь, подобно грибу. И все же я уловил идею. Так греческий ресторатор представлял себе английский дом. Это должен был быть дом англичанина, но размером с замок! Интересно, подумал я, что о нем думала первая миссис Леонидис. Полагаю, с ней не посоветовались, не показали планы дома. Он был, вероятнее всего, маленьким сюрпризом ее экзотичного мужа. Интересно, содрогнулась она или улыбнулась. Очевидно, она прожила здесь вполне счастливую жизнь. – Производит впечатление, правда? – спросил старший инспектор Тавернер. – Конечно, старый джентльмен многое пристроил к нему, превратив его в три отдельных дома, так сказать, с кухнями и всем прочим. Внутри же все тип-топ; он оборудован, как роскошный отель. София вышла из парадного входа. Она была без шляпки, одета в зеленую блузку и твидовую юбку. При виде меня она остановилась как вкопанная и воскликнула: – Ты?.. – София, – сказал я, – мне нужно с тобой поговорить. Куда мы можем пойти? На секунду мне показалось, что она собирается запротестовать, потом повернулась и сказала: – Сюда. Мы пересекли лужайку. Через поле для гольфа № 1 открывался красивый вид на сосновую рощу на холме, а за ней – на окутанную серым туманом сельскую местность. София повела меня в сад камней, теперь несколько запущенный, где стояла очень неудобная деревянная скамейка, и мы сели. – Ну? – произнесла она, ее голос звучал неприветливо. Я произнес свою речь – и выложил все. София слушала очень внимательно. На ее лице нельзя было прочесть, о чем она думает, но когда я наконец-то поставил последнюю точку, она вздохнула. Это был глубокий вздох. – Твой отец, – сказала она, – очень умный человек. – У старика есть свои достоинства. Лично я думаю, что это плохая идея. – О, нет, – перебила меня она, – совсем не плохая. Это единственное, что может как-то помочь. Твой отец, Чарльз, хорошо понимает, что происходит у меня в голове. Лучше, чем ты… – Она внезапно, почти с яростным отчаянием, стукнула сжатым кулаком по ладони другой руки. – Я должна узнать правду. Я должна знать. – Из-за нас? Но, дорогая моя… – Не только из-за нас, Чарльз. Я должна знать ради собственного душевного спокойствия. Понимаешь, вчера я не сказала тебе, но дело в том, что… я боюсь. – Боишься? – Да, боюсь, боюсь, боюсь… Полицейские считают, твой отец считает, ты считаешь, все считают, – что это сделала Бренда. – Вероятность… – О да, это вполне вероятно. Это возможно. Но когда я говорю: «Вероятно, это сделала Бренда», я хорошо понимаю, что нам просто хочется так думать. Потому что в действительности я так не думаю. – Ты так не думаешь? – медленно переспросил я. – Я не знаю. Ты услышал обо всем этом от посторонних, как я и хотела. Теперь я покажу тебе все изнутри. Просто я думаю, что Бренда – не такой человек, я это чувствую; она не такой человек, который когда-либо сделает то, что может навлечь на нее опасность. Она слишком о себе заботится. – А как насчет этого молодого человека? Лоренса Брауна? – Лоренс – совершеннейший кролик. У него не хватит смелости. – Интересно. – Да, мы ничего не знаем, правда? Я хочу сказать, что люди способны ужасно удивлять. Человек вбивает себе в голову представление о другом человеке, но иногда оно совершенно неверное. Не всегда, но иногда. Но все равно, Бренда… – София покачала головой. – Она всегда поступала в соответствии со своим характером. Она принадлежит к тому типу, который я называю «гаремным». Любит сидеть и поедать конфеты, носить красивую одежду и украшения, читать дешевые романы и ходить в кино. Странно это говорить, если вспомнить, что дедушке было восемьдесят семь лет, но она была в восторге от него. Он обладал силой, знаешь ли. Могу себе представить, что он умел заставить женщину почувствовать себя… королевой, наложницей султана! Я думаю, и всегда так думала, что дедушка заставлял Бренду почувствовать себя волнующей, романтичной личностью. Он всю жизнь очень умно вел себя с женщинами, а это в некотором роде искусство; такое не растеряешь, каким бы старым ты ни был. Я на время ушел от проблемы Бренды и вернулся к фразе Софии, которая меня встревожила. – Почему ты сказала, что боишься? София слегка вздрогнула и сжала руки. – Потому что это правда, – тихо ответила она. – Мне очень важно, Чарльз, заставить тебя понять это. Понимаешь, мы очень странная семья… В нас много жестокости, различных типов жестокости. Вот что так тревожит. Различных типов. Должно быть, она увидела непонимание на моем лице и очень энергично продолжила: – Я постараюсь объяснить, что имею в виду. Дедушка, например… Один раз, когда он рассказывал нам о своем детстве в Смирне, то упомянул – довольно небрежно, – что заколол двух человек. Там была какая-то стычка, кто-то нанес непростительное оскорбление, я не знаю, но он считал свой поступок совершенно естественным. Дедушка практически забыл об этом. Но почему-то слышать, как он мимоходом упомянул об этом, было так странно здесь, в Англии… Я кивнул. – Это один тип жестокости, – продолжала София. – А потом была еще моя бабушка. Я ее едва помню, но много слышала о ней. Думаю, она могла быть жестокой, и причина ее жестокости – отсутствие какого-либо воображения. Все эти предки, которые охотились на лис, и старые генералы, призывающие: «Стреляйте в них»… Они так праведны и высокомерны, и ничуть не боятся брать на себя ответственность в вопросах жизни и смерти. – Не слишком ли это далеко идущие выводы? – Да, наверное, но я всегда очень боюсь людей такого типа. Они добродетельные, но безжалостные. И еще моя собственная мать – она актриса, она милая, но у нее начисто отсутствует чувство меры. Она относится к тем подсознательным эгоистам, которые рассматривают события только с точки зрения того, как те влияют на них. Иногда это очень пугает, знаешь ли. И есть еще Клеменси, жена дяди Роджера. Она – ученая, занимается какими-то очень важными исследованиями. Тоже жестокая, такой хладнокровной и равнодушной жестокостью… Дядя Роджер – полная ее противоположность, он самый добрый и милый человек на свете, но у него ужасный темперамент. Кровь его быстро закипает, и тогда он едва понимает, что делает. И потом еще отец… София надолго замолчала. – Отец, – медленно продолжала она, – контролирует себя даже слишком хорошо. Никогда не знаешь, о чем он думает. Он никогда не проявляет никаких эмоций. Вероятно, это нечто вроде подсознательной самозащиты от взрывов эмоций моей матери, но иногда меня это немного тревожит. – Моя дорогая, – сказал я, – ты сама себя заводишь без нужды. В конце концов дойдет до того, что все способны на убийство. – Наверное, это правда. Даже я. – Только не ты! – О, да, Чарльз, ты не можешь сделать для меня исключение. Наверное, я могла бы убить человека… – Она помолчала пару секунд, потом прибавила: – Но в таком случае я бы сделала это ради чего-то действительно стоящего. Тут я рассмеялся. Не смог сдержаться. И София улыбнулась. – Наверное, я глупая, – сказала она, – но мы должны узнать правду о смерти дедушки. Мы должны это сделать. Если бы только это была Бренда… Мне вдруг стало очень жаль Бренду Леонидис. Глава 5 По дорожке к нам быстро приближалась высокая фигура. На ней была потрепанная старая фетровая шляпа, бесформенная юбка и довольно громоздкая вязаная кофта. – Тетя Эдит, – сказала София. Фигура раз или два останавливалась, наклонялась к цветочным клумбам, потом снова двигалась к нам. Я поднялся со скамейки. – Это Чарльз Хейворд, тетя Эдит. Моя тетя, мисс де Хевиленд. Эдит де Хевиленд было лет семьдесят. У нее была копна растрепанных седых волос на голове, обветренное лицо и проницательный, пронизывающий взгляд. – Здравствуйте, – поздоровалась она. – Я о вас слышала. Вернулись с Востока. Как поживает ваш отец? Очень удивленный, я ответил, что он живет хорошо. – Знала его еще ребенком, – сообщила мисс де Хевиленд. – И его мать знала очень хорошо. Вы очень на нее похожи. Вы приехали нам помочь – или наоборот? – Надеюсь, помочь, – ответил я очень смущенно. Она кивнула. – Нам не помешала бы помощь. Дом кишит полицейскими. Смотрят на тебя из всех углов… Некоторые типы мне не нравятся. Мальчик, который ходил в приличную школу, не должен работать полицейским. Недавно видела сына Мойры Кинаул, который регулировал движение у Марбл-Арч. Просто не знаешь, на каком ты свете!.. – Она повернулась к Софии. – Тебя ищет нянюшка. Насчет рыбы. – Черт возьми! – сказала та. – Сейчас пойду и позвоню лавочнику. Она быстро зашагала к дому. Мисс де Хевиленд повернулась и медленно пошла в том же направлении. Я зашагал рядом с ней. – Не знаю, что бы мы делали без нянюшек, – сказала мисс де Хевиленд. – Почти у всех есть старая нянюшка. Они приходят, стирают, гладят и готовят, делают работу по дому. Верные нянюшки… Эту я сама выбрала, много лет назад. Она остановилась и яростно выдернула из земли какое-то вьющееся растение, опутавшее цветок. – Отвратительное растение, этот вьюнок! Самое худшее из всех! Оплетает, душит, и выдернуть его до конца невозможно – его корни расползаются под землей. Мисс де Хевиленд яростно растоптала пучок зелени каблуком и произнесла, глядя в сторону дома: – Это неприятное дело, Чарльз Хейворд. Что думает о нем полиция? Наверное, я не должна задавать вам этот вопрос. Странно думать, что Аристида отравили. Кстати, странно даже думать, что он мертв. Мне он никогда не нравился, никогда! Но я не могу привыкнуть к мысли, что он мертв… Дом теперь кажется таким… пустым. Я ничего не ответил. Несмотря на манеру говорить отрывистыми фразами, Эдит де Хевиленд, по-видимому, была настроена пуститься в воспоминания. – Сегодня утром я думала… Я прожила здесь долгое время, больше сорока лет. Приехала сюда, когда умерла моя сестра. Он меня об этом попросил. Семеро детей, и младшему был всего один год… Я ведь не могла их бросить, чтобы их воспитывал какой-то там итальяшка, правда? Невозможный брак, разумеется. Я всегда считала, что Марсию, должно быть… ну… околдовали. Уродливый простолюдин, коротышка-иностранец! Он дал мне полную свободу, нужно признать. Няни, гувернантки, школа… И правильная, здоровая детская еда – не те экзотические пряные блюда из риса, которые ел он сам. – И вы здесь живете с тех самых пор? – пробормотал я. – Да. В этом есть нечто странное… Я могла бы уехать, наверное, когда дети выросли и завели свои семьи… Наверное, я увлеклась садом. И потом, был еще Филипп. Если мужчина женится на актрисе, он не может рассчитывать на какую-то семейную жизнь. Не знаю, зачем актрисы рожают детей. Как только появляется младенец, они уезжают в Эдинбург, играть в репертуарном театре, или куда-нибудь еще, как можно дальше. Филипп поступил разумно, он переехал сюда вместе со своими книгами. – Чем занимается Филипп Леонидис? – Пишет книги. Не понимаю, зачем. Никто не хочет их читать. Все они о туманных исторических событиях. Вы ведь никогда не слышали об этих книгах, правда? Я признался, что не слышал. – Слишком много денег, вот что ему мешало, – сказала мисс де Хевиленд. – Большинству людей приходится бросать оригинальничать и начинать зарабатывать себе на жизнь. – Разве книги не приносят денег? – Конечно, нет. Говорят, он крупный авторитет по определенным периодам истории и тому подобному. Но ему не нужно зарабатывать на своих книгах: Аристид выделил ему около ста тысяч фунтов – это просто фантастическая сумма! Чтобы не пришлось платить налог на наследство, Аристид обеспечил им всем финансовую независимость. Роджер управляет компанией «Ассошиэйтед кейтеринг», София получает очень приличное содержание. Деньги для внуков лежат в специальном фонде. – Значит, никто не выигрывает от его смерти? Она бросила на меня странный взгляд. – Напротив, все выигрывают. Они получат еще больше денег. Но, вероятно, они могли бы и так их получить, если бы попросили его. – У вас есть какие-то подозрения насчет того, кто отравил его, мисс де Хевиленд? Она ответила в своем духе: – Нет, никаких. Это меня очень огорчило. Неприятно думать, что по дому бродит какой-то Борджиа. Полагаю, полицейские сосредоточатся на бедняжке Бренде. – Вы считаете, они будут не правы? – Я просто не знаю. Бренда всегда казалась мне на удивление глупой и заурядной женщиной, довольно обыкновенной. Не так я представляю себе отравительницу. Но все же, в конце концов, если женщина двадцати четырех лет выходит замуж за мужчину под восемьдесят, то совершенно очевидно, что она делает это ради денег. При нормальном развитии событий Бренда могла бы ожидать, что довольно скоро станет богатой вдовой. Но Аристид был исключительно крепким стариком. Его диабет не становился хуже. Казалось, что он проживет до ста лет. Наверное, она устала ждать… – В таком случае… – начал я и осекся. – В таком случае, – резко произнесла миссис де Хевиленд, – все будет более или менее в порядке. Конечно, шум в прессе будет досаждать. Но в конце концов она не член семьи. – Других идей у вас нет? – спросил я. – Какие же другие идеи у меня могут быть? Я сомневался. У меня имелось подозрение, что под этой потрепанной фетровой шляпой происходит нечто такое, о чем я не знаю. За этой бойкой, почти бессвязной манерой разговора, подумал я, кроется работа очень проницательного ума. Всего на мгновение я усомнился, не сама ли мисс де Хевиленд отравила Аристида Леонидиса. Эта идея не казалась такой уж невероятной. В моей памяти осталась сцена, как она каблуком втаптывала в землю вьюнок с таким мстительным старанием… Я вспомнил слово, которое употребила София. Жестокость. Я бросил искоса взгляд на Эдит де Хевиленд. При наличии достаточных, веских оснований… Но какие основания показались бы Эдит де Хевиленд достаточными и вескими? Чтобы ответить на этот вопрос, мне следовало узнать ее лучше. Глава 6 Входная дверь была открыта. Мы прошли в удивительно просторную прихожую. Обставлена она была сдержанно – до блеска отполированный темный дуб и блестящая медь. В глубине, где обычно бывает лестница, находилась стена, отделанная белыми панелями, а в ней – дверь. – Часть дома моего зятя, – объяснила мисс де Хевиленд. – Первый этаж принадлежит Филиппу и Магде. Мы прошли через левую дверь в большую гостиную. Ее стены были обшиты светло-голубыми панелями, мебель обита плотной парчой, а на всех столах и на стенах – фотографии и картины, изображающие актеров, танцоров и сцены из спектаклей. Над камином висели балерины Дега. Гостиная утопала в цветах, стояли огромные вазы с коричневыми хризантемами и гвоздиками. – Я полагаю, вы хотите повидать Филиппа? – спросила мисс де Хевиленд. Хотел ли я повидать Филиппа? Я понятия не имел. Мне хотелось повидать Софию – это я уже сделал. Она с энтузиазмом поддержала план старика, но теперь удалилась со сцены и находилась, предположительно, где-то в доме – звонила по телефону насчет рыбы, не дав мне никаких указаний, как действовать дальше. Должен ли я познакомиться с Филиппом Леонидисом в качестве молодого человека, желающего жениться на его дочери, или в качестве друга дома, который случайно заехал повидаться (вот уж выбрал подходящий момент!), или в качестве помощника полиции? Мисс де Хевиленд не дала мне времени обдумать ответ на свой вопрос. В действительности это был и не вопрос вовсе, а скорее утверждение. Эдит, как я убедился, была более склонна к утверждениям, чем к вопросам. – Мы пойдем в библиотеку, – заявила она. Она повела меня из гостиной по коридору, потом в другую дверь. Это была большая комната, полная книг. Они не умещались в книжных шкафах, доходящих до потолка, и лежали на стульях, столах и даже на полу. И все же ощущения беспорядка не возникало. В комнате стоял холод. В ней не было запахов, которые я подсознательно ожидал. Пахло же затхлостью старых книг и чуточку пчелиным воском. Через несколько мгновений я понял, чего мне недостает. Запаха табака. Филипп Леонидис не курил. Он встал из-за своего стола, когда мы вошли: высокий мужчина, немолодой, лет около пятидесяти, удивительно красивый. Все так подчеркивали уродливость Аристида Леонидиса, что я почему-то ожидал, что его сын тоже будет уродлив. Я никак не был готов увидеть такие совершенные черты лица: прямой нос, безупречную линию подбородка, светлые волосы, тронутые сединой, зачесанные назад от красиво вылепленного лба. – Это Чарльз Хейворд, Филипп, – произнесла Эдит де Хевиленд. – А, здравствуйте. Я не мог определить, слышал ли он когда-нибудь обо мне. Рука, поданная им, была холодной. На лице не отразилось любопытства. Это заставило меня занервничать. Он стоял передо мной терпеливо и равнодушно. – Где эти ужасные полицейские? – требовательно спросила мисс де Хевиленд. – Они здесь уже были? – Я полагаю, старший инспектор… – он опустил глаза на лежащую на столе визитку, – э-э, Тавернер скоро придет поговорить со мной. – Где он сейчас? – Понятия не имею, тетя Эдит. Наверху, наверное. – У Бренды? – Я не знаю, правда. Глядя на Филиппа Леонидиса, невозможно было представить себе, чтобы где-то поблизости от него могло совершиться убийство. – Магда уже встала? – Не знаю. Обычно она встает не раньше одиннадцати. – На нее это похоже, – заметила Эдит де Хевиленд. Послышался чей-то высокий голос, произносящий слова скороговоркой; он быстро приближался. Очевидно, голос принадлежал миссис Филипп Леонидис. Дверь у меня за спиной распахнулась, и вошла женщина. Не знаю, как ей удалось создать такое впечатление, будто вошли три женщины, а не одна. Миссис Леонидис курила сигарету в длинном мундштуке и была одета в неглиже из персикового атласа, полы которого она придерживала одной рукой. Волосы тициановского рыжего цвета каскадом ниспадали на спину. Ее лицо почти шокировало наготой, которая свойственна современным женщинам, когда на них совсем нет макияжа. Глаза у нее были голубые и огромные; она быстро говорила хриплым, довольно приятным голосом с очень четкой дикцией. – Дорогой, я этого не вынесу, просто не вынесу, подумай только о статьях в печати, их пока еще нет в газетах, но, разумеется, они появятся; и я просто не могу решить, что мне надеть на дознание, что-нибудь очень неяркое, только не черное, может быть, темно-лиловое; и у меня не осталось ни одного купона, я потеряла адрес того ужасного человека, который мне их продает, знаешь, тот гараж, где-то возле Шафтсбери-авеню; а если я поеду туда на машине, полицейские проследят за мной, и они могут задать мне очень неприятные вопросы, правда? Я хочу спросить, что можно сказать? Как ты спокоен, Филипп! Как ты можешь быть таким спокойным? Разве ты не понимаешь, что теперь мы можем уехать из этого кошмарного дома? Свобода, свобода!.. О, какая я неблагодарная, наш бедный милый старикан, конечно, мы бы никогда его не бросили, пока он был жив. Он нас действительно обожал, правда, несмотря на то что та женщина наверху старалась нас поссорить. Я совершенно уверена, что если бы мы уехали и оставили его ей, он лишил бы нас всего. Ужасное существо! В конце концов бедному старичку уже перевалило за девяносто, и никакая любовь к семье не могла бы устоять против ужасной женщины, которая была с ним. Знаешь, Филипп, я и правда считаю, что это была бы прекрасная возможность поставить пьесу об Эдит Томпсон. Это убийство сделало бы нам хорошую предварительную рекламу. Бильденштейн сказал, что смог бы заполучить лучших актеров, эта скучная пьеса в стихах о шахтерах вот-вот сойдет со сцены, это чудесная роль, чудесная. Я знаю, говорят, что я должна всегда играть в комедиях, из-за моего носа. Но знаешь, в «Эдит Томпсон» можно увидеть много комичного, мне кажется, автор этого не понял, комедия всегда увеличивает напряжение. Я точно знаю, как бы я это сыграла – заурядная, глупая, притворщица до последней минуты, а потом… Она выбросила вперед одну руку, сигарета выпала из мундштука на полированную крышку стола Филиппа из красного дерева, оставив на ней ожог. Он невозмутимо взял ее и бросил в корзину для бумаг. – А потом, – прошептала Магда Леонидис, внезапно широко раскрыв глаза, лицо ее застыло, – просто ужас… Выражение ужаса продержалось на ее лице около двадцати секунд, потом лицо расслабилось, сморщилось, как у обиженного ребенка, готового расплакаться. Внезапно все эмоции исчезли, словно стертые губкой, она повернулась ко мне и спросила деловитым тоном: – Как вы думаете, ведь так надо играть Эдит Томпсон? Я ответил, что, по-моему, именно так и следует играть Эдит Томпсон. В тот момент я весьма смутно помнил, кто это такая, но мне очень хотелось произвести хорошее впечатление на мать Софии при первом знакомстве. – Она очень похожа на Бренду, правда? – спросила Магда. – Знаете, я об этом никогда не думала. Это очень интересно. Следует ли мне указать на это старшему инспектору? Мужчина за письменным столом еле заметно нахмурился. – Тебе нет никакой необходимости, Магда, – сказал он, – вообще с ним встречаться. Я могу рассказать ему все, что он пожелает узнать. – Не встречаться с ним? – Она повысила голос. – Но я непременно должна его увидеть! Дорогой, дорогой, у тебя совершенно нет воображения! Ты не понимаешь важности деталей. Он захочет точно знать, как и когда все произошло, все эти мелочи, которые мы заметили и которые в то время нас удивили… – Мама, – сказала София, появляясь из распахнутой двери, – ты не должна выкладывать старшему инспектору всю эту кучу лжи. – София, дорогая… – Я знаю, драгоценная, что ты уже все подготовила и готова сыграть самую красивую роль. Но ты все понимаешь неправильно. Совершенно неправильно. – Чепуха. Ты не знаешь… – Я знаю. Тебе следует играть это совершенно иначе, дорогая. Быть подавленной, неразговорчивой, утаивать все, что можно, осторожничать, чтобы не навредить семье. Лицо Магды Леонидис стало озадаченно-наивным, как у ребенка. – Дорогая, – сказала она, – ты действительно думаешь… – Да, думаю. Сыграй это. Вот я о чем. Слабая, довольная улыбка появилась на лице матери, а София прибавила: – Я сварила тебе шоколад. Он в гостиной. – О, хорошо, умираю с голоду. – Она задержалась в дверном проеме и сказала, обращаясь то ли ко мне, то ли к книжной полке у меня за спиной: – Вы не знаете, как чудесно иметь дочь! И после этой заключительной реплики миссис Леонидис вышла. – Одному Богу известно, что она наговорит полицейским! – сказала мисс де Хевиленд. – С ней все будет в порядке, – ответила София. – Она может сказать все что угодно. – Не волнуйся, – заверила ее София. – Она будет играть так, как укажет режиссер. А режиссер – это я! Она вышла вслед за матерью, потом оглянулась и сообщила: – К тебе пришел старший инспектор Тавернер, отец. Ты не возражаешь, если Чарльз останется здесь? Мне показалось, что на лице Филиппа Леонидиса отразилось легкое недоумение. Еще бы! Но его привычка ничем не интересоваться сыграла мне на руку. Он пробормотал неуверенно: – О, разумеется, разумеется. Вошел старший инспектор Тавернер – солидный, надежный – быстрой деловитой походкой, которая почему-то успокаивала. «Просто маленькая неприятность, – казалось, говорил его вид, – а потом мы покинем этот дом навсегда, и сам я буду очень этому рад; мы не хотим здесь задерживаться, могу вас заверить…» Не знаю, как ему это удалось – не говоря ни слова, только придвинув стул к письменному столу, – создать такое впечатление, но у него это получилось. Я скромно сел в сторонке. – Я вас слушаю, старший инспектор, – произнес Филипп. – Я вам не нужна, старший инспектор? – резко спросила Эдит. – В данный момент – нет, мисс де Хевиленд. Позже я хотел бы немного побеседовать с вами. – Конечно. Я буду наверху. Она вышла и прикрыла за собой дверь. – Я вас слушаю, старший инспектор, – повторил Филипп. – Я знаю, что вы очень заняты, и не хочу надолго отрывать вас от дел. Но могу сообщить вам конфиденциально, что наши подозрения подтвердились. Ваш отец умер неестественной смертью. Его смерть наступила в результате большой дозы физостигмина, больше известного как эзерин. Филипп склонил голову. Он не выразил никаких видимых эмоций. – Я не знаю, говорит ли это вам о чем-то, – продолжал Тавернер. – О чем это должно мне говорить? Моя точка зрения – что отец, должно быть, сам случайно ввел себе яд. – Вы действительно так думаете, мистер Леонидис? – Да, мне это представляется вполне возможным. Ему было около девяноста лет, не забудьте, и зрение его стало очень слабым. – Поэтому он перелил содержимое из бутылочки с глазными каплями в бутылочку с инсулином… Вам это действительно представляется вероятным, мистер Леонидис? Филипп не ответил. Его лицо стало еще более бесстрастным. Тавернер продолжал: – Мы нашли бутылочку от глазных капель, пустую, в мусорной корзине, на ней нет никаких отпечатков. Это само по себе любопытно. Обычно там должны были остаться отпечатки пальцев. Наверняка отпечатки вашего отца, возможно, его жены, или же лакея… Филипп Леонидис поднял глаза. – Как насчет лакея? – спросил он. – Как насчет Джонсона? – Вы предполагаете, что возможным преступником был Джонсон? Несомненно, у него была возможность. Но когда мы доходим до мотива, тут дело другое. Обычно ваш отец выплачивал ему ежегодную премию, и каждый год эта премия увеличивалась. Ваш отец ясно дал ему понять, что это вместо той суммы, которую он мог бы оставить ему по завещанию. Сейчас эта премия, после семи лет службы, достигла очень значительной ежегодной суммы, и продолжает расти. Очевидно, в интересах Джонсона было, чтобы ваш отец прожил как можно дольше. Более того, они отлично ладили, да и рекомендации от прежних хозяев безупречны: он очень умелый и преданный камердинер. – Тавернер помолчал. – Мы не подозреваем Джонсона. – Понимаю, – без всякого выражения произнес Филипп. – А теперь, мистер Леонидис, может быть, вы расскажете мне подробно о ваших собственных передвижениях в день смерти вашего отца? – Разумеется, старший инспектор. Я был здесь, в этой комнате, весь тот день – за исключением трапез, конечно. – Вы видели вашего отца? – Я поздоровался с ним после завтрака, как делал обычно. – Вы были с ним наедине? – Моя… э… мачеха находилась в комнате. – Он выглядел так же, как обычно? С легким намеком на иронию Филипп ответил: – Не было заметно никаких признаков, что его убьют в тот день. – Часть дома вашего отца полностью отделена от этой? – Да, в нее можно попасть только через дверь в холле. – Эту дверь запирают? – Нет. – Никогда? – Я не помню таких случаев. – Любой может свободно переходить из той части дома в эту? – Конечно. Они отделены друг от друга только ради удобства домашнего хозяйства. – Как вы узнали о смерти отца? – Мой брат Роджер, который занимает западное крыло этажом выше, прибежал вниз и сказал, что у отца внезапный приступ. Ему трудно дышать, и он выглядит очень больным. – Что вы сделали? – Я позвонил доктору, о чем, кажется, никто не подумал. Доктора не оказалось дома, но я передал, чтобы он приехал как можно скорее. Потом пошел наверх. – А потом? – Моему отцу явно было очень плохо. Он умер до прихода доктора. – В голосе Филиппа не было никаких чувств. Это была простая констатация факта. – Где находились остальные члены вашей семьи? – Жена была в Лондоне. Она вернулась вскоре после этого. София, по-моему, тоже отсутствовала. Двое моих младших, Юстас и Джозефина, были дома. – Надеюсь, вы не поймете меня превратно, мистер Леонидис, если я спрошу вас, как повлияет смерть вашего отца на ваше финансовое положение. – Я ценю то, что вы хотите знать все факты. Мой отец дал нам финансовую независимость много лет назад. Моего брата он сделал президентом и главным акционером фирмы «Ассошиэйтед кейтеринг», самой крупной своей компании, и полностью передал в его руки управление ею. Мне он вручил эквивалентную сумму, как он считал – думаю, она составляет сто пятьдесят тысяч фунтов в различных акциях и ценных бумагах, – чтобы я использовал этот капитал, как пожелаю. Он также выделил очень щедрые суммы двум моим сестрам, которые после этого умерли. – Но все-таки ваш отец остался очень богатым человеком? – Нет, он оставил себе сравнительно скромный доход. Сказал, что это обеспечит ему интерес к жизни. С того момента, – впервые слабая улыбка тронула губы Филиппа, – в результате различных операций он стал еще более богатым, чем прежде. – Ваш брат и вы переехали сюда жить. Это не было результатом каких-то финансовых… трудностей? – Разумеется, нет. Это был просто вопрос удобства. Отец всегда говорил нам, что будет рад, если мы поселимся у него. По разным семейным причинам мне было удобно это сделать… И еще, – медленно прибавил Филипп, – я очень любил отца. Я переехал сюда с семьей в тридцать седьмом году. Я не плачу за жилье, но выплачиваю свою часть местного налога. – А ваш брат? – Брат переехал сюда из-за воздушного налета, когда его дом в сорок третьем году разбомбили. – Мистер Леонидис, вам что-нибудь известно о завещательных распоряжениях вашего отца? – Очень хорошо известно. Он переписал свое завещание в сорок шестом году. Мой отец не был скрытным человеком. У него было очень развито семейное чувство. Он собрал семейный совет, на котором также присутствовал его поверенный, который по его просьбе объяснил нам условия завещания. Думаю, вам они уже известны. Мистер Гейтскилл, несомненно, вас проинформирует. В общих чертах: сто тысяч фунтов, не облагаемых налогом, оставлены моей мачехе в дополнение к сумме по брачному контракту, и без того очень значительной. Остаток его собственности был разделен на три части: одна – для меня, вторая – для моего брата, а третья – для трех внуков в доверительном управлении. Наследство большое, но налоги, конечно, будут очень велики. – Что-нибудь оставлено слугам или же на благотворительность? – Нет, ничего. Вознаграждение слугам ежегодно увеличивалось, если они продолжали ему служить. – Вы не… простите меня за такой вопрос, не нуждаетесь сейчас в деньгах, мистер Леонидис? – Подоходный налог, как вам известно, довольно велик, старший инспектор, но мой доход с лихвой удовлетворяет мои потребности и моей жены – тоже. Более того, отец часто делал нам очень щедрые подарки, и если бы возникла какая-то срочная необходимость, он тотчас же пришел бы на помощь. Могу вас заверить, – прибавил Филипп, четко и холодно, – что у меня не было никаких финансовых причин желать смерти отца, старший инспектор. – Мне очень жаль, мистер Леонидис, если вы подумали, что я предположил нечто подобное. Но мы должны знать все факты. А теперь, боюсь, я должен задать вам несколько довольно деликатных вопросов. Они касаются отношений между вашим отцом и его женой. Они были счастливы вместе? – Насколько я знаю, совершенно счастливы. – Не ссорились? – Думаю, нет. – У них была большая разница в возрасте? – Это правда. – Вы, извините меня, одобряли второй брак отца? – Моего одобрения не спрашивали. – Это не ответ, мистер Леонидис. – Поскольку вы настаиваете, я скажу, что считал этот брак неразумным. – Вы спорили об этом с отцом? – Когда я о нем узнал, он уже был свершившимся фактом. – Для вас это стало потрясением, а? Филипп не ответил. – По этому поводу возникала какая-то неприязнь? – Отец был абсолютно свободен поступать так, как ему нравилось. – Ваши отношения с миссис Леонидис были теплыми? – Конечно. – Вы с ней друзья? – Мы очень редко встречаемся. Старший инспектор Тавернер сменил тему. – Вы можете мне что-нибудь рассказать о мистере Лоренсе Брауне? – Боюсь, что нет. Его нанял мой отец. – Но его наняли учить ваших детей, мистер Леонидис. – Это правда. Мой сын переболел детским параличом – к счастью, в легкой форме, – и нам не советовали отправлять его в обычную школу. Отец предложил, чтобы они с моей младшей дочерью Джозефиной занимались с частным учителем. Выбор в то время был довольно ограниченным, так как такой учитель должен был быть освобожден от службы в армии. Рекомендации этого молодого человека были удовлетворительными, отец и тетя (которая всегда заботилась о благополучии детей) были довольны, и я согласился. Могу прибавить, что у меня нет претензий к его преподаванию, оно было добросовестным и адекватным. – Он проживает на половине дома вашего отца, не здесь? – Там было больше места. – Вы когда-нибудь замечали – сожалею, что приходится задавать этот вопрос, – какие-либо признаки интимных отношений между Лоренсом Брауном и вашей мачехой? – У меня не было возможности заметить подобные вещи. – Вы слышали какие-то сплетни или слухи на эту тему? – Я не слушаю сплетен и слухов, старший инспектор. – Очень похвально, – заметил Тавернер. – Значит, ничего не видели, ничего не слышали и ничего не скажете? – Если хотите, можно выразиться и так. Старший инспектор встал. – Ну, большое спасибо, мистер Леонидис. Я незаметно вышел из комнаты вслед за ним. – Фу, – произнес Тавернер, – какой бесчувственный человек! Глава 7 – А теперь, – сказал Тавернер, – мы пойдем и поговорим с миссис Леонидис. Ее сценический псевдоним Магда Уэст. – Она хорошая актриса? – спросил я. – Я знаю ее имя и, кажется, видел ее в различных спектаклях, но не могу вспомнить, где и когда. – Она – одна из так называемых «почти успешных», – ответил Тавернер. – Раз или два исполняла главные роли в Уэст-Энде и добилась большой известности в репертуарных спектаклях: она играет в небольших театрах для интеллектуалов и в воскресных клубах. Дело в том, я думаю, что ей мешало отсутствие необходимости зарабатывать этим на жизнь. Миссис Леонидис могла идти играть туда, где ей нравится, и иногда вкладывать деньги и финансировать тот спектакль, в котором ей понравилась определенная роль, обычно совершенно ей не подходящая. В результате из профессионалов она отчасти перешла в любительский класс. Миссис Леонидис хорошо играет, учтите, особенно в комедиях, но менеджеры не слишком ее любят. Они говорят, что она чересчур независима, причем скандалистка: вечно затевает ссоры и любит интриги. Не знаю, в какой мере все это правда, но она не слишком популярна среди своих коллег-артистов. Из гостиной вышла София и сказала: – Моя мать там, старший инспектор. Я вошел вслед за Тавернером в большую гостиную. И в первую секунду едва узнал женщину, сидящую на обитой парчой кушетке. Тициановские волосы были уложены в высокую прическу времен короля Эдуарда; она была одета в хорошо скроенные темно-серый жакет и юбку и в тонкую плиссированную розовато-лиловую блузку, заколотую у воротничка маленькой брошкой с камеей. Я впервые осознал очарование ее хорошенького, вздернутого носика. Она смутно напомнила мне Атену Сейлер[2 - Атена Сейлер (1889–1990) – видная английская актриса.], и совершенно невозможно было поверить, что это то самое буйное создание в персиковом неглиже. – Старший инспектор Тавернер? – спросила она. – Входите же и садитесь. Курите, пожалуйста. Какое ужасное несчастье! В данный момент я просто не в состоянии его осознать. Ее голос звучал тихо и бесстрастно; это был голос человека, решившего любой ценой продемонстрировать самообладание. Она продолжала: – Прошу вас, скажите, могу ли я вам чем-нибудь помочь. – Благодарю вас, миссис Леонидис. Где вы находились во время трагедии? – Полагаю, я как раз ехала из Лондона. В тот день я пообедала в «Плюще» с подругой. Потом мы поехали на показ мод. Потом выпили с друзьями в Беркли. Затем я поехала домой. Когда я сюда добралась, здесь царила суматоха. По-видимому, у моего свекра внезапно случился приступ. Он был… мертв. – Ее голос чуть-чуть дрогнул. – Вы любили своего свекра? – Я была предана… Она повысила голос. София чуть-чуть поправила картину Дега на стене. Голос Магды снова обрел прежний приглушенный тон. – Я его очень любила, – произнесла она тихо. – Мы все его любили. Он был очень добр к нам. – Вы ладили с миссис Леонидис? – Мы с Брендой редко виделись. – А почему? – Ну, у нас мало общего. Бедняжка Бренда… Наверное, ей иногда нелегко жилось. И снова София поправила картину Дега. – Правда? В каком смысле? – О, я не знаю. – Магда покачала головой с легкой, грустной улыбкой. – Миссис Леонидис была счастлива с мужем? – О, думаю, да. – Не было ссор? Она опять слегка улыбнулась и покачала головой. – Я ничего не знаю, старший инспектор. Их часть дома совсем не связана с нашей. – Они с мистером Лоренсом Брауном очень подружились, не так ли? Магда Леонидис замерла. Ее глаза с упреком посмотрели на Тавернера. – Не думаю, – с достоинством ответила она, – что вам следует спрашивать меня о таких вещах. Бренда дружит со всеми. Она очень дружелюбный человек. – Вам нравится мистер Лоренс Браун? – Он очень тихий. Довольно приятный, но его почти не замечаешь. Я с ним очень редко виделась. – Он хороший учитель? – Наверное. Я не очень в этом разбираюсь. Кажется, Филипп вполне им доволен. Тавернер попробовал прибегнуть к шоковой тактике. – Простите, что задаю вам этот вопрос, но, по вашему мнению, между мистером Брауном и миссис Брендой Леонидис было что-то похожее на любовную связь? Магда встала. Настоящая гранд-дама. – Я никогда не замечала ничего подобного, – сказала она. – Не думаю, старший инспектор, что вы вправе задавать мне подобный вопрос. Она была женой моего покойного свекра. Я чуть не зааплодировал. Детектив тоже встал. – Это скорее вопрос к слугам? – высказал он предположение. Магда не ответила. – Благодарю вас, миссис Леонидис, – произнес Тавернер и вышел. – Ты прекрасно справилась, дорогая, – ласково произнесла София. Магда задумчиво заправила локон за правое ухо и посмотрела на себя в зеркало. – Да?а?а, – протянула она, – я думаю, так это и надо было играть. София взглянула на меня и спросила: – Разве ты не должен идти вместе со старшим инспектором? – Послушай, София, что мне полагается… Я замолчал. Я не мог в присутствии матери Софии прямо спросить ее, какая роль мне отводится. Магду Леонидис я до сих пор ничуть не интересовал, разве только в качестве зрителя, выслушивающего ее финальную реплику по поводу дочерей. Я мог быть репортером, женихом ее дочери, или неизвестным сотрудником полиции, или даже служащим похоронного бюро – для Магды все они, как один, попадали под общее определение зрителей. Посмотрев на свои ноги, миссис Леонидис недовольно произнесла: – Эти туфли сюда не подходят. Слишком легкомысленные. Повинуясь повелительному кивку головы Софии, я поспешил за Тавернером и догнал его в холле, когда он открыл дверь, ведущую на лестницу. – Как раз собираюсь повидать старшего брата, – объяснил он. Отбросив колебания, я объяснил ему свою проблему. – Послушайте, Тавернер, кем я здесь являюсь? Он выглядел удивленным. – Кем вы здесь являетесь? – Да, что я делаю в этом доме? Если меня кто-нибудь спросит об этом, что мне сказать? – А, понимаю. – Он на секунду задумался, потом улыбнулся. – Вас кто-нибудь об этом спрашивал? – Ну… нет. – Ну и не волнуйтесь. Никогда ничего не объясняйте. Это очень хороший девиз. Особенно в таком взбудораженном доме, как этот. Все слишком полны собственных, личных тревог и страхов, чтобы задавать вопросы. Они будут принимать ваше присутствие как нечто самой собой разумеющееся, пока вы будете держаться уверенно. Большая ошибка говорить что-нибудь, если в этом нет необходимости… Гм, а теперь пройдем в эту дверь и поднимемся по лестнице. Ничего не заперто… Конечно, вы понимаете, надеюсь, что все эти вопросы, которые я задаю, – полная чушь! Не имеет ни малейшего значения, кто был в доме, а кого не было, или где они все были в тот день… – Тогда зачем… – Потому что это, по крайней мере, дает мне шанс посмотреть на них всех, оценить их и послушать, что они скажут. Я надеюсь, что совершенно случайно кто-нибудь даст мне полезную подсказку. – Он на несколько секунд замолчал, потом прошептал: – Держу пари, миссис Магда Леонидис могла бы многое рассказать, если бы захотела. – И на ее слова можно было бы положиться? – спросил я. – О, нет, – ответил Тавернер, – нельзя. Но на их основании можно было бы выстроить возможную линию расследования. У всех в этом проклятом доме были средства и возможности. А мне нужен мотив. На верхней площадке вход в коридор справа преграждала дверь. На ней имелся медный дверной молоточек, и старший инспектор Тавернер послушно постучал им. Дверь с пугающей внезапностью распахнул человек, который, должно быть, стоял прямо за ней. Он был похож на неуклюжего великана, с могучими плечами, темными растрепанными волосами и с чрезвычайно уродливым, но в то же время довольно приятным лицом. Мужчина быстро взглянул на нас, потом поспешно и смущенно отвел взгляд, как часто делают застенчивые, но честные люди, и произнес: – О, вот те раз… Входите. Да входите же, прошу вас. Я собирался выйти, но это не важно. Проходите в гостиную. Я позову Клеменси… о, вот и ты, дорогая. Это старший инспектор Тавернер. Он… сигареты еще остались? Погодите минутку. Если вы не возражаете. – Он наткнулся на ширму, нервно произнес «прошу прощения», обращаясь к ней, и вылетел из комнаты, словно огромный шмель. Миссис Роджер Леонидис стояла у окна. Меня сразу же заинтриговала ее личность и атмосфера комнаты, в которую мы попали. Стены были окрашены в белый цвет – настоящий белый, не цвет слоновой кости или светло-кремовый, который обычно имеют в виду, когда говорят «белый» об отделке дома. На них не было никаких картин, кроме одной над камином – геометрической фантазии из темно-синих и серовато-синих треугольников. В комнате не было почти никакой мебели, кроме самой необходимой: три-четыре стула, столик со стеклянной столешницей, одна небольшая книжная полка. Никаких украшений. Только свет, пространство и воздух. Она так же отличалась от большой гостиной с ее парчой и цветами этажом ниже, как мел – от сыра. А миссис Роджер Леонидис так же отличалась от миссис Филипп Леонидис, как может одна женщина отличаться от другой. В то время как чувствовалось, что Магда могла быть – и часто была, – по крайней мере, полудюжиной разных женщин, Клеменси Леонидис не могла быть никем, кроме себя самой. Она имела очень ярко выраженную индивидуальность. Ей было около пятидесяти лет, как я полагаю; ее седые волосы были подстрижены очень коротко, почти «под мальчика», но они росли так красиво на ее маленькой, хорошей формы головке, что не производили впечатления уродства, которое в моем представлении ассоциировалось с этой стрижкой. У нее было умное, подвижное лицо со светло-серыми глазами, которые смотрели со странной, пытливой напряженностью; простое, темно-красное шерстяное платье, идеально сидящее на ее стройной фигуре. Она сразу же внушила мне тревогу; наверное, я понял, что те стандарты, по которым она живет, не присущи обычной женщине. Я сразу же понял, почему София употребила слово «жестокость» по отношению к ней. В комнате было холодно, и меня пробрала дрожь. – Садитесь, прошу вас, старший инспектор, – произнесла Клеменси тихим, любезным голосом. – Есть какие-то новости? – Смерть была вызвана эзерином, миссис Леонидис. – Значит, это убийство, – задумчиво сказала она. – Это не мог быть несчастный случай, не так ли? – Нет, миссис Леонидис. – Пожалуйста, говорите с моим мужем очень мягко, старший инспектор. Эта смерть очень сильно на него повлияет. Он обожал своего отца, и очень остро все переживает. Он очень эмоциональный человек. – Вы были в хороших отношениях с вашим свекром, миссис Леонидис? – Да, в довольно хороших. – Она тихо прибавила: – Мне он не очень нравился. – Почему так? – Мне не нравились его цели в жизни и его методы их достижения. – А миссис Бренда Леонидис? – Бренда? Я с ней не очень часто виделась. – Вы считаете возможным, что между ней и мистером Лоренсом Брауном что-то было? – Вы хотите сказать – нечто вроде любовной связи? Я так не думаю. Но я действительно ничего не знаю об этом. Голос ее звучал совершенно равнодушно. Роджер Леонидис прибежал обратно так же поспешно и так же напоминал шмеля. – Меня задержали, – сказал он. – Телефон. Ну, инспектор? Ну? У вас есть новости? Что стало причиной смерти моего отца? – Смерть последовала в результате отравления эзерином. – Неужели? Боже мой! Тогда это сделала та женщина! Она не могла ждать! Он, можно сказать, вытащил ее из грязи – и вот благодарность… Она хладнокровно убила его! Боже, у меня кровь закипает при мысли об этом. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/agata-kristi/skruchennyy-domishko/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Перевод К. Чуковского. 2 Атена Сейлер (1889–1990) – видная английская актриса.