Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Второй после Солнца. Часть вторая Игорь Белладоннин События этой многофигурной и многоплановой композиции, исполненной иронии – доброй и не очень, – разворачиваются от эпохи Троянской войны до 2001 года (года написания книги). В центре – сверходарённый герой, проходящий путь от самодовольного любимца мирового бомонда до мизантропа, его поиски, взлёты, провалы. Но сильное врождённое плутовское начало позволяет г-ну Глюкову практически любую – даже самую печальную – жизненную ситуацию оборачивать в декорацию для демонстрации редкостного фиглярства. Наедине же с собой он подвергает анализу патологические черты своей личности, копается в себе – местами больном и испорченном, – и извлекает крещендо на суд божий сюжеты от абсурдистской исповеди безобразника до реквиема по останкам души современного обывателя. Роман выведет вас из равновесия, пробудит сильные эмоции: от отвращения к автору, героям, роману и жизни в целом до восхищения (ими же). В первую часть вошли главы с 1 по 9, во вторую – с 10 по 21. Содержит нецензурную брань. 10. День молодецкой казни Турки разбудили Пугачёва[1 - Турки разбудили Пугачёва – Е. И. Пугачёв участвовал в русско-турецкой войне (турецкой кампании) 1768-74 гг., закончил войну хорунжим (младший офицерский чин в казачьих войсках).], Пугачёв разбудил Аркашу. – Турки, турки, – попенял Аркаша туркам, позёвывая, – ну на хрена ж вы Пугачёва-то разбудили? Не прощу вам этого, так и знайте. Прозевавшись, Аркаша причесался и отправился ко двору. При дворе Аркаша был встречен жидкими аплодисментами дворни. Ободряюще сделав ей ножкой, Аркаша без доклада проследовал к государыне, которую приветствовал коротким поклоном и долгим рукопожатием. – Ах, Аркаша, Аркаша, – с восторгом произнесла государыня, – какой у вас свежий вид, будто вы проспали всю турецкую кампанию! Я, кстати, не помню, мы уже бывали с вами в случае? – Нет, мадам, иначе вы бы этого не забыли, – галантно ответил Аркаша и ободряюще сделал государыне ножкой. – Ну так пойдём же, – встрепенулась Екатерина, – жизнь проходит, и проходит молодость, а мы так и не успели ещё толком познакомиться. Молча поклонившись, Аркаша последовал за императрицею. – Вот мы и дома, – объявила государыня, проведя Аркашу в опочивальню. – Располагайтесь, Аркаша. Что будете пить? – Я б лучше съел чего-нибудь, – ответил практичный Аркаша. – Бедный мальчик! – воскликнула государыня. – Он проголодался! Ну ничего! Я утолю твои аппетиты! И первый раз ухнул за окном филин. Аркаша поёжился: ему предстоял подвиг. Во всяком случае, предприятие ожидало его не столь уж простое и приятное, как можно себе теперь вообразить: талия государыни (и не только талия) существенно превосходила 48-й размер, в пределах которого Аркаша, собственно, только и воспринимал женщин как женщин. «Спокуха, парень», – сказал себе Аркаша. «Есть спокуха!» – ответил Аркаша себе же и успокоился. И второй раз ухнул филин, когда трещала, хрустела и стонала главная российская перина, в которую Аркаша вколачивал главную российскую фемину. – Хватит, Аркаша, милый, ну хватит, – молила измочаленная царица. – Взывает к страсти ухающий филин, – хрипел Аркаша. И третий раз ухнул филин, когда Аркаша смог оторвать себя от государыни, а государыню от себя. – Ну, Аркаша, услужил, – пыхтела государыня. – Не отпущу тебя никуда, будешь жить при мне и спать при мне, а я буду тебя кормить и баюкать. – Спасибо, государыня, – поблагодарил Аркаша, поспешно осушая третью бутылку бургундского, – я только что выспался на всю оставшуюся жизнь. Позвольте откланяться? – Приходи же завтра, – пригласила государыня, протянув для поцелуя руку и целуя, в свою очередь, Аркашину, – будет диспут, ты сможешь блеснуть. Всю ночь – от неявного заката до неясного рассвета – Аркаша бродил по городу. Стихи лились на него с жёлто-серого небосвода, поднимались ночными испарениями из каналов, дробью отскакивали от дворцовых стен. – И светла! была! игла! – декламировал Аркаша. – – И ночь была тиха, и путь – кремнист, судьба моя – лиха, и гений – чист. Меняли друг друга зори, и с ними менялся Аркаша: он становился чище, лучше, светлее. Таким вычищенным, улучшенным и осветлённым Аркаша и явился на диспут. Рассеянно глядя по сторонам и ободряюще делая ножкой всем желающим, Аркаша приблизился к государыне. – Аркаша – вот наш фаворит, вот на кого мы ставим! – приветствовала его государыня. – Но, где же ваши аргументы, Аркаша? – Они здесь, государыня, все они здесь, – отвечал Аркаша, прижимая руку императрицы к своему сплошь обтянутому лосинами телу. – О, Аркаша, – вздохнула государыня, – перед такими аргументами мы все вынуждены сказать «пас». – Пас, пас, пас, – закивали диспутирующие; не все из них, однако, сумели ознакомиться с Аркашиными аргументами в деталях, наименее пробивным приходилось поверить более удачливым на слово. – Отчего же пас? – не выдержал Аркаша. – Не стоит умирать раньше смерти, давайте поборемся. Я готов для начала поддаться. Итак, в чём предмет вашей бурной дискуссии? – Предмет прост, – отвечал князь Тамбовский. – Что делать по поимке с подлым бунтовщиком, так называемым Пугачёвым? Четвертовать? Колесовать? Что-нибудь третье? – Предмет актуален и судьбоносен, – заметил Аркаша. – По сути предмета могу высказать следующее: во-первых, этого, с позволения сказать, Пугачёва, надо поймать, во-вторых, судить по всей строгости военного времени. – Вы разве сомневаетесь в его поимке? – изумился Тамбовский. – Я немного философ, – скромно отвечал Аркаша, – потому не могу исключить и того, что не Пугачёв будет пойман, а вы будете им изловлены и пребольно наказаны за безобразный камзол канареечного цвета. – Выходит, вы сочувствуете бунтовщику, выходит, вы поддерживаете его гнусные поползновения?! – запальчиво выкрикнул Тамбовский. – А как же иначе? – удивился Аркаша. – Состоя вундеркиндом земли нашей, не могу не сочувствовать и не поддерживать. Пугачёв – гут, империя – капут. Дух противоречия порою взрывал изнутри его совершенную телесную оболочку. И этот дух был сладко польщён раздавшимся за Аркашиными словами негодующим визгом. – Вот вы, Аркаша, учёный человек, – не без иронии вступила в диспут государыня, – Ваше, можно сказать, Просвещенство, – книжки разные учёные пишете, которые не всякий мудрец-то и поймёт, не то, что мы с нашим слабым женским умишкой… Екатерина сделала паузу, предоставив Аркаше возможность возразить. – Так точно-с, Ваше Величество, – возразил Аркаша, которому диспут уже наскучил, а вместе с диспутом наскучила и сама жизнь, – виноват-с, учён-с, осмеливаюсь иметь собственное мнение – грех есть. Казните, матушка. Считайте, что я вчистую проиграл диспут этому старикашке в жёлтом камзоле. – Аркаша, не горячитесь, не пришло ещё время казни, – попыталась успокоить его государыня; государыня имела доброе сердце и не очень любила казнить просто так, внезапно, без суда, без следствия, да и Вольтер[2 - Вольтер бы этого не одобрил – Екатерина состояла в переписке с Вольтером, действительным иностранным почётным членом Петербургской академии наук.] бы этого не одобрил. – Тогда рубите конечность – её давно пора отрубить. Я должен быть непременно наказан. Я не могу допустить, чтоб вы решили, что в нашей империи вундеркинды могут дерзить безнаказанно. Рубите, – настаивал Аркаша. – Какую же конечность нам отрубить вам, Аркаша? – осведомилась государыня, улыбнувшись. – Какая больше не нравится – ту и рубите, – с достоинством отвечал Аркаша. – Мы знаем, что мы сделаем, – объявила государыня под всеобщие аплодисменты. – Мы вас оставим без аргумента. Мы затрудним вам последующие диспуты, зато дадим фору всем остальным! Тут же общими усилиями при невиданном энтузиазме добровольных строителей соорудили эшафот, загримировав под него клавесин. Найдено и воздвигнуто было также бревно, на котором Аркаше предстояло расстаться с аргументом, заготовлены были приставная лестница, топор и палач (палачом, немного поломавшись, согласился поработать князь Тамбовский). Аркаша взошёл на эшафот. Был он хмур и спокоен. Молча положил он на бревно свой левый мизинец. Добрая половина зрителей плюхнулась в обморок, недобрая – залилась слезами. Палач, снявши камзол и сглотнув нечаянную соплю, взмахнул топором. – Стой! – воскликнула государыня. – Богемский закон: вот Дарья мечтает спасти вундеркинда, а если находится девушка, желающая выйти за приговорённого замуж – нашей милостью мы его милуем. – Вашество, да ну его на фиг, и пусть рубят, – возмутилась Дарья, любимая царицына фрейлина – внебрачная дочь одного из её некогда весьма близких друзей, которой пока очень многое позволялось и которая – единственная из барышень – не грохнулась в обморок. – Ваше Величество, лучше конец, пусть и такой ужасный, как у меня, чем бесконечная Дарья, – возник с эшафота и Аркаша. – Цыц! – прикрикнула государыня. – Завтра венчаетесь. – Что, прям в этом балахоне? – спросила Дарья, грызя ногти. – Я без приданого такое не возьму, – снова встрял Аркаша. – У этого существа слишком острые зубы и слишком короткие ногти. – Отвечаю по порядку. Платье тебе, Дашка, сварганит за ночь мусью G. А насчёт приданого я распоряжусь завтра. – Но почему я? – крикнула Дарья, не желая мириться с такой вопиющей несправедливостью. – Потому что я, – ответствовал ей Аркаша, завершая диспут. Аркашу облепили, пытаясь пощупать его спасённый мизинец. – Вы можете пощупать не только мизинец, – говорил им Аркаша. – Быстрее, быстрее, пока Дашка не видит. – Мы долго думали, Аркаша, что же дать в приданое тебе – который и так ни в чём не нуждается, кроме, разве что, новых сюжетов да приступов вдохновения, дабы эти сюжеты побыстрей препарировать, – ласково сказала государыня утром. Аркаша был в своём лучшем наряде – самых обтягивающих лосинах, рельефно обрисовывавших все его неотразимые аргументы. При этом одной рукой ему приходилось придерживать за рукав Дарью, а другой – принимать дары с поздравленьями. Услышав слова государыни, Аркаша слегка нахмурился. – Так вот думали мы и решили, – продолжила государыня, от которой не сумела укрыться Аркашина хмурость, – отправим-ка мы тебя писать историю пугачёвского бунта: как закончится бунт, опишешь его историю – возвращайся, милости просим, но ранее тебя мы не ждём, потому как диспут ты всё-таки проиграл, а мы проигравших судим. Аркаша отпустил Дарью и поклонился государыне в пояс: – Щедра твоя царская милость, государыня – лучше б, право слово, казнила. Но не щедрее она моей вундеркиндовой благодарности. Вверяю тебе, государыня, на время моего отпуска, жену мою, Дарью, в полное твоё пользование, владение и распоряжение. – Принимается, – обрадовалась государыня, – за женой твоей будем приглядывать и обучать её хорошим манерам и… – Они у меня и так хорошие, – прервала императрицу Дарья. – Ну, если хорошие, – ласково сказала государыня, – тогда будем учить тебя, как ублажать супруга, когда он к нам вернётся: с победой, облечённой в историю. – Прощай же, государыня, – молвил Аркаша. – Прощай и ты, жена моя, Дарья. Тут Аркаша попытался поцеловать Дарью в щёчку, но получил от неё жестокий щелбан по носу. – Прощайте же и вы, люди добрые, – попрощался Аркаша, потирая нос, со всеми свидетелями своего брачного торжества. – Ну что ж, Аркаша, – ласково заключила государыня, – прощаться ты умеешь, мы это поняли. Теперь бери коня – да в путь. В Москве Аркаша остановился только на одну ночь. Отвергнув любезно предложенных ему девочек, шулеров и цыган, он попросил свести его к месту, где случаются – время от времени – казни. – Казни? Да везде, – отвечали Аркаше. – Надобно тебе – и прям здесь казнят. Но ежели хочешь, чтоб культурно всё было, тогда пошли. И Аркашу привели на болото[3 - Привели на болото – Болотная площадь, место последующей казни Пугачёва.]. Собственно, только обострённое чутьё вундеркинда и позволяло провидеть, как плескалась и пенилась здесь когда-то болотная крутая волна. И то же обострённое чутьё подсказало Аркаше, что место это может стать или площадью его триумфа, или пятачком позора. Через пару дней Аркаша въехал в Переславль-Рязанский[4 - Переславль-Рязанский – название г. Рязань до 1778 г.]. За мостом через Трубеж толпа глазела на десяток виселиц, каждая из которых, правда, была уже занята. «Покойники-то – самое оно, несвеженькие», – думал Аркаша, пропихиваясь к ним поближе. И не было предела Аркашиному разочарованию, когда он увидел, что вся земля под висящими обладателями пеньковых верёвок была уже ископана неведомым землекопом. – Кто висит? – спросил Аркаша у ближайшего человека. – Смутьяны, к Пугачу бежать призывали, – отвечал человек. За дальнейшими разъяснениями Аркаша направился в Кремль, где жил и вкалывал воевода. – Они изволят откушивать, – сказали Аркаше в приёмной. – Как прикажете доложить? – Доложи просто: фаворит Её Императорского Величества, он же вундеркинд земли русской. Через момент к Аркаше выбежал, конечно, толстый и, конечно, гладковыбритый хозяин земли рязанской. – Это ты мандрагору[5 - Мандрагора – род многолетних трав, корни которых иногда напоминают человеческую фигуру, в связи с чем им приписывалась магическая сила; особенно магической считалась мандрагора, произраставшая под виселицами – таковой её должна была делать сперма повешенных, непроизвольно исторгаемая в момент казни.] искал? – спросил с досадой Аркаша. – Чего-с? – не разобрал воевода. – Так, ничего, проехали. Ну, давай знакомиться. Меня тебе уже представили, теперь давай представим тебя мне. – Воевода я, тутошний. Кавалер… – Ну что ж, тутошний воевода, – прервал его Аркаша, – пойдём к тебе, отобедаем. Навстречу Аркаше с почтительными ужимками уже спешили полицмейстер, пристав, смотритель училищ… – Ну, как служите государыне? Хорошо или так себе? – спросил их Аркаша строго. – Хорошо служим, хорошо, – раздались голоса. – Щас допьём, доедим и пойдём свой долг служить – народцем править. – Я слышу речи патриотов – не нытиков, – сказал Аркаша то ли в шутку, то ли всерьёз – это уж кто как его понял. – Пока живут вам подобные богатыри земли русской: чиновники, полицейские, смотрители, служители культа – живёт и держава Российская, и я за неё спокоен. Долго ли ехал Аркаша, коротко ли ехал – увидел он наконец неразорённую деревеньку. – Эй, барин, туда не езжай: Пугач по башке даст, совсем плохой станешь! – крикнул ему сидящий под кустом черемис[6 - Черемис – устаревшее название марийца.]. – Я тебе дам – плохой! – возмущённо крикнул Аркаша, пытаясь достать черемиса плёткой. В центре деревни в большой луже возлежала свинья. Свинье было хорошо – об этом говорили её закрытые для мира глаза и вытянутое в сладкой истоме тело. Аркаша спешился. – Ну что, свинтус, – обратился Аркаша к свинье, – обломать тебе, свинтус, малину? В ответ свинья промолчала. – То-то же, – удовлетворённо сказал Аркаша и приготовился вновь вскочить в седло, но был остановлен мужичонкой с наружностью сколь отталкивающей, столько же и приятной. – Барин, барин, подь же со мной, – говорил мужичонка, заманивая Аркашу в избу. – Кто таков? – строго спросил Аркаша. – Егорка я, Белладоннин сын, – представился мужичонка. – И мы тут все в деревне Белладоннины, а вон и сынок мой, Сенька по кличке Мерзкий – и тоже Белледоннин, – Егорка указал на омерзительно грязного пацана в отцовском, вероятно, картузе. – Не по Сеньке шапка, – заметил Аркаша. – Ладно, пойдём, показывай, зачем зовёшь. Мужичонка засеменил во двор, затем в избу. Во дворе росла ягода – сплошь малина, изба тоже не пустовала: там была девка. – Как звать вас, мадам, не Парашей ли? – спросил Аркаша, с интересом глядя на девку. – Парашей, – подтвердила девка. – Хорошее имя, – хмыкнул Аркаша. – И девка хорошая, – многозначительно подмаргивая, сообщил мужичонка. – А ты, дядя Белладоннин, выйди-ка, – велел ему Аркаша, – собери-ка нам, дядя, малинки для подкрепления наших молодецких сил. Когда Егорка, предварительно постучавши, застыл в дверях с отнятым у сына картузом, полным малины, Аркаша посреди горницы делал гимнастику, а Параша сидела под лавкой. – А, витамины принёс, давай, – поманил его Аркаша рукой. Беспрестанно кланяясь в знак уважения к Аркашиной телесной мощи, Белладоннин подал Аркаше картуз. – Ну что, – осведомился Аркаша, отправляя первую пригоршню в рот, – давай, как на духу: бунтовщик? – Что вы, Ваше Всблродие, как можно? Нам бунтовать никак невозможно, – всплеснул Егорка ручонками. – Значит, мятежник, – заключил Аркаша. – Упаси, Боже, нас, Белладонниных, от мятежников, – перекрестился Егорка в знак искренности своего заявления. – А что, тебя барин не порет? – поинтересовался Аркаша, снова набив рот малиной. – Порет, Боже милостивый, как не пороть – порет, – сознался Егорка, перекрестившись. – Не сечёт? – уточнил Аркаша, выплюнув клопа. – Сечёт, спаси, Господи, ещё как сечёт, – сознался Егорка, перекрестившись. – Мало, видно, сечёт – небось, и на поле барском не пашешь? – сплюнул Аркаша; клоп подпортил ему настроение. – Пашу, Господи, защити, в самый сезон все Белладоннины пашут, – сознался Егорка, перекрестившись. – Мало, наверное, пашешь. Небось, и оброк с тебя барин не берёт? – снова сплюнул Аркаша. – Берёт, барин, барин – и ведь совсем непосильный оброк берёт, – сознался Егорка, перекрестившись. – И когда он, наконец, нажрётся, напьётся за твой счёт и пойдёт учить тебя, тобой, народцем, править, тобой, быдлом, управлять – ты не бунтуешь? – от отвращения Аркаша даже не сплюнул. – Не смею мочь, барин, – сознался Егорка и от отвращения – к самому себе – даже не стал креститься. – Тьфу, одно слово – Белладоннины, – сказал Аркаша, нахлобучивая картуз с остатками малины на Егоркину голову. – Карету мне! – с этим криком Аркаша вышел из избы и направился к своему бравому коню. Его конь тоже не терял времени даром: он стоял аккурат посреди лужи и нежно заигрывал со свином, который так и не переменил позы за время Аркашиного отсутствия. – Смотрите, я вас привлеку по 245-й[7 - По 245-й – 245-я статья Уголовного Кодекса РФ предусматривает наказание за скотоложество.], – предупредил Аркаша животных, но не решился разрушить сельскую идиллию. – Слышь, Белладоннин – или как тебя там, – кликнул Аркаша мигом подскочившего Егорку, – присмотри-ка за лошадью, а я пойду вздремну: время позднее. – Всё сделаем, как барин велит, – поклонился Егорка. – Хороший барин, добрый барин, – и Егорка поклонился ещё раз. – Хорошо будешь сторожить – может, и не прибью тогда поутру, – пообещал Аркаша и отправился обратно в избу. Проснулся Аркаша не сам, не своим просыпанием. Его снова разбудил Пугачёв. Пугачёв навис над Аркашей в окружении ещё пяти счастливых обладателей столь же бандитских рож. Слегка похорошевший в лучинном свете от свершённой подлости, Белладоннин тыкал в Аркашу пальцем: – Это он всё вас, государь, хаял, всё призывал бунтовать на вас, да девку вон ещё, Парашку, опаскудил, кобель бесстыжий. – Признаёшь ли ты меня? – наклоняясь к Аркаше, грозно спросил Пугачёв. – Ба, никак государь Пётр Фёдорович[8 - Государь Пётр Фёдорович – Пугачёв выдавал себя за Петра III Фёдоровича, свергнутого в результате переворота, который организовала его жена Екатерина (Вторая), и через неделю убитого.]? – радостно воскликнул Аркаша. – Помнится, в шестьдесят первом я вам десять тысяч серебром одолжил. С долгом ещё я потерплю, но процент готов получить прям сейчас-с. – Ты это погоди, – произнёс Пугачёв, ошарашенный Аркашиной наглостью, – с императора долги требовать, а то я тебя таким налогом обложу – вмиг сам в должника превратишься. – Всё, всё, всё, государь, понял, – забормотал Аркаша, забавно кланяясь. – Я забываю про процент, ты – про налог. – Замётано, – сказал Пугачёв, усаживаясь на лавку. – Да, как тебя зовут, позабыл уже – с шестьдесят-то первого года всех вас помнить! Аркаша, как умел, представился. – Ну, садись за стол, – пригласил Пугачёв, – гостем будешь. Почитай, годков тринадцать не виделись? – Могу быть гостем, могу – хозяином, – с лукавой улыбкой сказал Аркаша. – Но коль я гость – стал быть, мне гостинец положен. – И какого, гость дорогой, гостинца желаешь – заморского, небось? – спросил Пугачёв с не менее лукавой улыбкой. – Нет, нашего, исконного, сладкого хочу, – с ещё более лукавой улыбкой сказал Аркаша, – засахаренную голову вот этого дяденьки. Пугачёв подал знак – и Егорку утащили вон. Через пару минут голова его была внесена на подносе и помещена на стол пред Аркашей, который не мог не отметить выучку и сноровистость государевых приближённых. – Вот так. Бедный Юрик, – грустно произнёс Аркаша, – взяли раба – и раздавили, можно даже сказать, выдавили – но не по капле, а сразу, – и мир не заметил потери раба. Слышь, государь, а коли я стану рабом – и меня дави. Раздавишь? – Как гнилой орех, – успокоил Пугачёв Аркашу. – Голову сахарить сам будешь? – Да не буду я её сахарить, я пошутил, – признался Аркаша, заговорщицки подмигнув Сеньке, заворожённо смотревшему с печки на голову предка. – Он и так – сахарный, он хоть и ядовитым был, этот Белладоннин, но речи держал сладкие больно. – Твоё дело, – согласился Пугачёв. – Но и за тобой гостинец остался. – Я готов, государь, – вытянулся Аркаша. – Ты меня уважил по-царски, а я – что в моих скромных силах – то сделаю. – Да я и сам, пожалуй, справлюсь. Ну-ка пойди сюда, красавица, – позвал Пугачёв Парашу, всё это время просидевшую под лавкой. Параша ватными ногами доковыляла до Пугачёва и не без Аркашиной подсказки припала к его царственной ручке. – Да полно, полно, что я – мёдом намазан, что я – сахарный тебе? – весело укорил её Пугачёв. – Ты лучше вот что скажи: что за помещики у вас здесь: лютые али добрые? – Добрые, – отвечала Параша. – Али лютые, – добавила она, поразмыслив. – И как они, к примеру, лютуют? – спросил Пугачёв, нахмурившись. – Ой, страшно лютуют! – взвизгнула Параша. – Живодёрствуют! – Придётся наказать их примерно, – заключил Пугачёв. – Да сбежали они, наверное, от моего гнева, как думаешь? – Да не, не сбежали, они старые, как вы почти, куды им бечь? – поделилась своими соображениями Параша. – И впрямь, – сказал Пугачёв, – беги не беги, а от моего царского гнева не уйдёшь. Граф, – обратился он к Перфильеву – одному из бандитов, – распорядитесь ввести живодёров. А что, виселицы уже готовы? – А нам что, раз, два – и готовы, – весело отвечал граф и мигом бросился исполнять приказ государя. При его деятельном участии в горницу были введены мужчина лет пятидесяти и женщина лет сорока пяти. – Так это же оне, баре! – крикнула Параша, прячась за Аркашу. – Не бось, не бось, Параша, гляди, какие они сегодня смирные, – ласково сказал Пугачёв Параше. – Ну что, злодеи, – обратился он к вошедшим, – пришла пора отвечать за свои злодеяния. Что желаете сказать в своё оправдание? Живодёры молчали. – Нечего сказать? Ну тогда я скажу. Повесить их. Пошли, Арканя, на воздух. В предрассветной полутьме по обе стороны лужи уже возвышались две наспех сооружённые виселицы. Лужа была пуста: Аркашин конь вернулся во двор, а свина оприходовали пугачёвцы – долежался, домечтался, дорасслаблялся. – Бабу раздеть, мужика так повесить, – повелел Пугачёв. – Они, злодейки, помещицы, по-другому устроены, не то, что твоя Парашка, – шептал Пугачёв Аркаше, пока помещицу раздевали. – Погляди, у неё даже титьки не так расположены. Ух, какая полная, спелая, жалко – старая. Выбирай, Аркаша, – продолжил он громко, – как будем вешать: за ребро, за скулу, за подмышку? – За шею, так понадёжней, – лукаво отвечал Аркаша. – Экий ты сердобольный. Ну да будь по-твоему. Твой гостинец – тебе и решать. Он подал знак. Два грузных тела рванулись, затрепыхались, обвисли. – Ну что, – подытожил Пугачёв, обнимая Аркашу, – много мы с тобой сегодня хорошего сделали: одного ядовитого, да двоих лютых наказали. – Довольно, – скривился Аркаша, скидывая с себя пугачёвскую руку. – Собирайся. Открою тебе истинную цель моего визита: велено мне императрицею изловить тебя и доставить Екатерине-жене для утехи её страждущей плоти. – К Катьке-то? – вздохнул Пугачёв, снова обнимая Аркашу. – К Катьке успеется. Пошли-ка приляжем, вздремнём чуток. Тебе, чёрту, везет: ты с Парашкою ляжешь, а мне вот с графом придётся, – хихикнул Пугачёв сквозь зевок. Через пару часов Аркаша проснулся, выбежал во двор и мастерски выругался. На этот раз Пугачёв не разбудил его. Вора вместе со всей его шайкой, а также Аркашиным конём-свинолюбом и след простыл. – Прощай, Параша, прости, Параша, если что не так! – крикнул Аркаша и взял след, но вдруг поворотился, чтобы добавить: – И ты, Арсений, прощай! Будь за старшего, а нашу встречу запомни: она послужит тебе отправной точкой в твоём хождении в большую интересную жизнь! На него смотрели четыре глаза: два испуганных, женских, и два детских – умных и злых – в коих обладателе уже можно было угадать родоначальника великой династии. Как гончая нёсся Аркаша по кровавому следу. Противник был предусмотрителен, предупредителен и обходителен: в выжженных деревеньках на пути вундеркинда свежесрубленные виселицы образовывали слово «Аркаша», а грунт под ними был кем-то уже заботливо перекопан. И Аркаша мчался по следу дальше. Временами, когда надоедало бежать, он находил хворостину, осёдлывал её и скакал со свистом и гиканьем. Печень, насаженная на ветку, почки, нанизанные на колючки кустарников, сердце, приколоченное к пеньку, не позволяли ему сбиться с пути. В лужах крови Аркаше чудилась злодейская ухмылка «императора», не оставлявшего ему ни крова, ни коня, ни пропитания. Дым от пожарищ стелился над окровавленной землёй. Возле каждого из них Аркаша мастерски делал ножкой от гнева и летел дальше: то на юг, к Каспию, то на восток, к Уралу. Наконец Аркаша остановился, чтоб отдышаться. Ему, распаренному, захотелось ощутить холод этого серого неба. Тут-то и догнал его отряд подполковника Михельсона[9 - Подполковник Михельсон – И. И. Михельсон возглавлял корпус, нанёсший пугачёвцам ряд поражений, в том числе в решающем сражении на территории нынешней Астраханской области, после чего в сентябре 1774 г. Пугачёв был выдан властям своим подкупленным окружением.]. Михельсон бросился целоваться. – Поздравляю! – кричал Михельсон. – Вы умотали его! Он обессилел – и изловлен! Своими же! – Как изловлен? – недовольно отстранился Аркаша. – Я хотел бы поймать его в честном бою. – Честные рубли за его голову – они не менее честны, чем ваш бой, – возразил Михельсон. – Не так же ли радовались первосвященники, выгодно пристраивая свои тридцать сребреников? – усмехнулся Аркаша. Михельсон не ответил, но предложил Аркаше еду и коня. Еду Аркаша принял, от коня отказался. – Почему же вы не берёте коня? – спросил Михельсон. – Сие не можно, Чертородица не велит, – прогнусавил Аркаша. – Сделайте мне лучше деревянную лошадку – вот из этой хворостинки или из другой какой. – Тьфу, – сплюнул Михельсон при слове «Чертородица», но отдал необходимые указания. И тут же местный умелец по прозванию Полотнянщиков выточил им деревянную лошадку. На этой деревянной лошадке с нечастыми остановками, во время которых лошадка отдыхала, а хозяин её прогуливался под виселицами по свежевскопанным грядкам, Аркаша доскакал к декабрю до самой Москвы. В Москве благодаря своей благородной внешности, манерам и связям он сумел быстро добиться свидания с Пугачёвым, заключённым в старой долговой тюрьме. – Здоровьица тебе, государь, – пожелал Аркаша, преклоняя колени. – Здравия желаю, ваше киндервудство, – радушно отвечал Пугачёв. – Ну вот, государь, свиделись, – сказал Аркаша, опускаясь на топчан рядом с закованным в кандалы самозванцем. – Да уж и не говорите, ваше киндервудство, ещё как свиделись, – радостно подтвердил Пугачёв. – Европа, государь, тебе премного кланяется и желает знать о тебе всё. Ласково ли здесь с тобой обращаются? Предупредительны ли слуги? Нет ли недостатка в бургундских винах? – Передайте, ваше киндервудство, нашим прусским и датским кузенам, что всем мы довольны, что щедра земля российская на ласки да угощения, и что мы и супруга наша любимая, Екатерина, ждём их в гости по весне али к лету, как грязь подсохнет. – Мели, Емеля, – усмехнулся Аркаша, – мели, мели. – А что мелить-то? Сам знаешь, предали меня те, кого приблизил более всех, посадили в клеть, как тигра какого, да измучили так, что на всём теле теперь живого места нет. – Ну так показывай, где у тебя самая больная рана, – оживился Аркаша. – Душа моя – главная моя рана, добрый мой господин, – лукаво отвечал Пугачёв. – А есть ли у тебя душа, изверг? – спросил Аркаша, положив руку на злодейское колено. – Как не быть? Есть, – отвечал Пугачёв, кладя руку поверх Аркашиной. – Только душа, она – выше. – Давай, мошенник, показывай свою рану, – потребовал Аркаша, поднимаясь и подходя к сидящему злодею вплотную. – Я буду плевать в твою рану и тыкать в неё раскалённой докрасна кочергой. – Зачем же так-то, добрый мой барин? – удивился Пугачёв, стаскивая с Аркаши панталоны. – Я хочу, чтоб тебе было больно. Так же больно, как больно было всем замученным тобою, нехристем, душам. – Воля ваша, вашество, – тихо проговорил Пугачёв. – Вот как ты, однако, заговорил, почуяв над собой силу. Зачем же ты бегал от меня, злодей, зачем кровавил землю под моими ногами?! – кричал Аркаша. – Зачем, зачем ты бегал от меня, ведь от судьбы не уйдёшь, – прошептал он обессиленно, утыкаясь губами в седеющую макушку вора. Пугачёв молчал, лишь время от времени позвякивая кандалами. – Ирод, – сказал Аркаша, немного придя в себя. – Ох, ирод! Чем я могу помочь тебе? – Барин, а ты мне услужи напоследок, как я тебе услужил, – нахально предложил Пугачёв. – Ну ты наглец! – возмутился Аркаша. – Как тебя, наглеца, казнить? – Как вам будет приятно, барин. А мне всё едино. – Хорошо, – сказал Аркаша, выходя из камеры без огляду, – я буду настаивать пред матушкой-государыней на самой жестокой казни. – И на том спасибо, мой милый барин! – радостно крикнул ему вслед Пугачёв. – Ну здравствуй, рыбка моя, – сказал Аркаша Дарье, поднося к камину замёрзшие за долгий путь руки. – Давно не виделись. Как ты? – Здравствуй, земноводное, – отвечала Дарья, слегка даже повернув к нему своё хорошенькое личико. – У меня всё очень неплохо, государыня вполне мной довольна, и я многому у неё выучилась. А вот ты-то как? Изловил государя? – Государя нашего казнят скоро в Москве, – отвечал Аркаша. – И это будет занятно. Билеты на зрелище мы берём в партер или в ложу? – Никуда я с тобой не поеду: ты бесперспективен. Тебя самого скоро казнят: об этом все говорят, что-то ты там такое сделал, чего нельзя было делать, – радостно сообщила Дарья. – Давно пора, – с облегчением сказал Аркаша. – Ведь для меня нельзя – значит нужно. Но ты спасёшь меня, как обычно? – И не подумаю, – отрезала Дарья. – Но ты позволишь хотя бы в последние дни моей жизни послать тебе прощальный поцелуй? Вот такой! Смотри! – воскликнул Аркаша и очень даже натурально изобразил как раз такой поцелуй. – Твой эшафот я обложу цветами, ковровую дорожку расстелю, – мечтательно прикрыв глаза, пропела Дарья; она так и не увидела Аркашиного поцелуя. – Давай начистоту, – предложил Аркаша. – всё равно меня скоро казнят. У меня к тебе – любоу. А у тебя ко мне что? – Если я скажу тебе правду – ты обидишься, – предупредила Дарья, открыв глаза. – Ну, как знаешь, – обиделся Аркаша. – Ну как хочешь, – добавил он. – Дело хозяйское, – прибавил Аркаша. – Всё. Развод, – продолжил Аркаша. – Только развод – она жаждет моего конца! Где мой адвокат? Я хочу развода! – завопил Аркаша, становясь на четвереньки, и поскакал по зале даже без деревянной лошади – очевидно, в поисках адвоката. – А я? Я тоже хочу развода – и ещё больше, чем ты! И ничего кроме развода! – завопила Дарья, амазонкой запрыгивая на Аркашин загривок. – Мы хотим развода! – вопили незадавшиеся супруги, кентавром кружа по зале Дарьиного особнячка, доставшегося ей от сиятельного папеньки. – Но ведь ты зажала брачную ночь, какой тебе после этого развод? Никакого развода! – возмутился Аркаша, приостановившись. – А ты зажал брачный вечер, то есть, ужин, завтрак и обед в ресторации, – возмутилась Дарья, пытаясь самостоятельно расшнуровать свой корсет. – А ведь государыня обещала научить тебя услаждать супруга, – напомнил Аркаша, умело помогая Дарье. – Сейчас мы поглядим, пошли ли тебе впрок уроки государыниных учителей. – Пошёл вон, – прошипела Дарья, вырываясь. – Экзаменатор, блин, выискался. Иди, экзаменуй свою Катьку. – Здравствуйте, Аркаша, говорят, вы разводитесь? – этой новостью встречала Аркашу государыня, внезапно вызвавшая его для доклада. – Нет в империи ничего, матушка, что могло бы ускользнуть от орлиного вашего взора, даже и в потёмках провидите вы лучше, чем остальные при свете дневном. Увы, – вынужден был признать Аркаша, – вынужден признать, что меня бросили. – О, бедный гений! – воскликнула государыня, не обратив, по-видимому, внимания на Аркашины подковырки. – Отчего же все вы, гении, так несчастливы в делах сердечных? Видимо, вы слишком наивны и слишком доверчивы по гениальности своей душевной. Ну, пойдём, пойдём же со мной, уж я-то тебя утешу. – Никак не могу-с, – сказал Аркаша. – Да, Дарья бросила меня, но я-то не бросил пока эту полученную из ваших щедрых рук подругу, так сказать, жизни – если это можно назвать жизнью. – Высоко ценю твою верность. Уверена, и Дарья её оценит и сменит гнев на милость: мы, женщины, легко меняем одно на другое, – миролюбиво сказала государыня. – Как и одного на другого. Позвольте в связи с чем выйти вон-с? – А не пожалеешь потом? – ласково ответила государыня вопросом на вопрос. – Никогда-с, – ответил Аркаша. – И ни за что-с, – добавил он уже в дверях. Зачем нужна была ему эта перезрелая женщина? Для удовлетворения любопытства одного раза более чем хватило. – Впрочем, – прибавил Аркаша, развернувшись, – вот именно за что-с. Он вспомнил, что хотел похлопотать о примерной казни для Пугачёва. – Скорее я вас, матушка, должен утешить, – продолжил Аркаша. – Государь – супруг ваш, Пётр Фёдорович – мне давеча, в московском остроге, велел кланяться вам и молить, чтоб не шибко печалились вы о горемычной его судьбе. – Ну что ж, – ласково согласилась государыня, – так тому и быть: пойдём, не я тебя – так ты меня утешишь. – Вот уж не было несчастья – да свалилось самовластье, – пропел Аркаша, проходя вслед за государыней в её спальню. Екатерина сделала вид, что не расслышала Аркашиных вольнодумств; возможно, она приняла это за отрывок из его пока не дописанной истории бунта. – Ну и как тебе этот крестьянский сын показался? – спросила государыня, помогая Аркаше снять рейтузы и всё оставшееся. – А ведь это, можно сказать, ты его нам доставил! Ну – почти ты, без тебя б его изловили, может, на месяц позже, и сколько он бы за это время ещё злодейств совершил! – Зверь, матушка, истинный зверь, – закатив глаза, рассказывал Аркаша. – Полагаю, и казнить его надо по-зверски: четвертование, колесование, как тогда предлагал этот, Воронежский, с павлиньим жабо, а ещё правильнее – на кол посадить. – Хватит о делах, – пресекла его мечты государыня. – Мы как-нибудь сами решим, что нам с горе-супругом делать. Давай о наших с тобой чувствах поговорим. – Наша любоу бесконечна. Как бесконечна твоя империя. Наша любоу бесконечна. Как бесконечна твоя милость, – повторил Аркаша раз десять, пытаясь хоть так возбудить хоть какие-то чувства. – Да, Аркаша, однако, ты не Потёмкин[10 - Потёмкин – Г. А. Потёмкин, участник государственного переворота, приведшего на престол Екатерину II, генерал-фельдмаршал, фаворит императрицы.], – признала, наконец, государыня, разочарованно зевнув: горе-любовник даже не попытался её раздеть. – Куда там, матушка, – ответил Аркаша, – даже и не Васильчиков[11 - Васильчиков – кратковременный фаворит императрицы, был в случае в промежуток между Г. А. Орловым и Потёмкиным.]. И в первый раз прокричал петух. – А где же филин, матушка? – спросил Аркаша, изобразив острейшее беспокойство за судьбу птички. – Что там Васильчиков! – повысила голос государыня. – Тебе далеко и до …! В прошлый раз ты был не в пример резвее. И второй раз прокричал петух. – Тогда, матушка, я был моложе. Зато вы, матушка, несравненны. Ни княгиня Дашкова[12 - Княгиня Дашкова – Е. Р. Дашкова, участница государственного переворота, приведшего на престол Екатерину II, директор Петербургской академии наук и президент Российской академии.], ни Мария Антуанетта[13 - Мария Антуанетта – французская королева, жена Людовика XVI.], ни Каролина Матильда[14 - Каролина Матильда – датская королева, жена психически больного Кристиана VII.], ни даже девка Парашка не годятся вам и в подвязки. – И Дарья не годится? – Дарья годится, но разве что в качестве шнура для вашего корсета. Третий раз прокричал петух – и так громко, заливисто. – Спасибо, что напомнил про шнур, – поблагодарила государыня, оправляя своё слегка помятое платье, и дёрнула тревожный шнурок. Вбежал полковник Псковский с охраной. – Арестуйте этого наглеца, – указывая на Аркашу, приказала государыня. – Он посмел явиться к своей государыне, чтобы демонстрировать свои сомнительные мужские, если так можно выразиться, достоинства, если можно так выразиться. – Матушка, да за такую демонстрацию не жалко не то что достоинство, но и самый живот положить, – поведал Аркаша всем желающим и нежелающим. Со спокойной ухмылкой он позволил связать себе руки. И как и был – ни в чём – как ни в чём не бывало – Аркаша был препровождён в Петропавловскую крепость, разве что шубу на него в санях накинули. – Отдохни, отоспись – ты это любишь! – крикнула ему вдогонку государыня, когда уже осталась одна. – А полюбовничку твоему и подельничку я просто голову отрублю! В отличие от тебя. 10 (21) января морозным утром Пугачёв был подвезён к месту казни. Извозчик отказался от оплаты и даже от чаевых. Пугачёв удивлённо хмыкнул и вылез из саней, опираясь на руку своего любимца, атамана Перфильева, с которым ему предстояло разделить последний парад. Он поднимался на эшафот, озираясь по сторонам, – отыскивая, видимо, в толпе Аркашу. – Экая головорубка хорошая, – похвалил Пугачёв топор, невольно привлёкший его внимание своим минималистским дизайном. Глашатай зачитал обвинительный манифест. Пугачёв внимательно слушал его, стараясь запомнить каждое слово. По прочтении манифеста самозванец наскоро попрощался с жизнью, Господом и православным народом. Его бросились раздевать. – Аркаша! – крикнул Пугачёв последним предсмертным криком. – Здесь ли ты? Видишь ли ты мою муку? – Здесь я, здесь, родимый! – басом гаркнула из толпы Дарья. Окровавленная голова Пугачёва, вздёрнутая палачом за волосы над толпою, была ей ответом. 10 (21) января, лёжа в неубранной арестантской койке, Аркаша предавался сладчайшей из грёз: голова Пугачёва катилась из Москвы в Петербург. Сочные злодейские губы причмокивали от одного им понятного воспоминания. «А докатицца она хотя бы до Яжелбиц?» – спрашивал мужик Антип брата своего Антипа. «А чего не докатицьца? Докатицца», – уверенно отвечал ему брат Антип. Голова докатилась уже до Валдая, когда дверь в камеру с грохотом распахнулась. На пороге, потирая ушибленный лоб, стоял полковник Псковский. – Полковник, вы пришли меня удавить? – спросил Аркаша, позёвывая. – Почти угадали-с. А хотите, дам вам подсказку? – любезно предложил Псковский, изрядно порадованный Аркашиной сообразительностью. – Нет, я хочу догадаться сам. Мне предложено удавиться без посторонней помощи? – Так точно-с! В яблочко-с! – А если я, допустим, откажусь это делать или проделаю такой фокус с вами вместо себя? – Тогда одна вам известная молодая особа будет обречена испытать на себе всю тяжесть гнева почти что небесного. Ну как, я вас убедил-с? – Пожалуй, – бодро согласился Аркаша, причмокнув от одного ему понятного воспоминания. – Ну давай, что ли, свой шнур – или что там у тебя. Полковник тотчас же вытянул из-за ворота корсетный шнур. – Чей-то подарок? – спросил Аркаша. Подобный шнур среди всех дам Российской империи он встречал только у Дарьи и государыни. – Подарок женщины – молодой, красивой и знатной, – с лукавинкой в голосе произнёс Псковский. – Слышь, брат, ты у государыни нынче в фаворитах-то? – полюбопытствовал Аркаша, прилаживая на шее удавку. – Да как будто-с, – не без гордости отвечал полковник. – Тогда сохрани этот шнур, – посоветовал Аркаша, – он тебе ещё пригодится. Размер ворота сорок первый? Значит, будет тебе в самый раз. – Дозвольте помочь вам испустить дух? – спросил тронутый заботой полковник. – Не надо, братец: побереги силы. «Эх, разведи нас, Господи, на этом свете и сведи на следующем», – вздохнул Аркаша. И, намотав на кисти рук концы удавки, он медленно потянул их в разные стороны. – Мне приятно, приятно, – шептал холодеющими губами Аркаша, разметавшись по простыням и широко раскинув беломраморные колонны ног. – Мне никогда ещё не было и не будет уже так хорошо, и я хочу умереть и унести с собой это сладкое ощущение любви и печали – любви к Божьим творениям и печали по их неизбежному несовершенству. 11. Трое в городе, не считая Зомбинов + 12. Все персонажи из твоих ночных кошмаров В трудную для друга Аркаши минуту Павел пришёл к нему с бутылкой и банкой, полной консервированной кильки в ароматном томатном соусе. – Давай выпьем, – по-партийному прямо предложил Павел. – Где у тебя консервный нож? – Ценю твою жертву, – признался Аркаша сызмальства не пившему Павлу. – Но коммунист не должен жертвовать принципами даже перед лицом вечности. Мы сделаем так: бутылку – мне, банку – тебе. – Вечная память Ганге, – проникновенным голосом сказал Павел, поедая рыбин столовой ложкой. – Другой такой нет и не будет. Аркаша молча осушил гранёный стакан. Говорить о Ганге он не мог, но слушать хотел. – Эх, хороша рыбка! – сообщил Павел, вылизывая банку. – Как ты один? – А я не один, – ответил Аркаша, допивая подарок. – Со мной земляне. – Хорошо, что ты не один, – обрадовался Павел, с гримасой обнюхивая горлышко пустой бутылки. – Потому что я взял отпуск и завтра уезжаю. Куда – не скажу. Вернусь ли – не знаю. – И не надо, – сказал Аркаша. – Чего не надо? – спросил Павел. – Ничего не надо, – сказал Аркаша и пошёл спать. Павел не стал забирать с собой ни банку, ни пустую бутылку. Он вернулся домой налегке, а утром вышел из дома с одним лишь старинным чемоданом в блестящих металлических нашлёпках по углам, с которым его дед когда-то приехал покорять Москву. – Мамо! – сказал Павел на прощание. – Не жди меня, мамо, вскорости. А еду я исполнять свой долг. Куда – не скажу. Вернусь ли – не знаю. – И не надо, – сказала мать. – Чего не надо? – спросил Павел. – Ничего не надо, – сказала мать и пошла спать. Совесть не позволяет мне молчать более. Здесь и теперь я вынужден открыть вам страшную тайну: я – цуцундр! Да, я – цуцундр, цуцундр, цуцундр! Презрительно вы отвернётесь. Или не отвернётесь, если вы держите удар, но в душе у вас образуется провал – там, где раньше находилось местечко и для меня. До вас дошло? Или ещё нет? Одним решительным рывком я завершил свой стриптиз, а вы даже не успели повязать слюнявчики под свои похотливые рты. Вы ожидали, что вам будет приоткрываться одна омерзительная тайна моей души за другой? Вы ожидали долгого изощрённого кружения моих саморазоблачительных строк вокруг так называемого сюжета под заунывные рифмы гекзаметра? А вот хрен вам. На счёт «раз-и», «два-и» верните свои руки в исходное положение, доставайте, доставайте их из своих штанишек! Теперь, когда мне нечего больше терять в ваших глазах, когда вы знаете самое страшное, я начинаю одеваться, и одеваться я буду медленно – так, чтобы всем, кроме меня, стало тошно и скучно. Путешествуя с чемоданом, Павел целиком полагался на своё партийное чутьё. И чутьё не подвело его: третий раз пересекая Переплюйку, Павел учуял нагнетание в атмосфере отрицательных зарядов и ещё более отрицательных разрядов. В прибрежном городишке, основной достопримечательностью которого была полосатая заводская труба, выкрашенная под цвет польско-перуанского флага[15 - Под цвет польско-перуанского флага – оба флага состоят из красной и белой полос.], нагнетание достигло своего нагнетательного предела. Зарегистрировавшись в единственной гостинице по фальшивому паспорту, сработанному партийскими умельцами на имя Зомбина, Павел забросил чемодан под кровать в своём обшарпанном номере и набрал наугад пятизначный телефонный номер. – Зомбин? – спросил он. – Да, – с гордостью ответил Зомбин. Павел швырнул трубку допотопного телефонного аппарата. Это был город Зомбинов. Ну, Зомбины, теперь держитесь! Партия (она так просто и называлась: Партия, потому что была одна такая – с большой буквы) поручила ему найти этот город, и он нашёл, блестяще нашёл. С первой частью задания он справился за считанные дни: велика Россия, но чутьё Павла оказалось ей соразмерно. – Есть указание найти этот город, – указала ему Партия. – Он засекречен – Зомбинами, – его нет на карте, и он ничем не отличается от сотен других городов нашей с тобой, Павел, необъятной Родины, за единственным исключением: там живут Зомбины. Есть информация, что Зомбины не просто так прячутся от народа: они готовят против Родины заговор, хотят её, эту Родину, продать. Есть основания полагать, что здесь Зомбины заблуждаются: Родина уже продана; но всё равно, заговор должен быть раскрыт и подавлен, как в старые добрые времена. Есть мнение, что методы подавления лучше будет избрать на месте по ситуации. – Есть ли там партийцы, на которых я смог бы опереться? – спросил Павел. – Есть данные, что ни единого партийца! – с горечью ответила Партия. – Такой город не имеет права на существование, – жёстко заключил Павел. – А такая безыдейность – хуже воровства. Есть хоть одна причина сохранить этот город в живых? – Есть, – рассмеялась Партия, дружески потрепав Павла по плечу, – и ты о ней вот-вот узнаешь, а пока привыкай к мысли о том, что Зомбины не так просты и забавны, как могут показаться с первого взгляда. Есть даже сведения, что они с потрохами продались золотому тельцу! Посылая Павла – свою последнюю боеспособную единицу – на не очень верную, но всё же смерть, Партия не сочла нужным сказать ему главное: она, Партия, решила, наконец, идти в массы, жить их, массовыми, болями и проблемами. А как стало известно Партии из закрытых источников, главной массовой болью и проблемой является засилье в стране импортных презервативов – страшного идеологического оружия мира капитала, орудия стратегического поражения России в историческом контексте, приводящего к массовому вырождению патриотов, русской нации в целом, её поголовному обездуховливанию. Партия сказала Павлу лишь неглавное, и то шёпотом: есть убеждение, что нужно вложить золото, отобранное у буржуев – кровопийц трудового народа, в завод по производству отечественных кондомов, которые не приводили бы к вырождению народных масс; что созрели предпосылки для его строительства, и созрели они не где-нибудь, а в самом слабом звене больной страны: в городе Зомбинов – там, в этой аномалии, как рассчитали партийные астрологи, сойдутся через две недели производственные отношения с производительными силами, что на российской территории случается редко – едва ли не раз в один сатурнианский год[16 - Сатурнианский год (период обращения вокруг Солнца планеты Сатурн) – равен 29,5 земных года.]. – Итак, есть необходимость подвести итоги, – подытожила Партия. – Вот – три составных части твоей задачи: найти чудо-город, подавить заговор и на расчищенном таким образом плацдарме построить фабрику; впрочем, можешь построить не фабрику, а завод. – А три источника, как насчёт трёх источников[17 - Три источника – Павел вспомнил статью В. И. Ленина «Три источника и три составных части марксизма».], будут ли они? – показал свою эрудицию Павел. – Есть повод, однако, напомнить тебе, что их не может не быть, и ты просто обязан иметь их, – ответила Партия с доброй улыбкой. – И они есть у тебя: это – вера в Меня, надежда на Меня и любовь ко Мне; все три источника – в твоём полном и безвозмездном распоряжении. Павел удовлетворённо крякнул: с таким оружием, с таким убойным инструментом он мог бы найти и подавить теперь хоть Южный фланг НАТО, не то что какой-то там городишко. И ещё одно тайное и страшное оружие имел он в загашнике – оружие классового поражения, которое действовало на классового врага так же безотказно, как осиновый кол – на вампира, но Павел собирался использовать его только в самом крайнем случае, когда более гуманные средства покажут свою несостоятельность. Какие, как вы думаете, мысли посещают курчаво-лысую цуцундрову голову? Отрастить бы, думаете вы, что думаем мы, букли, обмакнуть бы их, думаете вы, что мечтаем мы, в мюсли за чтением сонника? Вы почти угадали. «Как бы я хотел забыться и зарыться или зарыться и забыться, или забыться и забиться – но поглубже! Где бы мне забыть себя и где б мне схоронить себя, вместе со своим – открывшимся вам – позором и вместе со своими – уже известными и ещё неизвестными вам – тайнами?! Да где угодно – лишь бы быть подальше от вас!» – вот что подумал я, вот что возжелалось мне, настриптиженному. Разрумянившийся после стриптиза, в розовых ажурных подштанниках я подошёл к тому месту, к которому обычно подходил, когда оказывался в розовых ажурных подштанниках разрумянившимся после стриптиза. Ведь многие иные, ненамного лучше меня, каждый – со своим позором, со своей страшной тайной, входили в это место, но я не входил, кружил, кружил да возвращался в свою скорлупу – до нового саморазоблачительного сеанса. Но моя всё-ещё-страшная уже-не-тайна на меня всегда ох как давила, она толчками вгоняла меня в это место, как вгоняют осиновый кол в грудь мужчины, пьющего кровь, – и внутренний голос сказал мне: «Пора, брат, пора, туда, где в планете зияет дыра!» – и погнал меня внутрь. И сказал я ему – служке, охранявшему вход: – Пгопусти меня так: ведь бгатья же мы, ведь ты и я – из одной стгаты, из одной стганы, с одной стогоны планеты, а иду я в свой кгуг, на своё место, со своим позогом. Загыться и забыться хочу! Но каменно было лицо его, и хоронила эта каменность под собой мои надежды на скорое зарывание. – Пой, подлый, пой, пока не обпоёшься, – он рёк беззвучно, но неумолимо. Что оставалось делать мне – сдаться? Сами сдавайтесь, а я ласточкой запел единственное, что умел, запел любимую песню всех прогрессивных цуцундров – свой замечательный гимн: – Хигашо цуцундгом быть, Вегно Године служить! И люди слушали, плакали, забывали о своём позоре и дарили мне, кто – сухарик, кто – копеечку, кто – цветок гибискуса, а кто и вообще два талона на дневной сеанс к логопеду. Когда же скопились у меня четыре рубличка, я отдал их служке (и служка взял их с поклоном) и покатился в мохнатый дьяволов испод, засосанный его шершавым языком, зарывать (или смывать, а может, праздновать?) свой последний позор, посасывая свои сухарики и занюхивая их цветком гибискуса, но зыркал в оба глаза, и они не оставались в долгу, во весь опор сигналя мне: о приближении старца, о приближении узкого старца, о приближении узкого старца с чёлкой, о приближении узкого старца с длинной чёлкой. И голосил узкий старец с длинной чёлкой: – Опомнитесь, люди, куда бежите?! И прожигал суетливых взглядом, исполненным неземной глубины. Я оробел и спрятал в карман подштанников свои цветки и свои сухарики – но бессильны оказались его узкие длинные руки, вяло преграждавшие путь в клоаку диаволову, где перекатывался по кругу с кочки на кочку – с геморройной шишки на геморройную шишку – бесконечный и потому безначальный состав с заколоченными крест-накрест дверьми. Оскаленные рожи строили мне оскаленные рожи из заманчиво горящих окон и глумились надо мной и над старцем, и беззвучно хихикали. И я заплакал оттого, что не с ними, и воззвал из глубины моей непутёвой сущности: – Откгойте же мне, бгатия, откгойте, пустите меня, бгатия, пустите! Хочу загыться к вам, хочу быть с вами, и в гоге и в гадости: одна догога отныне у нас, и судьба одна! И рожи их разгладились в лица, и распустились ухмылки в улыбки, и руки друзей втащили меня в вагон, но лишь наполовину: зад мой с торчащими из него во все стороны тонкими ножками болтался снаружи, поджатый в ожидании неминуемых неприятностей, а пучеглазая физиономия веселила моих новых друзей. Только могучим усилием своего либидо перетащив сердце из пяток в желудок, я сумел поколебать скорбно-бесчувственное равновесие своего порозовевшего тела и кувыркнуться в вагон. – Что ж ты делаешь, сволочь?! – укорили меня мои новые друзья. – Ты, паскудина, лишил нас заслуженной радости! – упрекнули меня они же. Но пропела проходившая мимо старушка: – Вздравствуйте, люди добрые! – Мы ещё найдём тебя, – пообещали они и утекли в соседний вагон: пение старушки послужило для них сигналом. А ко мне вместо них несмело подскочил сударь: благородство повадок выдавало в нём его – сударя – с головой. И он имел заступ за поясом – а значит, право зарыть меня, где мы только того пожелаем! – Я всё видел, сударь, примите мои соболезнования, сударь, примите мои соболезнования. Примите же! Примите мой скромный дар в виде соболезнований! Вы ждали иного, признайтесь, сударь, честно, если вам знакомо это понятие – честь, вы ждали мешочка с золотыми дукатами? Да фиг тебе, перебьёшься! Не дождёшься! Не дождёшься! – так на мажорном аккорде закончил он свой трагический монолог. Прослезившись, я ответил, что честен, потому что невинен. – Скажите, сударь, видимо, вы – цуцундр? – не отставал от меня сударь, трижды сплюнув при слове «цуцундр» через левое плечо. – Ещё какой. Хотите доказательств? – так отвечал я, давно привычный к тому, что физиономия моя не внушает людям доверие. – Я верю, верю, – закудахтал сударь, подмигивая то мне, то – своему заступу. – Никак, зарыться желаете? Так я и понял. И денег, наверное, нет? А бесплатных зарывалушек не бывает! И разрывалушек не бывает бесплатных! Но я могу предложить вам работу, – он перешёл на шёпот. – Должность хорошая и престижная – цуцундр отпущения. Вас будут наказывать вместо других – поставят в угол, объявят выговор, распекут на планёрке, выпорют, в конце концов. «А что же истинные виновники?» – спросите вы. А они от угрызений совести будут повышать свою продуктивность невиданными ранее темпами – всё задумано тонко, осталось только тонко исполнить. Подработаете – и ко мне, а уж я-то вас обслужу! – Достойная и нужная габота, – я согласился, сразу загоревшись, и тело моё снова зарумянилось от предвкушения публичной порки (и даже множества порок!). – Когда и где мне можно пгиступить? Сударь благородными жестами одной руки указал мне где, а благородными жестами другой руки – когда; в этих его жестах сквозила гордость за меня и мою новую должность. Но тело моё уже вновь побледнело, я передумал зарываться, ибо вспомнил о своём непогашенном долге: меня ждали в другом вагоне – в котором скрылись укорявшие, а также упрекавшие меня друзья. Я должен был доказать им, что я – не такой, я – не сволочь, я – не паскудник. И я вежливо отказался от контракта, который уже разложил передо мной сударь, но вагон покинуть не смог: меня окружил мужчина. – Караул, караул, я сегодня утонул – не в болоте, не в реке, а в стакане молоке! – пел он задушевным голосом, изображая из себя хоровод. – Смотри, смотри, – вдруг зашептал он мне, резко оборвав пение. И смотреть было на что. – И эх-ха, и эх-ха, дорогами успеха! – так восклицала прекрасная, хоть и в годах дама, возложив с помощью двух добрых сударей свои белёсые в зелёных жилках ноги на поручни. – Налетай, пока даю! Старушка, пропевшая мне здравие, захлопала в ладоши от радости. – Налетайте же, бгатия, – поддержал их я, забыв даже на время о своих новых друзьях, – получайте своё законное удовольствие, и пусть каждому будет хигашо! – Эх, была не была, – сказал мужчина с задушевным голосом и первым взапрыгнул, промахнулся, и снова взапрыгнул, и опять промахнулся. – Сударь, позвольте, оставьте и мне немножко, – волновался сударь. Но голос сверху придал ему силы ждать: – Не бойтесь, сударь, меня хватит на всех. Она была нашей королевой, и мы всем вагоном прыгали и плясали вокруг неё, и мы любили её, и она нас любила. Я побежал в другие вагоны поделиться нашей радостью и любовью, но везде было всё то же – всем было хорошо, и всем было весело, и все прыгали и плясали вокруг своих королев. И я вернулся, но не вовремя. – Подходи, курчавенький, хочешь, небось? – ущипнула меня за нос добрая старушка. К счастью, меня опередил джентльмен с невероятного калибра достоинством: – Уйди, зарублю! Моя очередь! – разогнал он меня, словно тучу с градом. – Не стой под стрелой! Не влезай – убьёт! – рычал он на нас, брызгая во все стороны, как поливалка. И снова мы прыгали и плясали вокруг неё, и снова любили её, нашу королеву, и снова королева любила нас. Когда же сняли её и уложили на умытый семенем пол, лицо её было белым как августовский снег. Моя мерзкая удлинённая физиономия со смурными плутоватыми глазками устало зажмурилась. Я сглотнул слюну и захотел на воздух. – Остановите! Выпустите! – крикнул я. – Подожди-ка, – подскочила ко мне добрая старушка, – дай мне десять рублей, пока не ушёл. Я извинился перед старушкой и заявил о неприемлемости её просьбы и недостойности её поведения. – Дай мне десять рублей, дай, дай мне десять рублей, – настаивала старушка. «Найти бы какую-нибудь славную девушку по имени Бибигуль, но не старушку!» – подумал я, дёрнул левым плечиком – нерешительно, затем правым – решительно, и выдавил стекло своей задницей в розовых ажурных подштанниках. – Свобода, судари, свобода! – крикнул сударь. – Он принёс нам свободу! «Так вот кто я – цуцундр-освободитель», – осознал я, вываливаясь вон. Только пересчитав кости и обнаружив даже несколько лишних, я увидел, что на перроне написано «Квамос!». «Далеко же тебя занесло, эдакий ты летяга – прямо летун какой-то», – подумал я, и мне снова захотелось зарыться. «Квамос!!! Это звучит гордо!» – подумал я далее, и мне неудержимо захотелось разрыться. Сбылась мечта раздолбая: я – в Квамосе, образцовом посткоммунистическом городе. Примерно в одно время с Павлом, в погожий сентябрьский день, появились на просторах Восточноевропейской равнины Псевдоаркаша, выдававший себе за Аркашу, и выдававшая себя за Гангу Лжеганга. Они ходили в белых одеждах, и Псевдоаркаша предлагал всем встречным испить у них крови, Лжеганга же предлагала им свою плоть в качестве компенсации. Но везде принимали их как героев – ибо неистребима была в восточноевропейцах тяга к прекрасному, духовному, вечному, олицетворяемому в народном сознании именно исполинской фигурой Аркаши. На городских окраинах мэры встречали их речами, цветами и ключами от города, почётные жители подавали хлеб-соль, самые красивые девушки окружали Псевдоаркашу, а самые могучие юноши – Лжегангу. – Ну что же, город, пришёл и на твои улицы праздник, – возвещал Псевдоаркаша. – Давай, принимай гостя, принимай своего героя. И их принимали – с плакатами: «Миру – мир! Народу – Глюков! Аркаше – Ганга!» – Наш народ, – вещал как бы вдохновлённый этим, как бы импровизируя, Псевдоаркаша, – самый народный народ в мире! – Наш Аркаша, – кричал народ, как бы импровизируя, заранее заготовленную речовку, – самый гениальный вундеркинд в мире! – Правильно! Верно! – кричал Псевдоаркаша. – А наша Ганга – самая сексапильная Ганга в мире! – Ганга! Ганга! – кричал народ. – Покажи нам кусочек секса! – Щас! – отвечала Лжеганга. – Щас, мои хорошие, только расстегну пуговки на своей блузке, щас, мои пригожие, только развяжу ленточки на своих чулочках – и покажу! Народ ревел от восторга, а Лжеганга удалялась к ближайшим кустам в сопровождении отборных юношей, которые и расстёгивали, и развязывали, и всяко по-иному услаждали ненасытную натуру Лжеганги. К прочим обитателям равнины в тот день Лжеганга больше не выходила. Псевдоаркаша же очередной выходкой переключал на себя внимание возбуждённой толпы, заставляя её рычать от восторга хищным и страшным стадным рыком. Образцовые посткоммунистические города особенно замечательны тем, что жизнь в них являет нам повседневные образцы настоящего посткоммунистического трудового, ратного и культурного подвига. Именно с целью побудить население к новым трудовым подвигам мои новые друзья (а лишь увидев их, я сразу понял: мы станем друзьями) бросали на тротуар образцового города окурки и сплёвывали на этот же тротуар сквозь щели, рассекавшие их образцовые лица. Но я не постиг тогда ещё законов этого города и, побуждаемый желанием вступить поскорей в отношения с моими друзьями, вступил с ними в отношения посредством следующего послания – Послания к квамосцам: – Не стоит бгосать окугок на тготуаг – не осенний ведь это лист, и не вогоново пего. Поднимите же его и донесите до угны – либо это сделаю я. Я хотел, чтоб мои новые друзья, впитав в себя мой жизненный опыт, сразу стали на голову лучше и чище меня. А после я думал рассказать им, как хорошо жилось социалистическому цуцундру в Советской стране, и как хорошо живётся демократическому цуцундру в Российской стране, сопроводив свои рассказы собою в качестве живой иллюстрации. – Бгатья квамосцы, послушайте же меня, – агитировал я их далее, ощутив вспышку интереса к первой части Послания. – Я как и вы – за пегестгойку, я как и вы – за демокгатию, я как и вы – за самодегжавие. Я хочу вместе с вами, во главе с вами стгоить новое спгаведливое общество, где не будет ни цуцундгов, ни гусских, и никто не будет кидать окугки на улицах наших гогодов обгазцового содегжания. Но здесь я столкнулся с недопониманием со стороны моих новых друзей. – Ведь я же пгав, а вы не пгавы, и это не вы должны наказать меня, а я должен наказывать вас, но я же вас не нака… Уй-яя! – доводил я истину до своих новых друзей. О, как я был самонадеян, юный курчаво-лысый Цуцумбер! – Если господа отпустят меня, они увидят, что я хогоший цуцундг, я – цуцундг-освободитель, – стоял (вернее, лежал) я на своём, маленький упрямый Цуцумбер. «Цуцундр, да ещё освободитель. Неужели этого недостаточно для моих новых друзей?» – подивился я про себя. – Цуцундгизм не пгойдёт! – выкинул я свой последний козырь. Я, наконец, попал в точку и тут же получил за свою меткость весь разыгрываемый в городе комплект призов и наград. – ?Не пройдёт! ?Не пройдёт! ?Не пройдёт! – подтвердили мои новые друзья, и их дружеские ноги, только что выбивавшие из меня пыль заблуждений, образовали заградительные флеши на пути цуцундризма. – Ты попал в очко, за что тебе респект и уважуха! Мы охренительно зауважали тебя – ты даже не представляешь, как – и готовы на раз-и, два-и исполнить любой твой закидон. Ну давай, мозгуй, что тебя заводит? Хочешь, мы вон того пидора приволочём тебе в пару? – Я хочу мига, – сказал я, зная наверняка, что мой ответ придётся им по душе. – Он хочет мига, нас он не хочет, – задумчиво сказали они. – Вот маньяк! У нас нет мига, но мы найдём тебе магду[18 - Магда – (угол.) красивая женщина.] – хочешь? Мне захотелось немножко покапризничать, и я немножко покапризничал – но только немножко. – Если нет мига и нет Бибигуль – славной пышной девушки Бибигуль, – сказал я, покапризничав, – я согласен на Магду. – Так пошли к Магде, – засуетились они и потащили меня туда, где жили эти таинственные существа, умевшие считать: «Айн, цво, драй» – эти высокие розовощёкие Вольфганги, эти колбасолюбивые Зигфриды. Когда-то, во сне или в детстве, я ласкал на картинках их лица с упругой, как мне казалось, кожей, я заливал счастливой слюной их коленки – такие круглые, такие наивные… И вот пришло время, к которому я, выходит, тогда готовил себя: время обласкать и залить их уже наяву. Нас представили друг другу по всем правилам диппротокола, и Вольфганг оказался Вольфгангом, Зигфрид – Зигфридом, а я – мной. Магды среди нас не было, но я не стал настаивать на её немедленном появлении, ибо знал: они и так страдают, им плохо без моей любви, им гадко без моего прощения. – Пгивет вам, мигные гегманцы, – я поздоровался с ними первым, и мои слёзные железы нешуточно возбудились. – Здравствуй и ты, свободолюбивый сын цуцундров, – очевидно, ответили мне они по-германски. И я рассказал им правду: – Час идёт к часу, и день идёт к ночи, и год идёт к году, и птица выпь пгилетает с болот, когда идёт дождь, я же, маленький гадкий цуцундг, пгибыл к вам возвестить о пгощеньи и молить об ответной любви. Завороженные неистовой выразительностью моих чувств, суровые тевтоны прослезились: моя страсть растопила даже их тугоплавкие сердца. Они долго трясли мне руку, потом один подарил мне цельную пачку жвачки, а другой – сигарету. Я с благодарностью принял эти символы осознания ими вины перед прошлым и подарил им последний остававшийся у меня сухарик – во имя всеобщей любви и всеобщего же прощения. «Только не подегитесь из-за него – иначе пгощение не сгаботает», – предупредил я – и не напрасно, и вот тогда я и решился спросить про обещанную девушку Магду. Услышав про Магду, тевтоны спешно свернули свой табор и долго ещё махали мне на прощанье из своих кибиток. – Ну что, чмо в подштанниках, получил свою Магду? – участливо поинтересовались мои новые друзья. – Пришла пора платить за неё, – участливо напомнили они. – Мне нечем, дгузья мои, – выдавил я из себя, понимая, что жестоко разочаровываю их. – Последний сухагик я отдал, а заплатить гезинкой или сигагетой я не могу – это подагок дгузей, моих новых гегманских дгузей. – Но ты же продал Христа! – напомнили мои новые друзья. – А деньги где? – невзначай поинтересовались они. – Я пгодавал его не один, – попытался я оправдаться за одно из наиболее тяжких моих преступлений – перекинуть хотя бы кусочек вины на моих подельников. Но попытка не удалась; в их глазах преступленье моё не поддавалось прощению. – Мент! – крикнули мои новые друзья человеку в форме. – Пока ты там спишь, тут Христа нашего продали, а бабки не возвращают! Давай, мент, впрягайся. Человек в форме внимательно и строго посмотрел на меня и потребовал документы. – Почему же вы не любите меня? – спросил я человека в форме. – Газве я не хогош собою? – Я люблю только граждан с документами! – строго ответил мне человек в форме. – Но ведь мои новые дгузья любят меня и без документов, – возразил я, указывая на моих новых друзей. – Любим, любим тебя, – тут же подтвердили мои новые друзья. – Но и ты бы нас, что ли, уважил. Как ты Христа-то загнал? Поделился бы опытом. Да ты не жмись – здесь свои все, – попросили мои новые друзья как о важном для их судеб одолжении. Я не мог не войти в их положение. – Дело было так, – начал я, собравшись с духом, рассказ об одной из самых позорных страниц моей жизни. – Я, маленький подлый Цуцумбег, гешил избавиться от Хгиста путём его тгойной пегепгодажи. – А сертификат соответствия, уважаемый, имелся? – строго спросил человек в форме. – Имелся, – соврал я. – Предъявите! – строго потребовал человек в форме. – Он у меня дома, я уже выкинул его, я потегял его, – снова соврал я. – Тогда пройдёмте! – строго сказал человек в форме. – Ну что, чмо, забурился[19 - Забурился – (угол.) попал, оказался в трудной ситуации.]? – с нескрываемой радостью за меня интересовались мои новые друзья. По дороге мой эскорт обрастал всё новыми и новыми друзьями. – Чо, этот маленький, что ли, в натуре Христа продал? – тыкали они в меня пальцами, а мне было приятно и страшно ощущать себя в центре их напряжённого внимания. – Сегодня называйте меня не гениальный Аркаша, а генитальный Аркаша! – требовал от обитателей равнины Псевдоаркаша, когда был в духе, а иногда и когда был не в духе. Входя в город в сопровождении толпы фанов, Псевдоаркаша любил демонстративно помочиться на центральной площади – у входа в здание бывшего горкома, а ныне мэрии. Восточноевропейский народ с восхищением внимал Псевдоаркашиному облегчению. – Аркаша – какой же он всё-таки свой, народный! – говорил народ. – Насрать он хотел на власть! А власть-то его бои-ится, ой как боится. А насрать на него не может – хочет, а не может! – Ну, власти! – говорил Псевдоаркаша, оправившись. – Показывайте, чем будете меня радовать, какие подарки мне припасли! Подарки они с Лжегангой в тот же день оценивали в твёрдой валюте, и Псевдоаркаша требовал выдать исчисленную сумму наличкой. – Я, Аркаша, люблю смотреть на всякие пытки, казни, стриптиз, – сообщал после этого Псевдоаркаша, плотоядно облизываясь. – Я люблю также выпить, пожрать, покурить, потрахаться. Любим мы с Гангой такие дела. – Ой, мои нехорошие, любим! – подтверждала Лжеганга, закатывая глазки. В плане знакомства практически с любым восточноевропейско-равнинным городом одним из пунктов традиционно значилось посещение жилища рядового восточноевропейского гражданина. – Ну, здравствуйте, что ли, – говорил Псевдоаркаша в любом из таких жилищ. – Или как-с? Или не здравствуйте? – спрашивал он, прежде чем хозяева успевали с ним поздороваться. – Здравствуйте, здравствуйте, конечно, здравствуйте! – хором отвечали и без того ошарашенные его визитом хозяева. – То-то же, – радовался Псевдоаркаша. – А это кто? – спрашивал он, сверля глазами фотопортрет – как правило, висящий рядом с портретом Аркаши. Ему сообщали, что это портрет почившего главы семейства, основателя рода или какого-нибудь ещё классика. – Немедленно снять и перевесить в чулан! Не висеть же ему рядом со мной – тоже мне деятель! – стучал кулаком по столу Псевдоаркаша, нимало не смущаясь своего весьма незначительного сходства с портретом великого Глюкова. Злополучный портрет торопливо снимали и уносили. Псевдоаркаша, нахмурившись, наблюдал за процедурой портретоснимания и после не забывал проверить, надёжно ли запрятали портрет. – Как тесен мир! – восклицал Псевдоаркаша, продолжая знакомство с жилищем и на каждом углу натыкаясь на свой, то есть Аркашин, портрет. – Гдей-то я уже видел эту гнусную рожу. А вы её нигде не встречали? И сам первым смеялся своей удачной шутке. – Фамилия, имя, отчество, – допрашивал меня человек в форме уже в околотке – образцовом посткоммунистическом околотке, в комнате с белым потолком и зелёными стенами, – где, когда, кому продал Христа, в какую цену, есть лицензия на торговлю Христом? – А что, бывает такая лицензия? – наивно спросил я. – Бывает, у нас на всё бывает, пёрнуть захочешь, чтоб шарик надуть – не моги без лицензии, – просветил меня мой новый учитель. – Мы живём в образцовом посткоммунистическом городе, – продолжал мой новый учитель, человек в форме; я заинтересованно внимал ему. – Жизнь в городе регулируется нормативными актами, на страже соблюдения которых стоим мы, люди в форме. Итак, есть ли у вас, сударь, деньги на покупку лицензии? Я признался, что нет. – Возьмите, – протянул мне деньги человек в форме. – Может быть, хотите ещё? Я признался, конечно же, что хочу ещё. На признание он отвечал мне признанием: у него больше не было денег. Я насупился, но он тут же побежал и назанимал их для меня у своих друзей – тоже людей в форме. Меня провожали с почётным эскортом, под марш «Прощанье славян с цуцундром», который исполнили на расчёсках мой новый учитель с друзьями. Но я не собирался покупать лицензию – Христа-то я уже перепродал – пусть и себе в убыток, больше его у меня не было, и торговать им я вовсе не собирался, хотя и знал, что Христа можно продавать хоть ежечасно: желающие купить всегда найдутся, и одни будут играть с ним на повышение, другие – на понижение, а третьи используют как средство для накопления сбережений: всё надёжней, чем фантики. И я разогнал свой эскорт одним повелительным взмахом бровей и одной короткой командой: если не умеют зарабатывать деньги так ловко как я, пусть идут и учатся, прежде чем навязываться мне в друзья. Заканчивалось посещение очередного поселения устройством Супершоу. Под бурные овации, ласково щурясь, Псевдоаркаша выходил на сцену/помост/ринг. Откланявшись во все четыре стороны, он вызывал из зала финалиста Суперконкурса, заранее выбранного им наугад из шорт-листа. Финалиста встречали почти столь же бурно, как Псевдоаркашу. Это мог быть и нарочито развязный школьник-акселерат, и зачуханный интеллигентишко с птичьим личиком, и крепко сбитый пролетарий с нездоровой кожей и недоверчивым взглядом. С дамами Псевдоаркаша предпочитал не связываться. – Поздравляю вас, – говорил Псевдоаркаша, – вы в финале! (БПА[20 - БПА – Бурные Продолжительные Аплодисменты.].) Вы должны победить! (БПА.) Или проиграть! (БПА.) Но проиграть с высоко поднятой головой! (БПА.) В честной борьбе! (БПА.) В борьбе с судьбой! (БПА.) С судьбой в моём лице! (БПА.) С моим, так сказать, лицом в роли рока! (БПА.) Похлопайте нам! (БПА, БПА, БПА.) Итак, решающий вопрос! (БПА.) Отвечайте на счёт «три»! (БПА.) Два ответа на выбор! (БПА.) «Я хочу быть победителем, стать богатым и знаменитым!» (БПА.) И «Я не хочу быть победителем, не хочу стать богатым и знаменитым!» (БПА.) Раз! (БПА.) Два! (БПА.) Три! (БПА.) – Я хочу стать победителем, стать богатым и знаменитым! (БПА.) – путаясь в словах и запинаясь, выкрикивал финалист. – Ура! Вы победили! (БПА.) – вопил Псевдоаркаша. – Приветствуем победителя! (БПА, БПА, БПА.) По условиям конкурса, которые я вам теперь зачитаю, победитель не получает ничего! (БПА.) Ура! (БПА.) Приз получаю я, Аркаша! (БПА.) Ура! (БПА.) Поприветствуем меня! (БПА, БПА, БПА.) Приз в студию! (БПА.) При этих словах в зал впархивала Лжеганга в коротком прозрачном платьице-колокольчике. В руках у Лжеганги были два ключика: от шкатулочки с денежками и от своего сердечка. Лжегангу встречали восторженным рёвом. – Вот пришёл приз! (БПА.) – кричал Псевдоаркаша. – Он сам пришёл, с ключиками – и я его забираю! (БПА.) Забираю с собой! (БПА.) Прощайте! (БПА.) Не грустите! (БПА.) Увидимся! (БПА, БПА, БПА.) После этих слов Псевдоаркаша удалялся вместе с ключами. Лжеганга грациозно упархивала за ним, оставляя красного, потного, ошалевшего от событий этого триумфального дня победителя на милость бушующих вокруг него БПА. – Надо же, какая сволочь, – говорил после этого Псевдоаркаша, подходя в номере к зеркалу и указывая на себя пальцем. – Сволочь! Сволочь! Смотри, какая сволочь. – А рядом-то, – хихикала Лжеганга. – А рядом-то не лучше. – Хуже, – поддерживал подругу Псевдоаркаша. – Ещё хуже, хотя, казалось бы, хуже уж и некуда. Расчувствовавшись оттого, что предал моих новых друзей в форме, я зашёл в магазин и купил на наши с ними деньги бутылку водки, потом ещё одну, а потом – и ещё одну. Водка – это, как известно, наш – да, говорят, и ваш тоже – национальный напиток. Я спросил и мюсли, закусить, но мюсли не оказалось, не оказалось и сонника – почитать. Размышляя о собственной подлости, я приник к первой из попавшихся под рот бутылок. Отпив и поразмыслив за жизнь, я решил не допивать початую бутылку. Я разлил останки водки вокруг себя, очертив окружность, непроницаемую для ваших жадно трясущихся рук. Как бы глубоко я ни закопался уже, вы сумели найти меня и здесь. Чего вам теперь-то от меня нужно? Это не ваши деньги я пропиваю! Желаете посмаковать очередной мой позор? В очередь, становитесь в очередь: там таких, как вы, желающих – небось, половина Квамоса! Я вскрыл вторую бутылку: жизнь коротка, и надо успеть попробовать из каждого её источника хоть понемногу, а не тянуть из одного последние соки. Вторую осушив до половины, я очутился перед Тем, Кто в круг ко мне лишь мог один такой проникнуть. О, я узнал его и так: сертификат мне был не нужен, равно как и паспорт. И молвил он мне голосом таким же неземным, как небо или звёзды: – Пей, подлый, пей, пока не обопьёшься, затем катись, куда пошлю тебя, но на билет обратный не надейся! И дунул в спину мне. И я пошёл, гонимый сладким ветром в тьму долины, и третью осушил до половины, и очутился в сумрачных кустах. Меня встречал муж вещий и зловещий, с чеканным профилем под лавровым венцом. Был одиноким он, как край Вселенной. – Ты знаешь ли меня, о, водкохлёб? Я увожу к проклятым поколеньям, – сказал он глухо, глядя сквозь меня. – Ой, мне как газ туда, ведь я как газ оттуда, – я в тон ему достойно отвечал. – Я – тот, кто ты, но ты – не тот, кто я, – сказал сурово он, как будто проклял. – Вас тгудно не узнать – спасибо Гафаэлю – себя же я узнаю и без вас, – я мастерски парировал удар, слегка кичась своим образованьем. – Венца венцу венцом не увенчать? – спросил он, расставляя мне ловушку. – Кто Сциллой был – тому не быть Хагибдой, кто был луной – тому звездой не стать, – ответ мой явно был впопад вопросу. – Да ты хитёр, неробок и находчив. Пойдёшь со мной – к увядшим берегам, к не до поры угасшим песнопеньям, к за ни за что загубленным мирам. На, пососи – путь предстоит неблизкий, – он дал мне подкрепиться, из венца безжалостно изъяв листок лаврушки. Мы тронулись в путь. Был то ли день, то ли ночь – безлунная, беззвёздная, бессолнечная, безоблачная и безнадёжная. Сушёный лавр, произраставший вокруг макушки моего проводника (как же это полезно и современно – взращивать сад на голове!), отпугивал от нас маниаков и маниачек, кишмя кишащих в здешних подворотнях. Одна из подворотен вдруг встрепенулась, выгнулась и обернулась аркой наподобье триумфальной. «ОСТАВЬ ОДЕЖДУ ВСЯК, СЮДА ВХОДЯЩИЙ», – был грозен слоган над её пролётом. Итак, опять мне предстоял стриптиз. – Тебе – сюда, но одному, без старших, – был краток мой наставник в наставленьи. Потом он мысль, смягчившись, подразвил: – Там – первый круг, не очень, правда, круглый, скорее – загогулина, внутри находятся не то, чтобы живые, но также и не мёртвые – как ты такие же – не хуже и не лучше. Вот круг второй – там мёртвые совсем, а в третьем круге – мёртвые из мёртвых. Уверен, что ты понял, наконец: чем глубже круг – тем конченей мертвец. Я дрогнул мысленно: «Чего я там забыл? Ох, чует, чует длинный нос с горбинкой: бедой оттуда пахнет для цуцундра!» – А кто постегежёт мою одежду: подштанники, сандалии, футболку? – спросил я без надежды на успех. – Да плюнь, иди в чём есть. Ты что – девица? Так, может, ты и прелести имеешь? – спросил меня наставник ядовитый. Я возмущённо замотал головкой: – Ни пгелестей, ни кожи и ни гожи. Он с недоверьем оглядел меня всего: – Нет, рожа есть. И кожа есть, как будто. Но лучше б не было обеих; вообще, с такою рожей – сразу б надо в пекло. Ну, скатертью тебе туда дорожка. А я тебя покину; мне пора. Ох, что-то неспокойно мне сегодня: уж полночь близится, а Байрона всё нет! – А Байгон вам зачем? Зачем не Беатгиче? – я преданно взглянул ему в глаза, хоть он и обломал мне ненароком такой зубодробительный стриптиз. – Когда осоловевшие часы на Спасской башне полночь пробивают, садимся мы – я Байрона партнёр, а Гёте с Маяковским скорешился – и в подкидного дурака играем, а проигравший плачет и экспромт в стихах нам выдаёт, не ожидая ни похвалы, ни лести, ни хулы. – Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день тасует новые колоды! – поддакнул я, но, видимо, напрасно. – Ну, значит, ты их точно недостоин, – сказал он мне – как муху раздавил. – Тебя перетасуют и сдадут, как до тебя сдавали миллиарды таких же недоделанных. Итак, меня просили – я тебя провёл, хоть был от этой просьбы не в восторге. Ступай, иди, шагай, тащись, ползи, хоть волком волочись, хоть трусом трусь, но больше мне не вздумай попадаться, – и с этими словами мой наставник исчез, как исчезают честь и совесть, когда пахнёт богатым подношеньем пред самым носом – пусть бы и курносым. Если Псевдоаркаша и Лжеганга были на редкость цельными и законченными негодяйствующими лжепсевдосубъектами, то характерной чертой Зомбинов являлся дух вселенского противоречия, стремление к нарушению всех и всяческих правил: среди Зомбинов считалось правильным и даже почётным перейти улицу на красный свет, пройти узкое место именно по тому проходу, над которым какой-то другой Зомбин повесил перечёркнутого человечка, пересечь за рулём автомототранспортного средства двойную сплошную линию, а актом наивысшего гражданского звучания считалось нарушение одновременно всех десяти Господних заповедей. То есть, как почти всегда, информация Партии была почти верна: почти всё, что она поведала Павлу о Зомбинах, было почти правдой. Почти каждый из Зомбинов был умён и хорош сам по себе, но каким бы триумфатором духа и воли он, Зомбин, ни казался, выходя одиноким воином в поле, вместе они представляли собой лишь бестолковую беспомощную массу органики, затянутой в спортивные костюмы с лампасами. Уж такими они если и не родились, то воспитались: из-за своей ярко выраженной антиПартийной сущности Зомбины просыпались под мерзкие картавые голоса с вражеских радиостанций и телеканалов, похмелялись под те же самые голоса, и под те же самые голоса одевали штаны с лампасами. И где ж тут им было превратиться в толковую созидательную немассу? Юркнув под арку, я огляделся. Угрюмейшая местность расстилалась передо мной, лишь некие мрачные существа периодически оживляли её нестройным шевелением своих массивных тел. Что-то в этом шевелении и этом пейзаже показалось мне знакомым. Я изрыгнул из себя третью полубутылку, и разум мой на треть прояснился. – Сударь, я не в силах наблюдать равнодушно за вашими мучениями, – голос рядом был знаком до боли в печёнке. – Сударь, хотите клизму? Я поблагодарил соседа за заботу. – Сударь, вы не узнаёте меня? Мы встречались с вами в вагоне, я предлагал вам подписать контракт. – Да, что-то подобное случалось когда-то, и может, даже со мной, – сказал я, икнув. – Что ж, клизму за контгакт – бывали сделки в жизни и похуже. Я подписал контракт и получил свою клизму, благодаря которой избавился и от первой полубутылки. Хотя во мне ещё оставалась вторая полубутылка – похоже, я был обречён носить её пожизненно – мозг мой прояснился ещё на треть. Я почти уверенно опознал место, в которое меня занесло: я опять стоял внутри круга, вернее, даже не круга, а десятирядной загогулины с оживлённым, но не слишком стройным движением. А ведь здесь, в этом круге, я уже бывал, здесь у меня остались друзья, и я энергично рванул на их поиски. – Уважаемый, вы не меня ли ищете? – услышал я металлический голос за своей спиной, и чья-то железная рука с холодными пальцами проникла ко мне за шиворот. Это был человек в форме. «Тебя ли я ищу? Нет и ещё раз нет», – подумал я и сделал попытку улыбнуться. – Если вы меня отпустите, то я гасскажу вам считалочку, – пообещал я с улыбкой, должно быть, слегка натянутой. – Уважаемый, это не вы ли торговали Христом без лицензии? И это не вы ли привлекали средства населения на организацию такой торговли? И это не вы ли исчезли с собранными деньгами, не поставив товара? – металлическим голосом идентифицировал мою так называемую личность человек в форме. Он опознал меня! Я снова икнул – на этот раз от страха. «Ничего, Цуцумбер, не всем суждено было родиться героями», – утешил, как мог, себя я. – Товарищ сержант, пожалуйста, не забирайте его! – голосили мои старые друзья, окружившие нашу пару хороводом. Сержант свирепо цыкнул на них. Смысл его цыкания сводился к тому, что никому – даже их другу – не дозволено преступать границы, установленные нормативными актами, на страже соблюдения которых стоят люди в форме. «Ну что ж, – невесело подумал я, – хороший цуцундр – битый цуцундр: есть даже, вроде, такая поговорка». – Так вот же он, Христос, во всей красе! А чмо его в натуре закуконил[21 - Закуконил – (угол.) здесь: купил.]! – раздались крики за моей спиной. Я обернулся: это мой наставник Спасителем явился в трудный час, хоть был он без венца, зато при нимбе, светившимся не только изнутри, но также полыхавшим отражённым голодным блеском глаз моих друзей. И без того угрюмое лицо его казалось на этот раз особо мрачным. – Вы пгоиггали свой венец, учитель? – спросил его я, чтобы поддержать учителя, лишившегося сада. –Я проиграл, но я не побеждён, – сказал наставник, сплюнув от досады. Плевок попал сержанту на сапог. Сражённый мощью этого плевка, сержант исчез – как будто растворился в волшебном зелье, сваренном внутри учительского чудо-организма. – Да, вид у вас отнюдь не побеждённый, – поддакнул я, но вновь не угадал. – Кабы б не ты – и вовсе был бы в дамках, из-за тебя венца лишился я. Не можешь, голодранец, в первом круге не создавать наставнику проблем – отправлю во второй, на исправленье – спущу тебя к проклятым поколеньям, – сказал наставник, изрыгнув плевок, который угодил мне на штанину, чуть не спалив подштанники мои. – Как будет вам угодно, благодетель, – смиренно молвил я и в тот же миг куда-то провалился, и очнулся среди теней, идущих сквозь меня, и тут же руку выбросил в салюте. – Идущие на муку приветствуют тебя, Глюков! – отчеканивали проклятые поколения, проходя сквозь меня. Они шли клином. Остриё – ударную силу – составляло наиболее агрессивное из проклятых поколений – тридцатилетние. – Гасступитесь же, – потребовал я, – сгедь вас моё место! Но ряды их оставались столь же неприступными, как их презрительно сжатые губы. Взорванные, расстрелянные, отравленные банкиры, нефтяники, алюминщики – в холодных глазах их не было мира, и взгляды их скользили мимо меня. – Таким, как ты, у нас не место, таким, как ты, у нас не время, – чеканили они, проходя сквозь меня. – Гордецы, – сказал наставник, положив мне на плечо свою развенчанную голову. – На что ты надеялся? Их главная черта – недоверчивость. Они не верят никому и ничему, они не верят ни другу, ни брату, ни даже нам, совестям наций. Вон идут сорокалетние, – продолжал он, тыкаясь холодным мокрым носом мне в шею. – Но они – не поколенье, а так, прослойка между молодыми и старыми. Всё знающие, всё понимающие, но ничему ещё толком не научившиеся и ничего уже толком не хотящие. Они всем недовольны – вряд ли и ты им понравишься, я бы даже сказал: вряд ли ты понравишься и им. Там – двадцатилетние, их раз, два и обчёлся, и ты, пожалуй, староват для них – почти как я, – продолжил наставник, тыкаясь горячим шершавым языком мне в ухо. – А это – тинэйджеры, свободные почти с рождения – где им тебя понять? Где их тебе понять? А вот – байдарочное поколенье… – Постой! – я перебил его. Мне показалось?! – Мамо, здгавствуй, это я – сын твой, гоге-Цуцумбег! – отчаянно крикнул я. Она не узнала меня. А может, это я не узнал её. Тихо и незаметно, как и всё это проклятое поколенье, прошла она мимо меня. Наставник обиженно молчал, он не мог простить мне моей выходки. – А где же восемь миллионов негождённых – «невинных жегтв пгеступного гежима»? Или они не пгокляты, как мы, успевшие в Совдепии годиться? – спросил я, стремясь загладить последствия своей недовоспитанности. – Ты говоришь цитатой из «коллег» – так называемых поэтов-коммунистов, – заметил проницательный наставник. – Они все здесь, но я их не увижу? Неужто им, как нам, гогеть в аду? – репьём вцепился я в наставникову душу. Наставник понял, что ему не отвертеться. Он начал вдохновенно, будто был по-прежнему венцом своим увенчан: – У каждого пожившего – свой ад. Ты сам его создашь себе при жизни. Все персонажи из твоих ночных кошмаров, нечистой совести кривые порожденья – все явятся к тебе за объясненьем, все, уязвлённые твоим дурным поступком, все, осквернённые твоей зловонной мыслью – все явятся в укоре молчаливом, и будет страшен взгляд их неподлунный, и вспомнишь ты о каждом и завоешь! Обессиленный монологом, наставник упал. Я рухнул рядом с ним, почти убитый страшной правдой, открытой мне наставником упавшим. Так лежали мы, недвижимы, как две проклятые тени из разных поколений. Как более юная тень, я первым оклемался и тут же поспешил задать назревший вопрос: – Скажите, есть ли гай, и для кого он, когда все сконцентгигованы здесь? – Да, есть ещё и рай, но не для вас – там визовый режим. Там – только наши, – объяснил наставник, поднимаясь; его поднимало надо мной чувство собственного превосходства. – Как это пгавильно и мудго! По-людски и тут вы всё сумели обустгоить! – воскликнул я (я вспомнил Зигфрида и Вольфганга – они попадут в рай!) Наставник вдруг заторопился: – Скажи-ка, деньги у тебя ещё остались? У меня действительно оставалась ещё некая сумма, но она была дорога мне, как последняя память о моём учителе в форме. – Давай, давай, тебе они зачем? – сказал наставник, чувствуя, что я колеблюсь, – и лишил меня заначки. – Куда же мне тебя определить? Ты в этом круге явно не на месте – отправлю-ка тебя я в третий круг, – он бросил на прощанье мне и сплюнул. Твердь вновь разверзлась под его плевком, и так я оказался в круге третьем. За вторую часть своей задачи Павел взялся так же, как и за первую – с присущей ему энергией созидания, не ведая ни страха, ни упрёка. В гостиничном лифте он нажал кнопку вызова диспетчера и пропел в зарешёченное отверстие: – Я – Зомбин! А ты кто? – И я тоже – Зомбин! Нас много, мы вместе, мы, Зомбины – сила! – раздалось из-за решётки радостное ответное пение. – Вылезай, если ты – Зомбин, потолковать надо, – приказал Павел голосу; ухватившись мозолистыми рабочими руками за этого Зомбина, как за слабое звено, Павел планировал вытащить на свет Божий и суд человечий всю их зловредную цепочку. – Не вылезу, – игриво ответил голос. Поняв, что переборщил, Павел ослабил хватку, Зомбин же был по-прежнему игрив, но изворотлив. Так, за приятной беседой, они с голосом доехали до первого этажа. Выйдя в лобби, Павел услышал, как кто-то выскочил из лифта после него. Это был маленький горбун в пиджаке и сандалиях, игривый голос мог принадлежать только ему. Поняв, что Павел засёк его, горбун рванул к выходу. – Эй, Зомбин, ты куда? Не бойся, я – свой! – крикнул Павел, тоже выскочив на пыльную безлюдную улицу. Гигантскими прыжками уходил по ней горбун от погони. Тогда Павел, как его учили старшие товарищи, упал, отжался и по-пластунски заскользил за Зомбином. У неприметного одноэтажного зданьица горбун остановился, огляделся и, не заметив ничего подозрительного, постучал в окно. Его впустили внутрь. Подползя к зданьицу, Павел отряхнулся и повторил манёвр горбуна. Ему тоже открыли, но внутрь не впустили. – Зомбин? – спросили его из-за приоткрытой двери. – А то кто же? – нарочито замысловато, чтобы не опускаться до лжи, ответил Павел. – А чой-то морда у тебя больно правильная, – недоверчиво произнёс Зомбин; сам он со своим будто кувалдой по бетону тёсанным лицом походил на Павла, как чёрт походит на ладан. – Не повезло мне с мордой, – признался Павел. – Но я исправлюсь, – пообещал он. Вероятно, даже Аркаша на его месте не сумел бы ответить удачнее. – Тогда проходи, – сказал враз подобревший Зомбин, пропуская его в комнату, где сидело ещё человек двадцать Зомбинов. По нескольким выхваченным из их болтовни фразам Павел понял, что говорили о нём. Очевидно, где-то в аппарате Партии произошла утечка, и теперь заговорщики обсуждали способы нейтрализации опасного гостя. Времени на расшаркиванья, а тем более на сопливый гуманизм у Павла не оставалось. Вот где пригодились ему его умения, выпестованные годами напряжённейших тренировок! – Зомбины, вы разоблачены, сдавайтесь! – крикнул Павел страшным, как ему показалось, голосом. – Это что за хрен? Да это – не Зомбин! – всполошились Зомбины. – Стоять! – крикнул Павел, разрывая на груди тельняшку. Над левым соском у него был вытатуирован профиль Сталина, а над правым, как и полагается – профиль Ленина. Зомбины отпрянули, но было поздно. Павлова грудь подействовала на них ошеломляюще эффективно: пожухлые и сморщенные, как вампиры пред солнечным ликом, они валились на пол, где беспомощно сучили ножонками. Павел возликовал было: его тайное оружие действовало на ренегатов практически безотказно, но тут заметил, что горбуна среди них нет: он успел вовремя отвернуться. Горбун был уже на улице. Он не пытался больше убежать от Павла, но пятился с закрытыми глазами к зданию, ещё более неприметному, чем первое. Моментально оценив ситуацию, Павел отшвырнул горбуна прочь и застукал тёпленькими ещё пару десятков заговорщиков. В этот день его улов достиг нескольких сотен особей – в его сети попало практически всё не вымершее до сей поры от бездуховности и беспартийности население города. Арестованные были препровождены друг другом в Дворец культуры химика-нефтетрейдера, частично приспособленный ими ранее под склад с оружием – там Павел и решил устроить показательный судебный процесс. До позднего вечера по указанию Павла Зомбины сдвигали ряды кресел в актовом зале и варили себе клетку, в которой и расположились на ночь. Павел, заштопав наскоро свою тельняшку, провёл ночь рядом с ними на коврике, по другую сторону клетки. Лишь горбун в суматохе сумел улизнуть, но к утру раскаялся в содеянном и, не найдя иудина дерева[22 - Иудино дерево – багряник европейский.], на котором ему полагалось бы удавиться, присоединился к задержанным и больше уже не выделывался. Третий круг определённо отличался от первых двух: он был то ли больше их, то ли меньше, то ли круглее, то ли загогулистее – я так и не успел разобрать, ибо увидел свою королеву с белёсыми ногами в зелёных жилках. Я тут же пал ниц пред её державным ликом, но был поднят ласковым касанием маленькой ручки. – Я помню тебя, – сказала она. – Ты так хорошо кричал и радовался тогда, ты так любил меня, как только и должно любить свою королеву. – Я снова могу и кгикнуть, и погадоваться, и полюбить. Ну что, кгикнуть? Или погадоваться? Или полюбить? – спросил я, пытаясь поймать её взгляд; мне хотелось, чтобы она выбрала последнее. – Ну полно, полно, – произнесла она, умело укрощая мои разбушевавшиеся страсти. – Так ты попал сюда из-за меня? – Да! – крикнул я, и сам себе поверил. – Впгочем, нет. Я хотел застолбить себе более или менее пгиличное местечко недалеко от центга. Да так, чтоб зелень гядом была и гоза ветгов хогошая! И это было бы именно то место, где б успокоился бедный цуцундг на стагости лет. – Где место для тебя? – она взяла меня под локоток и потащила к центру круга. – Пойдём, посмотрим. Сладкая истома разлилась по моему так называемому телу, начиная с локотка; на подгибающихся ножонках я спешил за ней, рядом с ней, чуть сзади неё. – Зомбины, встать, – мягко, вдумчиво сказал Павел поутру, дождавшись горбуна. – Суд пришёл. Страшный суд. Мягким, вдумчивым голосом Павел представлял Зомбинам первую часть всемогущей судебной триады, первый из трёх источников судебного процесса, а именно судейский. Зомбины, так до конца и не оправившиеся от воздействия Павлова оружия классового поражения, вставши в своей клетке, понуро молчали. – Слово для обвинения предоставляется товарищу прокурору, – объявил Павел. – Спасибо, ваша честь. Я обвиняю! – мощно, с Аркашиными интонациями произнёс Павел; теперь он ключом бил из второго источника – прокурорского. – Ещё как обвиняю! Я обвиняю вас всех! Вы и только вы виноваты в том, что вы – Зомбины! – Мы больше не будем! – крикнули Зомбины из клетки. Павел поднял руку. Зомбины затихли. Павел продолжил обвинение, и в его голосе звучала сталь, легированная титаном: – Я обвиняю вас в бездуховности! Я обвиняю вас в беспартийности! Я обвиняю вас в плетении густой паутины заговоров! Я обвиняю вас в наймитстве у капитала! Я обвиняю вас в предательстве наших классовых интересов! Я обвиняю вас в продаже Родины в особо крупном размере! Вы – не Зомбины, вы – Зомбинги! Раздался грохот. Это Зомбины упали в обморок. Павел постучал по столу. Внутри него всё клокотало от гнева, но ничто не отражалось на хорошем, правильном лице. Зомбины оправились от падения и снова расселись по своим местам в своей клетке. – Вот оно – признание вины! – указал Павел на Зомбинов; Зомбины заголосили, заверещали, загундосили; не обращая на них внимания, железным голосом Павел продолжил. – И вот они – три составных части грамотно проведённого следствия: признание, признание и ещё раз признание! Все три составные части налицо, отрицать это – значит отрицать очевидное. Исходя из вышеизложенного, по совокупности обвинений я требую для обвиняемых Зомбина, Зомбина, …, Зомбина, – Павел перечислил их всех поимённо, – высшей меры социальной справедливости – смертной казни! – так на победной ноте закончил обвинительную речь Павел. – Вы закончили? – спросил Павел, смягчив голос до вдумчивого. – Нет, ваша честь! – ответил Павел. – Немедленной казни! Вот теперь закончил. И ещё, – крикнул Павел, – банду Зомбинов – под суд! Теперь кончил. – Гражданин адвокат, у вас есть, что сказать в защиту этих, с позволения сказать, подсудимых? – спросил Павел. – Нет, ваша честь, – проблеял Павел; теперь он барахтался в третьем источнике – адвокатском, – мне нечего сказать в их защиту. Любое из преступлений, им вменяемых, достойно высшей меры наказания. Но достойны ли они сами этой меры? Отнюдь! Эта мера слишком почётна для них! Исправительные работы, пожизненно, с конфискацией – вот что будет пресловутым Зомбинам по их преступным заслугам! В зале раздался плач. Это плакали Зомбины. Павел сумел пронять своей речью даже их заскорузлые, заплесневевшие во грехе души. Он и сам смахнул набежавшую непрошенную слезу. – Обвиняемые! – мягким, вдумчивым голосом объявил Павел. – Вам предоставляется последнее слово. – Это мы? – спросили Зомбины. – Это вы, – ответил Павел. – Это нам дают слово? – спросили Зомбины, не веря своей удаче. – Это вам дают слово, – подтвердил Павел. – А зовут нас Зомбины, – сказали Зомбины. Павел сверился со своими записями: всё было верно, Зомбины говорили правду. – Настоящая наша фамилия – тоже Зомбины, – продолжили Зомбины, помолчав. – Так называемые Зомбины, – поправил Зомбинов Павел. – Так называемые Зомбины, – охотно согласились Зомбины. – А, чего тут, – махнули они рукой. – Хочешь стрелять – стреляй, – сказали Зомбины, всхлипнув, – но в душу не лезь, в душу лезть не моги! – Товарищи, нет души! – воскликнул Павел мягким, вдумчивым голосом. – Всё это – выдумки глупых невежественных попов. – А нам теперь всё едино, – признались Зомбины, – что она есть, что её нет. – Картина ясна, – заключил Павел. – Встать! Суд удаляется на совещание. Посовещавшись, Павел вернулся для вынесения приговора. – Единогласно, – сурово, но вдумчиво сказал Павел, – суд вынес решение: по совокупности обвинений приговорить подсудимых к смертной казни путём убиения. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведён в исполнение завтра же на рассвете. Мы двигались лугами да полями: через поле плах, где бесы рубили несчастным теням головы, тут же отраставшие у них вновь, через поле колёс, с которых свисали полосатые палочки, поле чанов с кипящей смолой, поле огненных срубов. Королева удивительно хорошо ориентировалась во всех этих пока ещё экзотических для меня местах. За полем дыб она резко затормозила. – Вон место для цуцундров-графоманов! – крикнула она визгливым голоском и больно оцарапала своими коготками мой локоть. Место мне определённо не понравилось. Оно представляло собой опять же поле с клетками, разбросанными в шахматном порядке. Одна из клеток была ещё свободна, обитателям прочих бесы заталкивали в глотки газеты, журналы, книги, некоторым – наверное, особо грешным грешникам – даже в картонном переплёте. С моим клеточно-полиграфическим полем соседствовало поле колов, почти на границе которого возвышались два унылых, пока не занятых кола, из коих один был потоньше, другой – помассивней. Королева заметила мой интерес к будущим соседям. – То место – для некоего телеведущего, заказанное небезызвестным мэром, – сказала она, показывая на первый кол, – а рядом – апартаменты для этого мэра, заказанные тем самым телеведущим. Друг подле друга им будет просто ахово сидеться. Цени – соседи тебе достались приличные, нескандальные, аж завидно немного. – А что, так можно – бронировать кому-то место? – удивился я. – И столько это стоит? А мне тогда кто клетку заказал? – Тайна сия велика есть! – улыбнулась королева, и я понял, что она умрёт – ещё хоть раз десять, – но не расколется. – Так, значит, это место для меня? – спросил я, возвращаясь к своей клетке. – А где же зелень? Я бы с зеленью хотел. – Насчёт зелени – извини, – извинилась королева с ухмылкой от уха до уха, – но и без зелени район приличный, экологически чистый – ни тебе болотных испарений, ни дыма, ни гари, ни кишок выдранных, ни кожи содранной. Итак, я привела тебя на место, на хорошее место, – знаешь, какие драчки за такие места обычно устраивают? – я оказала тебе услугу. Чем мог бы ты оплатить её, как думаешь – чисто в порядке доброй воли, ну типа пожертвования какого-нибудь? – Что я могу дать тебе взамен? Мою любовь и моё пгощение. Но ты получишь их целиком, если только окажешь мне ещё одну любезность: покажешь весь кгуг или хотя бы его основные достопгимечательности, – предложил я; какой же я, на фиг, цуцундр, если не умею торговаться? – Это хорошая цена за мои услуги, – обрадовалась королева и тут же воспользовалась и моей любовью, и моим прощением. – Это была хорошая цена, – повторила она и ущипнула меня за локоть. – Смотри! Я даже высунул язык от напряжения, но ничего особо нового не увидел. Когда я обернулся, она бежала через поле колов, быстро-быстро семеня нескладными прозрачными ногами в зелёных прожилках. Но я, конечно, догнал её и прижал к колу, на котором неистово извивалась чья-то несчастная тень. Лицо моё было пунцовым от возмущения, а душа кровоточила от колото-резаной раны, нанесённой тупым жестоким орудием – женским непостоянством. – Я же заплатил тебе, значит я вступил с тобой в опгеделённые товагно-денежные отношения, тепегь ты обязана оказать мне ещё одну услугу согласно нашему контгакту, – поведал я ей; общение с сударем не прошло для меня даром. Лицо её отразилось в моём и тоже стало пунцовым – но от стыда. – Теперь ты – мой король, повелевай же мною! – почти пропела она; я только сложил ладошки домиком дабы наградить её аплодисментами, как она сделала попытку взобраться на кол, но кол-то был уже занят, и я схватился за ноги в зелёных прожилках, чтоб удержать её от нового побега, ещё более безрассудного, – а ведь она совершала их из-за меня, она совсем потеряла из-за меня голову! – Негоже маленькому губошлёпистому цуцундгу становиться твоим коголём, негоже повелевать тою, котогая создана, чтобы повелевать тем, котогый, – сказал я с чувством, продолжая удерживать её за ноги. – Я давала вам власть надо мной; вы от неё отказались. Означает ли это, что я не мила вам более? – спросила королева и залилась слезами. Я поспешил успокоить её и перевести разговор на описание достопримечательностей населённого пункта, где мне предстояло, очевидно, когда-нибудь осесть – всерьёз и надолго. – Кто это? – спросил я, имея в виду одного из наиболее типичных здешних обитателей; он шёл, светясь – так светится в ночи гнилушка. – Кто жил, горя – тот светится теперь. Кто серым был – тот серым и остался. Тебе такая серость не грозит, – сказала она, уцепившись за эту возможность быть мне полезной и сказать мне хоть что-то приятное. – А синие? Ужасные созданья, – синие вовсе не интересовали меня, но так я помогал ей вновь обрести веру в себя. – По их чулкам им цвет определён. Держись от них вдали – целее будешь. Ну, голубые – это голубые, – хмыкнула она многозначительно, – зелёные – зелёные, коричневые – красные, а красные – коричневые… Только мой глубокий зевок удержал её от дальнейших перечислений. Зомбины радостно шли на казнь: казнь представлялась им на порядок меньшим злом, чем дальнейшее существование в бездуховности и безыдейности; они гуськом шли за Павлом, завороженные его игрой, а Павел, играя на горне пионерские песни, вёл их к реке, топить. Близ берега им были явлены одетые в белое Псевдоаркаша с Лжегангой. Оба были с хорошего бодуна. – Кто вы? – икнув, спросил Псевдоаркаша. – И куда это вы, понимаешь, намылились? – Заговорщики мы, – отвечали Зомбины. – Казнить нас ведут. Топить нас, видимо, будут. – Заговорщики! – радостно хлопнула в ладошки Лжеганга. – И как много сразу! Пошли, посмотрим, как их будут топить. – Да ну их на фиг, – икнув, сказал Псевдоаркаша, – с них и поиметь-то нечего, а того и гляди, сами чего отнимут – заговорщики, одно слово. И они пошли своей дорогой, а Зомбины с Павлом пошли своей. Дойдя до середины реки, Павел остановился и опустил горн. Вода доходила ему лишь до пояса. – Виноваты мы, осудили нас, приговорили нас – однако, казнить нас надо! – требовали Зомбины, тщетно пытаясь утонуть. – Поздно казнить, – сурово сказал Павел. – Надо было раньше просить о казни. – Данной мне властью я заменяю вам казнь на трудотерапию, – объявил Павел мягким, вдумчивым голосом. – Мы пойдём строить новую фабрику. Мы построим её и будем вместе работать на ней. Не торговать гнилым заморским барахлом, а производить нашу, отечественную, так нужную стране продукцию и тем самым строить новую, лучшую жизнь. – Если хотите лучшей жизни – её нужно строить, никто за вас её не построит, – блеющим голосом добавил Павел. – Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, – строгим, но вдумчивым голосом подвёл черту Павел. И Зомбины, согласившись, что так оно, наверное, и к лучшему будет, дружной колонной через старый город Зомбинов пошли на новое, триединое место: на место строительства новой фабрики, нового города и новой жизни. Каждому Зомбину дозволено было взять с собой только самую дорогую вещь. И один Зомбин тащил с собой клетку с канарейкой, другой – кошку, третий – коллекцию марок. Едва отойдя от старого города, за поворотом дороги они вновь увидели Псевдоаркашу с Лжегангой. – Что за фигня? – возвысил голос Псевдоаркаша. – Это так меня приветствуют в этом сраном городишке? Кошками да канарейками? – Мы идём строить новый прекрасный город, – твёрдо отвечали вставшие на путь исправления Зомбины. – А ты, кто бы ты ни был – похоже, тебе с нами не по пути! – Ну почему же, идёмте вместе, – не растерялся Псевдоаркаша. – Я вас возглавлю: я люблю всё новое и прекрасное, а ещё больше я люблю это новое и прекрасное возглавлять. – Я уже возглавляю их, – вмешался Павел. – А ты кто такой, что мы должны идти за тобой? – Я – Глюков, Аркаша, – представился Псевдоаркаша. – Я возглавляю по праву не первородства, но первомудрия. – Ты лжёшь, ты не Аркаша – я знаю Аркашу! Ты – Псевдоаркаша! – разоблачил Псевдоаркашу Павел. – Зомбины, хватайте его, он – самозванец! – Зомбины, я – Аркаша, я – Глюков, и правом, данным мне человечеством, я повелеваю схватить этого наглеца, а после мы его вместе примерно накажем за его наглость! – перехватил инициативу Псевдоаркаша. Зомбины заметались между Псевдоаркашей, Лжегангой и Павлом; немало их так в этом роковом треугольнике и затерялось. – Посмотрите на него – это же не Аркаша! – кричал Павел. – Да, это не Аркаша, – приглядевшись, убедились Зомбины. – Аркаша – он наш, из рабочих, из химиков, из нефтетрейдеров, а этот – барин. Вяжи его, братва! – И это не Ганга! – продолжал кричать Павел, даже не успев толком как следует обрадоваться восстановлению у Зомбинов классового самосознания. – Ганга погибла, замученная такими же вот мерзковиталами. Ганга была пышной женщиной – Аркаша любил пышных – а посмотрите на неё, на эту … метёлку, это же Лжеганга какая-то! – Да, это не Ганга, – согласились Зомбины. – Я самая что ни на есть Ганга! – возмутилась Лжеганга. – Я не погибла, мой Аркаша спас меня! – Докажи, что ты не погибла! – загудели Зомбины. – И докажу! – крикнула Лжеганга. – Слушайте, что он для меня написал! Я хочу, чтоб на завтрак мой жареный член подавал тебе злато- ливрейный слуга, – голос Лжеганги креп, – Чтоб коктейль из моих гениальных мозгов заливал тебе в рот чернокожий бармен… Зомбины застыли с открытыми ртами, поражённые чарующей силой гениальной стиходрамы. Павел, с ужасом осознавая, что волшебная мощь глюковских строк вот-вот затянет и его туда, куда затянула уже простодушных Зомбинов, всё же нашёл в себе силы крикнуть: – Не мог Аркаша написать такую гадость! – И впрямь не мог, – авторитетно подтвердили Зомбины. – Нет такого, чего бы я не мог! – мастерски парировал Псевдоаркаша. – Как пить дать, не мог, – авторитетно подтвердили Зомбины. – А может и мог, – добавили Зомбины. – Слушайте же дальше глюковское слово! – крикнула Лжеганга. Зомбины пристыженно умолкли. Лжеганга продолжила: – Хорошо иметь такую попку, хорошо в стране Российской жить, хорошо, распив за попку стопку, эту попку с гордостью носить! Показать вам эту попку? – Покажи, Ганга! – загудели Зомбины. – Та ли это попка? – спросила Лжеганга, приподнимая белое одеяние. – В натуре! Та! – зашумели Зомбины, аж причмокивая от восхищения. Псевдоаркаша победно рыгнул. – Что мы сделаем с провокатором? – воскликнула Лжеганга, пальцем тыкая Павлу в глаз. – Что мы сделаем с провокатором? – воскликнули Зомбины в ответ. – Мне понравилась мысль, – вставил веское слово Псевдоаркаша, – моя собственная мысль о зажаренном члене. Мы поднесём его тебе к завтраку – только не мой, а этого чудика. – Не, ну молодец, придумал! – возмутилась Лжеганга, смерив Павла уничижительным взглядом. – Хочешь оставить меня голодной? Меньше, чем на голову этого неопределённополого субъекта я не согласна. Вот голова у него хорошей, правильной формы, её можно подсушить и в боулинге использовать – кегли сбивать. – Так! – удовлетворённо заключил Псевдоаркаша. – Голову мы пристроили. А что будем делать с её нижним, так сказать, придатком? Хотелось бы услышать по этому поводу мнение народа, нашего народа, который не может, не умеет ошибаться! – закончил он с лёгким закавказским акцентом. – Это мы что ли, народ? – удивились Зомбины. – Ну не я же, – усмехнулся Псевдоаркаша. – В тюрьму его! – крикнули Зомбины. – Кого его? – уточнил на всякий случай Псевдоаркаша. – Этого! – ткнули Зомбины пальцами в Павла. – На Колыму его! – крикнули Зомбины. – На кол его! – крикнули Зомбины. – Линчевать его! – крикнули Зомбины. – Ганга! – веско молвил Псевдоаркаша. – Перед тобой четыре увлекательных предложения. Так выбирай же самое-самое! Самое-самое три! Самое-самое два! Самое-самое раз! – Сажать его надо, – задумчиво произнесла Лжеганга. – На кол, естественно? – с надеждой в голосе спросил Псевдоаркаша. – Естественно, в тюрьму, – отвечала Лжеганга – исключительно из вредности. – Добрая ты, – ласково сказал Псевдоаркаша. – Что есть – то есть, – легко согласилась Лжеганга. – Да здравствует добрая Ганга! – крикнул Псевдоаркаша. – Да здравствует добрая Ганга! – крикнули Зомбины. – И да здравствует злой Аркаша! – крикнул Псевдоаркаша. – И да здравствует злой Аркаша! – крикнули Зомбины. – Тюрьма-то есть у вас? – спросил заботливый Псевдоаркаша. – Тюрьмы-то нет, – спохватились Зомбины. – Но у нас есть клетка! – тут же нашлись Зомбины. – Вот пусть и сидит в своей клетке! – крикнули Зомбины. – Ишь, редиска, судить нас вздумал! – крикнули Зомбины. – Теперь мы у тебя будем адвокатами! – крикнули Зомбины. – Теперь мы будем за тебя блеять! – крикнули Зомбины. Напрасно Павел рвал на груди тельняшку: Зомбины уже превратились из классовых врагов в классовых друзей, а деклассированных Псевдоаркашу и Лжегангу пронять чем-либо подобным было решительно невозможно. – Коммунисты не сдаются! – ещё успел прокричать Павел, пока в рот ему не затолкали альбом с марками, кошку и канарейку. Заломивши руки, классовые друзья погнали Павла ко Дворцу культуры химика-нефтетрейдера. Мы снова двинулись к центру; неправильной формы поля, не использованные пока под какие-либо орудия искупления – Октябрьское, Ходынское, Ямское (так гласили указатели) – сопутствовали нам в нашем продвижении. По полям этим слонялись, явно страдая от своей неустроенности, стайки покойников. – Бомжи – они и здесь бомжи, – презрительно морщилась королева, – им не хватило пока крюка или дыбы. Бесы-строители, бесы-девелоперы и бесы-риэлторы работают, не покладая копыт, но всё равно срывают дедлайны. Чем ближе мы подходили к центру, тем пристойнее казались терзаемые покойники, тем наряднее и опрятнее выглядели принадлежащие им участки. – В свинцовую запаянные джинсу и с диктофонами, вколоченными в уши, то – журналисты, – говорила королева, светясь. – Вон генерал привязан к генералу, во рту у каждого – сосулька из напалма. Кто сможет первым подпалить соседа – тому победу бесы присуждают. – Вот те, котогых потгошат – не из таможни? – поинтересовался я, постепенно привыкая к реалиям этого круга, где лето коротко, а тени грустнолики, где свет и мрак почти неразделимы. Королева радостно улыбнулась моей догадливости. – А те, котогых надувают до тех пог, пока они не лопнут – это кто? Неужто магкетологи? – радуясь её улыбке и своей догадливости, спросил я. Она кивком подтвердила моё предположение, добавив, что их, конечно, зашивают и надувают уже по новой – не пропадать же добру, и тут же затронула новую интересную тему: – А вон – бандиты – в трудовом угаре, болтами прикреплённые к станкам, вытачивают гайки беспрерывно. За каждый брак по толстому шурупу в них вкручивают бесы-контролёры. Вон мачо с феминистками в футляры с клопами запрессованы попарно – лицом к лицу, чтоб увидать лицо. Картина бандитских и, особенно, феминистских страданий поразила меня: каким же долготерпением надо было обладать покойникам, чтобы годами, десятилетиями, столетиями сносить подобное зверство? А ведь их за всю историю человечества скопиться должно было запредельно много, и с каждым днём становилось всё больше, бесы вряд ли могли плодиться и размножаться с такой же скоростью, и концентрация покойников на одного беса уже явно зашкаливала. Что нужно в таких условиях, чтоб занялся всеподземный пожар? Одна искра, высеченная в правильном месте. И я почувствовал всеми точками сразу, а особенно пятой: быть бунту. И если не я, цуцундр-освободитель, возглавлю его и освобожу несчастных от мук, то кто же ещё? – Назрело, вызрело и перезрело: низы уже не могут, а вы там, наверху, не просто не можете, а и мочь не хотите, – мрачно произнесла королева, прямо читая мои мысли. – Но долго так не может продолжаться! Году в двухтысячном они должны восстать? – задал я вопрос почти риторический, в ответ пытаясь прочесть уже её мысли. – Да, если жертву не получат для терзаний, которая б к ним с воли провалилась, – усмехнулась королева. – Ну вот ты и попался, долгожданный! Я решил, что её шутка удалась. В самом деле: жертва для отведения заблудших душ и вождь победоносного освободительного восстания – есть всё же некая разница между этими ролями, каждая из которых, впрочем, по-своему почётна и достойна общественного признания. Но королева на этот раз была настроена серьёзно: – Исконное пророчество гласило: с лица он будет зело неказист – курчавые и чёрные волосья проплешину оставят неприкрытой, огромный нос, изогнутый крючком, над заячьей губой, как рок, нависнет, зато душою чист и незапятнан, сколь ни вливай в неё ток-шоу с новостями, – сказала королева, пристально всматриваясь в меня, буквально водя по мне носом. – Так это ж я! – воскликнул я в волненьи. – Как только белый ангел с красным галстуком в горн пионерский протрубит… – начала зачитывать пророчество королева, но белый ангел с красным галстуком не дал ей закончить: он протрубил в пионерский горн. Раздражённый Лжегангиной вредностью, Псевдоаркаша настоял на том, чтобы их поселили в разных номерах. После трудного, исполненного подвигов дня, Псевдоаркаша, наконец, прилёг, но ему не спалось. «Остались гнусности, которые я сегодня не совершил – а мог бы. Неправильно это как-то, не по-нашенски», – подумал Псевдоаркаша, тяжело вздохнув. «Придётся, – подумал далее Псевдоаркаша, – пожертвовать заслуженным отдыхом. Но дело – вперёд всего». Дело ждало его во Дворце культуры химика-нефтетрейдера, найти который не составляло труда даже ночью: все дороги в городе Зомбинов вели в этот храм городской культуры. – Скажи-ка, любезный, – любезно спросил Псевдоаркаша охранявшего Дворец Зомбина, – тебя накажут, если я отниму у тебя автомат? – Да, думаю, меня расстреляют, – застенчиво отвечал Зомбин, смущённо теребя ключи от Павловой клетки, висящие у него на поясе. – Тогда я с особым удовольствием забираю твой автомат, а заодно и ключи от клетки, – с особым удовольствием произнёс Псевдоаркаша и отобрал у Зомбина автомат и ключи от клетки. – Эй, Зомбины! – закричал он, высовываясь в окно уже изнутри Дворца. – Скорей сюда! Здесь вон часовой автомат потерял – дело-то расстрельное! Разыскав клетку с Павлом, Псевдоаркаша вскрыл её, но внутрь пока не вошёл. – Ну что, Павка, – сказал Псевдоаркаша, передёргивая затвор автомата, – вижу, я не вовремя. Меня здесь не ждали. – Стреляй, собака! – вместо приветствия крикнул Павел, и в неволе сохранявший абсолютное присутствие духа. – Всех не перестреляешь! – А всех я и не буду, – улыбнулся Псевдоаркаша. – Зачем мне все? Всех пусть другие стреляют. Мне нужен ты. Я хочу тебя. Неподалёку раздался выстрел: так, вероятно, был наказан караульный. Павел вздрогнул. Псевдоаркаша сделал скорбное лицо и перекрестился. «Люблю Тебя! – пропел про себя Павел Аркашиным голосом. – Верую в Тебя, надеюсь на Тебя!» В эти последние мгновения жизни он обратился к Партии всем своим бестрепетным существом. Псевдоаркаша принял пение Павла на свой счёт и поощряюще ухмыльнулся. – Вот видишь, – сказал Псевдоаркаша, – всеми занимаются другие. Так что, выбирай, Павлик: жизнь или партийная честь. – Нет и не было для коммуниста вещи важнее, чем честь! Даже ты, вражина, должен бы знать это, – возвестил Павел. – Жизнь, однако, иногда подкидывает нам такие, понимаешь, испытания, и наша задача – не сломаться, сделать правильный выбор, – несколько витиевато выразился Псевдоаркаша. – Ты – враг, вражина, и ни твои намёки, ни твои славословия нисколько меня не в состоянии вышибить из седла! – гордо уведомил его Павел, приготовляясь к муке – нет, не зря он пристраивал на подоконник тисочки! – Значит, ты выбрал честь – и я принимаю твой выбор, я принимаю твою честь, да и на кой мне твоя жизнь? Так что давай, снимай штанишки, – весело предложил Псевдоаркаша, заговорщицки подмигнув Павлу. – Какие штанишки? – растерянно спросил Павел. – Ты выбрал честь – так давай её мне, изволь держать слово коммуниста, – потребовал Псевдоаркаша, вновь подмигивая Павлу. – Я никому не давал своей чести! – закричал Павел. – И никому не давал никакого слова! – Это нехорошо, это просто плохо – менять слово коммуниста в зависимости от сиюминутной выгоды, – сурово сказал Псевдоаркаша, опять подмигнув Павлу. – Ладно, хватит выпендриваться, давай, спускай штанишки. – Отойди от меня, не трогай меня, – расплакался Павел; а ему-то грезились тисочки – его старые добрые домашние тисочки! – Я не хочу! Я не умею! – Я научу тебя всему, что должен уметь мужчина в твоём возрасте, – тихо сказал Псевдоаркаша и отложил автомат. Меня завертело вокруг собственной оси: настолько дружным оказался натиск серо-гнилушечных, которых возбудили звуки горна. – Даёшь восстание! – кричали они. – Эй вы, которые сверху, вы там не устали о нас заботиться?! А давайте меняться: вы – к нам, а мы – к вам! Моя королева исчезла; я не мог более защищать её, но она наверняка имела возможность наблюдать за мной со стороны, из укрытия, и гордиться моим поведением – поведением лидера, освободителя. Помня об этом, я смело преградил дорогу одному из восставших. Был он сер и прозрачен. Прекрасное каплевидной формы лицо его было искажено неприязнью либо страданием. Что-то ещё – восхищение? – промелькнуло на лике его, когда он взглянул на меня – своего вождя, преградившего ему путь наверх, и ударил он меня в левую щёку. И снова я подставил ему левую щёку, но ударил он меня в правую. – Пошто не отвечаешь ударом на удар, славный человек? Же ответствуй мне. Ударь меня ну, отрок божий, – предложил он и потянулся к моим рукам всем своим нежным прозрачным телом. «Если он просит – я не вправе отказать ему», – решил я. И я слегка толкнул его в грудь. – Меня опять убили! Да отомстите же за меня, кто-нибудь! – прохрипел он. И он упал и снова умер – в мученьях, вызванных моим толчком. – Да это ж он, из пророчества – посмотрите! – закричали его серо-гнилушечные друзья, сгрудившись вокруг нас. – Поглядите на этот шнобель и эту проплешину! И, забыв про своё восстание, они с удовольствием хлестали меня по щекам, а я не успевал им их вовремя подставлять. И взмолился я, проявив недостойное лидера малодушие: – Отпустите же меня, бгатия! Больно ведь мне! Но они глумились над моими словами и моим слабым телом, а я всё равно любил их – неживых, несчастных, неприкаянных. Я любил их больше себя, всей своей чистой незапятнанной душой, что таилась под курчавой проплешиной, и если страдания моей плоти шли им на пользу – что ж, пускай, лишь бы им было хорошо и приятно. – Контракт подписывал, сударь? Пора отрабатывать свою клизму! –приземлила меня незаметно подкравшаяся королева; она профессионально лягнула меня в бок и на всякий случай потрясла перед моим носом ксерокопией злополучного контракта. Эти нудные Зомбины вошли как раз в тот момент, когда Павел готовился совершить прыжок из царства девственности в альфа-демократию маскулинности. – Аркаша, что он с вами сделал? – закричали Зомбины. – Что, что – глаза разуйте! – недовольно ответил Псевдоаркаша, оборачиваясь; штанишки его были уже приспущены, а автомат лежал слишком уж далеко. – Нет! Нет! Нет! – трижды крикнули Зомбины; после каждого крика волосы их с хрустом и треском вставали дыбом, проламывая коросту из смеси сала и перхоти. – Это – не Аркаша! Говорю вам ещё раз! – отчаянно завопил зависший на перепутье Павел; штанишки которого тоже были уже приспущены. – Аркаша может всё! Но этого он не может! – Экая ты, однако, неблагодарная личность, – тяжело вздохнув, молвил Псевдоаркаша. – Да, хватайте меня, вяжите меня – я вовсе не ваш сраный Аркашка, да буду я ещё перед вами, говнюками, оправдываться! И тут же был и схвачен, и связан. А вскоре огромной белой птицей билась в руках Зомбинов и Лжеганга в конвульсиях мерзковитализма. До Зомбинов, наконец, дошло, сколь коварно и умело они были обмануты. – В тюрьму их! – крикнули Зомбины. – На Колыму их! – крикнули Зомбины. – На кол их! – крикнули Зомбины. – Линчевать их! – крикнули Зомбины. – Нет! – звонким, вдумчивым голосом воскликнул Павел. – Судить их должен Аркаша – и это будет высший суд, и это будет суровый суд! Не лишайте Аркашу этой маленькой радости – не так уж много у него осталось теперь радостей! – А чо с этим, бывшим-то, делать-то пока? Может, его этот, зажаренный, того? – с хрустом почесали в затылках Зомбины. – Коммунисты с пленными не воюют, – напомнил Павел. – Как пить дать, не воюют, – радостно согласились Зомбины. – Да мы, блин, для Аркаши, да мы сбережём их в лучшем виде! – крикнули Зомбины, разрывая тельняшки и обнажая свои груди, на которых в духе новых веяний справа был изображён великий Аркаша, а слева – не столь пока великий Павел (поэтому Павел уместился на Зомбинские груди целиком, а от Аркаши вошёл только кончик носа). – А чо с этой, бывшей-то, делать-то пока? Может, её это? Того? А то уж больно у неё эта – за которую стопку, – с хрустом почесали в затылках Зомбины. – Коммунисты с женщинами не воюют, – напомнил Павел. – Не воюют, не воевали, и не будут воевать! – согласились Зомбины и с облегчением отпустили Лжегангу: классовым сознанием они уже чуяли, что коммунисты с пленными и женщинами не воюют, но сказать этого не сумели бы, пока Павел не сформулировал позицию Партии по этому вопросу в почти по-глюковски чёткую и ясную сентенцию. – Так я-то вовсе – не эта, и тем более – не женщина, – игриво встряла Лжеганга, отряхиваясь и поверчивая попкой. – Разве можно назвать меня женщиной? Я – девушка, и притом самая, что ни на есть, распривлекательная. Прости, милый, – сказала она шёпотом Псевдоаркаше. – Пути наши здесь расходятся. Псевдоаркаша победно рыгнул, но промолчал. – Павел! – сказала Лжеганга игриво. – Так, говоришь, ты знал Аркашу? – Уйди, женщина, если ты женщина, – строго сказал Павел. – И останься, если ты не женщина, а товарищ, товарищ с мягким знаком на конце. – Я – не женщина, я – с мягким знаком, и именно что на конце, и я остаюсь, – заявила решительно Лжеганга. – Мы вместе потащим этого самозванца в Квамос, к Аркаше, мы посадим его в железную клетку и погоним – как погнал бы Аркаша – ремнём через оскорблённые этим псевдо народы. – Это здорово! – крикнули Зомбины. – В клетку, да ремнём, да к Аркаше! Как сказали – так и сделали, а Зомбины всегда как говорили – так и делали. Псевдоаркашу посадили в оперативно сварганенную железную клетку на колёсиках, причём двое Зомбинов могли тянуть её спереди, а ещё двое – толкать сзади. Павлова душа разрывалась между двух могучих желаний: лично доставить к Аркаше подлого самозванца или продолжить начатое вместе с Зомбинами построение новой Зомбинской жизни и собственноручно закрепить этот коренной поворот в Зомбинской истории материальным свершением, чтобы сделать этот поворот бесповоротным. В конце концов тяга к созиданию перевесила: он решил временно остаться с Зомбинами, а главой маленького отряда по транспортировке Псевдоаркаши назначил бывшую Лжегангу. И тут я увидал наставника: вот кто бы смог рассеять наважденье! Был обнажён наставник как Адам, лишь карты прикрывали ихний срам: семёрка, тройка, туз и дама пик. – В рай, в рай! – кричал наставник (обо мне?) Он встал на возвышенье и запел, ко мне лишь за прощеньем обращаясь: – Прости, прости, ты неба не увидишь, прости, прости, ты птичек не услышишь, прости, прости и помни обо мне! Так он со мной, наверное, прощался. А я прощался с птичками и с ним. – В свой ад теперь и сам ты доберёшься, там лично для тебя десятый круг[23 - Десятый круг – согласно восходящим к Данте представлениям, ад имеет форму воронки, состоящей из девяти концентрических кругов (их нумерация начинается сверху, чем ниже круг, тем в целом тяжелее грех, за который в него помещают); узкий конец воронки упирается в Центр Земли (или Вселенной), где обитает Люцифер.] в авральном темпе бесы прогрызают, – пропел он мне в последний, видно, раз, а завершил прощание припевом: – Я навещу тебя, я навещу тебя, я навещу тебя в твоём аду! Подарив мне надежду на скорую встречу, он замолк – только шевелил губами, и я знал: он шевелит ими для меня. «Проиграно всё, кроме чести, – прочитал я по губам. – Пойду скорей её поставлю на кон». Я хотел ответить ему, тоже губами, что с ним по-любому останется его гений – и тем подбодрить своего наставника, утешителя и, смею надеяться, друга, но не успел: его как ветром сдуло. И вот тогда-то я и осознал с неземной ясностью, что обречён, но мне не было страшно, ибо я постиг смысл своего нисхождения. – Бгатья мои во Хгисте! – крикнул я тогда всем серо-гнилушечным. – Умигая, довегяю я вам исполнение моей главной миссии, котогая, как я тепегь понимаю, и позвала меня в путь: замигитесь же вы, наконец, – все со всеми и каждый с каждым! – Хорошо, брат цуцундр, мы замиримся – все со всеми, мы не замиримся только с тобой, – отвечали мне мои новые серо-гнилушечные братья. Это успокоило меня: – Тогда я умигаю спокойно. Делайте со мной всё, что вам будет пгиятно. Ведь вас уже нет, а я – ещё есть, и это – мой путь вам навстгечу. Я люблю вас, бгатия, и пгощаю вас, и да пгостите же меня вы! – Да, мы тебя простим – за то, что ты ещё есть, – пообещали они. И они защемили мой длинный нос и длинный язык и натянули подобно струнам, и королева лично играла на них, извлекая невообразимой гармоничности звуки. И кто-то маленький и худенький уже корчился у кирпичной стены в мучениях тоскующей плоти. Не в силах ни помешать ему, ни помочь, я открылся, перед тем как закрыться: – Довольно! – крикнул я, вырываясь из их нецепких ручонок. – Маски сброшены! Я – больше не цуцундр! Я – русский – сильно, пламенно и нежно! Бывшая Лжеганга показала себя прирождённым руководителем: – иногда она протягивала Псевдоаркаше через прутья бутылки нелюбимой им газированной минералки; бутылки были вскрыты, и в них, опущенные любящею ручонкой, плавали пчёлки, оски или мошки – и тогда Псевдоаркаша, зажмурившись, хлебал нелюбимую воду вместе со зверюшками и громко и победно икал; – иногда давала Псевдоаркаше ремня, упорно называя его при этом Аркашкой – и тогда Псевдоаркаша высовывал между прутьев свою оголённую задницу и громко и победно рычал при каждом шлепке; – иногда пыталась уколоть его палкой с заострённым концом – и тогда Псевдоаркаша, уворачиваясь от палки, с громким победным хрюканьем катался по клетке. Иногда сам Псевдоаркаша, чтобы потешить себя и публику, устраивал омочения, называемые им омовениями. Об омовении им объявлялось заранее громкими ликующими криками. Когда собиралось достойное, по его мнению, количество зрителей, Псевдоаркаша вставал и устраивал омочение; иногда, впрочем, ему было лень вставать, и он устраивал омочение сидя и даже лёжа. – Подруга, не хочешь ко мне? – подмаргивал он бывшей Лжеганге. – Не хочу, – отвечала бывшая Лжеганга. – Ты недавно омочился, и от тебя дурно пахнет. – А ведь когда-то хотела, – напоминал, подмаргивая, Псевдоаркаша. – Вы обознались, – отвечала бывшая Лжеганга, – я хотела вот его, – и она указывала на одного из Зомбинов. Тут же по её указанию колымага останавливалась, и бывшая Лжеганга под язвительные Псевдоаркашины аплодисменты и улюлюканье шла прогуляться со своим избранником в придорожные кусты. Павел нагнал их у самого Квамоса. Он лично рассказал Аркаше о самозванце и одержанной над ним трудной победе и о Лжеганге, которая стала с мягким знаком, а ведь была совсем без. Аркаша поблагодарил Павла за проделанную работу, подарил очередное издание своей автобиографии и отправил отдыхать. После этого Аркаша распорядился вкатить клетку. Клетку вкатили, открыли дверцу. – Выходи! – приказал Аркаша. – И не подумаю, – нагло отвечал Псевдоаркаша. – Мне здесь нравится. А если тебе надо – сам и выходи. – Выходи, самозванец! – повысил голос Аркаша. – Я буду судить тебя своим самым справедливым судом. – И вот твоя благодарность, – сплюнул Псевдоаркаша. – А ведь это я способствовал твоей популяризации в массах, я наделил тебя естественными руссконародными чертами, я лишил твой образ засушенной мумиеобразности. Кем бы ты был без меня, без моего подвижничества? Просто писашкой – фигуркой, положительной до безобразия и потому глубоко противной нашему народу. Впрочем, если хочешь компенсировать ущерб, нанесённый твоей сусальной личности, я готов разрешить тебе месяцок поработать псевдомной, но на вознаграждение не рассчитывай – на содержание я тебя не возьму, ты не в моём вкусе. – Кто ты, как зовут тебя? – спросил Аркаша, весело рассмеявшись: Псевдоаркашина речь ему очень понравилась, в отличие от самого самозванца. – Белладоннин я, Игорь Батькович, – нехотя ответил Псевдоаркаша, озадаченный весёлым Аркашиным смехом. – Ну что же, – помедлив, сказал Аркаша, – живи, Игорь Батькович Белладоннин. Живи, но помни, – и строго погрозил кому-то незримому пальцем. И я живу. И помню. И пишу. Аркаша же меж тем распорядился ввести Лжегангу. Ввели Лжегангу. Не без удивления Аркаша опознал в ней Виталию. – Снимать штаны здесь? – спросила Виталия. – Или в порольной? А Павел тем временем шёл на свидание с Партией. Душа его тревожно и радостно колыхалась в такт его шагам: Павел шёл донести Партии на себя. «Я выполнил твоё задание, Партия, – собирался донести Павел. – Город Зомбинов найден, их заговор подавлен, Зомбины перевоспитаны, завод по производству презервативов заложен, попутно спасена честь великого Глюкова». Партия на свидание не пришла – Павла продинамили. Застигнутые врасплох моим признанием, серо-гнилушечные замерли, осмысливая мои слова: их восстание захлебнулось в моей откровенности. И я воззвал к ним, видя их замешательство: – Дайте мне ваши крючья или что у вас там, и я сам сделаю так, что вам будет приятно! И они, предвкушая и хихикая от своего предвкушения, дали мне крюк, сработанный из чьего-то клыка – вероятно, акульего, и с любопытством смотрели на меня полупустыми глазницами. И маленький и худенький у стены распрямился, и лицо его разгладилось, и он глядел на меня со страхом и восхищением, и он любил меня в тихом ночном саду своей души. И я всадил костяной клин себе под ребро, и полоснул вбок, насколько хватило сил, и ещё раз вонзил, уже меж других рёбер, и тут они, взбудораженные запахом хлынувшей крови, набросились на меня и стали рвать меня на куски. Но я успел увидеть, как съёжился он, стоявший у стены, как скорчилось его лицо, и рука скользнула под ремень. И они пинали и топтали меня, и мозжили моё лицо своими немощными кулачками и всем, чем придётся, и кости мои хрустели, и лопались мои сосуды, и их прозрачная плоть сливалась с моей плотью, а я любил их кулаки и подошвы. И получив от меня своё, они успокаивались, отползали и засыпали до следующего трубного зова, новые же страдальцы сменяли их. И я видел, как ОН («Он – это я», – понял я) отделился от стены и пробился ко мне, и упал под меня, и нас не стало. 13. Детки-матери «Здоровые ребята – эти древние греки, – подумал Аркаша, любуясь крепкими торсами и мясистыми ляжками, – но до меня им всё равно далеко». – Слышь, качок, – обратился он к одному из них – самому, пожалуй, амбалистому, – угости командира сигареткой. – О, богу подобный Аркаша, у меня лишь «Пегас», – ответил грек, посверкивая шеломом. – «Пегаса» нам не надо, – сказал Аркаша, отстраняясь. Возможно, он ожидал от грека чего-то другого. Возможно, он ждал, что грек предложит ему самокрутку с дурью из обрывков Аркашиной газеты «На боевом посту», тогда Аркаша со смешанным чувством глубокого удовлетворения и лёгкой обиды смог бы лишний раз убедиться, насколько популярно его детище среди читательских масс. У Аркаша были все основания подозревать, что его – хоть и в предельно корректной форме – не допускали на поле брани из опасения, что основные военные подвиги могут достаться ему. Поэтому все десять лет, с начала троянской осады, Аркаша издавал на свои средства папирусную газету «На боевом посту»: будучи не в состоянии совершать подвиги лично, он спешил рассказывать о подвигах хотя бы чужих. Он же, Аркаша, являлся её – газеты «На боевом посту» – единственным фронтовым корреспондентом, корректором, редактором, цензором и художником-оформителем. Замещая порою Агамемнона[24 - Замещая Агамемнона – Агамемнон Атрид (сын Атрея) – царь Микен и брат Менелая, чью жену Елену похитил Парис, из-за чего и разгорелась Троянская война, в которой Агамемнон возглавил греческие войска.] по политической части, Аркаша с помощью своего феноменального слога большое внимание уделял воспитанию молодого древнегреческого бойца, формированию гармоничного морального облика данайского воина[25 - Данайского воина – в «Илиаде» Гомера греки назывались данайцами (или ахейцами).]. Аккредитация на Олимпе позволяла ему оперативно освещать ключевые моменты еженедельных военных советов у Зевса: доклады Арея, Гермеса, Афины и Афродиты, содоклады Геры и Леты, Аполлона и Посейдона[26 - Арея, Гермеса, Афины и Афродиты, … Геры и Леты, Аполлона и Посейдона – боги и богини, непосредственно, согласно Гомеру, задействованные в Троянской войне.], прения сторон, выработанные консесуально решения. День за днём Аркаша подробно, в стихотворной форме, описывал суровые военные будни: истребление Долона, Роза, Ифидамоса, Коона, Эпикла, Офрионея, Азия, Алкафона, Сарпедона, Эвфорба, Аскалофа, Полидора, Ликаона, Астеронея[27 - Долона, Роза, Ифридамоса, Коона, Эпикла, Офрионея, Азия, Алкафона, Сарпедона, Эвфорба, Аскалофа, Полидора, Ликаона, Астеронея – троянские воины, погибшие, согласно Гомеру, за время осады.] ценой героической гибели Амфимаха, Автомедона, Патрокла[28 - Амфимаха, Автомедона, Патрокла – греческие воины, погибшие за тот же период.]. Остаётся только поразиться Аркашиной скромности: ни единым словом в своих текстах он так и не упомянул о себе. Аркашины заметки кончались Гекторовым погребением[29 - Кончались Гекторовым погребением – «Илиада» заканчивается погребением Гектора, старшего сына троянского царя Приама.]. После воспоследовавшей за этим погребением гибели быстроногого Ахилла[30 - Гибели быстроногого Ахилла – Ахиллес погиб от стрелы Париса (второго сына Приама).] и самоубийства Аякса Теламонида[31 - Самоубийства Аякса Теламонида – сын саламинского царя Теламона пронзил себя мечом после того, как был побеждён Одиссеем в споре за доспехи погибшего Ахиллеса.] Агамемнон объявил в войсках траур, и Аркаше пришлось приостановить издание своей газеты. – Что делать-то будем, о глыбоподобный Аркаша? – вопросил его безрадостный Одиссей[32 - Одиссей – герой Троянской войны, царь Итаки.], которому обычно доставался сигнальный экземпляр только что подготовленного Аркашей боевого листка. – Лошадью пойдём, – отвечал Аркаша после минутного раздумья. – Эврика! – воскликнул Одиссей, хлопнув себя по лбу могучей дланью так, что щёлкнули зубы. За пару дней Одиссей совместно с крупнейшим современным художником Эпеем[33 - Эпей – художник, соорудивший Троянского коня.] сконструировал пустопорожнего коня и самолично заложил его на стапеле. Конь получался на диво: лишь Пегас[34 - Пегас – крылатый конь, подносивший Зевсу на Олимпе гром и молнии.] мог тягаться с ним статью. – Что, братец, мастеришь? – периодически спрашивал Эпея главнокомандующий Агамемнон, вместе с братом Менелаем производивший инспекцию своего войска. – Второе чудо света[35 - Второе чудо света – на момент Троянской войны из семи чудес Древнего мира существовали лишь египетские пирамиды.]! – с гордостью отвечал Эпей, откладывая топор; ученики изображали его пятируким, почти, как Шиву: одной рукой Эпей ваял, другой расписывал (вазы), третьей конструировал, четвёртой строил, пятой без устали держал меч. Когда лошадь была закончена, выяснилось, что внутри неё могут поместиться почти все герои: Менелай, Диомед, Одиссей, Идоменей, Неоптолем[36 - Диомед, Идоменей, Неоптолем – наиболее известные из уцелевших греческих воинов.] – сын Ахилла, – все, за исключением Аркаши: Аркаша не вмещался в лошадь из-за своих чудовищных размеров. Хитроумный Одиссей, довольный своей выдумкой, хихикал и гримасничал, показывая на Аркашу пальцем. – Попробуй ещё, может, с вазелином получится? – паясничал Одиссей. Аркаша запустил в него камнем, но Одиссей, ловкий, несмотря на свои почти кубические формы – при росте в метр сорок пять он имел примерно такой же размах плеч – увернулся и показал обиженному обидчику язык. Пришлось Аркаше возглавить как бы отступающие от города греческие войска, в то время как почти все остальные греческие герои, иронически названные Аркашей «всадниками наоборот» и «не в коня кормом» и спрятанные внутри лошади, были втащены обрадованными троянцами через пролом в стене в свой несчастливый город. Ночью «всадники» перебили троянскую стражу и открыли городские ворота, а Аркаша, вовремя развернувший греческие корабли обратно на Трою, закрепил победу данайцев. За десять лет осады мечта о Трое превратилась у греков в подобие мании, и теперь они вполне маниакально овладевали городом с тем же неистовством, с каким вообще жили и умирали в ту суровую пору. Каждый грек овладевал городом самостоятельно, в соответствии со своим умением и темпераментом, и Аркаша быстро простился с надеждой хоть как-то сорганизовать их. Он шёл по вожделенному городу, с любопытством разглядывая дворцы, которые вспыхивали у него на глазах, салютуя победителю. В их салютном свете Аркаше виделись мужи с распоротыми животами и жёны в разорванных туниках. Ему интересно было глядеть на их распоротые животы и разорванные туники: то были не чужие ему люди – за десять лет он перезнакомился почти со всем городским населением. Когда Аркаша, поплутав по городским проулкам, дошёл до царского дворца, всё было уже кончено. Победители делили трофеи. Аркаша из этических соображений от своей доли отказался. – Возьми хотя бы наложницу, – взмолился Агамемнон, подводя к нему одну из царских дочерей. – Это – Поликсена, невеста Ахилла. Ну Ахиллу-то невеста уже ни к чему. «Хороша, как моя Кли[37 - Кли – сокращённо от Клитемнестры (жены Агамемнона, сестры Елены).] лет десять назад», – подумал Аркаша. Но сказал Аркаша другое: – Нам чужих невест не надо, а вот от чужой жены я бы не отказался. Помните, друзья, я всегда открыт для таких предложений. Поделив трофеи, данайцы захотели обратно в Европу, ибо где ещё в мире можно спустить эти трофеи с такой лёгкостью и с таким блеском, как не в Европе? – В Европу! – закричали они. – Даёшь Европу! – Даю Европу, – эхом отвечал Аркаша. – Берите её, не зевайте! Европа начиналась за Геллеспонтским проливом[38 - Геллеспонтский пролив – ныне Дарданеллы.]. Первое, что увидели греки в Европе, была тень отца Неоптолема[39 - Тень отца Неоптолема – т.е., Ахиллеса.], смятенно метавшаяся по берегу. – Он не отбрасывает тени! – заметил наблюдательный Одиссей. – На то оно и тень, – тут же объяснил Аркаша. – Ужасный дух! Чего он хочет? – спрашивали греки, сбиваясь в кучки и кучками же пятясь к проливу. – Он ждёт вопроса[40 - Он ждёт вопроса – согласно средневековым представлениям, призраки не могли заговаривать с людьми первыми.]. Твоего, Неоптолем, вопроса, – объяснил Аркаша, отбиваясь от попыток создать вокруг себя очередную пятящуюся кучку. После Аркашиных слов дух не выдержал – его прорвало: – Мне не нужны дурацкие вопросы! В «Что? Где? Когда?» сыграете потом! Вот тут вы все – живые и с добычей, а ваш герой – и мёртвый, и пустой! Но мне не нужно здесь ни золота, ни кубков, верните мне единственное – то, на что имею право лишь один я – мою невесту, Поликсену. Ты, Неоптолем, мой славный взрослый мальчик, недрогнувшим мечом отправишь прям в мои объятья названную деву! Сказав это, дух гордый удалился в ожидании положительного решения своего вопроса. – Давайте-ка быстро стройте алтарь в память об Ахилле, пока мы будем тут мозговать, – распорядился Аркаша. – Герой есть герой, и даже в прихотях его есть что-то геройское. – Отдадим ему девку, делов-то, – предложил Одиссей. – А я полагаю, алтаря будет достаточно, – возразил Аркаша. – Пацаны, вы как-нибудь того, девку-то жалко, девка – ничего, девка – хорошая, огонь-девка, – сказал Агамемнон Аркаше и Одиссею, уже тянувшимся к своим мечам. – Одик, мы-таки поссоримся, – предупредил Аркаша. – Арик, из-за бабы я готов поссориться с кем угодно, – предупредил Одиссей, – кроме тебя и тени Ахилла. – Ну и что теперь? Кто ещё что скажет? – растерянно спросил Агамемнон. – Я считаю, воля покойного священна, – веско заявил Диомед, царь Аргоса и друг Одиссея. – Мы не имеем права отказать ему, иначе когда-нибудь откажут и нам, – и Диомед демонстративно встал по левую руку от Одиссея. Остальные греки молча скучковались вокруг Одиссея и Диомеда. – Хорошо, – согласился Аркаша перед лицом такого единодушия, – мы исполним волю покойного, но внесём в неё некоторые полезные коррективы. Агамемнон подал знак, и Поликсена сама взошла на алтарь, подставляя обнажённую грудь под меч Неоптолема. – Подожди, – сказал Аркаша, отводя меч от груди Поликсены. – Пойдём со мной, милая, я не могу видеть, как такой цветок умирает нераспустившимся. – Но папа сказал принести её в жертву! – воскликнул взволнованный юноша. – Папа Ахилл? – переспросил Аркаша. – Папа Ахилл подождёт: у него в запасе вечность. – Ты хочешь меня? – спросил Аркаша Поликсену, отведя её за алтарь. – Как такого громадного и не хотеть? – с девичьей непосредственностью изумилась Поликсена. – Ещё почему ты меня хочешь? – требовательно спросил Аркаша. – Как такого красивого и не хотеть? – с девичьей непосредственностью изумилась Поликсена. – И ещё почему ты меня хочешь? – ещё требовательнее спросил Аркаша. – Как такого умного и не хотеть? – с девичьей непосредственностью изумилась Поликсена. – Так получай же: ты заслужила меня! – воскликнул тронутый её искренностью Аркаша и, действительно, отдал себя Поликсене. – Теперь можешь уходить, да будет исполнена воля усопшего, – сказал Аркаша, застёгивая набедренный пояс. – Спасибо тебе за всё, – сквозь слёзы благодарила его Поликсена, надевая тунику. – Не за что, – поскромничал Аркаша. – На моём месте так должен был бы поступить каждый. – Но каждый так не поступил, – возразила Поликсена и вернулась к Неоптолему и его мечу. Не без волнения Аркаша услышал свист рассечённого мечом воздуха и лёгкий шум – скорее даже шумок – от лёгкого упавшего тела. Ахейцы вполне успешно преодолели первую половину пути домой, половина эта кончалась у берегов Эвбеи[41 - Эвбея – крупный остров на полпути от Трои до Микен.]. Аркаша плыл на флагмане, рядом с бывшим главнокомандующим. – Паду ли я, стрелой пронзённый? Или от старости паду, как кляча? – задумчиво вопрошал богов Агамемнон, опасно нависнув над пучиной. – Пади, пади, – раздался радостный крик Аркаши, спешившего на корму к другу-герою. – Аркаша! – торжественно сказал Агамемнон. – Я долго думал. Я долго думал и пришёл к выводу: у нас с тобой одинаковые взгляды на жизнь! Поэтому позволь пригласить тебя погостить в моём царстве. Аркаша вздрогнул. В Микенах у него была любовь. Собственно, не было города в Античном мире, где Аркаша не имел бы по крайней мере одной любви, но в Микенах осталась особенная любовь. – Спасибо, о любезный богам Агамемнон, – попытался вывернуться Аркаша. – Находясь целиком под впечатлением от столь царственного жеста, могу ли я всё же осмелиться просить перенести твоё любезное приглашение на более поздний период? – Не можешь, никак не можешь, – ответил Агамемнон, и в подтверждение его слов началась буря – страшная буря, разметавшая половину флота, а вторую половину разбившая о скалы; корабль Агамемнона оказался в первой, более удачливой половине. – Вот видишь, Аркаша, – заметил Агамемнон, едва переведя дух после бури, – против воли богов не попрёшь. Придётся тебе ехать в Микены. Аркаша истолковал знамение по-своему, но промолчал. Спорить с нудным Агамемноном ему не хотелось. Остаток плавания Аркаша посвятил литературному процессу. Свои наблюдения вкупе с газетными заметками он положил в основу многотомной «Хроники Троянской войны», сохранившаяся часть которой впоследствии приобрела известность под названием «Илиада». К сожалению, множество Аркашиных табличек и рукописей было конфисковано на таможне в Асине[42 - Асине – город, имевший ближайший к Микенам порт.], несмотря на возражения самого Агамемнона. – Не положено, – монотонно твердил таможенник. – У меня по инструкции не положено. Меняйте инструкции – тогда пропущу. – Ну что, зарубить его? – спросил Аркашу взбешённый Агамемнон. – Зарубка – это не метод! – с негодованием отверг предложение Агамемнона Аркаша; уже в ту далёкую пору Аркаша являлся для современников примером беззаветного гуманизма; тем политикам, что ставят себе в заслугу отмену телесных наказаний в мировом масштабе, не мешало бы помнить, что именно Аркаша является автором доктрины «Зарубка – это не метод», коей без малого уже три с половиной тысячи лет. – Надо будет – сам зарублю, – добавил Аркаша, но это уже в доктрину не вошло. Как иностранец, он вынужден был ещё и отстоять многочасовую очередь для своего пограничного контроля. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=56276740&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Турки разбудили Пугачёва – Е. И. Пугачёв участвовал в русско-турецкой войне (турецкой кампании) 1768-74 гг., закончил войну хорунжим (младший офицерский чин в казачьих войсках). 2 Вольтер бы этого не одобрил – Екатерина состояла в переписке с Вольтером, действительным иностранным почётным членом Петербургской академии наук. 3 Привели на болото – Болотная площадь, место последующей казни Пугачёва. 4 Переславль-Рязанский – название г. Рязань до 1778 г. 5 Мандрагора – род многолетних трав, корни которых иногда напоминают человеческую фигуру, в связи с чем им приписывалась магическая сила; особенно магической считалась мандрагора, произраставшая под виселицами – таковой её должна была делать сперма повешенных, непроизвольно исторгаемая в момент казни. 6 Черемис – устаревшее название марийца. 7 По 245-й – 245-я статья Уголовного Кодекса РФ предусматривает наказание за скотоложество. 8 Государь Пётр Фёдорович – Пугачёв выдавал себя за Петра III Фёдоровича, свергнутого в результате переворота, который организовала его жена Екатерина (Вторая), и через неделю убитого. 9 Подполковник Михельсон – И. И. Михельсон возглавлял корпус, нанёсший пугачёвцам ряд поражений, в том числе в решающем сражении на территории нынешней Астраханской области, после чего в сентябре 1774 г. Пугачёв был выдан властям своим подкупленным окружением. 10 Потёмкин – Г. А. Потёмкин, участник государственного переворота, приведшего на престол Екатерину II, генерал-фельдмаршал, фаворит императрицы. 11 Васильчиков – кратковременный фаворит императрицы, был в случае в промежуток между Г. А. Орловым и Потёмкиным. 12 Княгиня Дашкова – Е. Р. Дашкова, участница государственного переворота, приведшего на престол Екатерину II, директор Петербургской академии наук и президент Российской академии. 13 Мария Антуанетта – французская королева, жена Людовика XVI. 14 Каролина Матильда – датская королева, жена психически больного Кристиана VII. 15 Под цвет польско-перуанского флага – оба флага состоят из красной и белой полос. 16 Сатурнианский год (период обращения вокруг Солнца планеты Сатурн) – равен 29,5 земных года. 17 Три источника – Павел вспомнил статью В. И. Ленина «Три источника и три составных части марксизма». 18 Магда – (угол.) красивая женщина. 19 Забурился – (угол.) попал, оказался в трудной ситуации. 20 БПА – Бурные Продолжительные Аплодисменты. 21 Закуконил – (угол.) здесь: купил. 22 Иудино дерево – багряник европейский. 23 Десятый круг – согласно восходящим к Данте представлениям, ад имеет форму воронки, состоящей из девяти концентрических кругов (их нумерация начинается сверху, чем ниже круг, тем в целом тяжелее грех, за который в него помещают); узкий конец воронки упирается в Центр Земли (или Вселенной), где обитает Люцифер. 24 Замещая Агамемнона – Агамемнон Атрид (сын Атрея) – царь Микен и брат Менелая, чью жену Елену похитил Парис, из-за чего и разгорелась Троянская война, в которой Агамемнон возглавил греческие войска. 25 Данайского воина – в «Илиаде» Гомера греки назывались данайцами (или ахейцами). 26 Арея, Гермеса, Афины и Афродиты, … Геры и Леты, Аполлона и Посейдона – боги и богини, непосредственно, согласно Гомеру, задействованные в Троянской войне. 27 Долона, Роза, Ифридамоса, Коона, Эпикла, Офрионея, Азия, Алкафона, Сарпедона, Эвфорба, Аскалофа, Полидора, Ликаона, Астеронея – троянские воины, погибшие, согласно Гомеру, за время осады. 28 Амфимаха, Автомедона, Патрокла – греческие воины, погибшие за тот же период. 29 Кончались Гекторовым погребением – «Илиада» заканчивается погребением Гектора, старшего сына троянского царя Приама. 30 Гибели быстроногого Ахилла – Ахиллес погиб от стрелы Париса (второго сына Приама). 31 Самоубийства Аякса Теламонида – сын саламинского царя Теламона пронзил себя мечом после того, как был побеждён Одиссеем в споре за доспехи погибшего Ахиллеса. 32 Одиссей – герой Троянской войны, царь Итаки. 33 Эпей – художник, соорудивший Троянского коня. 34 Пегас – крылатый конь, подносивший Зевсу на Олимпе гром и молнии. 35 Второе чудо света – на момент Троянской войны из семи чудес Древнего мира существовали лишь египетские пирамиды. 36 Диомед, Идоменей, Неоптолем – наиболее известные из уцелевших греческих воинов. 37 Кли – сокращённо от Клитемнестры (жены Агамемнона, сестры Елены). 38 Геллеспонтский пролив – ныне Дарданеллы. 39 Тень отца Неоптолема – т.е., Ахиллеса. 40 Он ждёт вопроса – согласно средневековым представлениям, призраки не могли заговаривать с людьми первыми. 41 Эвбея – крупный остров на полпути от Трои до Микен. 42 Асине – город, имевший ближайший к Микенам порт.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО