Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Век императрицы – 2. Живая статуя Натали Якобсон Роза – императрица всех волшебных созданий, сбежавшая от своего супруга-дракона, способна притворяться коронованной статуей, стоящей в лесу. В объятиях этой статуи находят смерть чародеи и разбойники. Лишь тех, кто особо одарен магическими способностями, статуя милует. Волшебные часы, отмеряющие срок ее власти, вот-вот остановятся. Ей нужны сильные личности для создания собственного войска. Ведь муж-дракон уже ее ищет и по очереди навещает каждого, кто ею избран. Век императрицы – 2 Живая статуя Натали Якобсон © Натали Якобсон, 2020 ISBN 978-5-4498-9593-6 (т. 2) ISBN 978-5-4498-9587-5 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero НАТАЛИ ЯКОБСОН ВЕК ИМПЕРАТРИЦЫ Книга Вторая ЖИВАЯ СТАТУЯ Синопсис Все они невольно и неожиданно стали либо избранниками сверхъестественных сил, либо их живыми игрушками. Их несколько и все они незнакомы между собой. Батист – юный аристократ, чьи предки занимались запретными магическими искусствами. Марсель – живописец, обладающий редкой способностью видеть в толпе волшебных существ и даже рисовать их. Ноэль – юноша, вынужденный посвятить себя служению богу, но случайно встретивший и полюбивший неземное существо. Орисса – красавица, силой колдовства воскрешенная из могилы, чтобы послужить целям пробудившего ее чародея. Августин – юный инквизитор, который на самом деле поклоняется демону. Всех их объединяет одно – встреча с удивительным молодым человеком по имени Эдвин, способным превращаться в золотого дракона. По очереди он являлся им всем, чтобы запутывать или соблазнять. Их злоключения начались с его появления и продолжились, потому что все они решили последовать за ним туда, где он обитает. В волшебную империю. Там он является повелителем таких же сверхъестественных созданий, как он сам. Но чтобы пойти туда за ним придется попробовать обойти стороной оживающую заколдованную статую той, которая была его супругой. Мраморная императрица, бросившая своего императора, все еще бдительно охраняет границы волшебной империи и жестоко играет с теми, кто хочет их пересечь. А вместе с ней просыпаются ото сна целые армии нечисти. Беда Эдвина в том, что он до сих пор любит бросившую его императрицу и хочет вернуть ее любой ценой. На целый век он отдал свою власть ей, и пока век не истечет, он бессилен в поисках. Тем не менее он все равно пытается ее найти. Духи доносят ему, что есть склеп, где она поселилась. Ниточками, ведущими туда, могут оказаться люди, отмеченные особым даром: Ноэль, Марсель, Батист и Августин. Эдвин бдительно за ними наблюдает. Батиста начинает изводить призрак его неотомщенной сестры Даниэллы. Из призрачной жертвы она сама со временем прекращается в напасть. Оказалось, что при жизни она была совсем уж не такой невинной, как считал ее брат. Эдвин посещает маскарад и встречает там необычную девушку Флер, которая намекает, что много знает о нем. Другую такую нахалку он бы растерзал, обратившись в дракона, но во Флер кроется тайна – девушка кажется уже отмеченной смертью. Либо скоро ей суждено умереть, либо она уже мертва, и какой-то колдун управляет ее телом, как марионеткой. Флер очень красива, и Эдвин берет ее под свою опеку, надеясь, что однажды она сама или кто-то из тех странных существ, которые вертятся вокруг нее, выведет его на след потерянной жены. Запретное воскрешение ЭДВИН Не спеша, я шел по ночному Рошену, и гулкое эхо собственных шагов было моим единственным спутником. Время пуститься в полет сейчас не было, а планы на ночь оставались весьма приземленными – угодить Анри, чтобы он отстал от меня раз и навсегда. Как странно вспоминать те места, по которым я бродил точно так же, как по этому городу, заходил в таверны, восхищался величественными зданиями, следил за прохожими с высоких крыш домов, а потом с еще большей высоты наблюдал, как огонь жадно поглощает все то, что еще недавно вызывало мой интерес. Всего миг, всего одно огненное дыхание, и то, что было красотой, превращается в пылающий ад. Площади с дворцами и фонтанами, похожие на райские сады, рушатся, вспыхивают, и бывший оазис становится пеклом. А погибших было не счесть. Всего раз мне пришлось пройтись по городу, воспламененному мной же самим. То была ночь, когда мне предстояло пройти сквозь жаркую, душную преисподнюю. Сколько жестокости нужно, чтобы создать такой пожар? Даже то, что я делал это не по собственной воле, служило мне слабым оправданием. Нельзя было оправдать меня и за то, что ради Анри я поставил свою метку на чужом доме и впустил туда смерть. Орисса умерла, и я намеревался выкупить ее тело, прежде чем оно окажется в общей могиле с другими несчастными, умершими от чумы. Даже останься девочка живой, вряд ли ее ждала бы благополучная судьба, останься она одна, и ее в лучшем случае ждали бы детский приют или какая-нибудь богадельня. К сожалению, я был не настолько лицемерен, чтобы назвать себя благодетелем. Сейчас я собирался совершить то, на чем сам поставил запрет, и чувствовал себя преступником. Всего за несколько червонцев я купил ее мертвое тело, как и намеревался. Никто не задал мне никаких вопросов, не предположил, что я доктор, ищущий материал для вскрытия, безумный влюбленный или колдун, хотя алый плащ, свободно развевавшейся у меня за спиной, был выткан магическими символами. Но гробовщик этого не заметил. Золото, как всегда, действовало безотказно. Как странно, должно быть, эта картина выглядела со стороны: из узкой длани в бархатной перчатке монеты сыплются в сухую руку гробовщика, и никто не заподозрит, что под перчаткой, возможно, скрыты драконьи когти. Наш обмен происходил в полном молчании, и пантомима выглядела жуткой. Я бы отдал за Ориссу весь кошель, но боялся, что излишняя щедрость в данных обстоятельствах только вызовет подозрение. – Забудь обо всем! – мысленно приказал я гробовщику и его молодому помощнику, подсматривавшему за нами из загрязненного низкого оконца. События сегодняшней ночи сотрутся из их памяти быстро, как исчезает под утро сон. Я взял на руки хрупкое, кое-как обернутое старым пледом тело, и оно показалось мне бесчувственным, слабым, умирающим, каким угодно, но только не мертвым. Какой-то запоздалый прохожий оглянулся на меня с изумлением. Что это за красивый господин, который несет на руках бесчувственную девочку, бедно одетую, но с роскошными, свисающими кольцами вниз, золотистыми локонами? Судя по цвету волос можно сказать, что она его младшая сестра, но тогда, почему сам он одет нарядно, а на девочке старое серое платье? Люди могли только предполагать, ломать голову, строить догадки, но истину узнать им было не дано. Я отнес Ориссу в свою мастерскую. Мои подданные во главе с вездесущим Перси позаботились о том, чтобы один маленький заколоченный домик стал моим и обставили в нем все так, как я приказал. Ни у одного чародея еще не была такой заботливо убранной мастерской, заранее подготовленной для чего-то особенного. Мой личный маленький зверинец: ворон, волк и саламандра, остался в замке, а здесь, в клетке под потолком, мирно дремала сова. Летучая мышь – нетопырь сидела высоко на одной из косых потолочных балок и заинтересованно посматривала на происходящее внизу. Я с удовольствием бы приманил к себе в мастерскую сирина или жар-птицу, но опасался, что даже за закрытыми ставнями в городе, где отказываются верить в волшебство, такое чудо не останется незамеченным. Закопченная печь в углу давно стала непригодной, а дров или угля поблизости никогда не было, так что соседи и так удивлялись, почему иногда из давно не действующей трубы вырываются клубы дыма. Секрет заключался в том, что я сам был носителем огня, но люди об этом, естественно, не догадывались. Разве тот молодой господин, что иногда проскальзывает в дом, может быть чудовищем? Выскажи кто такое предположение, они бы только недоуменно пожали плечами. И появление огня в на много лет потухшем очаге можно было объяснить, чем угодно, но только не тем, что сам хозяин огнедышащий. Да и не будь я драконом, все равно любой чародей умел вызывать пламя одним жестом, одним усилием мысли. Ближе к середине ночи все перекладины под потолком будут заняты нетопырями, влетавшими через чердачное окно. Летучие мыши опрометчиво решили, что раз хозяин дома – чародей, то есть почти родственная душа, то все они могут слетаться сюда на отдых. Только вот за соседство со мной им часто приходилось расплачиваться, выполнять всякие мелкие поручения. Все стеллажи, полки и столики, расположившиеся возле стен, были заставлены различными склянками, баночками, флаконами всех форм и размеров. По стеклянным ретортам, булькая и шипя, перетекала цветная жидкость. Громоздились в уголках мензурки, тигли, а еще куски свинца и меди, которые непременно превратятся в золото, когда я найду время для экспериментов. В фармакопее чародея можно было найти все, начиная от чудодейственных лекарств, эликсиров молодости и кончая сильнодействующими ядами, но я никогда не торговал ими. Мне это было незачем. Мои сокровищницы и так ломились от драгоценностей и золотых монет, а те, кто зависел от моего расположения, исправно платили дань. Вот Перси тот иногда любил торговать зельями из-под полы. Цену он всегда назначал в зависимости от доходов заказчика. Я был благодарен ему уже за то, что он не берет в три дорого со всех подряд. На его месте, тем, кто победнее я бы вообще отдавал лекарства бесплатно, но для такого благотворительного акта Перси, к сожалению, был слишком жаден, поэтому я сам часто раздавал беднякам бальзамы, мази и все то, что необходимо для лечения, все то, что у простых аптекарей купить было невозможно. В конце концов, мы с Перси решили разделить клиентуру. Он был так ошарашен, когда я застал его за воровством склянок и признался, что знаю о его проделках уже давно, что согласился отныне вести широкую торговлю только с богатыми или хотя бы состоятельными горожанами. Доход у него был неплохой. Зато мне пришлось впустить в мастерскую нескольких духов, чтобы они смешивали травы и регулярно пополняли наши запасы. Иначе после многочисленных сделок Перси в моих шкафах стало бы чисто и пусто, хоть покати шаром. Он относил, кому яд для соперника, кому смесь, помогающую вернуть красоту, за что женщины были ему крайне признательны, кому эликсиры от разных недугов. Все это к концу ночи превращалось в звонкие червонцы, и Перси был счастлив. То, что он эльф, не мешает ему быть законченным материалистом. Вещи, необходимые ему самому, он раньше просто воровал, но за подарки для дам всегда предпочитал расплачиваться. Сегодня он всю ночь будет кутить в каком-нибудь питейном заведении и не вернется до рассвета, что мне только на руку. Перси, конечно, не болтун, но и доверять ему безгранично тоже не стоит. Я положил Ориссу на единственный не занятый стол в центре мастерской и сделал торопливый знак, чтобы один из ставней на окне едва приоткрылся. Пусть лунный свет польется сюда через щель. В изголовье у Ориссы едва трепыхался огонек свечи. Хоть она и плотно сидела в глубокой лунке, облитой воском, а, казалось, вот-вот упадет, заденет золотистую коноплю волос мертвой девушке, и разразится пожар, в котором навсегда сгорит и мастерская, и моя тайна. Да, теперь Орисса моя тайна. Хоть, по словам Анри, я и имел полное право нарушить мной же составленные законы, а все же предпочитал этого не делать. Если сам глава не следует собственным правилам, то и остальные тоже решат, что не обязаны этого делать. И тогда начнется неразбериха. Этого я не хотел. Пусть лучше все пройдет тихо, за запертыми дверями. Я хотел принести из подсобного помещения, где хранились рукописи и книги, гладко отполированный человеческий череп и положить на стол в изголовье у Ориссы, но не успел об этом подумать, а он уже лежал здесь, будто угадал мое желание, как живой. Он и скалился так, словно был живым, а где-то, в глубине пустых глазниц, вспыхнул зеленоватый сумеречный свет. Уже не раз предметы, о которых я думал моментально оказывались рядом со мной. Вот и на этот раз череп чуть пододвинулся ближе к изголовью, запутался в жидких прядях Ориссы, устилавших столешницу. Череп был всего лишь символом, но я хотел, чтобы этот символ сейчас находился рядом с нами. Чтобы по самому пробуждению мое создание увидело и осознало, что оно теперь собой представляет. Вот он и настал, тот миг, перед которым трепещут все законы магии. Никто до меня не отваживался на такое. Я вмиг и с легкостью перечеркнул все колдовские учения, все утверждение магов и сделал невозможное возможным. Я был скульптором, из мертвого тела создающим прекрасную копию маркизы. Вот только резцу скульптора суждено вытачивать человеческую фигуру из глыбы мрамора, а я в качестве исходного материала использовал мертвую ткань человеческого тела. Я коснулся губами мертвых уст Ориссы, чтобы вдохнуть в них часть спертого огненного воздуха из моих легких, так делают чуть не утонувшему искусственное дыхание. Только вот мой вздох способен сжечь простого человека, а ее он должен оживить. Я дохнул ей в губы, чтобы мой огонь прокатился по ее внутренностям, вошел в кровь и жизненной теплотой разлился по венам. Да, я мог без остатка сжечь целый город, но одно мое дыхание способно было оживить покойника. Чтобы действовать наверняка я даже чуть-чуть прикусил язык, и несколько капелек моей крови, способной исцелить любой недуг, попали ей в рот. И тут же чумные нарывы на ее теле закрылись, так быстро и невозвратимо, будто кто-то невидимый смыл их с ее кожи, как грязь. Ее ресницы вздрогнули, как после долгого сна, веки приоткрылись, а в прозрачных голубых глазах, как будто мелькнуло отражение бесцветного и безграничного, потустороннего мира. Девушка медленно приподнялась, села, поднесла руку ко лбу. Ее кожу все еще покрывал мертвенный сизый оттенок, а пряди волос струились по спине мягко и безвольно, как светлый шелк. Я не знал, где все это время пребывала ее душа, в раю, в аду, в чистилище или просто в каком-то неведомом мрачном измерении, но там Орисса потеряла саму себя. – Добро пожаловать назад, Орисса! – поприветствовал ее я. Она тут же посмотрела на меня, и до этого пустые, бесцветные глаза вспыхнули восхищением. – Здравствуй, ангел! – с тихим восторгом прошептала она и протянула руку, чтобы я помог ей подняться. Только сейчас я заметил, что на шее у нее, по-прежнему, остались две ранки от вскрытых нарывов. Они пройдут, решил я и указал Ориссе на череп в ее изголовье. Она вздрогнула, ощупала собственные волосы и лицо, даже попросила подвести ее к зеркалу. – Я бы тоже стала, как тот череп, если бы не ты, – едва слышно шептала она, а летучая мышь ехидно попискивала, притаившись на потолочной балке, и этот писк напоминал тихое злорадное хихиканье. – Я должна быть благодарной тебе, – продолжала шептать Орисса, на то, чтобы говорить в полный голос, у нее пока еще не хватало сил. – Нет, не мне, – возразил я, поддерживая ее, потому что на ногах она тоже держалась еще слабо и не очень уверенно. Она вообще больше хотела спать, чем ходить по мастерской или разговаривать. Пришлось наряжать ее и расчесывать, как куклу. Я выкинул старую серую тряпку, заменявшую ей выходной наряд, и одел ее в праздничное, бордового тона платье, усыпанное блестками так, словно бархата коснулось перо жар-птицы и оставило на нем свой след. Цветные розочки были в изобилии приколоты к ее корсету. Такие же цветы я вплел ей в волосы. Не хватало только драгоценностей. Не мог же я отдать Анри девушку без приданого, он, наверняка, сочтет ее нищенкой. – Даниэлла! – тихо позвал я, и мой шепот шипением просочился, казалось, сквозь каждую щелку в доме, чтобы воззвать к той, которая была далеко. Батисту стоило дать небольшую передышку. Сейчас Даниэлла была нужна мне здесь, и она не замедлила появиться. Дверь даже не приоткрылась, а она уже стояла здесь на почтительном расстоянии от меня. – Добрый вечер, монсеньер! – Даниэлла присела в низком реверансе, словно вспомнив о давно оставленном вместе с жизнью этикете. – Уже ночь, – поправил я. – Разве? – она как-то странно покосилась на щель в оконных створках, будто отчета себе не отдавала в том, который час. Время, наверное, больше не имело для нее никакого значения. – Принеси ларец с украшениями из старого поместья, – приказал я. – Желательно из того тайника, о существовании которого Батист не догадывается. И еще раздобудь где-нибудь женскую накидку и пару башмаков. – Да, монсеньер, – она снова присела в реверансе и исчезла, а я усадил Ориссу на табурет и снова осмотрел ранки на ее горле. Они – ее единственный изъян. – Они пройдут, – повторил я, будто пытаясь убедить самого себя, и летучая мышь пискнула в ответ, только вот я не смог понять был тот ответ положительным или отрицательным. В любом случае, Орисса была уже не трупом, а девушкой, самой настоящей живой девушкой, которая вполне может претендовать на роль светской дамы. А такая дыра, как мастерская чародея, для леди стала совсем неподходящей. Пришлось снять особняк, причем весьма необычным способом, Перси просто заявился к хозяевам дома, моим должникам, и предложил им убраться вон, и они послушно убрались, оставив дворец, а так же всю мебель, утварь и даже одежду нам на неограниченный срок. Оставалось только надеяться, что в двери к нам не начнет стучаться Августин с требованиями, чтобы я убрался из города и забрал с собой всех своих дьяволиц. В этом случае мне пришлось бы отправить на костер самого бестолкового мальчишку. Кто бы там ни был его тайным покровителем, а посягательств на личную собственность и спокойствие я не прощаю никому из чужих. К концу ночи Орисса уже могла хорошо говорить и двигаться без посторонней помощи. И я был очень этим доволен. Наверное, такую радость смог бы испытать только ребенок, увидев, что его любимая кукла вдруг самостоятельно начала шагать по комнате и разговаривать, поправлять бант у себя в волосах или оборку на нарядном платье. Я хотел усадить Перси обучить ее грамоте, пению и манерам, но Орисса выказала к нему такое пренебрежение, что учить ее пришлось мне самому. Вообще на всех посторонних, кроме меня, она смотрела как на пустое место. Даниэлла очень быстро вернулась с ларцом, до краев полным изящных и весьма недешевых украшений, накидкой, отороченной соболем, и парой атласных балетных туфелек. Кажется, в семье графов де Вильер всегда были припасены новые и роскошные вещи на случай появления в доме невесты. И не важно, что Орисса была невестой демона, Анри, а не последнего из графов, Батиста, украшения я все равно принял с благодарностью. Не все ли равно для кого мы наряжаем даму. А Батист, в конце концов, должен быть джентльменом. Хотя он, наверное, сильно бы разозлился, если б узнал, что мы опустошаем его все завещанные ему закрома и кубышки, чтобы обеспечить приданое очередной моей подопечной. Мне пришлось самостоятельно одевать на Ориссу ожерелье и браслеты, вдевать серьги ей в уши и прикалывать брошь к платью. Она этого потребовала. Очевидно, ей нравилось, когда кто-то за ней ухаживает. Точнее, не кто-то, а именно я, потому что Перси и всех остальных, кто бы перед ней не появлялся, она попросту игнорировала. – У вас доброе сердце, господин Эдвин, – признался мне Перси, такое он произносил впервые, ибо называть дракона добрым по общепринятым правилам было просто ересью. – Другой, на вашем месте, просто отколотил бы строптивую девчонку. Она ведь такая капризница. – Да нет, – не вполне уверенно возразил я. – Орисса просто выросла в бедной семье. Если бы ты сам пожил на хлебе и воде лет пятнадцать, да еще бы усердно поработал иглой, то захотел бы внимания и заботы ничуть не меньше, чем она. Перси снова пробормотал что-то насчет «золотого сердца» и поспешил, как можно скорее, удрать из особняка, под предлогом того, что обещал встретиться и выпить с одной из своих смертных знакомых. Он притворялся перед ними слугой и компаньоном одного богатого господина и сплетничал о последних новостях. Ему это было забавно, и хоть наш же закон гласил «никогда не общайся со смертными», Перси его проделки сходили с рук, ведь он же не рассказывал своим знакомым, кто он такой на самом деле и не сходился ни с кем слишком близко, а просто, так сказать, подшучивал над доверчивыми и недальновидными людьми. Один раз я вступил в опасный контакт с собственной жертвой, решил пообщаться чуть-чуть, а потом уже довести дело до конца и не смог ее убить. За меня это сделали другие, а я уже в который раз мучался бесполезными угрызениями совести. Ведь сделанного назад не повернешь. Хорошо, что Орисса пробудет со мной недолго, через неделю-другую я отведу ее на причал, где, возможно, снова появится Анри и уже никогда больше ее не увижу. Совесть не позволяла мне выполнять какую-либо работу халтурно, поэтому я решил отдать Анри не просто безмолвную куклу в отрепьях, а девушку с неплохим приданым и немного образованную. Я научил Ориссу играть на клавесине и подумал, что она настоящая копия Сабрины. Анри должен быть доволен. Я скопировал ту, кого убил. Вот только жаль, что я не смог вложить в ее хорошенькую, глупенькую и коварную головку ни капельки ума маркизы. Вечера напролет она играла, пела, словно готовилась дать целый концерт, и все это, как назло, для меня одного, даже если в дверях гостиной появлялась Даниэлла, Орисса чуть ли не шипела на нее от злости. Один раз я попытался оставить ее на попечение Перси, так она чуть не выцарапала ему глаза, после чего мой верный помощник окончательно сбежал из особняка и стал жить в каретном сарае рядом. Царапин на его лице уже через день, конечно же, не осталось, но о них он запомнил на всю жизнь и впредь был очень осмотрителен. В еде Орисса вообще не нуждалась. Так что в особняке у нас никогда не было ничего съестного. Один раз я дал ей попробовать вина, лучший сорт из тех, которые удалось найти в винном погребе выдворенного семейства. Орисса едва приложилась к бокалу и заметила, что по вкусу оно совсем, как кровь ангела. Стало быть, она имела в виду мою кровь и с тех пор каждый вечер выпивала бокал, и, кажется, именно от этого ее бледные губы приобрели сначала нежно-розовый, а потом вишней цвет. Особняк она, видимо, начала считать своим новым постоянным домом. Я попытался предупредить, что это только временное ее жилье, но она не слушала. Кажется, она даже не вспоминала, что когда-то у нее были родители и жалкая лачуга в зачумленном квартале. После смерти она получила возможности обрести совершенно другую жизнь. Орисса уговаривала меня сводить ее в театр или на какой-нибудь бал, или устроить прием у нас. Я попросил ее подождать, пока у Анри будет время всюду ее сводить. – А кто такой Анри? – обиженно спросила она. Тогда я показал ей маленькую рукописную книжку, где алыми чернилами был выделен всего один абзац – крошечная заметка о падших эльфах. – Когда-то они были прекрасны, но теперь отлучены от общества и вынуждены жить в подземном мире. Теперь у них собственный клан, но только под землей, если они долго будут разгуливать по поверхности, то их красота станет увядать, – коротко объяснил я. Всю их истории пересказывать Ориссе у меня бы просто не хватило времени. К тому же, эта история тесно переплеталась с моей собственной биографией, а посвящать Ориссу в свои тайны я попросту не хотел. Историю своей жизни я записывал втайне от всех, а потом спрятал. Только тот, кто станет по- настоящему сильным чародеем, сможет отыскать рукопись. – Это книга колдовства? – похоже, что символы и цифры на полях заинтересовали Ориссу, куда больше, чем какие-то там отверженные эльфы. – Да! – подтвердил я. – Одно из магических пособий, которые мне больше не нужны. – Можно, я оставлю его себе, – Орисса прижала книгу к груди и по всему виду не собиралась ее отдавать. – Пожалуйста, оставляй, – пожал я плечами. Было очень сложно заставить Ориссу немного посидеть одну или под присмотром Даниэллы. Когда я вышел во двор, она побежала за мной. Даже приняв привычный облик золотого змея и улетев, я знал, что она по-прежнему стоит во дворе, прижимает к себе книгу и растерянно озирается по сторонам, ища взглядом меня. Пора было кончать со всей этой историей, вытащить Анри из его подземного убежища и вручить ему то, что он просил. Однако вместо того, чтобы искать Анри, я отправился к Флер. Нельзя было так надолго оставлять ее одну. Ведь на глупышку буквально сыплются беды. Я даже боялся не застать Флер в ее комнате, но она была там, живая, невредимая, и наряжала елку, наверное, первую в своей жизни. Прошлый раз перед уходом я все-таки умудрился спрятать в ее комнате немного монет и понял, что Флер нашла их. На столе стояли остатки ужина, а елка буквально утопала в мишуре, серебристых дождинках и игрушках. Когда я вошел, Флер как раз вешала последний шарик на гнувшуюся под тяжестью других стекляшек ветку. Дверь за мной захлопнулась, и Флер выронила шар. Множество осколков остались на полу. – Не расстраивайся! – предупредил я девушку, легко взмахнул кистью ладони и с восторгом творца наблюдал, как осколки соединяются, склеиваются и становятся единой неповрежденной вещицей. Шар сам плавно взлетел с пола и через миг очутился на ветке. Рождественский ангел на верхушке елки радостно взмахнул золотистым крылом, а цветные стекляшки в гирлянде радостно зазвенели и начали менять тона. – Это называется колдовством, Флер, – объяснил я. – Ты когда-нибудь слышала о колдовстве? – Даже не спрашивай, – Флер снова убрала за угол метлу, которую вытащила, чтобы подмести осколки, и заинтересованно посмотрела на свертки у меня в руках. – Это тебе, – я отдал ей шуршащую оберточную бумагу. – Считай, что это новогодние подарки. – Даже если кто-то и делал мне подарки, то я уже совсем об этом не помню, так давно это было, – вздохнула Флер. Я купил ей три платья: лиловое, сиреневое и бледно-золотистое, такие цвета, мне показалось, ей пойдут. О подарках я вначале даже не подумал, только решил, что Флер необходимо одеть во что-то приличное, чтобы она не выглядела ребенком, одевшимся в тряпки старшей сестры. Еще я вытащил из кармана целую пригоршню побрякушек: бархотку с камеей, жемчужное ожерелье, изумрудную брошь, пару колец и браслетов, клипсы и даже простенькое бриллиантовое колье. – Неужели все мне? – Флер посмотрела на меня так изумленно, будто поверить не могла в такую щедрость. До моего прихода единственной красивой вещью в ее комнате, кроме елки, был вышитый бисером башмачок. Я обратил на него внимание, потому что он был только один, будто ему было и суждено появиться на подоконнике одному без пары. – А где второй? – удивился я, хотя это и могло показаться невежливым, лезть в личные вещи хозяйки, когда сам пришел только в гости. – Второго нет, – чуть ли не радостно пропела в ответ Флер. – Почему? – Потому что это башмачок, в котором живут феи, – призналась Флер. – Ты слышал легенду о том, что феи иногда крадут понравившийся им башмак, чтобы сделать его своим домом. Вот и с моими туфельками там случилось, однажды ловкие невидимые ручки утащили один из башмаков, а второй стал для меня чуть ли не реликвией. Взгляни, может правда, внутри есть жильцы с крылышками. Флер протянула мне башмачок, но я отказался развязать шнурок и заглянуть внутрь. Туфелька с бисерным узором была так изящна и так резко выделялась на фоне убогой обстановки, что, скорее всего, Флер просто украла ее или нашла. Одна перчатка, один башмак, кажется, у Флер это уже вошло в привычку тащить все, что плохо лежит, а потом выдавать за свои собственные вещи. Я поспешно спрятал руку за спину, опасаясь, как бы Флер не сняла с меня обручальное кольцо, а потом стала утверждать, что оно всегда и было ее, а не мое. – А почему ты не снимешь плащ? – насторожилась девушка. – Что-то не хочется, – я поплотнее запахнул на себе одежду, и ощутил, как трепыхнулись крылья за спиной. – Тебе никогда не хочется снимать накидку, неужели ты так боишься холода, но ведь я могу разжечь камин. Или огонь ты тоже не любишь? – К огню у меня совсем другое отношение, – возразил я и тут же об этом пожалел. Флер сразу заинтересовалась, даже поставила свой драгоценный башмачок назад на подоконник, при чем с такой осторожностью, словно в нем, действительно, жили феи и даже створку на окне чуть приоткрыла, как бы специально, на случай, если крошечные жильцы решат прогуляться. – Тебе хотелось бы уметь летать? – вдруг спросила Флер. – Для чего? – я попытался сохранить хладнокровие, а плащ все-таки запахнул еще плотнее, чтобы Флер не смогла заметить крылья. – Для того, чтобы забраться на крыши тех красивых зданий, которые в изобилии украшены статуями, и откуда, наверное, виден весь город, как на ладони. Хотелось бы понаблюдать за миром в то время, как никто из людей даже не подозревает о том, что я за ними слежу. – То есть, тебе бы хотелось немного пошпионить, – уточнил я. – Вполне возможно, – рассмеялась Флер, и в этот самый миг какое-то проворное, покрытое жесткой шерсткой существо пробежало прямо у меня под ногами, кажется, даже попыталось оцарапать или стащить пряжку с сапога, но не успело, поскольку Флер крикнула: – Не смей! Неужели это была кошка, нет, скорее уж крыса. А еще вернее, ни то, ни другое. Я заметил, что странный зверек очень проворно вскочил в кармашек кружевного передника Флер и спрятался там. – Что это была за тварь? – спросил я, но Флер, к моему удивлению, только пожала плечами. – Какая тварь? Я ничего не видела, – она изумленно озиралась по сторонам, а зверек, если он и сидел у нее в переднике, скорее всего, мог уже выскочить оттуда и нырнуть в приоткрытую створку окна. Почему-то атмосфера в комнате начала меня угнетать. Флер была чудесной и жизнерадостной, но я уже не в первый раз заметил, что за плечами у нее стоит смерть, не элегантный зловещий господин под стать мне, а свирепая старуха с косой, и костлявая рука уже тянется к нежной шее Флер, а затем только холод и черви. Я закрыл глаза, чтобы не видеть жуткую картину будущего или настоящего, ведь по ладони моей подопечной можно было прочесть, что она мертва уже в данный момент, но ведь она была жива, говорила, смеялась, радовалась подаркам, и я не хотел, чтобы с ней случилось что-то плохое, но сделать ничего не мог. Ведь мне все время виделось, что Флер уже во власти смерти. Я сам не понимал, почему забочусь об этой девушке, приношу ей одежду, еду, пытаюсь ее развлечь. Возможно потому, что сквозь ее глаза на меня, как будто смотрит та, другая, давно потерянная, но не забытая. – Мне пора идти, – пробормотал я, ощутив, что кожа горит, а тело нестерпимо тянет в полет. По ночам я становился сам не свой. – Так быстро уходишь? – возмутилась Флер. – Неужели ты оставишь меня одну и это в новогоднюю ночь? Ведь скоро полночь? – Через пять минут, – точно ответил я, хотя часов перед глазами не было, но время я всегда узнавал безошибочно так, словно внутри у меня мой собственный циферблат. Еще недавно мне самому не хотелось в одиночестве встречать новый год, а теперь Флер предлагала мне остаться возле наряженной елки, но, во-первых, для дракона такой мирный способ провождение праздников был противоестественным, а, во-вторых, мне вспомнился вечер в театре и один знакомый образ, промелькнувший в толпе меж сотен чужих людей. Может, тогда я и ошибся. Может, следы никуда меня не приведут. Во всяком случае, если сегодня я останусь с Флер, то буду чувствовать себя предателем. Я уже распахнул дверь и сбежал вниз по лестнице, как вдруг на последней ступеньке, прямо на пути, встала Флер. – Не уходи! – потребовала она. Как ей удалось так быстро преградить мне путь? Раньше только мне одному удавались такие фокусы. Флер стала первой, кому удалось меня удивить. Неизвестно куда исчез старый наряд. На Флер уже было надето золотистое платье с завышенной талией, которое я ей принес. Шею обвивало ожерелье, волосы были уложены в модную прическу. Как ей только удалось переодеться меньше, чем за секунду. Наверное, впервые за столетия я был поражен. А не мои ли все это фантазии? – Мне, правда, пора идти, – я слегка коснулся ее плеча, только для того, чтобы убедиться, что она настоящая и отодвинул ее со своего пути. Чуть удлиненными пальцами я лишь слегка коснулся ее кожи, а Флер все-таки вскрикнула. От моего прикосновение на ее плече остались царапины. – Обязательно подровняю ногти, – пообещал я, только чтобы сгладить ситуацию. – Но следы-то не от ногтей, – возразила Флер. – Так может царапаться только животное. Действительно, пять глубоких полосок, протянувшихся по коже, напоминали раны, нанесенные каким-то зверем. – Предупреждал же я тебя, что связываться со мной опасно, – прошептал я и добавил. – Прости! – Ты меня исцарапал, – обвинила Флер. – Я извинился, – холодно бросил я в ответ. – Ты считаешь, что от одного твоего слова у меня пройдет боль в плече, – вскрикнула девушка, причем так громко, что могла потревожить соседей. Я поспешно отвел ее назад и запер за нами дверь. За окном мирно кружились снежные хлопья, елка переливалась разноцветными огоньками, а в уголках комнаты плясали продолговатые тени, хотя чьими они были, сказать не представлялось возможности. Ведь в комнате не было никого, кроме меня и Флер, а тени явно принадлежали каким-то другим, живым и вальсирующим существам. – У меня теперь на плече отпечаток когтей, – продолжала жаловаться Флер. В ее голосе мне послышались знакомые ноты, наверное, потому, что такой требовательной была только та, другая, о которой я никогда ни с кем не говорил. – Успокойся, – предложил я. – Сейчас все пройдет. – Сейчас? – удивленно переспросила она. – Такие раны даже за месяц не пройдут, а когда заживут, все равно останутся шрамы. – Не останутся, – уверенно возразил я. – Откуда ты знаешь? Ты разве провидец? – Да. Почти. – Ты же сказал, что на карнавале всего лишь притворялся. – Я всю жизнь притворяюсь, – я предложил Флер присесть на краешек кресла, а сам склонился над ней и легко провел ладонью по ранам. Чудодейственное прикосновение каждый раз действовало наверняка. Только сейчас почему-то царапины на плече у Флер зажили не мгновенно. Спустя минуту, конечно, от них не осталось и следа, но кожа восстанавливалась куда медленнее, чем у тех, кого я лечил раньше. Можно было подумать, что тело Флер, действительно, мертво. – Как у тебя это получается? – девушка то восторженно ощупывала вновь гладкую и ровную кожу на плече, то с подозрением смотрела на меня. – Ты фокусник? Целитель? Святой? Клянусь, ты и мертвого сумеешь поднять из могилы. Именно это я и сделал совсем недавно, но рассказывать никому не собирался. – Считай, что все это магия новогодней ночи, – отшутился я. – Помни, в двенадцать часов, возможно, все, даже колдовать. Я отвесил ей легкий, изящный поклон, выскользнул за дверь и был таков. Сколько новогодних ночей я уже проводил в одиночестве? Визиты в резиденцию фей были не в счет. Там меня окружала блистательная толпа, но я все равно чувствовал себя одиноким и каждый раз надеялся, что следующий год станет исключением, и каждый раз разочаровывался. Вот и сейчас, я мог бы проказить и творить чудеса, как и все мои подданные, а вместо этого сидел на крыше какого-то дворца, среди геральдических скульптур и наблюдал за оживленным движением внизу, на площади. Парапет на крыше, где я устроился, был не совсем удобным, изваяния горгулий и ифритов производили мрачное впечатление. Среди них я, наверное, сам напоминал застывшую на века статую. Вверху простиралось темное небо, плащ легко полоскался на ветру за моей спиной, а внизу на площади уже вспыхивали то там, то здесь бенгальские огни, слышались радостные выкрики, проезжали по узким улочкам экипажи. Вот сейчас я, и вправду, ощущал себя всемогущим, способным столетия наблюдать за тем, как размеренно и неспешно протекает жизнь внизу, и донельзя одиноким. Я так и не знал, что заставило меня именно в эту ночь раскрыть крылья и в быстром полете кинуться туда, где находился злополучный театр. Стрелки часов на башне уже давно сошлись на цифре двенадцать и продолжали свой путь. В этот самый миг я заметил, что одинокий подъезд театра мерцает огнями, а на ступенях перед входом слабо выделяются чьи-то следы. Возможно, ее следы. Я опустился вниз. Отпечатки ступней на ступенях стали видны четче. Значит, та, кого я ищу, все-таки была здесь. Ошибиться на этот раз я не мог, ведь никто, кроме меня, не видел алой полосы следов. Мне одному в новогоднюю ночь открылось то, чего не видели другие. Здесь прошлось неземное существо, и я собирался воспользоваться оставленной подсказкой, пойти туда, куда приведут отпечатки изящных ног. Они тянулись от самого выхода из театра вниз, по ступеням, и дальше, в глубь города. Ночь сегодня была не слишком холодная, снег кружил в вышине, но не заносил дороги. Вполне можно было потратить час-другой на поиски, даже если они окажутся бесплодными. Надежда на успех все еще была жива. Я шел по одному мне видимым следам. Они огненной цепочкой тянулись по мостовой, но никто, кроме меня, даже не замечал их. Люди проходили мимо или даже по ним, не подозревая о том, что по этому самому пути еще недавно шествовала неземная дама. Ворота Рошена остались далеко позади. Теперь следы сияли или даже вспыхивали пламенем на безлюдной проселочной дороге. С нее вскоре тоже пришлось сойти, потому что алая полоса резко свернула к лесу. Можно было удивиться, чего я ищу в потемках, не уводит ли меня вперед кто-то невидимый. Я шел так быстро и уверенно придерживался одной линии, будто мой путь был заранее предначертан. В Рошене праздновали и смеялись, там сверкали огни, а я уходил в темные леса, как и положено призраку. Дорога, очевидно, предстояла долгая. Ну, ничего, вся ночь еще впереди. На достаточно широкой для экипажа лесной дороге цепочку следов сменили также сияющие полосы от полозьев. Очевидно, дама села в сани на этом самом месте. Я мог бы лететь, но предпочитал идти пешком, продираться то сквозь заросли колючего кустарника, то мимо наметенных недавней вьюгой сугробов. Сияющая полоса служила мне указателем, а путь предстоял непривычно долгий. Возможно, то, что я бреду, как паломник, а не парю над землей служило своего рода покаянием. Я ведь тоже искал в этих лесах святыню, как какой-нибудь пилигрим ищет вдали от дома святые мощи или чудотворный образ. Жаль только, что предмет моих поисков был окружен такой беспросветной тьмой и тайной. Полоски от полозьев так же резко оборвались, будто сани исчезли неизвестно куда прямо с дороги или пустились в полет. Ведь есть же мифы о крылатых сандалиях, так почему у коней вдруг не могут отрасти крылья. Я озирался по сторонам до тех пор, пока не заметил на притоптанном зверями снегу цепочку женских следов. Продираться в зарослях по такой глуши было далеко не приятно, но я упорно продолжал идти по следам. От своей цели я никогда не отказывался. Отстаивать свои интересы, пусть даже путем трудной борьбы, стало для меня привычкой. Следы уводили меня все дальше в глушь, но это не было заранее подготовленной ловушкой. Западню я бы почуял на расстоянии. Ложь, обман, хитрость мне всегда легко удавалось обличить. На этот раз коварство было ни при чем, впрочем, как и простоя неосторожность. Роза была слишком осторожна и ничего не оставила бы по недосмотру. Просто в новогоднюю ночь мои собственные чары усилились, и я смог видеть то, чего не видели другие. Наверняка, Роза сама не заметила, что следы, оставленные ею, вспыхивают пламенем на снегу. Роза! Я хотел остановиться, взмахнуть рукой и приказать, чтобы на первом же засохшем кусте распустился восхитительный алый цветок. Розан расцвел прямо на пересохшей ветке, но всего лишь на миг, потом пышные лепестки завяли и сами засохли. Значит ли это, что где-то близко поселились другие могущественные чародеи, которые стремятся противоборствовать мне? На небе уже проступила тонкая полоса зари. Пламя следов начало слабеть и тухнуть перед приближением дня, но я упрямо следовал за уже неярким огоньком. Впереди показалась маленькая лесная полянка. Здесь следы обрывались совсем, но возле старого дуба стоял привязанный за поводья красавец – конь. Такого скакуна можно было найти разве что в моих конюшнях. Ровной белой маски, без единого пятнышка конь был едва отличим от зимнего снега, поэтому я и не сразу его обнаружил. К тому же, он стоял тихо, боялся не то, что бить копытами о землю, но даже заржать, словно не хотел будить кого-то. А ведь он почуял приближение опасного хищника. Зверей было не обмануть с помощью элегантной одежды и приятной наружности, они чувствовали, что я опасен. Некоторые спасались бегством, многие покорялись и были готовы служить. Этот же конь даже не шелохнулся, будто ничто в моем присутствии ему не угрожало. Я подошел поближе, едва коснулся русой гривы, причудливо заплетенной в мелкие косички, словно где-то рядом дежурил домовой. Поводья были прикручены к дереву так крепко и завязаны такими мелкими узелками, что для хозяина, для самого, представляло сложность теперь их распутать. Выделанное тисненой кожей седло не было дамским. В дорожной сумке вместо провизии и обычных необходимых в пути вещей поблескивало что-то острое, со множеством шипов. Конь даже не дернулся, когда я заглянул внутрь, и обнаружил там булаву, цеп и меч. – Да, тяжело тебе приходится! – я потрепал коня по гриве и неловко расплел концы косичек. – И почему никто тебя не охраняет? – вслух подумал я, и тут же в чаще тревожно хрустнула ветка. Звук меня насторожил. К тому же, где-то в зарослях блеснули желтыми огоньками хищные маленькие глаза. Я принюхался к воздуху. В расширившиеся ноздри пахнуло запахом шерсти, разгоряченных тел и крови. Похоже, вокруг полно волков. Как же я мог раньше их не почуять. Наверное, был слишком увлечен своими поисками. Я молча отдал приказ всех серым хищникам, собравшимся в этом лесу. Мои уста не размыкались, но мысленное повеление было четким и угрожающим. Я приказывал всем волкам убраться прочь. Обычно хищники в таких случаях протяжно взвизгивали и стремились поскорее убраться, но эти не только не пустились наутек, а даже тихо злобно зарычали. Второй приказ также остался без ответа. Я нащупал в чужой седельной сумке рукоятку меча, вытащил его, и холодный утренний свет бликами отразился от лезвия. Можно было бы взять булаву, но рукоять меча лежала в пальцах привычнее. – А ты мог бы устроить и лесной пожар, но, похоже, для такого трусливого маневра ты слишком благороден? – шепнул мне на ухо чей-то звонкий голосок, но поблизости никого не оказалось. Вокруг вообще никого не было, кроме меня, коня и волков, но чьи-то руки вдруг сильно толкнули меня в спину, острые коготки царапнули по запястью, и меч выпал из рук. Я слышал, как конь за моей спиной вдруг стал бить о землю копытами, заржал и встал на дыбы. А из зарослей со всех сторон уже сверкали пары волчьих глаз. Я присел на корточки, пытаясь нащупать в снегу рукоять меча. На волка осторожно подбиравшегося ко мне я не обращал внимания до тех пор, пока он не приблизился вплотную. Сильные челюсти клацнули, норовя сомкнуться у меня на запястье, но я изловчился, и одним ударом руки отшвырнул от себя сильное серое тело. Таких моментов, когда смерть подступала ко мне близко, было уже множество, но каждый раз темная сила внутри меня начинала бунтовать. Ты же не хочешь умереть так глупо и опрометчиво, кричали какие-то духи, руководившие мной. Дракон в таких случаях затаивался, не желая помогать, но его сила оставалась при мне. Стоило разъяренному волку приблизиться ко мне во второй раз, как я сам голыми руками вцепился ему в челюсти, слегка разомкнул их и в следующий миг уже отшвырнул в снег окровавленную тушу, разодранную пополам. Другие хищники ненадолго притихли. Такого они от меня, явно, не ожидали. Рукоять, потерявшаяся в снегу, тоже неожиданно попала под руку. Я вытащил меч, и его длинное тяжелое лезвие живо напомнило мне о тех временах, когда я вот так же сражался в лесу со стаей волков. То был худший случай, я получил ранение и попал в круг врагов, но сдаваться не собирался. А сейчас, когда я не слишком устал и ни разу не ранен, чего стоит для меня уничтожить всю эту волчью армию, хоть она и кажется бесчисленной. Я сжал рукоять обеими руками и приготовился одним ударом обезглавить того из волков, который посмеет приблизиться ко мне первым. Никто из хищников не спешил опередить другого, они медлили, тихо шипели, словно между ними сейчас шло совещание, как между разумными, привыкшими действовать заодно людьми. Точно такое же ощущение, что я в западне овладело мной давным-давно, на королевском совете. Возможно, сейчас я был не в меньшей опасности, как тогда. Волки решили не приближаться по одиночке, а действовать заодно. Они долго кружили по зарослям, пока, наконец, не распределились так, чтобы вышел замкнутый круг. Ни о какой очередности теперь не могло быть и речи, они решили напасть все разом. В лучшем случае, от меча пострадают один или двое, прежде чем остальные одолеют жертву. Что в таких случаях мешало мне пойти на колдовской маневр, просто исчезнуть и все, или неожиданно взмыть ввысь и применить огненное дыхание? Скорее всего, голос, шептавший мне, был прав, если сейчас я пущу в ход магический трюк, то потом всю вечность буду считать себя трусом. Я всего лишь ободряюще кивнул оцепеневшему коню, быстро метнулся назад к седельной сумке и вытащил цеп. Его усеянная шипами головка казалась такой смертоносной и опасной. Мне было вполне по силам продолжать сжимать меч и одновременно управляться с цепом. Моя левая рука действовала так же хорошо, как правая, и это давало преимущество. Волкам, кажется, не терпелось разорвать меня в клочья. Не останавливало их даже внутреннее чутье, ведь они, наверняка, уже догадались, насколько я опасен и, тем не менее, продолжали осторожно подкрадываться ко мне, даже решили взять в окружение. Я поднял цеп высоко над головой и стал ритмично раскачивать. Шипастая головка обрушится на любого с такой меткостью, как если бы я был левшой. А меч, который я сжимал в правой руке, уж точно будет действовать безотказно. Сколько же еще во мне осталось привычек смертного, если я гнушаюсь пустить в ход колдовство там, где можно обойтись силой оружия. Кольцо хищников вокруг меня сужалось. Раскачивающийся с бешеной силой цеп лишь едва отпугивал их. Если бы они были умнее, то решили бы подождать, пока жертва устанет, но им надо было убить меня именно сейчас, в данную минуту, или погибнуть самим. Первый же волк, который решился кинуться на меня, превратился в кровавую тушу. Меч быстро разрубил его туловище пополам, отсек голову. Неровные частицы тела еще конвульсивно дергались, а мне уже пришлось опустить цеп на голову другого хищника. Раздался хруст костей, шипы впились во что-то мягкое, и вдруг все кругом резко переменилось, будто мигом я очутился в каком-то зазеркалье. Не было больше обычных серых волков, вместо того самца, который бросился на меня, желая застать врасплох, теперь на снегу под тяжестью придавившего ее цепа дергалась какая-то мохнатая тварь. В первый миг я просто опешил. Даже в моей империи не встречалось таких уродливых, хищных существ. Когти на лапах, немного напоминающих человеческие руки, но обросших шерстью продолжали скрести землю даже после того, как голову этого уродца раздавило цепом. Пока я удивленно рассматривал необычное явление, вторая такая же косматая, неподдающаяся описанию дрянь попыталась запрыгнуть мне на плечи. Острые когти вцепились мне в волосы и, кажется, вырвали одну прядь, прежде чем мне удалось скинуть нападающего и разрубить мечом. Снег окрасился кровью, но цвет у этой крови был не привычный, красный, а какой-то бурый, больше похожий на грязь. Еще несколько тварей отлетели в стороны, напоровшись на острие моего меча. Поляна вокруг уже была усеяна разрубленными останками неведомой нечисти, а я все еще продолжал непрерывно размахивать мечом, в надежде очистить лес хотя бы от еще одного такого же мерзкого, хищного существа. Больше их вокруг меня не осталось. Только валялись в бурой жиже те или другие отрубленные конечности, уродливые головы и обезглавленные туши. Те, что уцелели, спаслись в чаще. Бегать они умели чрезвычайно проворно. Должно быть, и по деревьям карабкались с не меньшей ловкостью. Теперь можно было выпустить рукоять чужого меча, который так кстати помог мне отразить нападения, но я продолжал сжимать ее так, будто кованое железо стало неотъемлемой частью моей руки. Каленая сталь окрасилась бурой кровью, и я ткнул ее пару раз в снег, чтобы очистить, а потом устало прислонился к стволу дуба. От неприятного зрелища, открывавшегося на до этого ничем не примечательной поляне, меня чуть не стало тошнить. Если и последует рвота, то желудок опорожнится, только выкинув кровь и сырое мясо, кроме которого, я уже давно не мог ничего есть. Шероховатая кожа чуть покалывала спину. Легкие разрывались, кожа горела. Я не сразу ощутил, что чья-то холодная рука легла мне на лоб. Вокруг был только ад на снегу, озноб во всем теле и жар во внутренностях, и вдруг это ледяное прикосновение… Откуда здесь взяться кому-то живому? Я приоткрыл глаза и увидел Розу. Различил корону в ее волосах и оборки легкого белого наряда. Неужели ей совсем не холодно зимой без накидки? Она стояла так близко от меня, а в следующий миг уже далеко, на расстоянии нескольких метров. – Зачем? – я пнул краем сапога одну из уродливых окровавленных туш. – У меня дурная наследственность, – ответил красивый, звонкий голосок с таким непередаваемым задором, будто этим все и объяснялось. Роза, как будто приглашала меня забыть обо всем: о боли, об усталости, о смерти, всего миг назад кружившей рядом, и беспечно рассмеяться вместе с ней. И что самое удивительное я готов был засмеяться в ответ и сказать « прости, ведь я, должно быть, покалечил столько твоих слуг», но Роза исчезла так же быстро, как появилась, и непонятно было, стояла ли она здесь всего секунду назад, или тот нестерпимо сияющий образ был всего лишь плодом моего воображения. Однако оружие по-прежнему было в моих руках, и на поляне все еще оставались свидетельства страшной битвы. Значит, я не так уж много себе вообразил. Я воткнул меч поглубже в землю, уже не сомневаясь, что его подберут после моего ухода. Видимо, в этом лесу развелось множество существ, готовых прислуживать Розе. Теперь оставалось только идти вперед, туда, куда вело меня безошибочное чутье. Слишком рано было отчаиваться и кидать поиски, ведь я уже почти достиг цели. Лес, как будто стал живым существом, не желающим пускать меня вперед. Ветки цеплялись за одежду, царапали лицо, и мне приходилось раздвигать их руками. Ноги почему-то увязали даже в неглубоком снегу. Идти становилось трудно, но я продолжал двигаться в ту сторону, где, как предполагал, находится искомое. Сухой, обломанный сук зацепился за камзол и расцарапал плечо. Из царапины тут же хлынула горячая, готовая тут же воспламениться кровь. Вокруг было нестерпимо холодно, но кровавые капли, падавшие на снег и древесную кору, готовы были вот-вот вспыхнуть огнем. Несколько язычков пламени уже вспыхнули на ветках ясеня, но я поспешно затушил их и прижал к ране ладонь до тех пор, пока она не затянулась. Ни одна капля крови не должна больше упасть на ветки и вспыхнуть огнем. Мне ни в коем случае не хотелось устраивать лесной пожар, ведь кроме тех тварей, которые спрятались в чаще, здесь еще полно других безобидных и довольно миловидных маленьких зверьков. Разразись пожар, и всем этим столь приятным на вид белкам, зайцам и куницам придется погибнуть вместе со злом. Разве это будет справедливо? Они-то ни чем не заслужили жестокой расправы. Твари, напавшие на меня, смогут спрятаться где-нибудь под землей, в недоступных для огня местах, а звери так быстро убежать не успеют. Конечно, я бы мог одним огненным дыханием очистить лес от скверны, но решил пощадить природу. Я часто сжигал целые селения, но леса никогда. Я с сожалением обернулся на поляну, где встретил все это драчливое воинство хищных уродцев. С каким бы удовольствием сейчас я расправился с ними, но, увы, это был тот случай, когда не удастся отделить хорошее от дурного, и придется губить все подряд. Лес слишком густо населен. Лучше выждать немного времени, прислать сюда самых проворных своих подданных и переловить всех маленьких монстров одного за другим. Тогда и лес останется цел, и все злое будет вырвано из него, как сорняк. И все-таки я подозревал, что не все так просто, кроме крошечных демонов, в чаще поселилось еще какое-то тайная, всемогущая сила. Я различал в студеном морозном воздухе ее едва уловимый аромат. Раньше я никогда не ощущал такого пронизывающего холода, как сегодня. В отличие от людей я не мерзнул даже в лютый мороз, а сейчас вынужден был прижать руки к груди и поплотнее запахнуть плащ. Холодно мне было не оттого, что теперь разгар зимы, а от ощущения того, что где-то рядом притаилось леденящее, пугающее зло. Откуда-то спереди на меня повеяло могильным холодком, и я понял, что где-то поблизости, среди густых зарослей, прячется склеп. Давно заброшенный всеми живыми, но все равно обитаемый склеп. Возможно, все эти твари пришли оттуда. Только вот кроме них там поселилась, куда более грозная и опасная сила. Сила, почти равная моей. Я никогда не ощущал такого волнения, мрачной радости, почти что триумфа от предвкушения того, что вот-вот встречусь с созданиями, которых можно назвать мне ровней. Заросли становились все гуще, но я знал, что скоро впереди должен показаться просвет. Длинные гибкие ветви ив, осин и кипарисов вздрагивали от моих прикосновений, осыпали одежду ворохом снега, но цепляться за кожу уже боялись. Если эти деревья и вели себя, как живые существа, то им, должно быть, было страшно вспыхнуть и обратиться в золу, благодаря всего какой-то капельке моей крови. Где-то впереди ярким пятном выделялись гроздья рябины, слегка припорошенные снегом. Кажется, все самые высокие и раскидистые деревья собрались именно в этой чаще. Гордо разросшиеся ввысь стволы, как будто, испытывали удовольствие оттого, что им выпало на долю охранять потаенные владение неземных господ. Я рассчитывал найти крошечное государство, островок неземной цивилизации в непроходимом лесу. Мне уже приходилось сталкиваться с такими из ряда вон выходящими случаями, довелось даже пару раз отыскать клады, зарытые под корнями лесных деревьев. Хоть на первый взгляд я и мог показаться юным и неискушенным, а на самом деле уже поднабрался такого опыта, каким не мог похвастать ни один из смертных мудрецов. Склеп прятался где-то впереди, как раз за рябинами. Я уже улавливал в воздухе запах мертвечины, костей, праха и какой-то неземной, притягательный аромат тех существ, которые поселились среди могил. Кроме волчьей шерсти и недавно пролитой крови, там были еще мрамор, вино, запах гари от свечей, блеск раздробленных алмазов и шуршание атласа. Там кто-то двигался и вальсировал в озаренной всего одним канделябром мгле, кто-то даже напевал. Я ускорил шаги и вышел из густого смешанного леса, впереди стояли лишь хвойные деревья и белели стройные мраморные колонны. Зеленые кроны елей под рыхлой шапкой снега показались мне роскошными. Статуи ангелов и каких-то существ со злыми лицами и заостренными крыльями всего на миг навели на мысль, что весь этот мрамор на деле может оказаться живым. Массивные, со множеством запоров и замков двери, как будто напоминали о том, что склеп может быть не только усыпальницей, но еще и тюрьмой или неприступной крепостью, которую ни штурмом, ни осадой не взять. Медные крылатые создания, в грациозных настороженных позах застывшие на крыше, кажется, готовы были кинуться с высоты на любого, кто приблизится к входным дверям. Если бы эти медные когти, вцепившиеся в скат крыши, принадлежали живым существам, то подойди к склепу целая армия, и та бы в считанные минуты полегла под натиском таких грозных защитников. Какими бы прочными не были засовы, передо мной ни одна дверь не могла оставаться закрытой. И мне не нужны были ни лом, ни таран. Зачем зря применять физическую силу там, где она все равно бесполезна, если можно только повелеть, и все замки слетят с петель, чтобы освободить мне проход. Ветра не было, но я слышал, как тревожно шуршат ветви деревьев далеко за моей спиной, видел, как чуть-чуть вздыбились колкие иглы елей. Лес не хотел пропустить меня к склепу, будто был одушевленным и сговорился с теми, кто обитает в склепе. Сюда нельзя было подпускать людей. Человек бы и не прошел через все преграды, но я человеком не был. Для чародея вроде меня открыты те пути, которые закрыты или попросту кажутся несуществующими, другим. Мало, кто отважился бы препятствовать мне, но те, чье присутствие я ощущал рядом, кажется, считали себя достойными противниками. Всего одно повеление, и замки упали, засовы выскользнули из скоб, цепь, оплетавшая двери со звоном слетела на землю, звенья порвались, словно сильная драконья лапа разорвала их. Я вошел в прохладную темноту склепа, и двери плавно закрылись у меня за спиной. Снаружи раздались скрип и звон. Это замки, цепи и засовы снова вставали на прежние места, порванные звенья снова сгибались и соединялись, щелками чуть ржавые пружины, будто их касались язычки ключей. Теперь никто и не поймет, что кто-то вошел внутрь. Двери вновь заперты так, будто к ним уже долго никто не прикасался. Другой бы на моем месте почувствовал себя погребенным заживо. Кругом стояла такая тишина, было так темно и пусто, что это место казалось отрезанным от всего мира. Какая-то загробная пустота, откуда в ней вдруг могло взяться тусклое и далекое голубоватое свечение? Я отлично видел во мгле, но все-таки решил найти свечу. Под ногами приятно скользили мраморные плиты, лишь кое-где исцарапанные звериными когтями. Я различил череду глубоких ниш, в которых стояли канделябры и взял один маленький, наполненный маслом светильник. Из угла за мной кто-то наблюдал. Два круглых мерцающих глаза уставились на меня. Казалось, что они никому не принадлежат, а всего лишь витают в пустоте, как два бродячих огонька и пытаются заманить любого встречного к гибели. Я дохнул на лампаду, так что она занялась ярким пламенем. Свет выхватил изо мглы стены, испещренные руническими надписями и множеством символов. В углу, у ниши, прижимался брюхом к земле крупный серый волк. Это его глаза секунду назад наблюдали за мной из темноты так же пристально, как другие волки сейчас следили за нами обоими из дальних уголков гробницы. Приблизиться ко мне не решались ни они, ни даже тот волк, который попал в круг света. Его когти отчаянно скребли мраморные плиты, оставляя на них глубокие борозды царапин. Будь я простым человеком, и эти когти уже на входе впились бы в меня. Волк заскулил и шмыгнул от меня подальше в темноту. Его собраться быстро и неслышно передвигались по всей гробнице. Их здесь было множество, но это были не те волки, что напали на меня перед рассветом. Не успела лампада и минуты прогореть у меня в руке, а в разных концах огромного облицованного мрамором пространства вспыхнули бледным призрачным светом десятки свечей в напольных канделябрах. Такое роскошное освещение можно устроить разве что для почетного гостя. Я не заметил нигде ни надгробий, ни саркофагов, если здесь где-нибудь и сделаны захоронения, то прямо под широкими плоскими плитами пола или в нишах. Огромная, мрачноватая зала, простиравшаяся передо мной, была, как будто, предназначена для того, чтобы в ней танцевать. Мрамор тускло мерцал. Свечи то вспыхивали, то гасли по очереди, будто подмигивая. Если бы стены вокруг этого места умели говорить, что бы они только не рассказали. Здесь ощущались остатки и пролитой крови, и слез, и тайных бесед с нечистью, и отчаяния, и триумфа. Столько всего смешалось под одними сводами, что невозможно было всего описать. Точно я мог сказать только то, что совсем недавно здесь разыгралась трагедия. Кто-то погребенный заживо столкнулся со злом и начал молить о помощи. Помощь была оказана, но не совсем такая, на которую рассчитывал приговоренный. Мне было почти жаль его загубленную жизнь. Очутившись здесь, я как будто сам переживал все то, что произошло с попавшимся под расправу Августина юным чародеем. Охота на медведя, западня, когти, оставляющие на гладком плече глубокий след, затем деревня и драконий огонь, внезапное спасение, вступление в общество колдунов и суд. Фрагменты чужой жизни мелькали передо мной так, будто искусная рука живописца изобразила их во фресках на стенах этой гробницы. В этих изображениях соблюдалась тщательная последовательность. Я мог бы увидеть все от начала до конца, но предпочитал не отвлекаться и все время быть настороже. Волки тоже неусыпно наблюдали за незваным гостем и даже пытались неотступно следовать за мной, правда, соблюдая при этом почтительную дистанцию. Я шел в круге света от масляной лампы в моих руках, а они прятались в тени, будто мгла придавала им силы. И все-таки соблазн был слишком велик. Я решил отвлечься всего на миг, чтобы увидеть хотя бы во фрагментах конец истории и ничего не увидел, потому что до конца еще было слишком далеко. Приговоренный не погиб и не собирался сдаваться в дальнейшем. Передо мной только промелькнули два последних фрагмента, как картинки в волшебном фонаре: заточение в склепе, который оказался полон волков и мраморная фигура. Какая фигура? Я до сих пор ее не видел. Возможно, здесь ничего подобного уже давно нет. Стоит коснуться стен или просто оглядеться по сторонам, и передо мной в бешеном круговороте начнут мелькать образы из прошлого. То, что произошло здесь давным-давно, кружилось передо мной многоцветным калейдоскопом, и трудно было отличить одну историю от другой, отделить недавние события от тех, что канули в веках. Огонек лампады подрагивал при каждом моем шаге, хотя я двигался плавно и абсолютно бесшумно. Обычная свеча в моих руках даже бы не шелохнулась, но, очевидно, в гробнице каждая мелочь была особенной, все, начиная с самих монолитных стен и заканчивая воском, из которого сделаны свечи. Фитили горели, но воск не таял. Масло в лампаде, казалось, вот-вот кончится, и, тем не менее, оно не сгорало, хоть и было налито лишь чуть-чуть на самом донышке. Медные края лампады приятно грели ладони, но не жглись. Я заметил, что канделябры вспыхивают по мере того, как я продвигаюсь вперед. Стоит мне только поравняться с не зажженными свечами, и они загораются, освещая мне дальнейший путь. Так все самые темные и дальние уголки склепа вскоре начали озаряться мелкими огоньками свечей. Чем дальше, тем просторнее и прохладнее становилось вокруг. Потолок выгибался куполом и уходил куда-то ввысь. От ощущения необъятного простора вокруг в ушах начинало шуметь. В таких огромных помещениях человек может чувствовать себя всего лишь мельчайшей частицей вселенной, неспособной противиться высшим силам в подавляющих размерах гробнице. Другой от этого почувствовал бы себя неуютно, но я мог в любой миг стать драконом. Потолок высок, а зал необъятен, но для того, у кого есть мощные крылья, никакая высота не покажется опасной. Полукругом расставленные светильники в конце зала тоже вспыхнули, озаряя ступени какого-то возвышения и трон. Откуда в склепе взяться трону? К тому же на нем кто-то сидел, какая-то белая изящная дама. Тонкие пальцы сжимали подлокотники из слоновой кости. Такие же белые, как и все тело, волосы струились по плечам. Кружева платья полностью закрывали ноги и даже краешки туфель. Трудно было поверить, что передо мной всего лишь изваяние. Возможно, только благодаря причудливой игре света и теней, оно казалось мне живым и знакомым. Я вытянул вперед руку с лампадой. Блики легли на мраморное лицо. Все статуи смотрят на зрителя с таким умилением, а у этой на устах играла лукавая улыбка, а в уголках огромных пустых глаз, кажется, залегли живые и подвижные складки. Любой, увидевший эту статую, непременно бы решил, что она – работа великого мастера. Всякий, увидевший ее, не смог бы в нее не влюбиться, потому она и спрятана в склепе. Здесь она неживая королева среди всего неживого. Я бы сказал, что ей здесь самое место, если бы не узнал ее лицо и ту непередаваемую грацию, с которой могла позировать скульпторам и живописцам лишь одна девушка на земле. Возможно, кто-то из эльфов сделал ее, иначе кто бы еще смог с таким искусством выточить из мрамора черты Розы. Когда я вернусь в империю, придется устроить всем строгий допрос, может, кто-то проболтается и наведет меня на след. А пока я рассматривал статую, и она казалась мне совершенной. Роза, как будто, снова была со мной. Лишь венец на мраморной головке портил все впечатление. Незнакомая корона на знакомом челе. Камни в ней мерцали и переливались, мелкие бриллианты, алмазы и даже один крупный рубин. Странно, вначале мне показалось, что корона не была настоящей, а так же, как и все изваяние, мраморной. Только моим охочим до забав подданным могло прийти на ум надевать настоящие драгоценности на мраморного идола. Хоть красавица, что сидит передо мной на троне, и сделана из мрамора, но она копия той, кого я любил. Призрачный голубоватый свет озарил возвышение. Я обернулся на волков и заметил, что они попятились к выходу. Только глаза двух или трех зверей все еще сверкали в уголках, за тронных возвышением, но мне было все равно. Мне ли бояться их и всего того, что может еще обитать в этой гробнице. – Ты неживая, но я отдам тебе почести, как если бы ты была живой, – едва слышным шепотом обратился я к статуе. Мои губы не шевелились, но голос звучал, и тишина приветствовала тихим смеющимся эхом любые раздавшиеся здесь звуки. Я откинул рукой длинные полы плаща и опустился перед статуей на колени. Уста непроизвольно продолжали шептать ей то ли хвалу, то ли оду, то ли молитву. Я молился королеве всех темных сил, чтобы она явилась передо мной. Та, кого я сам сделал королевой. Я понимал, что статуя не оживет. Возможно, единственным по-настоящему живым, что было в этом помещении, окажется лампада, которую я поставил на пол рядом с возвышением. Огонь, который зажег я сам, был теплым и подвижным, а свечи полыхали каким-то тусклым, мерцающим, не колеблющимся пламенем. – Смотрите, у нас гость! – вдруг произнес чей-то тонкий голосок, и волки тихо завыли, причем на такой странной ноте, что их вой казался одобрительным радостным хихиканьем. Может быть, эхо играло такие скверные шутки. Вдруг мягко зашуршал атлас, и чей-то шлейф скользнул по ступеням. – Ты пришел сюда, как освободитель или как карающий ангел? – спросил все тот же высокий красивый голос, который, казалось, вот-вот разобьется на звонкий хрустальный смех. – А может, ты явился сюда, как палач? Кто-то сильно ущипнул меня в плечо, но не для того, чтобы я обернулся. За моей спиной я бы все равно никого, кроме волков, не увидел. Меня заставляли поднять глаза, чтобы увидеть госпожу этого места. Она стояла передо мной, не статуя, а живая девушка. Я даже глянул на трон за ее спиной, чтобы убедиться, что там по-прежнему не сидит ее мраморная копия. Трон был пуст, а Роза стояла передо мной. Красивая и недосягаемая. Ее глаза смотрели на меня с искоркой веселья и легким сожалением. Локоны заколоты на затылке так, что видна хрупкая шея, словно вызов палачу. Эту шею я бы никогда не посмел перерубить. – Ты хотел пробудить спящую красавицу или казнить нас всех? – спросила Роза. Она уже спустилась с возвышения и стояла возле меня. Длинный белый шлейф соскользнул с последней ступени и чуть не затушим лампаду. – Зачем ты сбежала? – без упрека, только с недоумением осведомился я, даже не пытаясь расспросить ее о том, кого она имеет в виду под словом «нас», ведь, не считая волков, гробница пуста. Для меня уже не имело значения, что где-то поблизости может прятаться целая когорта ее слуг. – Ты же знаешь, я бы никогда не причинил тебе вред, – шептал я, даже не пытаясь подняться с колен. – Зато я смогла бы причинить зло тебе, – она коснулась моих локонов, убрала со лба непослушную золотистую прядь. – Ты разозлил меня, помнишь? – осторожно напомнила она. – Я хотел сделать, как лучше, – слишком слабое оправдание, которому не поверил я сам, но она кивнула, и корона на ее голове вспыхнула множеством сверкающих бликов. Драгоценные камни переливались, как радужные огоньки, а лицо было холодным, неподвижным, точеным, как у статуи и невыразимо прекрасным. – Ты был бы самым лучшим, если бы не прислушивался к советам того другого, темного, который сидит внутри тебя. – Я не могу его изгнать и не хочу, ты ведь знаешь, – я стоял перед ней на коленях, ощущал щекой твердые жемчужины на ее корсете и холод, исходящий от ее кожи. – Ты сам себе не господин, – вдруг произнесла Роза. – Тобой управляет дракон. Ты говоришь, что он слился с тобой, стал неотъемлемой частью тебя, но на самом деле, он, как враг дает тебе отвратительные советы. Так рано или поздно ты останешься совершенно один, без друзей и без союзников, а он будет торжествовать. – Я уже остался один, – устало вздохнул я. – Ну, у тебя же есть твоя империя, твое золото, твои манускрипты. Чего еще желать дракону? – у Розы вдруг вырвался тихий печальный вздох. – Ах, если бы этот дракон не обладал красотой ангела. Тонкие, холодные ладони обхватили мое лицо. Длинные пальцы казались такими хрупкими, а на самом деле давно уже обрели мощную силу. – Ты так красив, Эдвин, – прошептала она, но то была не похвала, а почти упрек. – Ты – солнечный свет в моей гробнице, и не важно, что внутри тебя затаилась та темная, крылатая тень. Роза склонилась надо мной и поцеловала в губы. Никогда я не ощущал ничего подобного. Так, наверное, должен чувствовать себя слуга, нечаянно получивший однажды запретный поцелуй царицы. Она отстранилась от меня уже через мгновение, а на губах остался привкус слез и крови, моей собственной крови. На нижней губе осталась крошечная ранка. Никогда еще резцы ее зубов не были такими острыми. Роза изменилась неузнаваемо, но это все еще была она, и я не хотел, чтобы она снова канула во тьму, в неизвестность. – Хочешь, я останусь здесь с тобой. Только предложи мне остаться, и я тут же соглашусь, – взмолился я. Это было полным безумием, но ради нее я готов был от всего отказаться. – Ты оставишь оба своих государства? – недоверчиво переспросила она и тут же обиженно надула губки. – Какой же ты бесчувственный. Выходит, ничто не имеет для тебя большого значения. Ты с легкостью все кидаешь и еще быстрее всех предаешь. – Не прогоняй меня, – повторил я свою просьбу. Роза задумчиво рассматривала меня, будто ей было трудно принять решение. – Склеп неподходящее место для императора, – вдруг изрекла она, и какие-то существа, похожие на летучих мышей, под самым куполом злобно захихикали в знак одобрения. – Пойми, Эдвин, здесь могут поселиться тени, вампиры, беглецы, но не хватит место для дракона, а даже если и хватит, то ты сам будешь чувствовать себя здесь слишком одиноко. Вдали от сокровищ и от других соблазном жизни представители твоей расы чахнут. У моих нынешних подданных нет ни драгоценных руд, ни золотых монет, словом, ничего, чем мы могли бы обрадовать тебя. Всего лишь отговорка. Я сразу это понял, и сам до крови прикусил губу. А твари под куполом еще громче начали визжать и хихикать. Чьи-то тяжелые бронзовые когти с удовольствие заскребли по стенам, словно в предчувствии праздника. Так обидно мне еще никогда не было. Я находился в склепе, похожем на мрачный, ледяной ад, но чувствовал, что меня изгоняют из рая. Я поднял глаза, чтобы в последний раз посмотреть на Розу, на корону, ослепительно сиявшую в ее волосах, как символ власти и величия. – Ты прогоняешь меня и надеешься, что я не вернусь? В моих словах не было ни упрека, ни угрозы. Я не мог ей угрожать, но и отказаться от новой попытки прийти сюда тоже не мог. – Они не позволят тебе вернуться, – Роза указала в сторону купола, по периметру которого в грациозных позах расположились бронзовые крылатые истуканы. Краем глаза я заметил какое-то легкое, едва уловимое движение их блестящих тел, плавный взмах крыл и быстрое шевеление остро отточенных коготков. Наверняка, на стенах и на потолке остались отметины от этих самых когтей. Похоже, здесь собралась такая нечисть, которая и не снилась даже моим подданным. – Ч-ч, – Роза прижала палец к губам, будто все, о чем я думал, для нее было облечено в громкие слова. – Не думай о них плохо, иначе они рассердятся. – И тогда? – с вызовом спросил я. – Тогда этот склеп уже не будет таким роскошным и неколебимым, как сейчас, – со вздохом заключила Роза, будто заранее узрев перед собой картину грядущего беспорядка. – Здесь и так царит хаос, – возразил я, смотря на бронзовых идолов, которые с их мощными крыльями и грацией вполне могли бы напоминать ангелов, но их лица были искажены ненавистью и злом. – Здесь все не такое, как кажется на первый взгляд, – по напряженному выражению лица Розы можно было сказать, что она сама мало верит в свои утверждения. – Например, когда только входишь в склеп, можно подумать, что он пуст, а на самом деле здесь яблоку негде упасть. Слишком много зримых и незримых обитателей и мало место. Те, кто не выносят жизни в тесноте, идут искать убежища в лесу. Норы, берлоги, дупла в стволах у нас все наперечет. И вдруг явился ты и требуешь пристанища. Естественно, те, кто пришли сюда задолго до тебя, уже этим разозлены. Они еще думали, что имеют право злиться. Я мог бы всего лишь одним дыханием, одним взмахом крыла превратить все это логово зла в хаотичное нагромождение раздробленных камней. Я мог похоронить всю эту визжащую наглую нечисть под обломками их же жилья. Можно было бы устроить один яркий незабываемый пожар, но разрушить трон Розы было бы святотатством. Бронзовые существа под куполом начали копошиться вдвое сильнее и даже создавать некоторый шум. Да и другие обитатели склепа стали вести себя более развязно. Недалеко от меня по полу прокатился старинный золотой кубок, метко брошенный чьей-то ловкой когтистой рукой. Остатки вина расплескались по мраморным плитам и, как это не странно, даже затушили несколько свеч, но только не мою лампаду. Роза проследила за проделкой своих подопечных, сделала плавный жест рукой, и кубок откатился к стенной нише. – Это всего лишь одна из старых реликвий, – пояснила она. – Кроме таких древних безделиц, у нас нет ни золота, ни драгоценностей. Нам нечего предложить монсеньеру дракону, влюбленному в свои золотые копи. – Ты отлично знаешь, что я не сплю на грудах драгоценных камней, – возразил я. – Ты знаешь, что золото для меня ничто. Богатство – прах, а власть не нуждается в таких мелочных подтверждениях, как скипетр и держава. Я без сожаления мог бы бросить и то, и другое. – Какой же ты самоуверенный, – Роза то ли укоризненно, то ли с недоверием покачала головой. – А вот я без короны чувствовала бы себя никем. Выходит, ты для всех великих мира сего опасный соперник, потому что даже без символов власти знаешь, что нет более могущественного создания, чем ты. А в другом мире тебе вообще нет равных. – Это пустые похвалы, – я был удивлен непривычной высокопарности ее слов. – Пустые, но правдивые, – возразила она. – Ты выше нас всех, ты сильнее, ловчее, красивее каждого из нас, а это значит, что оставлять тебя здесь для нас опасно. Откуда нам знать вдруг однажды ты решишь сжечь все, что тебя окружает, сам улетишь, а нас оставишь гореть. – Ты считаешь меня способным на такую подлость? – я с трудом верил собственным ушам. Неужели это она говорит со мной так холодно, так надменно и обвиняет меня во всех смертных грехах. – Ты сам как-то сказал, что тебе нельзя доверять, – Роза легко и изящно пожала плечами, будто понять не могла, как можно с такой искренностью опровергать собственные слова всего спустя каких-то полстолетия. В ответ на такое обвинение мне сказать было нечего. Я мог бы просто взлететь ввысь или исчезнуть, но вместо этого медленно поднялся с колен. Собственные движения казались мне непривычно тяжелыми, лишенными былого величия. Вопреки законам своей необычной природы, я чувствовал себя прикованным к земле, а не готовым пуститься в полет. А вот бронзовые существа над моей головой взмахивали крыльями, оживленно перешептывались на их хрипловатом косноязычном наречии и, казалось, вот-вот готовы были кинуться в пляс прямо там в вышине. Кто-то быстро прошмыгнул за моей спиной. На стене выступила причудливая, двукрылая тень, но не моя, а чужая. Множество теней плясали на освещенных канделябрами стенах, но не видно было тех, кому они принадлежали. Я слишком увлекся разглядыванием необычайной обстановки и выронил кинжал, который всегда носил с собой. Ругая собственную неуклюжесть, я хотел наклониться и поднять его, и тут- то как раз понял, что моя рассеянность или неловкость здесь не при чем. Кинжал быстро отодвинулся от моей руки и заскользил по мраморному полу так, будто кто-то тащил его за собой. Может, это чья-то проворная рука вытащила его из моей перевязи и кинула на пол. Я был так расстроен, что мог не заметить рядом с собой присутствия злоумышленников. Хотя невидимых существ здесь, наверное, было столько, что даже мне было мудрено сосчитать их всех. Знает ли сама Роза точную численность всего своего полчища? – Их не счесть, – нахмурившись, произнесла она, словно давала понять, что вокруг нее снует несчетное количество слуг, и все время приходят новые, так, что и для нее самой представляло бы сложность не потерять им счет. Мой кинжал легко взмыл в воздух, будто поддерживаемый чьей-то невидимой рукой, описал круг в вышине и начал чертить какие-то символы на ближайшей стенке. Мои же собственные формулы и заклинания, с помощью которых я руководил злыми духами, появлялись передо мной, с невероятной скоростью высекаемые на камне. Надо было сказать Розе, чтобы она приказала своим слугам остановиться, но я сам решил прекратить безобразие. Кто-то невидимый, но озорной, очевидно, почувствовал мою решимость и захотел сбить спесь с непрошеного гостя. Кинжал стремительно метнулся в мою сторону, разорвал камзол и снова ринулся ввысь. Я уже потерял летящее лезвие из поля зрения, оно могло быть где угодно, сзади, сверху, впереди или даже на полу, куда сыпались бисер и мелкое крошево позолоты с распоротой ткани. – Он не нарочно, – Роза прикрыла ладонью губы, но я слышал ее тихий смех. – Им просто очень хочется поиграть. Конечно, им хочется поиграть и еще больше хочется убить кого-нибудь во время этой игры. Я обернулся назад и вовремя. Лезвие, парящее в темноте, было направлено уже прямо на меня и приближалось с молниеносной скоростью. Я успел отодвинуться, и вместо того, чтобы порезать мне горло, кинжал всего лишь спорол кружево с воротника. Кто-то во мгле недовольно пискнул и заворчал. Моему невидимому сопернику, очевидно, показалось, что я играю не по правилам. Кинжал метнулся вперед так быстро, что остановить его не представлялось возможности. Лезвие блеснуло в миллиметре от уже порванной ткани, ринулось вниз и нанесло мне на плече две раны крест- накрест. Роза смотрела на все это хладнокровно и безучастно. Она и сейчас была неподвижна, как статуя. – Прекрати это! – велел я ей. Дракон внутри меня уже начинал злиться. Вскоре он разъярится не на шутку, и тогда я уже не смогу контролировать себя, но Роза только пожала плечами, будто объясняя, что понятия не имеет, как все это прекратить. Крестообразную рану на плече нестерпимо жгло, и почему-то она до сих пор не затянулась. Я с укором посмотрел на Розу. Кинжал, на котором уже алела моя кровь, покорно лег к ее ногам, словно спрашивая позволения на дальнейшую «игру». Под потолком, пуще прежнего, захихикали все те же наглые твари, но Роза сделала им знак молчать. Кто-то тяжелый, бронзовый, но подвижный спрыгнул вниз с купола и встал между мной и Розой. Свинцовое крыло простерлось вперед и загородило меня. В нем отражались и сверкали блики свечей, как в глянцевом покрытии драгоценного предмета. Я узнал спину и громоздкую голову ифрита, который уже однажды пытался спасти меня. Теперь он снова меня выгораживал, но от кого? От скопища мелких нахальных существ, которых я бы сам мог разнести одни махом. Роза немного поежилась под тяжелым взглядом ифрита, пробормотала что-то на одном из труднопроизносимых древних языков, какие можно встретить только в колдовских книгах и неохотно взмахнула рукой, словно давая на что-то позволение или приказывая нам обоим, и мне, и истукану, убираться прочь. Кровь из тонких, но довольно болезненных ран все еще продолжала течь, в голове помутилось. Очевидно, решив, что в таком состоянии сам я не смогу добраться до выхода металлические когтистые руки бережно поддержали меня. Кто-то попытался меня ущипнуть, с радостным криком кинулся вперед и почти уже вцепился в воротник, но тяжелое крыло ифрита надежно закрыло меня. И тут же где-то поблизости снова раздалось недовольное, обиженное ворчание. – Подожди, я не могу уйти. Мне нужно остаться, – попытался возразить я, но истукан уже тянул меня вперед. Когтистые ступни громко шаркали по полу. Одна свинцовая лапа крепко обхватила мое запястье, другая обвила талию, не позволяя даже обернуться. Я бы мог без труда превратить эту железную махину в мелкие обломки, чтобы не осталось ни туловища, ни крыльев, но не стал. Похоже, этот демон из сплавов бронзы и свинца был единственным из всех присутствующих, кто продолжал испытывать ко мне хоть некое подобие любви. Другие, по всей вероятности, уже считали меня повергнутым императором. От них глупо было ожидать почтения или какой-либо привязанности. Если бы все присутствующие здесь не выглядели совершенно незнакомыми, то я бы подумал, что среди моих подданных произошел раскол. Но о расколе не могло быть и речи, скорее всего, это сборище нечисти было изгнано из империи другими правителями еще до меня, они скитались по всему миру, прятались ото всех, даже друг от друга и пакостили по мелочи, пока одна правительница не решила объединить под своим началом их всех. Свинцовое крыло плотно окутало меня, как защитным покровом. Когтистая лапа ифрита уже шарила по стене в поисках спрятанного рычага, с помощью которого открывается потайной ход. Железные объятия были крепкими, но я все же умудрился обернуться на Розу. Она стояла на прежнем месте, призрачная и неотразимая, в блеске свеч, и смотрела на меня равнодушно, как на развенчанного героя. Рычаг в стене все же щелкнул. Из приоткрывшегося выхода на нас дохнуло зимним холодом и круговоротом метели. Крыло ифрита обвилось вокруг меня еще сильнее и потянуло прочь из гробницы, прямо на пронизывающий рождественский мороз. Вскоре я остался один на пронизывающем ветру. Кругом лежал только лес, полный попрятавшейся по норам нечисти. На холоде я быстро пришел в себя, обернулся назад с твердым намерением снова ломиться в гробницу и теперь уже не уходить пока не добьюсь своего, если нужно применить силу. Как все эти прислужники Розы завизжат, когда я дам им настоящий отпор? Нельзя было церемониться с ними с самого начала. На этот раз я был полон решимости сражаться, только вот никакой гробницы за моей спиной уже не было, и никого, кто бы хотел честно встретить бой, рядом тоже не объявилось. Все, что я мог сделать, это сжать кулаки так, что острые ногти впились в ладони. Не стоять же теперь вечно здесь на холоде и кусать губы от досады и боли. Раны на плече все еще не затянулись, но лететь я мог и уже знал, куда полечу, где буду искать временного пристанища. На свете, наверное, было только одно место, где я смогу выговориться на чистоту и быть уверенным, что все сказанное останется только между мной и собеседником. Потому что собеседник связан вечным обетом. Метки колдовства Ноэль раскрыл книгу и пытался читать. Тонкие пальцы скользили по строкам, буквы маячили перед глазами, но смысл слов ускользал. Он уже давно не мог ни на чем сосредоточиться: ни на простых книгах, ни на священном писании, ни даже на молитвах. Вот он снова на дежурстве один, и снова его мысли постоянно возвращаются к тому прекрасному, златокудрому созданию, которое ночью заявилось в церковь и призналось в своих злодеяниях. А потом сгорело целое селение. Ноэль помнил, как опрометью бежал к горящим домам, как сам пытался помочь тушить пожар, таскал ведра с водой до тех пор, пока у него на ладонях не появились мозоли. И все напрасно. Никого спасти не удалось. Только те, кто жили на отшибе и на самых окраинах, успели выбежать из домов, да и те были так напуганы, что юноше пришлось утешать их всю ночь. Ни от кого невозможно было добиться внятных объяснений, из-за чего разразился пожар. Люди только сбивчиво начинали говорить что-то о золотом драконе и его огненном дыхании, от которого занялись не только соломенные крыши, но стерни вспаханных полей. Однако где это видано, чтобы мифическое существо, о котором прочесть можно только в книгах, прилетало в деревню и причиняло реальный вред. Такое невозможно, упрямо твердил Ноэль, но разве не сам он видел недавно живого ангела? То чудесное явление неземного существа со светящейся кожей, золотыми локонами и крыльями тоже казалось невероятным. А потом ангел признался в том, что вред, причиненный им невозможно исправить, и что имя ему дракон. Ноэль до сих пор не знал верить этому или нет. Может, неземное существо просто хотело испытать его и поэтому намеренно говорило о том, что не соответствует действительности. Во всяком случае, та ночь, когда оно явилось, была ознаменована трагедией. Столько жизней было погублено в одну ночь, выгорели посевы, не осталось ни амбаров, где хранилось зерно, ни конюшен, ни скота. Немногие выжившие остались без домов и вынуждены были искать приют в ближайших селах. Ноэль тяжело вздохнул, если бы хоть какая-то часть состояния, которое он должен был унаследовать, осталась при нем, то он, не задумываясь, раздал бы все потерпевшим. Вроде бы сам Августин вызвался выделить этим людям средства на постройку новых жилищ и послать кого-нибудь выяснить, что же на самом деле произошло. Августин верил, что здесь не обошлось без вмешательства нечистой силы. Говорили, он собирается провести расследование и бороться до полной победы добра, но Ноэль предполагал, что такая борьба, скорее всего, закончиться арестом всех потерпевших. Им предъявят обвинение в колдовстве, в том, что это они с помощью темных сил вызвали огненную бурю и устрашающую иллюзию – парящий над огнем силуэт золотого дракона. Пыточные в инквизиции были такими, что вряд ли кто-то сможет не признаться в этих грехах. А там бедняг, чудом вырвавшихся из огня, будет ждать костер, но уже не в родной деревне, а в Рошене. Ноэль достаточно пробыл в центре столичной суеты, чтобы, кроме восхищения, испытать перед Августином еще и страх. Внешне он, конечно, походил на святого, но те массовые казни, которые он устраивал, и та непреклонность, с которой подписывал приговоры, говорили о том, что внутри него сидит далеко не добрая, сокрушительная сила. Сила, которая руководит им. Ноэль отложил книгу и улыбнулся уголками губ при воспоминании о том, что в отличие от всех этих восторженных, возможно, заблудших толп в Рошене, он один видел настоящее возвышенное существо. И он никогда не забудет о своей встрече с ангелом, о намеках на то, что сверхъестественное существует прямо здесь рядом и об исповеди. – Если бы только знать, чем ты был так опечален, – прошептал Ноэль, смотря в приоткрытое окно, туда, где в высоте, над выгоревшими полями, медленно гаснул дневной свет. Великолепные золотистые снопы солнечного сияния ореолом окружили выжженную мертвую почву. Это земля уже никогда больше не будет плодоносить. Ее невозможно засеять, нельзя взрастить на этих сухих комьях глины урожай. Есть еще один повод для Августина доказать, что дело не обошлось без вмешательства потусторонних сил. Ведь врагам человечества ненавистно все полезное и живое. Только мифический дракон мог устроить такой пожар, думал Ноэль, смотря на обугленную почву. Однако Эдвин, хоть и назвался драконом, на такое был неспособен. Невозможно было поверить в то, что возвышенному, таинственному Эдвину ненавистна красота окружающего мира. Кажется, Эдвин был единственным, кто способен отнестись ко всему с пониманием. Вести о пожаре разлетались так быстро, но в существование дракона никто не верил. А Эдвин? Верил ли он сам в то, о чем говорил? Он должен был знать такие тайны, о которых смертные не могли и предположить. Ноэлю бы хотелось знать об Эдвине все, но это представлялось невозможным. Эдвин мог быть поблизости в любой миг, даже сейчас мог незримо стоять где-то рядом, но разве можно заговорить с ним во второй раз. Скорее всего, разговор с ангелом был для Ноэля тем редким случаем, который дается раз в жизни. Ноэль поклялся, что никому об этом не расскажет. Да и кто бы поверил, если б он рассказал. Его бы сочли таким же безумцем, какими он счел тех крестьян, которые упорно твердили про дракона. Сам он не мог в это поверить до тех пор, пока от гаснущего солнечного света не отделилась вдруг золотая тень, еще более яркая, чем сияние дня. Плавно взмахнули чьи-то огромные крылья, сияющие даже на фоне заката. Силуэт стремительно несся по небу, но это было так высоко, что рассмотреть его подробно было невозможно. К тому, же он промелькнул в небе на такой скорости, всего миг, и он уже исчез. Поскольку летел он по направлению к церкви, то сейчас, наверное, уже промчался над шпилем колокольни. Ноэль чуть вздрогнул, когда услышал плавные мерные взмахи где-то над крышей, а потом наступила тишина. Куда же делся дракон? И был ли этот силуэт драконом или всего лишь иллюзией? Ноэль четко слышал взмах крыльев и то, как звякнул колокол на башенке, будто его, действительно, задело крылом. Кто-то тихо вздохнул в пустой церкви. Вздох донесся со стороны алтаря, но Ноэль отчетливо его слышал. Он прикрыл окно, будто стекло могло спасти его от вторжения чудовища, и поспешил на звук. Тусклого света, пробивавшегося сквозь цветные витражи, было недостаточно, и в храме всегда были зажжены лампады. Такое освещение создавало атмосферу таинственности и ожидания чего-то сверхъестественного. Из притвора Ноэль прошел вперед по нефу, огляделся возле боковых приделов, хотя уже заранее знал, что волшебное золотистое сияние разливается именно возле алтаря. На лесенке, ведущей на колокольню, не осталось ничьих следов. Неясно было, как кто-то мог проникнуть сюда, даже будь у него крылья. Разве только материализоваться прямо из пустоты. Еще до того, как кого-то, увидеть Ноэль неуверенно позвал: – Эдвин! А вдруг некто, загадочный и неуловимый, откликнется на его зов во второй раз. Ноэлю показалось, что возле алтарных ступеней лежит какое-то сияющее крылатое создание. Он ускорил шаг и остановился, уставившись вперед с изумлением и испугом. Эдвин, действительно, снова был в церкви. Он лежал на полу, и его чудесные, золотые локоны разметались по мраморным плитам. Лица было не видно, но Ноэль догадался, что Эдвин прижался щекой к полу, пытаясь впитать кожей холод мрамора, чтобы хоть как-то облегчить боль, потому что его плечо было жестоко поранено. Ноэль не мог оторвать взгляда от страшной раны в форме креста, рассекшей идеальную чистую кожу. Две кровавые полосы ровно пересекались, красивая одежда была порвана и пропиталась кровью. Ноэль подошел поближе, но прежде, чем он успел опуститься на колени перед раненым ангелом, Эдвин шевельнулся, и под плащом, на его спине, всего на миг блеснуло золотистое крыло. – Не прикасайтесь! – тихо, но решительно предупредил он. В голосе зазвучала сталь. Казалось, что Эдвин сейчас хотел только одного, чтобы его оставили в покое, но Ноэль не мог его бросить в такой момент. Нужно было что-то предпринять, остановить кровотечение, перевязать рану. Ноэль лихорадочно пытался припомнить, как оказывается помощь в таких случаях, но не смог придумать ничего лучше, кроме как осторожно коснуться руки Эдвина пониже раны. Всего одно прикосновение к холодной, бледной коже вроде бы не могло причинить никому боль, но Ноэль тут же вскрикнул и отдернул руку. Казалось, что его пальцы коснулись не живого создания, а раскаленного угля, или, еще точнее, это было соприкосновение с огнем. Кожу сильно обожгло. Ноэль поднес руку к глазам и заметил, как на подушечках пальцев вздуваются волдыри от ожогов. Так сильно может обжечь только раскаленный металлический лист. – Я же говорил, не прикасайтесь! – Эдвин сел, грациозным жестом откинул волосы со лба и слегка сощурился на свет, преломлявшийся в разноцветных стеклышках витражей. Кровь все еще липла к его коже, но крестообразная рана исчезла. Ноэль смотрел и не верил своим глазам. Как же такое может быть. Осталась только кровь, а раны нет. Эдвин заметил его растерянность и слегка кивнул, в знак того, что полностью осознает свою необычность и не винит никого за излишнее удивление. – Вы хотите спросить, кто расписался кинжалом на моем плече? – голос Эдвина звучал ровно, лишь иногда в нем угадывались страдание и усталость. Ноэль, действительно, хотел все узнать. Казалось, сейчас он стоит на пороге того, чтобы раскрыть запретную тайну, и самому потом всю жизнь страдать. Кто мог оставить росчерк клинком на безупречной коже ангела? Рана, нанесенная крест – накрест, так может только драконоборец или охотник на волков, или …Ноэль бы мог многое предположить, но Эдвин отрицательно мотнул головой, словно давая понять, что все предположения излишни, правду может открыть только он один. Кожа Эдвина уже была гладкой и чистой, остатки крови подсыхали, но Ноэль, как будто, все еще видел перед глазами кровоточащую рану в виде креста. – Так клеймят проклятых, – вдруг объяснил Эдвин. Он был серьезен и грустен от осознания какой-то вины, и его слова, хоть и означали невозможное, но прозвучали как непреложная правда. – Ты не можешь быть проклятым, – с чувством сказал, почти выкрикнул Ноэль. – Это невозможно. Ты просто испытываешь меня. – О, Ноэль, – устало, с безрадостной усмешкой протянул Эдвин. – Неужели ты видел недостаточно, чтобы понять, не существует ничего невозможного. – Как ты можешь говорить о себе так плохо? – Я хочу говорить только правду. Я хочу быть правдивым с тобой одним, потому что другие мне не поверили и поплатились за это. – Как? – Ноэль чувствовал, что должен попяться, отстраниться как можно дальше, но не мог отдалиться от этого светящегося лица. – Ты видел сам, – ответил Эдвин. – Во время пожара… Он замолчал, будто не находя слов, и только спросил: – Имеет ли смысл продолжать дальше? Ноэль должен был все понять сам, но он не хотел строить страшные догадки. Стоило только взглянуть на Эдвина, как все его скорби, обиды и заботы растворялись в божественном золотом мерцании этого облика, в чистоте и спокойствии неземного голоса и нестерпимо ярком сиянии глаз. Ресницы Эдвина едва вздрогнули и засияли, как золотые ниточки. Разве можно подумать, что в таком создании, как он, могло поселиться зло. – Не будь недоверчив, – предупредил Эдвин. – Других я предупреждаю, чтобы они не верили мне, потому что мой облик вводит в заблуждение, но с тобой я собираюсь говорить на чистоту. Если ты не поверишь мне, то будешь наказан, как наказаны другие, а я не хочу, чтобы ты погиб. – Так чего же ты хочешь? – Участия. Понимания, – Эдвин пожал плечами так, будто сам с трудом понимал, что для него важнее. – Хочу, чтобы кто-то выслушал меня без содрогания, даже после того, как заглянет в мои глаза и увидит там душу дракона. Он сел на полу поудобнее и огляделся по сторонам так, будто видел вокруг множество сверхъестественных явлений, целый рой эфирных существ, видимых ему одному. Пальцы Ноэля все еще зудели. Кожа лопалась от сильных ожогов. Юноша подумал, что было бы лучше лишиться руки, чем чувствовать, как твой собственный кожный покров краснеет и облезает под воздействием необычайно жгучего сверхъестественного огня. Адское пламя! Нет, Ноэль гнал прочь от себя подобную мысль. Разве можно заглянув в глаза необычайного небесного создания увидеть там разверзшуюся адскую бездну. – Огонь жжется. Это естественная реакция на только что пережитый ущерб, – пояснил Эдвин. Минуту он безучастно наблюдал за пострадавшим из-под полуопущенных век, с таким видом будто устал и от жизни, и от всех раненых или обожженных, когда-либо приходивших к нему за исцелением. Потом Эдвин либо сжалился, либо успел набраться сил, которых еще недавно у него было не так много. Во всяком случае, стоило ему лишь слегка щелкнуть пальцами и прошептать пару слов на неизвестном, неразборчивом языке, как волдыри и ранки на пальцах Ноэля зажили сами собой. Молодой человек с удивлением разглядывал обновленную здоровую кожицу вокруг ногтей, которая еще мгновенье назад была содранной и покрасневшей. Ну, разве злой дух может так быстро, без всяких корыстных планов подарить исцеление больному. Эдвин не ожидал ни похвалы, ни воздаяния, ни даже слов благодарности, он просто избавлял от боли. Пусть его прикосновение было обжигающим, но зато и помощь чудодейственной. Нет, Эдвин был неумолимо строг к себе, когда равнял себя со злом. – Благодарю тебя! – Ноэль, щурясь, смотрел на чудесного гостя, потому что сияние, исходившее от его кожи и волос, теперь казалось ослепительным. Эдвин лишь снисходительно кивнул. – Мне кажется, что внутри меня раскалилась и рвется наружу целая лавина огня, – задумчиво проговорил он. – Стоит выдохнуть чуть сильнее, и огонь вырвется из ноздрей. Огненный поток бурлит и течет по моим венам. Ты веришь мне, Ноэль? – Мне трудно в это поверить, но ведь я сам минуту назад, казалось, коснулся пламени, ощутил его даже сквозь твою кожу. Поэтому я знаю, что ты говоришь правду. Ноэль опустился на колени рядом с Эдвином, зашуршали длинные полы рясы, коленки неприятно ударились о твердый гладкий мрамор. Собственное одеяние казалось Ноэлю непривычным и неестественным. Там, в Рошене, он привык носить яркие накидки, шитые золотыми и серебряными нитями кафтаны, одеваться в броские цвета, упражняться в верховой езде и фехтовании, а теперь у него остались лишь книги и длинный балахон, больше похожий на монашескую сутану, казалось, что он снят с чужого плеча и так навсегда и останется чужой вещью, которую Ноэль вынужден носить против воли. Откуда такие мысли? Ноэль и раньше сокрушался, что всего лишился и должен заниматься тем, к чему не лежит душа, но до границ безумия его отчаяние никогда не расширялось. Еще недавно он со всем смирился, а теперь его снова гложили мятежные помыслы. Эти мысли, как будто, посылал ему кто-то другой …тот, кто сидит перед ним. Эдвин, словно уловив сомнения Ноэля, бросил на него быстрый лукавый взгляд из-под ресниц. – А хочешь, я верну тебе твой титул, твои поместья и все твое несметное наследство до последней монеты, а злоумышленников, отобравших у тебя все это, накажу, – по ангельскому лицу вдруг скользнула дьявольская, проказливая улыбка. – Поверь, Ноэль, я не заставлю тебя заключать со мной ни пари, ни договор, ни хартию, а сделаю все это для тебя за так, как для друга. – У тебя есть такая сила, чтобы повернуть все события вспять? – Ноэль никак не мог поверить в такое. – Вполне возможно, – кивнул Эдвин. – Я могу сделать так, что все обо всем забудут. Никто не вспомнит про вторую жену твоего отца, про двоих ее сыновей, которые отняли у тебя наследство. Не будет ни единого человека в Рошене, который посмеет заикнуться о том, что были когда-то другие претенденты на твое имущество. Все тяжелые для тебя прошедшие годы просто сотрутся из памяти людской. Всего одно мое повеление, и все твои испытания останутся позади, не было у тебя никакой мачехи, и ты никогда не был ничьим пасынком, а те двое вертопрахов, которые заняли твое место уже и не вспомнят о том. что когда-то называли тебя братом, они будут чистить котлы на твоей кухне или ухаживать за садом и радоваться, что ты не гонишь их взашей. Эдвин плавно взмахнул рукой, будто демонстрируя свою мощь. – Возможен еще и другой вариант, – предложил он. – Я обличу перед всеми твоих врагов, ты снова займешь подобающее тебе место, а Франциск и Сандро, твои сводные братья, отправятся на один из грандиозных костров Августина. – Но это же жестоко, – возразил Ноэль. – А разве они поступили с тобой не жестоко, – Эдвин подозрительно сощурился, словно пытался заглянуть в душу Ноэля, но не мог потому, что нестерпимо яркий свет этой души слепил его. – Что-то я не пойму мыслишь ты, как лорд или как священник, хочешь быть знатным и богатым, или всего лишь праведным? Кстати, эта ряса тебе не идет. Эдвин, как будто впервые, увидел образ самого Ноэля вместо безликого собеседника. Этот образ молодого человека со светлыми волосами и яркими синими глазами он мог бы назвать красивым, если бы бедное коричневое облачение не равняло его с затворником или монахом. – Видишь, я тебя искушаю, – Эдвин улыбнулся уголками губ. – Ты хочешь смерти тех, кто причинил тебе зло? Ноэль растерянно пожал плечами. – Нет, – подумав, ответил он. – Но я хотел бы призвать к ответу того, кто оставил ту кровавую отметину на твоем плече. – Вряд ли тебе это удастся. – Почему? – Потому что это был демон. – Неужели ему не положено наказание за то, что он поранил тебя. – Вряд ли, – Эдвин устало тряхнул головой, и золотистые локоны упали ему на лоб, прикрывая погрустневший взгляд. – Крест призван был очистить меня от зла, поэтому рана так долго не заживала. – Так долго? Но она ведь затянулась спустя какую-то минуту, и даже следа не осталось. У людей царапины-то никогда так быстро не затягиваются. – А у таких созданий, как я, любое ранение заживает всего спустя миг. Мы почти что неуязвимы. – Мы? – конечно, таких, как Эдвин должно было быть множество, целая крылатая рать, но Ноэль с трудом мог это себе представить. Он привык считать Эдвина единственным и, как это ни странно, неповторимым. – Нас много, – Эдвин едва заметно кивнул. – Точную цифру назвать нельзя. Скорее, подходит слово «неисчислимо», но я сейчас не имею в виду нас всех. Все мы разные и часто совершенно не похожи друг на друга. Помнишь, я говорил тебе о девушке, о моей ученице… о моей возлюбленной. – Возлюбленной? – это слово почему-то неприятно кольнуло Ноэля. Ему показалось невозможным, почти противоестественным то, что Эдвин в кого-то влюблен. – Ты хочешь узнать о ней и обо мне, и о моей недолгой земной жизни? Ноэль кивнул. Тихий, проникновенный голос Эдвина убаюкивал и уносил куда-то в глубины времен, в прошлое, в древность, туда, где началась вся эта история. – Тогда слушай, у нас впереди ночь, целых суток на мой рассказ не хватит, но я буду по возможности краток. Эдвин Церковь – единственное место, где чувствуешь, что рядом есть что-то сверхъестественное без присутствия волшебных существ. Они бы просто не посмели войти сюда. Я закончил свой рассказ, поудобнее уселся на полу и огляделся по сторонам. Здесь нет никого из моих подданных и никого из теней, но ощущается присутствие некой высшей силы. Мое повествование было кратким. Многое я пропустил, о большинстве событий вообще не успел упомянуть, но Ноэль смотрел на меня так, будто я был знаменитым героем, сошедшим со страниц его любимой книги. Точно так же когда-то смотрела на меня графиня Франческа, которая первой разоблачила меня и все равно сделала своим кумиром, и которую я погубил. – Неужели ты сдашься? Не попытаешься ничего сделать? – с чувством спросил Ноэль, когда я упомянул про события в склепе и свое изгнание. Я мог только пожать плечами и еще раз с унынием вспомнить про то, что я отвергнут. – Возможно, это расплата мне за все мои ночи, – я посмотрел за окно, где уже сгустилась мгла. – За каждый мой полночный налет, за ночи боли, крови, убийств, обманутых надежд, за каждое разбитое сердце. Я губил и обжигал, но не думал, что кому-то удастся обжечь меня самого, но Роза оказалась той самой роковой свечой, к которой лучше было бы не подносить ладоней. – Ты будешь снова искать ее, Розу? – Ноэль весь напрягся, ожидая ответа. Он не хотел, чтобы я погиб, но также ему не хотелось, чтобы я был несчастлив. – Да! – ответил я, ко мне вернулась былая решимость. Я встал, плащ яркой шелковистой волной взметнулся у меня за плечами и полностью закрыл крылья. Я снова собирался стать всего лишь путником в сложном лабиринте дорог, ведущих к склепу. Я собирался идти или лететь, провести в лесу всю ночь или целый год, но добраться назад до того места, где поселилась Роза. Окно само распахнулось передо мной, свежий воздух приятной волной окатил разгоряченную кожу, я запрыгнул на подоконник и в последний раз обернулся на Ноэля. Ему безразлично, к каким силам я принадлежу, он все равно будет молиться за меня. Вид покаяния и покорность судьбе так не подходили ему. Я бы хотел помочь ему прямо сейчас, независимо от того даст он свое согласие на мое вмешательство или нет, но гораздо важнее для меня было найти дорогу к гробнице. – Прощай! – я быстро махнул Ноэлю рукой перед тем, как выпрыгнуть из окна и пуститься в полет, и он ответил мне: – До встречи! Воя волков было не слышно. Метель прекратилась уже давно, и в лесу царило спокойствие. Как же хорошо сумела спрятаться вся та нечисть, с которой я недавно сражался, если я не могу уловить ни единого признака их присутствия вблизи, ни звука, ни вздоха, как будто их и вовсе нет, но я-то знал, что они здесь, попрятались по укромным уголкам и выжидают. Пока я первым не уберусь из леса, они не вылезут из своих нор. Я очень быстро нашел ту дорогу, по которой шел к склепу, для этого мне пришлось всего лишь прибегнуть к тайному зрению, чтобы различить остатки собственных следов под слоями наметенного за день снега. Для меня одного они горели тусклым оранжевым свечением и указывали путь. Я долго шел по ним, узнавал знакомые места, даже набрел на тот куст, под которым валялся увядший розан. Кто-то сорвал его с ветки и бросил в снег. Еще совсем немного, и я должен дойти до места, но дойти никак не мог. Передо мной маячились уже виденные однажды купы кустов, ели и заросли смешанного леса, но до склепа дойти я никак не мог. Казалось, что я брожу кругами, а склеп скрыт от меня плотной пеленой. Мои усилия тщетны, а за спиной у меня кто-то злобно и радостно хихикает. Вся местность превратилась для меня в лабиринт, из которого невозможно было выйти. Клубок дорог перемешался, перепутались и остатки моих следов. Я бродил всю ночь, а потом целый день, но склепа так и не обнаружил. Сейчас я был таким усталым и голодным, что разодрал бы пополам любого волка, которого заметил, но, очевидно, поняв, что я в дурном расположении духа, не только волки, но и все мелкие зверьки старались держаться подальше от тех дорог, по которым я брожу. – Я еще вернусь! – крикнул я, перед тем, как уйти, и был уверен, что какой-то невидимый шпион все слышал и передаст мое обещание Розе и всей собравшейся вокруг нее нечисти. Кто-то захихикал и сбросил на меня с веток охапку снега, когда я все же свернул с дороги. Снежинки попали за воротник, и я бы с радостью растерзал проказника, но ни поймать его, ни даже заметить мне не удалось. Из леса я ушел уставшим и злым, и только, когда очутился в Рошене, начал немного приходить в себя. Ну, и что мне до этого склепа, все равно эта нечисть не оставит меня в покое, будет шпионить за мной, и, возможно, однажды я изловчусь и поймаю кого-нибудь из них, а там уж у меня есть собственные способы заставить пленников выдать все секреты врага. Сейчас лучше всего было бы пойти к Марселю, посмотреть, как продвигается его работа, взглянуть на картины, настолько прекрасные, что при виде их забываешь о собственных несчастьях. И все-таки сначала я решил заглянуть к Флер. Я сам не мог понять, почему меня так потянуло в ее комнату именно в этот вечер. Я почти не отдавал себя отчета в том, что делаю, когда шел к ней. Ноги сами несли меня по знакомым истоптанным мостовым, а потом по крутым ступеням к ее дверям. Я вошел без стука, замок сам отперся передо мной, даже не щелкнув. Флер уже спала, и это было удивительно, ведь еще не ночь, а она привыкла бодрствовать допоздна. И еще более странно то, что ее тело кажется мне совсем неподвижным, грудь не дышит, и не слышно биения сердца. Я даже не мог уловить быстрый ток крови в венах спящей, а обычно я сразу чувствовал все это. Я подошел к кровати. Флер лежала поверх одеяла и, как это ни странно, даже не переоделась для сна. На ней было лучшее ее платье, на кистях рук поблескивали украшения, в волосах, свесившихся вниз, запутались искусственные цветы. Флер напоминала неживую куклу из марионеточного театра, которую после представления за ненадобностью бросили за кулисами. Еще до того, как я прикоснулся к ее пульсу, я знал, что он не бьется. – Флер! – тихо позвал я, но она не ответила. Она была мертвой, я мог поклясться в этом, передо мной лежало всего лишь ее бездыханное тело, и вдруг ресницы на ее веках чуть дрогнули. Губы шевельнулись и что-то тихо прошептали, я не смог разобрать что, кажется чье-то имя. – Ты живая? – изумленно спросил я, но вопрос прозвучал глупо, девушка уже приподнялась и села на постели, кокетливо одернув слой воздушного лилового газа на юбках. – А ты надеялся не застать меня живой? – вдруг обиженно спросила она. – Что? – я с трудом верил собственным ушам и тому, как гордо, как капризно вдруг начала вести себя Флер, будто какая-нибудь принцесса. – Тебя не было здесь так долго, я думала, ты ушел навсегда, – вдруг выпалила она и закрыла лицо руками. На кистях сверкнули два браслета, которые я ей подарил. – Мне было так страшно думать, что ты не вернешься. – Но я же вернулся, – я подошел к окну, чтобы его закрыть, потому что в комнате стало холодно, но тут вспомнил про башмачок фей и оставил створку открытой. Флер слишком любила свою туфельку с якобы живущими в ней крошечными существами и пыталась создать им самые удобные условия. На столе что-то ослепительно блеснуло. Остро отточенное лезвие с запекшейся на кончике кровью резко выделялось на фоне безделушек, разбросанных по столешнице. Уж не пыталась ли Флер покончить с собой. От такой, как она, всего можно ожидать. Я взволнованно оглянулся на ее запястья, но они были скрыты бриллиантовым блеском украшений. Оставалось только исследовать лезвие и кровь на нем, я взялся за рукоять и с удивлением узнал свой собственный кинжал. То самое оружие, которое осталось в гробнице. Кинжал, которым слуги Розы ранили меня самого. – Откуда он у тебя? – я кинулся к Флер и даже потряс ее за плечи. Она, явно, не собиралась отвечать, лишь недоуменно смотрела на меня и хлопала ресницами. – Откуда у тебя этот кинжал? – уже настойчивее повторил я. – Я и сама не знаю, – проговорила она и опасливо покосилась на блестящее лезвие в моей руке. – Пожалуйста, Эдвин, не надо так шутить, а то я, и вправду, решу, что ты хочешь меня убить. – Ладно, будем считать, что это была неудачная шутка, – я убрал руку с лезвием подальше от Флер и отодвинулся сам, чтобы она чувствовала себя в безопасности. – А теперь объясни, где ты взяла кинжал? – Нигде я его не взяла, – на этот раз Флер, действительно, разозлилась. – Уж не думаешь ли ты, что я интересуюсь оружием? Кто-то оставил его на окне и еще записку. – Записку? – я посмотрел на кинжал в моих руках и заметил, что к рукояти, и вправду, привязан какой-то рваный клочок то ли бумаги, то ли пергамента. Минуту назад его, кажется, здесь не было, а может, это я был так разъярен, что ничего не замечал. Я отвязал записку, испачканную той же яркой багряной кровью, что и кончик кинжала. Странно, но я ничуть не содрогался при мысли, что эта кровь – моя. Однако записка меня сильно изумила. Она тоже была написана моей кровью, я чувствовал это по запаху, пара алых строк была выведена каплями из моих вен. Витиеватый почерк со множеством сложных закорючек, каким писали только в старые времена тоже был мне знаком. «Наслаждайся жизнью, Эдвин, как и положено принцу», гласила записка, а подпись ниже можно было даже не ставить. Я и так знал, что ее написал Винсент. Неужели, когда я был в опасности, он, невидимый и неуловимый, тоже носился где-то рядом и собирал в чернильницу капли моей крови, чтобы потом обмакнуть туда перо и вывести на бумаге эту кровавую строку. Постскриптум был написан уже чернилами, очевидно, крови на него не хватило. «Твоя новая пассия просто восхитительна, хотя светлый цвет волос ей не слишком идет». Вот за это я готов был убить Винсента, но рядом его не было. Как он посмел так сказать о Флер? Что означало – ей не идет светлый цвет волос? Я попытался представить Флер брюнеткой и не смог. Быть шатенкой или рыжей ей бы тоже не пошло. Именно белокурые длинные пряди делали ее похожей на фею. Возможно, в этой фразе скрыт какой-то тайный смысл. Надо все обдумать, а вдруг Винсент решил говорить со мной загадками. Заявление, конечно, казалось абсолютно пустым, но, может быть, именно в нем крылся тонкий намек. Намек на что? Неужели, со мной решили поиграть, как я сам всегда играю со своими жертвами? Это выводило меня из себя. Я злился, но злобы выместить было не на ком. – Что-то не так? – Флер привела себя в порядок перед зеркалом и теперь заинтересованно смотрела на меня. – Все в порядке, – солгал я, ей не за чем знать о моих проблемах. – А это правда, что ты принц? – она вдруг оказалась возле меня, хотя я не видел, как она пересекла комнату и через мое плечо заглянула в записку. Интересно, мне только кажется, или она может двигаться так же неуловимо и проворно, как я. – Ты прочла записку, адресованную мне? – обвинил ее я. – Ну, я же не знала, что тебе, ведь доставили то ее ко мне на окно, – попыталась оправдаться Флер и при этом выглядела так очаровательно, что ее невозможно было не простить. – Обещай больше не читать никаких бумаг, ни писем, ни документов, ни книг, где может встретиться упоминание обо мне, – потребовал я. Флер только рассеяно пожала плечами, не понимая, откуда вдруг такая подозрительность по отношению к ней, и торжественно поклялась: – Обещаю! Я был вообще крайне удивлен тем, что Флер умела читать. Раньше я полагал, что она безграмотна, как и большинство уличных красоток. Да и кто бы стал обучать ее грамоте, разве только какой-нибудь друг или поклонник. А может, до того, как ступить на театральную стезю, Флер в детстве посещала церковно-приходскую школу. В жизни возможен любой поворот событий. Если бы моя новоявленная подружка не вела себя дерзко и развязно, как и положено коломбине, я бы, пожалуй, решил, что она воспитанница богатой или аристократической семьи, сбежавшая от нежеланного брака. Не у многих хватало мужества для того, чтобы сбежать из – под венца, а потом притворяться белошвейкой, служанкой или актрисой. Только у одной наследницы престола хватило смелости не только для того, чтобы убежать в неизвестность, но и для того, чтобы полюбить дракона. Какие то были чудесные времена, когда я подобрал Розу, лишившуюся крова, когда начал обучать ее фехтованию и колдовству, когда она говорила – неважно, что она любит демона, главное, этот демон прекраснее всех ее земных друзей. – Кстати, мне по-прежнему обращаться к тебе на «ты» или делать реверанс и произносить «ваше высочество» при каждом твоем появлении? – спросила Флер, выводя меня из задумчивости. Она уже стояла у окна и увлеченно рассматривала свой чудесный башмачок, словно, действительно, пыталась обнаружить внутри него признаки жизни. Как она могла так быстро переноситься из одного места в другое. Она даже не летала, будто такой обыденный способ передвижения был ей ни к чему, а обладала талантом присутствовать в двух местах одновременно. Один миг она стоит возле тебя и в это же самое мгновение вдруг неуловимо оказывается уже в другом конце комнаты. Не слышно было ни шагов, ни тихого шуршания платья. Флер казалась мне почти нематериальной. – Обращайся ко мне, как привыкла, – без особого радушия разрешил я. – Не знакомиться же нам с тобой заново. Флер что-то неразборчиво хмыкнула, будто осуждала меня то ли за отсутствие смекалки, то ли за недостаток галантности. Я вспомнил, что не принес ей никакого подарка и немного огорчился. Конечно, я был совсем не обязан оправдываться за свое невнимание к ней. В конце концов, она мне никто, просто случайная знакомая, но, как это ни странно, я успел к ней привыкнуть, проникнуться симпатией и даже немного заинтересоваться. Флер окружала плотная неразгаданная тайна, поскольку ее мысли были мне недоступны. Опустив руку в карман, я прошептал пару слов, это было короткое, тайное повеление для духов, понятное им одним, но Флер навострила ушки так, будто тоже поняла, о чем я говорю. Я надеялся, что духи украдут для моей дамы что-то из самых привлекательных безделушек или не украдут, а вытащат из давно забытых кладов. Флер прислушалась к тишине так, будто слышала неуловимое для человеческих ушей шушуканье призраков и их неслышные движения. А потом тихий звон драгоценности, очутившейся у меня в кулаке. Я разжал руку и протянул ей восхитительное колье из бриллиантов. Мелкие камни в нем соединялись, принимали затейливые формы, и оно казалось ожерельем из звезд. Флер немного оживилась, увидев украшение, но подарок приняла так, словно я всего лишь возвращал ей то, что у нее же было когда-то украдено. Она разложила колье на ладони, рассматривая тонкую огранку камней, и опять вместо сложных линий судьбы на ее руке мелькнул горящий, алый крест. Я уже почти забыл, что общаюсь с девушкой, которая навечно осуждена носить на себе этот знак, как печать. – Ты самый щедрый из всех кавалеров, каких я знаю, Эдвин, – со странной, невыразительной интонацией протянула Флер, будто не хвалила, а укоряла меня за что-то. – Скажи, неужели тебе не жалко оставлять здесь, в месте, в которое ты, возможно, уже не захочешь возвращаться, все эти ценные вещицы? – Эти украшения созданы для женщины. Мне они ни к чему, – я смог только слегка пожать плечами, тем самым выражая, что таков мир, и его не изменишь. Похоже, мне удалось с честью выйти из ситуации, а ведь Флер чуть не поставила меня в тупик. Не мог же я объяснить ей, что сокровищницы дракона давно ломятся от золота и драгоценных камней, а по всему миру раскиданы тайники, до которых могу добраться только я один. Различные подати все время пополняют уже несметные сбережения, а нетронутое богатство мне ни к чему. Я не собираюсь спать на золоте и вешать замки на каждый сундук, мне хочется осчастливить мир, раздав нуждающимся хотя бы сотую долю того, что я сам имею, иначе богатство, запертое вдали от солнечного света, неприкосновенное и не приносящее пользы никому, превратится в ненужный хлам. Мог ли я объяснить все это Флер в паре слов? Прочти я ей хоть длинную лекцию о том, что хочу принести людям немного радости, она бы меня не поняла. Разве можно заботиться о других, когда у самой полно забот? Так думала, наверное, каждая из актрис, с которыми Флер выступала. Были такие времена, когда я тоже не мог задуматься ни о чем, кроме собственных проблем, но они остались далеко позади, в теперь уже недосягаемой древности. – Давай прогуляемся вместе, – вдруг с лукавой улыбкой предложила Флер. – Нельзя же все время сидеть взаперти и унывать. Лучше сходим в театр, вот удивятся мои бывшие подруги, когда увидят меня среди зрителей, да еще с таким кавалером, как ты. Тебе, наверное, уже не раз говорили, что на тебя сложно не обратить внимания. – Да, говорили, но лучше я от этого не стал. – И не надо, ты и так хорош собой, по крайней мере, мои подруги так решат. Так мы идем? – У тебя нет подходящей для похода в театр накидки, а на улицах очень холодно, – это была первая отговорка, которая пришла мне на ум. Идти в театр сегодня мне совсем не хотелось даже одному и уж тем более со спутницей, которую придется развлекать. – Да, точно, новой накидки у меня нет, – с досады Флер поджала губы и стала оглядываться по сторонам так, будто сейчас могло произойти чудо, и на ее окне вместо записки оказался бы необходимый подарок. – Я принесу тебе теплую одежду, как-нибудь на днях, – пообещал я. – А пока ты не одолжишь мне свой плащ? – предложила Флер. – По крайней мере, на сегодняшний вечер. – Нет, сегодня я не могу никуда пойти, мне нужно навестить друга, – попытался оправдаться я. То, что Флер обиделась, было сразу заметно. – Друга? – переспросила она с какой-то странной интонацией, будто собиралась убить такового, если бы он повстречался ей на пути. – Художника, – уточнил я. – Он выполняет мои заказы. – Закажи ему мой портрет! – глаза Флер зажглись радостным огоньком. – Пожалуйста, Эдвин! – Обязательно закажу, – пообещал я, глядя на нее. В этот миг Флер показалась мне необычайно хорошенькой, и про себя я добавил: « я хочу иметь твой портрет для того, чтобы у меня осталось хоть какое-то напоминание о тебе даже после того, как пройдут столетия, и твои кости обратятся в прах, ведь ты рано или поздно умрешь, а я осужден жить вечно». Флер не могла знать, о чем я думаю, так почему же она вдруг коварно улыбнулась, будто собираясь мне сказать, что собирается прожить всю вечность рядом со мной. Иногда мне казалось, что ее повадки становятся более хищными, а поведение более раскованным, чем тогда, когда мы с ней познакомились. Это мне не нравилось. Не нравился и алый крест на ее ладони. – Если бы я мог устранить любой изъян, ты бы согласилась, чтобы я убрал эту отметину с твоей руки? – осторожно спросил я у Флер. Я думал, что она с готовностью согласится, но она только отрицательно покачала головой и произнесла: – Я уже привыкла быть меченой. Когда я уходил от нее к Марселю, то чувствовал, что ее зеленоватые глаза все еще следят за мной. Я обернулся и отыскал взглядом ее окно на темном фасаде. Несмотря на то, что нас разделяла высота, я четко увидел Флер, даже различил мерцание жемчужной нити на ее шее. Она прижалась лбом к стеклу и пристально следила за тем, как я ухожу, ловила взглядом каждое мое движение, будто ей казалось неестественным то, что я просто шагаю по дороге, а не лечу над ней. Но ведь Флер не знала, что я умею летать. Какое неуместное предположение. Разве могла она заподозрить своего покровителя в том, что по ночам он пускается в полет над спящими селениями, что расстояния и высота для него ничто. Я поднял руку и помахал Флер на прощание. Надо будет как-нибудь отвести Флер к Марселю, чтобы он увидел, насколько она красива, и нарисовал одну из своих лучших картин. Я уже привык считать мастерскую Марселя целым миром, самостоятельным и отдельным от всей вселенной. Сколько бы раз я не посылал своих незримых подданных забрать уже оплаченные картины, пока художник спит, а сокровищница, полная восхитительных полотен, не пустела. Марсель ничуть не обижался, когда я прилетал к нему в любое время ночи и отрывал от работы, напротив, он всегда был рад моему появлению. Если бы он только знал, кого приветствует, кому отдает свое восхищение. Как странно, что тот, кто когда-то беспощадно спалил в огне прекраснейшие области мира, теперь смиренно сидел в каморке живописца и с удовольствием наблюдал за тем, как ловко и умело кисть кладет ровные мазки на холст. Проще простого было бы разрушить всю эту хрупкую красоту. Одно дыхание и не только мастерская, но и весь дом обратятся в пепел, одно быстрое движение, и шея самого живописца будет рассечена, но мне было невыносимо даже думать о таком исходе событий. Пусть я не всегда сожалел о самых прочных и неприступных крепостях, уничтоженных мной, но я не смог бы, пусть даже случайно, оцарапать хоть одно из произведений Марселя. Я дорожил всеми его картинами и им самим так, как не дорожил целым миром. Наверное, потому, что, приходя к нему, я видел вокруг себя только прекрасное и ни разу не встречал ни пороков, ни зла, которые, наверное, уже с сотворения мира распространились по всей вселенной. В ночном Рошене по углам прятались тени, ожидая жертвы, рыскали по широким улицам приспешники Августина, вспыхивали костры, а в мастерской Марселя царила безмятежность. – Что ты чувствуешь, когда носишь этот медальон? – спросил я у Марселя, работавшего над очередной картиной. Он вздрогнул, отложил кисть и коснулся золотого кружочка у себя на груди. Он даже не заметил, как я влетел в распахнутое окно и уселся на подоконник. – Довольно странные чувства, – ответил он, как только пришел в себя от изумления. – Мне кажется, что вся какофония звуков из целого необъятного города вдруг стала достигать моих ушей, и я могу выделить любой звук, к которому захочу прислушаться, смогу услышать, о чем говорят собутыльники в ближайшей таверне или влюбленная парочка, которая шепчется о чем-то на морозе, за углом. Эдвин, иногда мне чудится, что медальон лишь средство, с помощью которого я могу дотянуться до любого уголка мира, при этом не переступив порога своего жилья. – Так и должно быть, – кивнул я. – Что-то необычное случается с каждым, к кому попадет подобная, редкостная вещь. – Волшебная вещь? – Можешь назвать и так. Считай, что открывшийся талант, это мой подарок тебе за твои труды. Возможно, однажды тебе повезет, и ты вовремя сумеешь подслушать чей-то заговор против тебя или меня, при этом находясь вне досягаемости от злоумышленников, – я всего лишь пошутил, но Марсель отнесся к этому серьезно и даже кивнул, словно давая торжественное обещание, что попытается оградить нас обоих от опасности. Он неосторожно щелкнул крышечкой медальона и порезался о замочек. Я тут же ощутил тонкий, чуть отдающий железом аромат крови, еще до того, как увидел алую капельку, выступившую на мизинце у Марселя. К моему удивлению, Марсель тоже ощутил запах, жадно втянул ноздрями и даже наклонился, чтобы слизнуть кровь с пальца. – Прости! – пробормотал он, как только пришел в себя и заметил, что я пристально за ним наблюдаю. Очевидно, собственное поведение показалось ему недостойным. – Не знаю, что на меня нашло. – Не знаешь? – зато я знал, так бывало с каждым, кого тени не хотели отпускать из своей компании. – Скажи, Марсель, тебе до сих пор удается утолить жажду водой или вином, не тянет ли тебя, к чему-то другому? Когда ты идешь ночью по улице, тебе не хочется накинуться на первого прохожего и вцепиться ему в горло? Марсель отрицательно покачал головой и снова взялся за кисть. – Иногда у меня, конечно, бывают плохие мысли, и все они связаны с тем темным обществом, в которое ты меня однажды привел. Я помню их фарфоровые лица, их хищную грацию и те чудесные фрески, которые их окружали. Иногда во снах ко мне является та девушка, которая изображена там, на стене, и которую теперь рисую я. Я знаю, что она царица. Я видел корону на ее голове. Сама она так красива, что я готов упасть перед ней на колени, но то, что она говорит, меня пугает. – И что же она тебе говорит? – я был заинтригован. Марсель секунду мялся, будто ему было страшно произнести ответ, убирал волосы со лба и разглядывал палитру так, будто она сейчас занимала его больше всего. – Она велит мне изгнать тебя, как злого духа, а самому выброситься в это самое окно, в которое я не раз впускал темную силу, чтобы искупить свой грех, разбившись лбом о мостовую, – признание далось ему с трудом, но после слова полились потоком. – Она говорит, ты будешь сокрушаться о моей смерти, и в этом будет твое наказание, говорит, что другие злые духи будут носиться над местом моей гибели, а если я сам не покончу с собой, то она пришлет своих слуг, чтобы они подтолкнули меня в нужный момент. Она приказывает мне не впускать тебя больше, не говорить с тобой, но …когда я просыпаюсь, когда солнечный свет льется в окно, кошмары ночи перестают быть мучительными. Каждый раз дневной свет напоминает мне тебя, и я чувствую, что ты рядом, несмотря на то, что тебя рядом нет. – Не переживай, Марсель, это пустые угрозы, – сказал я, хотя сам в этом сомневался. – Ты вообразил, что твоя царица жестока, хотя на самом деле это не так. – Я ничего не вообразил, – с чувством возразил Марсель. – Дурные мысли, как будто приходят откуда-то извне, с неведомой темной стороны, из склепа, в котором я никогда не был. Неужели Роза стала настолько жестокой? Марсель не мог знать о склепе, а я ему никогда не говорил. А может быть, это слуги Розы решили извести меня, а заодно и всех тех, к кому я испытываю теплые чувства. Для них это, должно быть, редкостная забава, посмотреть на то, как кто-то сокрушается о своем друге, которого погубили они. Те духи, которые окружили мою царицу, очень любят пакостить, а потом прятаться от возмездия. У меня уже кулаки чесались от желания убить всех, кто когда-либо бродил вокруг того склепа, кроме Розы и Винсента, разумеется. Их единственных я бы пощадил, а вот всю эту свору, которая их окружает, не задумываясь, бросил бы в разожженную печь и задвинул заслон, чтобы они не смогли спастись. Они упорно рвались к жизни и к новым шалостям, но, как только я сумею до них добраться, им придет конец. Давно надо было очистить мир от такого скопища зла. Куда смотрели мои подданные? Почему не донесли мне? Разве не наши собственные правила гласят, что сильнейшие волшебные существа должны собираться в империи и подчиняться общепринятым законам, а остальные все равны предателям. Пора бы завести более надежную разведку, готовую пролезть в любую щель, или припугнуть уже существующих шпионов, чтобы они поменьше ленились и побольше летали по миру, подслушивая все, что их заинтересует, и беря под наблюдение любой дом, который вызовет у них подозрение. И не только дом, любой сарай или хлев, любое закрытое помещение под крышей или без нее, по которому, возможно, втайне разливается волшебный свет, и существа, подобные нам, чинят там свои козни. – Кстати, я не верю, что ты можешь иметь какое-то отношение к темным силам, – уверенно заявил Марсель. – А она тебе так говорит? Он огорченно кивнул и с яростью отшвырнул одну из ненужных кистей, будто это она была во всем виновата. – Разве можно так клеветать, как те, которые иногда летают у меня под окном, и как Августин, который готов обвинить во всех смертных грехах любого встречного? Красавица в короне, скорее всего, просто заблуждается на счет тебя, но те, кто окружают ее, действительно, готовы причинить вред каждому, и тебе, и мне, и всем, до кого смогут добраться. Еще не хватало, чтобы в наши дела вмешалась вся эта рать с одной стороны и Августин с другой, подумал я про себя, но вслух сказал: – Тебе нужно более спокойное место работы, а здесь становится не вполне безопасно. Что если я предложу тебе более просторную мастерскую в Виньене, а точнее, в королевском дворце? – Ты шутишь, наверное, Эдвин, – пробормотал Марсель, опустив глаза в пол. Предложение, явно, его прельщало, но он боялся в этом признаться. – Там у тебя будет все необходимое, я об этом позабочусь, – продолжал настаивать я. – Разве плохо быть другом короля в спокойной процветающей стране, где нет ни теней, ни инквизиции? – А что подумают обо мне при дворе, решат, что я только что приехал из деревни? – Марсель критически оглядел себя и, кажется, вздохнул. – Мы оденем тебя по последней моде, и ты сам станешь вельможей, – какое простое решение. На Марселя можно было бы одеть хоть мантию министра, он бы все равно остался робким юным художником. – Я боюсь, – наконец честно признался он. – Боюсь оставить это место, где встретил тебя, и того, что при дворе ты станешь недостижимым, и не будет больше дружбы и никаких волшебных тайн. Все волшебство, которое я в тебе вижу, будет скрыто от меня так же, как от той роскошной придворной толпы, среди которой я окажусь. А Марсель был куда проницательнее, чем я о нем думал. Неужели он пренебрегает Виньеной, лишь потому, что хочет отправиться вслед за мной в ту империю, где я полновластный хозяин навеки. Земная страна, ее богатство и власть преходяще, а та держава, куда смертным путь закрыт, неизменна вовеки, и если Марсель вступит туда сейчас, то навсегда останется таким же молодым, каким я видел его в этот миг. Может, действительно, взять его с собой туда, но каково будет его удивление, когда он поймет, что попал в гости к дракону. А рано или поздно он поймет. Сам бы я мог скрыть от него правду, но мои услужливые подданные все равно проговорятся, причем не для того, чтобы навредить, а из желания похвастать. Разве запретишь им хвалиться тем, что их повелитель всемогущ? – Я дам тебе время на раздумье, – пообещал я Марселю, хотя не был уверен, есть ли у нас это время, или же нечисть из склепа превратит нашу жизнь в кошмар уже сегодня ночью. Надо будет начертить над окном и дверью побольше колдовских формул, запрещающих посторонним вторгаться в тот дом, который я избрал убежищем для себя и своих приближенных. – Подумай хорошенько над моим предложением, Марсель, – посоветовал я и тут же упрекнул себя за излишнюю настойчивость. Я предлагал ему занять одно из высших мест при королевском дворе с таким рвением, будто на самом деле пытался заманить его в бездну, но, с другой стороны, разве договор с демоном, хоть и обещающий временную роскошь, не увлекает в конечном итоге человека к гибели. Наверное, Роза назвала меня именно демоном, когда говорила Марселю в его снах, что, общаясь со мной, он совершает тяжкий грех, расплатой за который должна стать его смерть. – Я надеюсь, ты примешь верное решение, – уже мягче добавил я. – Но, во всяком случае, знай, даже если бы я был более темной и коварной силой, чем утверждает твоя царица, я бы все равно не желал тебе зла, потому что ты единственный в этом мире, с кем я могу ощутить духовную близость, наверное, благодаря твоей необычности, твоему разительному отличию от всех людей, твоему таланту… – Только поэтому? – тихо переспросил Марсель. Он, явно, ожидал большего, какого-то особенного признания и хотел в чем-то признаться сам, но не находил слов. – Еще потому, что ты единственный друг, который до сих пор меня не предал, – хотел сказать я, но промолчал. Марсель бы не понял. Я бы обидел его таким предположением, ведь для него предать близкого друга, пусть даже случайно, было бы преступлением. А он ведь почти ничего не знал обо мне в отличие от тех двоих, которым я открыл свое сердце, и которые обратили полученные от меня колдовские знания против меня же самого. – Есть много причин, по которым я прилетаю к тебе снова и снова, – после молчания сказал я только потому, что Марсель ждал от меня хоть каких-нибудь слов, но это не было отговоркой, а чистой правдой. – Только будь уверен, я не желаю прикрыться радушием, как маской, а потом привести тебя к пропасти. Мне это ни к чему. – Значит, ее слова были ложью? – Нет, не ложью. Я, действительно, совершал много такого, за что меня можно было бы осудить. Самое страшное произошло давно, за много веков до твоего появления на свет, но я все еще укоряю себя за это. – Ты совершал все это против собственной воли? – скорее не вопрос, а утверждение. Как тонко Марсель смог подметить суть моих злодеяний. Меня к ним принуждали, но менее тяжким от этого мой грех не становился. Если бы только Марсель смог увидеть пылающий ад, вопли тех, кто погребен под остатками обрушенных зданий, и не стихающие крики еще живых, которые часто напоминали мне мучение душ, заточенных в преисподнюю. Марсель не мог всего этого знать, так почему же мне иногда казалось, что в его глазах тоже мелькают отблески неземного огня? – Я делал то, что мне было приказано, но последствия становились ужасными, – признался я. – Сейчас приказываю я сам, и бесчисленная рать ждет, когда я пошлю ее на опасное задание. Сам я давно освободился от обязанности выполнять чужие повеления. Знаю, ты решишь, что все мною совершаемое было лишь естественным ходом уже предначертанных событий, но я не карал грешников. В тех кострах, которые мне довелось увидеть, сгорали все, и спасения не было никому. Что перед теми пожарами казни Августина? Костры в Рошене с высоты подобны пламени свеч, а то, что я видел когда-то, можно было сравнить лишь с огромным погребальным костром. – Ты так много знаешь, так много видел. Мир менялся на твоих глазах, и только ты сам остался неизменным, – Марсель, как обычно не мог скрыть своего восхищения. Все чувства, которые он испытывал, тут же отражались на лице, особенно в выражении глаз, и всегда находили выход в словах. – Если бы я мог стать таким же, как ты. – О, это никогда не поздно осуществить, – шепотом протянул я. Те немногие избранные, которым я бы разрешил перебраться на постоянное жительство в мою империю, а особенно в замок, постепенно уподоблялись остальным моим подданным, становились такими же вечными, нестареющими и привлекательными, как и рать моих слуг. Конечно, какой-нибудь волшебный талант в моих избранниках тоже рано или поздно просыпался. Например, как только к Марселю попал медальон, в юноше проснулся тайный дар. И я был уверен, что этот дар пойдет на развитие. – А та страшная картина, которую ты велел мне написать… – робко начал Марсель. – Ее скоро у тебя заберут, – пообещал я. – Я никогда не замечаю, когда исчезает очередной заказ, но так, наверное, и должно быть, – Марсель неуверенно улыбнулся. – У всего волшебного должен быть волшебный путь, – закончил я за него. – Именно, – кивнул мой друг. – Я вот только не могу понять, как тот жуткий сюжет может быть связан с тобой. Я говорю о той обезглавленной даме. Ты ведь не имеешь к этому никакого отношения? – Почему же? Имею и еще какое, – честно ответил я. – Только ты никогда не догадаешься, что произошло на самом деле, а я тебе не скажу. Когда-то я поклялся еще живой Даниэлле де Вильер, так звали эту девушку, что не поведаю никому из людей о тайнах ее семьи. Могу только сказать, что эта семья была проклята поколениями, и теперь каждый ее потомок, так или иначе, не может избежать справедливой кары за грехи предков. – Мало ли было таких семей, о которых идет дурная молва? – Марсель, как будто, что-то припомнил. – Еще в детстве, в деревне, я слышал об одной проклятой семье из Рошена. Говорят, с ее потомками до сих пор творятся странные вещи. Уже не помню, как их звали, только помню, что им принадлежал склеп семи херувимов, который в буквальном смысле исчез. Его никогда не сносили, но однажды он пропал из поля зрения людей, и с тех пор его, как будто, и не было вовсе. Здесь я не смог удержаться от снисходительного смеха. Откуда Марсель мог знать, что исчезновение склепа это моих рук дело. Мне даже пришлось отстаивать это злачное, но весьма удобное для дракона место у Винсента, потому что, как это не прискорбно, но прежде были времена, когда мне, как и любому бродяге, негде было спать. Поэтому я и жалел всех попрошаек, которых гонял Августин, ведь в отличие от меня они бы, наверное, не смогли заснуть на холодной крышке далеко не пустого саркофага, согретые лишь собственным внутренним огнем и мечтами о мести. – Хочешь, я покажу тебе этот склеп? – предложил я Марселю, уже заранее зная, что он струсит и откажется. – Не бойся, там нет никого, кроме семи прекрасных, чуть зловещих статуй и сокровищ. Туда не смеет зайти ни одно сверхъестественное существо. Вообще там мало что можно связать с мистикой, разве только, кроме того факта, что сам склеп принадлежит мне. Марсель слегка присвистнул то ли от изумления, то ли из уважения к подобной смелости. Самому ему казались зловещими даже надгробия на кладбище, он бы никогда не решился объявить какой-либо склеп своим личным владением. Я поудобнее устроился на подоконнике и посмотрел, что творится внизу. Там, в темноте, по острым булыжникам мостовой, как будто плясали в диком хороводе те существа, которых я видел в склепе Розы. А может, мне просто почудилось. Может, так куролесит и гадко смеется кто-то из моих собственных подданных. – Эдвин, осторожнее! – предостерегающе крикнул Марсель, когда я перекинул ноги через подоконник и наклонился, чтобы повнимательнее присмотреться к событиям внизу. Он знал, что я умею летать и, тем не менее, за меня беспокоился. А у меня, как и всех крылатых созданий, было пристрастие к тому, чтобы сидеть где-то на высоте, как птица на жердочке, и готовиться к рискованному прыжку вниз. Смех внизу тут же прекратился. Шпионить теперь было не за кем, зато со мной были блокнот и перо с кончиком, чуть перепачканным чернилами. Пара заклинаний, и этих чернильных пятен хватило на то, чтобы исписать стихами целый лист. Я укладывал в рифмы то, о чем постоянно думал, а ветер теребил мои локоны и швырял их на глаза так, будто пытался запретить вспоминать о склепе и искать дорогу к нему, пусть даже только в стихах, а не на деле. Так мы с Марселем и работали какое-то время, художник и поэт, оба занятые своими делами, а потом, я услышал множество звуков со стороны площадей и дальних кварталов и понял, что слуги Розы решили совершить вояж по спящему городу. Я их не видел, но слышал легкое царапанье и противный визг, и предполагал, что они карабкаются по стенам и забираются к кому-то в окна, чтобы утащить не ценные, но яркие безделушки со столиков прямо из-под носа у спящих хозяев. Ну и воришки! Кто-то даже смог утащить несколько нарядных лент и украшений из шляпной лавки, и, уходя, разбил хвостом витрину. Я слышал, как осколки с тихим звоном посыпались на тротуар, и приятели проказника громко, гадко захихикали. С тем же самым смехом меня самого выдворяли из гробницы. Может, отложить блокнот со стихами и стрелой полететь к центру города, чтобы навести порядок. Всех пронырливых хулиганов я не успею поймать, они разбрелись по огромному городу, как по лабиринту, но хоть кого-то я успею схватить точно, да и Перси, если быстро его позвать, сможет преодолеть брезгливость и поймать за хвост парочку нахалов. Я бы кинулся за ними хоть сейчас, но не хотелось так неожиданно кидать Марселя одного. Где гарантия, что, пока я буду ловить озорников, те из них, которые успеют сбежать, в отместку за собратьев не раскромсают своими острыми коготками все самые лучшие картины Марселя. Конечно, я начертил оберегающие заклинание над его дверью и окном, но, когда имеешь дело с такими ловкими и хитрыми пронырами, ни в каких методах безопасности нельзя быть уверенным. Кто-то особенно наглый отделился от целой армии и подобрался поближе к дому Марселя. Одно, может быть, два пронырливых существа во всю прыть скакали по мостовой и оставались почти неотличимыми от мглы для человеческого взгляда – просто уродливые маленькие тени на фоне прочих ночных теней. Они проворно поднялись туда, где сидел я, под самую крышу. Я не слышал, как они карабкались по стене, значит, наверное, забрались наверх по водосточному желобу. Стоило бы насторожиться, но я был настолько твердо уверен в собственных силах, что даже не отложил блокнот. А нужно было бы заранее освободить руки, чтобы схватить первого, кто окажется поближе ко мне. Они были где-то близко, но не рядом со мной, поэтому я на миг расслабился, решив, что еще есть время для передышки. Я не сразу заметил длинные коричневые коготки, которые потянулись к окну из мрака, моментально выхватили у меня из рук блокнот и нырнули обратно во мрак. Я хотел броситься в погоню за воришкой, но тут ощутил, что в карманах стало непривычно легко, вся тяжесть золотых монет и одному мне дорогих безделиц куда-то исчезла. Опустив руку в карман, я понял, что в нем не осталось ничего, ни денег, ни вещиц, ни даже носового платка. Кто-то весело хихикнул во тьме, чьи-то проворные лапки опустились на подоконник, метнулись ко мне, и нескольких золоченых пуговиц на моем камзоле, как ни бывало. Ну и мошенники! Если бы я, как обычный смертный, носил с собой часы, то сейчас бы остался без них. Блокнот со стихами, однако, мне вскоре вернули. Та же когтистая лапка швырнула мне его назад. За окном раздалось недовольное фырканье. Очевидно, злодеи были недовольны, что блестящая корочка блокнота на самом деле оказалась обычной картонкой, а не чистым золотом. Выходит, они еще вдобавок и скупые. Лично мне денег было не жалко. Что значила та мелочь, которую я сам бы им подал, если б они попросили в сравнении со всего одной страничкой стихов, в которые вложена душа. Хорошо, что они отдали мне блокнот как раз в тот момент, когда я решил прочесть заклинание, благодаря которому в моем кармане очутились бы не только украденные вещи, но и сами воры. В этом случае им бы не поздоровилось. Кажется, они решили обворовать и Марселя. Во всяком случае, одна когтистая лапка потянулась к набору кистей, а другая к пустому медному кувшину из-под вина. Я всего лишь шикнул на них один раз, но они тут же расслышали магическое слово, испуганно взвизгнули и канули в пустоту, так будто их вообще никогда и не было. – Что-то случилось? – Марсель оторвался от работы. Он тоже услышал визг и, наверное, решил, что на этот раз вместо золота я принес к нему в кармане бездомного котенка. – Ничего не случилось, – быстро ответил я, при этом напряженно оглядывая тьму за окном, и каждый миг ожидая новой пакости. – Только, кажется, у меня вот-вот заведутся приятели, которые очень любят пошалить. – Ты хочешь пригласить их сюда, чтобы я их тоже нарисовал? – Марсель вытер капельки пота со лба. Он работал всю ночь, устал и, явно, не очень хорошо понимал, что мы внезапно оказались в осаде. И это в самом центре Рошена, где правит великий изгонитель демонов Августин, стоит умолчать о том, что и с его святостью дело не обошлось без тайны. Мог бы подумать случайный прохожий, что нас осаждает нечистая сила? – Ни в коем случае не приглашу их к тебе и даже вышвырну вон, если они сами придут, – ответил я Марселю. – Почему? – Потому что они относятся к тем гостям, которые любят прихватить с собой все, что им приглянется. Марсель попытался кивнуть с понимающим видом, хотя на самом деле не понял ничего. Он вокруг себя не видел никаких гостей, не слышал стука в дверь и вообще никого не замечал, но уже привык к тому, что я вижу рядом с нами тех, кого сам он увидеть не может. – До знакомства с тобой я и не подозревал, что рядом с нами существуют те, о ком можно прочесть только в сказках и не в единичном экземпляре, а в бесчисленных количествах, – зевнув, пробормотал он. Работать больше у него не было сил, но сегодня ночью продолжать труды было и не надо. Картина завершена, и я, даже будучи самым суровым критиком, не смог бы не назвать ее шедевром. Похоже, после знакомства со мной Марсель стал не только понимать, что вокруг него существует целый незримый сказочный мир, но и работать вдвое, нет, в стократ быстрее, чем раньше. Возможно, раньше он был медлителен, потому что считал свои работы никому не нужными и далеко не совершенными, но теперь, когда нашелся хоть один искренний ценитель, Марсель готов был отдать всего себя искусству, работать без сна и отдыха всего лишь за похвалу. А может быть, каждый одаренный, хотя бы в мечтах пообщавшийся с ангелом, испытывал прилив творческих сил. Мой светлый ореол тоже был всего лишь иллюзией, но Марсель принимал его за правду только потому, что ему так хотелось. Недавно я дал Марселю адрес поместья, где поселил Ориссу, и назначил ему незримого проводника, который подтолкнул художника к тому окну, в которое можно было увидеть, как музицирует моя подопечная. Марсель видел Ориссу всего лишь однажды, да и то всего несколько мгновений, но запечатлел на холсте ее черты так, будто она сама позировала ему всю ночь. Стоило только убрать тонкую, похожую на венок рамку, и картина показалась бы мне сценкой из жизни. Казалось, стоит только подойти, протянуть руку и прикоснешься к плечу Ориссы, на которое кокетливо спадают непокорные длинные пряди волос. На картине девушка сидела за клавесином. В жизни Орисса тоже большую часть времени проводила за клавесином, а остальную тратила на мелочные козни. Кисть художника тонко обвела опущенные вниз ресницы, но глаза все равно были видны, и в них плясал едва заметный лукавый огонек. Как Марселю удалось уловить неуловимое, запечатлеть на холсте навеки то, что даже в жизни нельзя было задержать даже на миг. Все было выполнено кистью идеально: каждый локон, каждое кружево на лиловом платье, каждый корешок книги в затененной библиотеке за спиной натурщицы. Мне не понравилось только то, что тьма сгущается за спиной Ориссы и приобретает форму крыльев, не потому, что это было некрасиво, напротив, очень даже романтично и интригующе то, что на плечи девушки, сидящей за клавесином, ложится тень от чьих-то крыльев. Просто это был нехороший знак, как будто тень довлеет над Ориссой, подкрадывается к ней сзади и хочет погубить ее. Но чья это тень? Тень дракона или тень смерти? – Тебе она нравится? – Марсель имел в виду картину. – Как и все твои работы, – кивнул я. – Только скажи, зачем ты нарисовал эту тень, и крыло, которое касается плеча девушки? Марсель только пожал плечами и произнес: – Мне показалось, что я его видел. – А сама Орисса? Какой она тебе показалась? Марсель уставился куда-то в пространство и долго думал, прежде чем ответить, будто пытался найти одно точное слово и никак не мог его подобрать. – Неживой, – наконец сказал он. Браво, Марсель, мысленно похвалил я, ты сумел охарактеризовать одним словом мое творение, хотя тебе и трудно было сказать такое об Ориссе. – То есть, она говорит, она двигается, она играет и довольно неплохо, но все, что она делает, кажется мне вынужденным, будто кто-то поселился внутри нее, или какая-то дурная кровь разлилась по ее венам и побуждает ее к действиям изнутри, как кукловод ведет марионетку. Ты, наверное, будешь смеяться надо мной за такие сумасшедшие предположения. – Вовсе нет, – возразил я, как можно было смеяться, если ему удалось так тонко подметить истину. – Знаешь, однажды, на ярмарке, я видел механизированную куклу размером с живого человека, так вот, Орисса была бы точной ее копией, если б не внешняя привлекательность и нежность. Кажется, что живут в ней лишь одни глаза, и сквозь них в этот мир выглядывает кто-то, кто вовсе не был должен сюда возвратиться из могилы. Оказывается, Марсель увидел все, что было скрыто от других, даже то, что огненная кровь дракона разливается по венам этой мертвой девушки и принуждает ее возвратиться к жизни. Только вот он отказывался поверить в то, что все, увиденное им, правда. Как же тонко чувствуют одаренные, поэтому, наверное, им и удается превратить обычный кусок холста в великолепный портрет или стопку чистых листов в блистательную поэму. Они тоже, по-своему, творят волшебство. Все увиденное Марсель принял за свою собственную фантазию и в то же время так точно перенес свои впечатления на полотно, он говорил о своих чувствах миру посредством кисти и холста. – Останусь на остаток ночи с тобой, – решил я и захлопнул окно прямо перед носом у какого-то проныры, который опять попытался сунуться к нам. Он взвизгнул и хотел бросить через стекло пару угроз, но более опытный приятель оттащил его за хвост, прежде чем ругань достигла моих ушей. – Можешь считать, что я либо хочу предохранить тебя от повторного вторжения моих приятелей и этого неприятного визга, либо, что сегодня ночью я по личным причинам оказался бездомным, а спать на крыше какого-то здания, знаешь ли, не слишком удобно, – пояснил я, хотя заранее знал, что Марсель не станет задавать вопросов. Он только радостно облегченно рассмеялся и широким жестом обвел свою мастерскую, без слов давая понять, что я здесь всегда желанный гость. Гость, который защитит его от возвращения дурных снов и от жестокой царицы, которая велит ему покончить с собой. Наверное, я решил охранять Марселя, потому что нечто внутри меня тоже взбунтовалось. Ведь он теперь мой личный художник, какое право имеет вся эта нечисть приставать к нему. Масляная лампа потухла от моего неслышного приказа. Зеркало на туалетном столике загадочно замерцало в полутьме. Рядом были разложены какие-то вещицы, поблескивали бритвы, ножницы, тазик с водой для умывания и медный гребень, на эти незатейливые вещи воришки либо не польстились, либо просто не успели до них добраться. Интересно, наутро все жители Рошена будут обсуждать друг с другом свои пропажи, или будут молчать, как рыбы, лишь из страха, что Августин сможет обвинить недовольных, обворованных граждан в содружестве со злыми силами и умышленном наведении беспорядка. Вот бы наделали переполоха маленькие проказники, если б не клали все, что тащили к себе в мешки, а просто перетаскивали бы вещи из одного дома в другой. Тогда бы, наверное, все жители передрались друг с другом так, что сам Августин не смог бы ничего поделать, а маленькие негодники смогли бы забрать все, что хотели при свете дня, а потом хвастать перед госпожой своей ловкостью. Они ведь и до такого могут додуматься. Интересно, зачем они столько воруют, наверняка, не только из озорства. Может, Винсент пользуется тем, что он любимый слуга госпожи и все у них отбирает. Сколько я его знал, он всегда был крайне жадным, но скупость богатства ему так и не принесла, чем больше он силился поправить свои материальные дела, тем беднее становился. Я также помнил его поистине дьявольское пристрастие к разного рода пари, договорам, случаям побиться об заклад. По большей части он проигрывал, но иногда, например, за карточным столиком, пускал в ход колдовство, и тогда золото лилось к нему в карманы рекой, а потом неизвестно куда исчезало. Во всяком случае, уже через день после каждого удачного выигрыша Винсент снова был беден и зол, и срочно искал друзей или знакомых, которые пригласят его на ужин или хотя бы на ночлег. Точно так мы с ним и свели дружбу, он заявился в мое поместье ночевать, при этом не спросив разрешения хозяина. Вместо того, чтобы тут же его наказать, я пожалел беднягу, сделал своим приближенным, и вот как он меня за это отблагодарил, сбежал вместе с моей императрицей. И теперь спустя годы беглецов простыл и след. Я бы вовсе не злился на них и не упрекал, если бы они напроказили где-нибудь и вернулись с повинной, но время шло, а они все не возвращались, и я начинал злиться. Дракон внутри меня год за годом питался злостью и был близок к бунту. Единственное, что помогало мне сохранить равновесие, это легкое прикосновение к медальону, где был спрятан локон Розы. Я хранил его на груди, у самого сердца, и прикасался к нему все чаще, потому что тьма внутри меня становилась все беспокойнее, а огонь растекался по венам все яростней. Казалось, что внутри у меня все накалилось до предела, чуть что, и огненная волна вырвется наружу, хлынет на мир, окружающий меня, и поглотит все, до чего сможет дотянуться. Наутро я оставил спящего Марселя и, как это ни глупо, снова отправился топтать все лесные дороги подряд в поисках той единственной, которая приведет меня к Розе. Я опять старался найти склеп и, конечно же, ничего не нашел. Каждая тропка, как будто манила меня обещанием удачи, но стоило свернуть туда, и я тут же понимал, что она не приведет к искомому. Только кто-то невидимый будет снова хихикать в дупле дерева, если я пройду до конца неправильный путь, а стройная колоннада склепа так и не забелеет впереди. Гробница, в которую я так жаждал попасть, словно исчезла с лица земли. Смертный задался бы вопросом, а была ли она вообще, или ему только приснилось, что он однажды побывал в склепе, населенным демонами и напоминающим осколок ада. Но я- то знал, что мне все это не привиделось. Пылающие следы на снегу, бой с волками, а потом и с адскими тварями, живая статуя в склепе и поцелуй царицы: – все это не было плодом моего воображения или самообманом. Кто, кроме меня и мне подобных, мог так разборчиво отличить иллюзию от реальности, если я сам привык вводить людей в заблуждение, вызывая видения, миражи или просто приглашая кого-то из духов, чтобы они устроили жуткую неразбериху. Но никому еще не удавалось ввести в заблуждение меня. Роза была первой и редкостной обманщицей, которой удалось сыграть злую шутку со мной самим. И эту обманщицу я любил. Ну, разве не смешная ситуация, я топчусь в замкнутом лабиринте, пытаясь разыскать и вызвать на перемирие тех, на кого давно бы уже был должен наложить опалу за их неуважение к верховной власти. И самое главное, что я собираюсь делать, когда их найду, воззвать к их совести? Бесполезно, у них ее попросту нет. Подкупить их подарками? Слишком избитый метод, его я уже не раз испробовал, и, как показали события, он не слишком хорошо сработал. Может, пригрозить им? И что тогда? Из объекта, безропотно терпящего подшучивания, я моментально превращусь в их врага, они станут сражаться со мной не на жизнь, а насмерть, и вполне возможно, что один раз, сам того не ведая, во время самозащиты я причиню им непоправимый вред. Ведь не всегда же хватает время рассмотреть, кто нападает на тебя с ножом из-за угла, чтобы спастись, реакция должна быть моментальной. Выживает либо нападающий, либо жертва. Так уже однажды было у нас с Винсентом, он пытался изобразить из себя брави, напал на меня со шпагой после наступления темноты. Тогда я его простил, а теперь он снова взялся за старое. Да, похоже, я, действительно, не продумал план до конца. Когда я в следующий раз войду в склеп, придется действовать по ситуации. Конечно, если этот следующий раз будет. Пока что поиски казались безнадежными. Я точно помнил, что гробница расположена где-то впереди, возможно, совсем близко, но так и не мог найти где. Точно так же иногда после пробуждения человека преследуют смутные воспоминания о приснившемся, мелькают какие-то обрывки, как частицы головоломки, и, казалось бы, вот-вот ты вспомнишь весь сон, но вспомнить его целиком никак не можешь. Мои теперешние поиски были такими же мучительными. Казалось, что до полной победной удачи мне не хватает всего какой-то мелочи, случайно упущенной, но невыразимо важной. И этой мелкой деталью были не следы и не смех тварей, прятавшихся где-то поблизости. Следов на этот раз было совсем не видно, но даже если б они заревом сверкали прямо здесь, на снегу, то это был еще не указатель. Они ведь тоже могли тянуться цепочкой в никуда, мимо склепа, быть очередным обманным маневром. А если идти на смех слуг Розы, то рано или поздно они поймут, что я преследую их, и вместо того, чтобы после проказ вернуться в склеп к свой хозяйке заманят меня куда-нибудь в трясину. Я бы, конечно, мог поймать парочку из них и потребовать, чтобы они указали мне путь, но был уверен, что они будут молчать, как партизаны, даже если припугнуть их пытками. В конце концов, что такое любые казематы перед гневом целой орды свирепых сослуживцев, которые рано или поздно хоть из-под земли достанут предателей и отволокут их на суд. Еще до того, как солнце достигло зенита, я уже понял, что поиски бесполезны и решил вернуться в церковь к Ноэлю. Я знал, что сегодня он снова там один и надеялся поговорить с ним по душам. Беседы с ним могли бы самому безнадежному грешнику принести облегчение и, возможно, даже желание раскаяться. С Ноэлем можно было говорить, о чем угодно, и ничего не бояться. Он бы не упрекнул никого ни в чем, наоборот, даже демону протянул бы руку помощи в миг опасности. По сути это он и сделал, сойдясь со мной. Я признался ему в том, что я нечистая сила, что грешил и собираюсь грешить в дальнейшем, а он не только не отшатнулся от меня, но, напротив, стал верить, что свело нас вместе само провидение. Дружба двух таких разных созданий, как мы – вот феномен, который соединит и сможет сделать лучше оба мира: и этот, и потусторонний. Мы двое – свет и тень, добро в противовес злу, и пожатие наших рук символично, в нем, как будто соединяются оба мира, реальный и сверхъестественный. Каждый из нас, и я, и Ноэль, всего лишь представитель своей расы. Он – человек, я в его представлении ангел, любые отношения между двумя такими разными существами противоестественны, и, тем не менее, между нами вспыхнула искра взаимопонимания. Я, как всегда, пробрался в церковь через колокольню. Прошел к узкой лестнице, не задев ни одного из колоколов. Их медные подвижные язычки могли поднять ненужный шум и неразбериху, ведь звонить можно только соответственно службам и в случае опасности. Ни единая ступень не скрипнула под моей ногой, когда я спускался вниз. Деревянные половицы были уже совсем старыми, а образа и утварь практически древностью. Я помнил эту церковь еще заброшенной, а земли рядом невозделанными и необжитыми. Тогда вокруг стеной возвышались заросли репейника и полыни, а теперь трескалась выжженная почва, на которой мгновенно таял даже снежный покров. В этой церкви я был когда-то давным-давно, когда на свете еще не было Ноэля, а священник, который служил здесь, тогда еще не перебрался в эти края. Где-то здесь и по сей день хранился договор, написанные кровью. Две подписи горели на нем рубиновым пламенем. До сих пор я чувствовал в тяжелом, окутанном фимиамом воздухе запах собственной крови, едкий, как дым, и возбуждающий, словно очень крепкое вино. От этого запаха щекотало ноздри, и спящее чудовище внутри меня тут же начинало волноваться и рваться наружу. Ноэль наводил порядок в ризнице и не слышал, как я пришел. Какими только обязанностями он здесь ни занимался, не только помогал во время богослужений, но также убирал и чистил все, что успевал. На нем лежали все обязанности, начиная от привратника и кончая, наверное, просвирником. Во всяком случае, за запасами вина для причастий все время следил он, ему же были поручены и колокола, и церковные записи, и книги, и утварь, которую часто надо было чистить. То есть, братья Ноэля потрудились на славу, разыскав для него такое глухое местечко, где было очень плохо со средствами и еще хуже с рабочими руками. Богатых или знатных прихожан не было, но зато всегда было полно работы. Ноэль, наверное, трудился так, как не трудятся все служки вместе взятые, и иногда даже находил в этом удовольствие, ведь работа помогала ему отвлечься от дурных мыслей и сожалений. По крайней мере, он радовался тому, что хоть в этой глуши от него есть какая-то польза, и лишь иногда вздыхал о Рошене, и о прежней блестящей жизни. За те полгода, что Ноэль провел вдали, Рошен неузнаваемо переменился. Августин стал еще более могущественным и требовательным, чем до этого. Его власть росла и крепла, помогая творить тот произвол, на который он бы никогда не решился год назад, когда еще не занял достаточно твердых позиций. С ожесточением правителя менялся к худшему и сам город. Вернись сейчас Ноэль в родной дом, и он бы почувствовал себя там чужим. В церкви царила благодатная, чуть таинственная тишина, только за цветными витражами окон слышался приглушенный шум. Нестройный хор голосов выдавал волнение, но сквозь стены оно просочиться не могло. Люди боялись повышать голос в таком месте, да и услышанными кем-то посторонним быть не хотели. Ноэль бы никогда не догадался, что люди, за которыми он недавно затворил двери, теперь все еще стоят у портала и обсуждают какого-то приезжего. Я оглядел начищенные до блеска подсвечники, дароносицы, мощаницы. Всюду чувствовалась легкая рука Ноэля, но не видно было его самого. Он вечно возился с книгами, свечами, какими-то стопками бумаг и замечал меня только какое-то время спустя после прихода. Хорошо то, что он один, не зависимо от обстоятельств, всегда радостно приветствовал мой приход и никогда не упрекал за долгое отсутствие. Я окинул храм взглядом, пытаясь вычислить хоть кого-то из существ, подобных мне, хоть летучую мышь на перекладине, но никого не заметил. А ведь я отчетливо ощущал, что не один. Кто-то стоял рядом, но не Ноэль. Кто-то, кроме него. – Что празднуют на улице? – спросил я у появившегося Ноэля. Он не понял, и я пояснил. – Толпа под окнами очень оживлена. – Сегодня ты какой-то другой… – Ноэль изумленно смотрел на идеально скроенный камзол, который по непонятной причине остался без нескольких пуговиц и неброский темно-синий плащ, прикрывающий спину, плечи и крылья. Золотистые символы, вытканные по его краям, выглядели не как колдовство, а всего лишь, как орнамент, надо было быть очень проницательным, чтобы принять их за зловещий знак. – Сегодня я буду вельможей в числе твоих прихожан, – я высыпал несколько золотых монет в руку Ноэля, побоявшись, что если брошу их в церковный ящик, то он сломается, не приняв то, что проклято. – Нужно же и мне когда-нибудь показать образцовое поведение… – Тем, кто следует за тобой, – закончил за меня Ноэль. – Да. А ты откуда знаешь, – я ему об этом не говорил, ни о своей свите, ни о своих мелких, но злокозненных врагах. – Я слышал смех, – объяснил Ноэль, так просто, будто это было естественным моментально связать со мной те звуки, которые исходят из ниоткуда. Мы вышли из церкви, встали чуть поодаль от кучки прихожан, никто из них и заподозрить не мог, что вельможа, который стоит, как старый друг, рядом с будущим священником, на самом деле демон. Ноэль указал мне на какого-то человека, прислонившего к стволу рябины и быстро делающего пометки в блокноте. Он был одет в простую одежду, без украшений, короткий и, несмотря на холодную погоду, не слишком теплый черный плащ, и в то же время в нем чувствовалось нечто аристократичное. Тонкие пальцы, сжимавшие перо, явно, никогда не смогли бы приспособиться к тяжелому труду. Манеры были не то, чтобы раскованными, но в каждом жесте проглядывало нечто повелительное. Было видно, что молодой человек хоть и старается вести себя вежливо, но всюду ощущает себя единоличным хозяином. Он был аристократом до мозга костей, и, глядя на него, я почему-то вспомнил свою первую встречу с Винсентом. Тогда он смотрел на меня через толпу, и его глаза сверкали, как драгоценные камни, мудрый, бесстрашный и чуть нагловатый взгляд. Винсент был скромно облачен во все черное, но вел себя, как настоящий принц. Вдруг незнакомец оторвался от своих записей, рука с пером застыла в воздухе, будто ее остановило сильное ощущение опасности, дыхание смерти в темень или близость огня. Он ведь мог и почувствовать, что рядом дракон. Или просто интуитивно сообразить, что в нескольких ярдах от него стоит убийца. Из-под простой фетровой шляпы на меня посмотрели темные, бездонные глаза. Как это ни удивительно, глазам простого смертного удалось не только отыскать меня в толпе, но и на миг заглянуть мне в душу. Еще до того, как Ноэль сказал мне, я знал, кто передо мной. – Это Габриэль де Вильер, родственник тех самых де Вильеров, о которых идет дурная молва, ты, наверняка, знаешь о таких вещах лучше меня, – приглушенный шепот Ноэля был слышим мне одному. Если только Габриэль не умел читать по губам, то ему было непонятно, о чем мы говорили. – Знаю, он приехал сюда, чтобы расследовать исчезновение брата и сестры, его кузена и кузины, а еще убийство какой-то девушки… – шепнул я и почуял недоброе. – Да, Бланки Розье, – подтвердил Ноэль. – Она приехала сюда из Рошена, как заговоренная бродила вокруг поместья де Вильеров, но ни разу не решилась поговорить с привратником и попроситься внутрь, да, это было и бесполезно, старый граф никого не желал к себе подпускать на пушечный выстрел. А потом нашли ее тело с разорванным горлом. Его видели, но потом, когда позвали гробовщиков, оно исчезло. Просто исчезло, и все… – с придыханием рассказывал Ноэль, для него вся эта история была невероятной и пугающей. – Она говорила с тобой? Эта самая Бланка? – неосмотрительно задал я провокационный вопрос. – Да, но об этом я должен молчать, – проговорил Ноэль, явно ощутив неловкость. – Молчи и дальше, – милостиво согласился я. – Это твой долг. – Ты не обиделся? – Ноэль казался немного расстроенным. – Нет, как я могу на кого-то обижаться после того, что натворил сам? – конечно, я помнил эту девушку, Бланку. Еще одна проклятая из небезызвестной семьи Розье, их склеп и их сила поколениями наводили ужас на город. Когда, я встретил ее, то удержаться не смог. Кровь на снегу, на ее горле, на моих когтях, тотчас снова принявших вид человеческих пальцев, это, пожалуй, все, что я мог припомнить. Мало ли было таких случайных жертв, как она. Я не мог и не хотел запоминать каждую. А как исчез труп? Это уже была та история, о которой лучше умолчать, учитывая то, что во всех этих происшествиях замешан не я один. – Габриэль твой друг? – тихо спросил я у Ноэля. – Единственный, кто от меня не отвернулся после всех моих неудач, – печально вздохнул тот в ответ. – Представишь нас друг другу? – спросил я, но в этом не было надобности. Габриэль уже двигался к нам, и, наверное, впервые его походка была медлительной и неуверенной. Неуверенность в поведении, робость в пожатие руки, страх перед знакомством с новой личностью и в то же время неодолимое притяжение. Для Габриэля все эти ощущения были в новинку, но он, явно, почувствовал, что рядом с ним затаился зверь. Он не был колдуном, как и все де Вильеры, но чутьем обладал безошибочным. Скорее всего, и ему по наследству передались какие-нибудь особенные таланты, о которых он сам и не подозревал и уж тем более не пытался развить, поскольку в колдовство не верил. Казни в Рошене проходили на его глазах и в то же время мимо него. Казнят виновных, так считал Габриэль, если эти люди и не колдуны, значит, еретики или преступники. События истории развивались рядом с ним, но он не замечал, что уже в них участвует. Надо же было оказаться родственником тех самых де Вильеров и выбрать себе участь совсем не завидную, но вроде бы напрямую связанную с их пристрастиями, хотя на самом деле и являющую полную противоположность им всем. Габриэль тоже был охотником и убийцей, но кровожадность, проснувшуюся в нем, пытался прикрыть видимостью благородства. Он ведь на службе у закона, он охотиться за теми, чьи головы полны злых умыслов. Отдавал ли он сам себе отчет в том, что ему все равно за кем охотится, за убийцами или за невинными. Просто он де Вильер, и дурная наследственность велит ему мучить и убивать, кого бы то ни стало. Знал ли он об этом или, действительно, верил в то, что совершает подвиги, а не гонится за запахом крови. – Я очень рад, – только и смог пробормотать он при рукопожатии. И я рад, что наши пути перекрестились, инквизитор, чуть было не сказал я, но вовремя опомнился, никто здесь не знает, что Габриэль помощник инквизиции, что он тоже по-своему палач, и если я проговорюсь, то тут же выдам себя. Я пожал его ладонь слегка, но под легким давлением моих пальцев чуть не хрустнула непрочная человеческая кость. Глаза Габриэля чуть расширились, то ли от страха, то ли от удивления. Он и хотел бы вырвать пальцы из железной хватки, но не мог. Я поскорее разжал руку и спрятал в складках плаща, нельзя позволять ему заметить, что я обладаю сверхъестественной силой. Случайно звякнул колокол на башне, будто кто-то, ловкий и озорной, дернул за язычок, а сам рассмеялся и спрятался. Я слышал этот тихий ехидный смешок, но людей привлек и насторожил долгий протяжный звук самого большого колокола, который в это время должен был бы молчать. Сейчас в высоте мог бы разлиться многотонный золотистый перезвон, но проказник, кем бы он не был, не решился повторить шутку во второй раз, наверное, обжегся с непривычки, ведь немногим из волшебной расы, кроме меня, удавалось оставаться невредимыми в церкви. Звон прекратился, осталось только эхо, и, тем не менее, Ноэль поспешил извиниться. – Мне нужно пойти посмотреть, в чем дело, – с запинкой проговорил он, бросил быстрый взгляд на меня, словно спрашивая, не мои ли спутники причиной этому. Я, едва заметно, отрицательно покачал головой, сторонний наблюдатель мог подумать, что это всего лишь знак недоумения, и я тоже удивлен тем, что колокол зазвонил в пустой церкви. Медный язычок был слишком тяжелым, чтобы его мог качнуть просто ветер, звонарю требовалась недюжинная физическая сила. Да, и ветра сегодня не было. Ноэль уже скрылся в пустом здании, а Габриэль не в силах долго выдержать моего взгляда тоже посмотрел вверх, на колокольню, и нервно усмехнулся. – Наверное, грим, – пробормотал он. – Вы верите в существование гримов? – я был немного изумлен. Инквизиция, конечно, верит в ведьм или делает вид, что верит, но в существ, которые селятся на церковных кладбищах или воют под окнами больных, предвещая тем скорый конец, она попросту верить была не должна, чтобы не подорвать собственного авторитета. Разве можно искать защиту от нечисти на церковных землях, если такие существа смело разгуливают там и даже обитают? – Не то, чтобы верю, но о них часто говорят, – неуверенно пробормотал Габриэль, он, явно, хотел сказать что-то совсем другое. – Это грима вы пытаетесь высмотреть на колокольне? – с чуть заметной насмешкой осведомился я. – Возможно, – уклончиво ответил он. – Во всяком случае, я пытаюсь понять, кто навел беспорядок. – Естественно, ведь это ваша обязанность – вылавливать и наказывать нарушителей порядка, – чуть высокомерно констатировал я и нахмурился, невежливо было напоминать Габриэлю, что он здесь всего лишь выполняет службу. – О, вы уже знаете, – только и смог протянуть он. – Ноэль сказал, – я пожал плечами так, будто пытался объяснить, что вины Ноэля здесь нет, если бы и не он, то кто-нибудь еще рассказал бы мне о его расследовании. Такие новости облетают окрестности быстро, как лесной пожар. – На колокольне нет никого похожего на черного пса или теленка, – как бы между прочим, заметил я, чтобы перевести разговор на что-то менее обидное, но все равно между нами с Габриэлем даже в разговоре сохранялась дистанция недоверия, и, как будто, поселилась вражда. – Разве грим не может принять другой облик? – не спросил, а скорее попытался настоять Габриэль. – Но сегодня нет похорон, – обычно эти существа смотрели вниз с колокольни только после отпевания. – Значит, скоро будут, – предположил Габриэль и нервно прикусил губу. – Говорят, по виду грима во время похорон можно понять, куда отправится душа человека: в ад или в рай, – процитировал я то, что прочел в одном из своих черных справочников много-много лет назад. – А вы, куда рассчитываете попасть? – вдруг спросил Габриэль, как мне показалось, с вызовом. – О, так далеко я не заглядываю, – не мог же я сказать, что уже попал в нечто промежуточное, а в аду побывал не раз и при всем этом до сих пор сохранил возможность появляться в любое желаемое время среди людей, общаться с ними, притворяться одним из них, втайне оставаясь существом совершенно сверхъестественным. Габриэлю, наверное, очень нравилось ставить собеседника в тупик разными каверзными вопросами. В этом он мог превзойти даже своих сотрудников – инквизиторов. Удивительно, как они еще до сих пор не обвинили в чем-нибудь его самого, чтобы избавиться от лидирующей личности в своем тесном кружке. Должно быть, в выполнении различных обязанностей он оказался настолько незаменим, что на его открытый вызов обществу и нагловатость даже старейшины предпочитали закрывать глаза. – Давайте, пройдемся, – предложил я, мне уже надоело стоять на одном месте, когда тело надолго оставалось без движений, дракон внутри начинал копошиться, если конечности затекали, то огонь еще сильнее бурлил в венах. Габриэль послушно пошел за мной, всего раз обернувшись через плечо на церковь. – Колокола! – с какой-то странной интонацией, будто боящийся всего, затравленный зверек повторил он. – Не люблю колокольный звон. Опасно было проговариваться об этом в присутствии его знакомых- инквизиторов или, вообще, церковников, а также суеверных, но Габриэль был так взволновал ощущением того, что убийца близко и прячется где-то в толпе, что сам ненадолго потерял бдительность. Колокольный звон не любят все проклятые, подумал я про себя. И у меня тоже были моменты, когда кровь сочилась из ушей при одном далеком эхе колоколов. А Габриэлю сейчас особенно тяжело, потому что Даниэлла, державшая всю темную силу семьи в своих руках, теперь мертва, Батист не приспособлен и не может удержать духов, которые должны были бы ему подчиниться, а вместо этого пользуются его неосведомленностью, и сами верховодят им. Старый граф тоже мертв и поделать ничего не может. Естественно, в такие смутные времена, когда темная мощь всего семейства выпущена на свободу и неконтролируема, Габриэля стократ сильнее мучает его собственный темный талант, затаившийся где-то внутри и пока что дремлющий. Мы отошли, как можно дальше, так, что кучке сплетничающих людей стало нас не видно. Я думал, что теперь-то уж точно Габриэль, забыв об осторожности, накинется на меня с кулаками, но он даже не делал попыток нагрубить или сказать колкость. Наоборот, теперь он терялся в моем присутствии. Какая перемена. – Вы хотели вызвать кого-то на дуэль, например меня? – я сам полез на рожон и не жалел об этом, если сейчас вдали от свидетелей я убью Габриэля и оставлю где-нибудь в зарослях или в овраге его окровавленный труп, то у местных жителей будет только больше тем для пересудов. – С чего вы взяли? – удивился он. – Просто, вы смотрели в мою сторону так, будто собираетесь убить. Не помню, чтобы я был знаком с вами раньше, а уж тем более дал повод для драки, но раз уж мы с вами столкнулись только что и сразу прониклись желанием причинить друг другу вред, то повод для дуэли придется изобретательно найти. Так делают сейчас все смутьяны в Рошене. – А в Виньене? Я давно там не был. – Там другие законы, – я предпочел умолчать о том, что Виньена теперь принадлежит мне, и все законы там устанавливаю я. – Я ни в коем случае не хотел причинить вред никому невиновному, – как-то странно произнес Габриэль, особенно выделив последнее слово. Он чуть сдвинул поля шляпы со лба, словно свежий, морозный воздух, дунувший ему в уши и лицо, мог облегчить мысли, избавить мозг от какой-то тягостной ноши воспоминаний или просто дурных дум. – Иногда я чувствую себя близоруким, – наконец признался Габриэль. – Когда смотрю в толпу и вижу, что где-то там притаился преступник, но отличить его взглядом от прочих людей не могу, разве только чутьем. Со зрением у меня еще в детстве было неважно, наверное, потому что иногда я замечаю то, чего не может заметить никто другой. В инквизиции часто и назидательно повторяют, что участь ведьм – костер, а удел ясновидящих – конечная слепота. – Вы верите в это? – Я… – Габриэль запнулся, слишком поздно осознав, что сболтнул много лишнего, ведь он общался с почти что незнакомцем. Сегодня он впервые меня увидел и ничего обо мне не знал. Моя дружба с Ноэлем не рекомендация, ведь тот привык утешать всех страждущих подряд и по-доброму общаться со всеми, кто только не переступит порог церкви. Невозможно было предугадать, как я поступлю, выслушав такое откровение, не отправлю ли тайный донос? – Я только хотел сказать, что смотрел так пристально не на вас и не на Ноэля, а на того, третьего, который стоял за вами. Его я различал отчетливо, а вас смутно, – он поднес руку ко лбу, будто от этого его мысли могли стать яснее, блеснули разводы чернил на чуть вымазанных пальцах и кольцо с фамильной печаткой де Вильеров. – Все это правда, – поклялся Габриэль. – Я видел рядом с вами кого-то другого, и он очень мне не понравился. Кажется, он стоял прямо у вас за плечами и напоминал тень. – А какая эта тень была по форме? – уж не с крыльями ли, подумал я, тогда это точно не галлюцинация, а правда. – Не знаю, я же сказал, что плохо вижу, – с чувством выпалил собеседник, его самого, явно, раздражало то, что он не обладает зоркостью дракона, возможно потому, что еще более развитое зрение заложено не в его зрачках, а глубже, в душе. То могло быть только тайное зрение, способность видеть то, что другие не видят. Таких, как Габриэль, множество, и редко кто из них догадывается о том, что способен видеть другой параллельный мир, о котором люди не знают, а также выходцев из него. – Может быть, это была тень колокольни или портала? – я попытался навести Габриэля на ложный след, но это не удалось. Собеседник не засомневался даже на миг. – Нет, то было живое существо, – упрямо возразил он. – Я знаю, я чувствую обычно такие вещи. Габриэль все больше напоминал мне Винсента, такой же нервный и вспыльчивый, до полного сходства ему не хватало одной лишь хитрости. Врать и притворяться с такой же изобретательностью, как мой старый друг, он бы, явно, не сумел. И открытым, казалось, навечно юным лицом, он тоже напоминал Винсента, вот только глаза были напряженными, будто все время ищущими кого-то, а не плутоватыми, и цвет другой, темно-синий, как грозовое небо, а Винсент хоть и умел, наверное, с помощью колдовства менять цвет своих глаз, но предпочитал, чтобы они всю жизнь оставались карими. Я уже давно не видел его, но все еще помнил этот теплый ореховый оттенок, иногда, конечно, например, при каждом приступе гнева дужки глаз Винсента переливались всеми радужными тонами, но для меня они всегда были сравнимы только с орешником. Да и сам Винсент, пожалуй, тоже, общение с ним всегда было, как прогулка возле ореховых зарослей, за которыми притаился и наблюдает кто-то, постоянно желающий ближним зла. В отличие от Винсента Габриэль не превозносил свои тайные способности, а, напротив, их стеснялся. Он даже в полной мере не осознавал свою необычность, отказывался причислять себя к проклятым или даже верить в то, что его родня поколениями отдавалась во власть темных сил. Даниэлла на миг добилась триумфа, решила, что сможет командовать злом, которое призвала, а затем последовало болезненное падение. Теперь она пополнила число моих невольников, как, возможно, вскоре их пополнит и Батист, в том случае если продолжит упрямиться и идти по моим следам, как ищейка. – А мне знаком ваш голос, – вдруг произнес Габриэль. Конечно, знаком, усмехнулся я. Как он только раньше не припомнил. Однако все, что он мог вспомнить обо мне, это звук моего голоса, точнее, самые низкие шепчущие ноты. Ведь это я после того, как убил Даниэллу, прилетел к нему, ворвался прямо в окно здания инквизиции, склонился над изголовьем спящего так, чтобы он ощутил на своей щеке мое огненное, обжигающее дыхание и проснулся. Тогда я требовательно шепнул ему: – В поместье несчастье, отправляйся туда! Он вскрикнул от сильного ожога, вскочил с постели и начал озираться по сторонам лишь тогда, когда меня уже и след простыл. Ему и хотелось бы отправиться в поездку, но старшие по службе его не пустили. Сам Августин прочел ему длинную лекцию о том, что ночью к нему приходил не дьявол, таковой в священное место просто зайти не может, и обжегся Габриэль, скорее всего, от свечи, совсем не важно, что свеча ночью зажжена не была, об этом все как-то забыли. Да и где это видано, чтобы кто-то подбирался по ночам к постели служителя инквизиции и обжигал его своим дыханием? Августин решил, что покрывает своих хозяев, и старался, как мог. Габриэля тогда не выпустили из Рошена, под предлогом того, что если нечистый искушает его даже во снах, то уж вне пределов священного места ему будет точно угрожать настоящая опасность. А теперь, когда слухи о пропавших без вести дошли до Рошена, было уже слишком поздно. Даниэллу из могилы я еще смог поднять, а вот Батиста перевоспитать уже не смогу. Он приехал в поместье очень не вовремя и, как последний простачок, попался в сети зла. Если бы тогда рядом оказался кто-то живой из его родни, то неприятностей можно было бы избежать. Они бы вместе посетовали на судьбу, начали бы рыскать по саду и парку в поисках преступника, в итоге опустошили бы пару бутылок и заснули на какой-нибудь подстилке. Когда ты не один, а в компании сочувствующего человека, то колдовство не может так явно проявить себя. Но компании у Батиста в роковой день не оказалось. Он остался в опустошенном поместье один на один с колдовской книгой, жестоким наследием, доставшимся потомку от порочных предков, и колдовство взяло над ним верх. Духи заговорили с человеком, оставшимся в одиночестве, так сладкоречиво и развязно, как не решились бы обратиться к компании из двух или трех человек. Им удалось соблазнить Батиста и полностью подчинить его себе. Он, наверное, и сам не подозревал, как из хозяина превратился в раба. Те, которые по завещанию должны были бы стать его слугами, теперь смело руководили им. Духи любят напроказить, из желания посмеяться и взять свое после стольких лет службы, они еще подтолкнут Батиста на самую рискованную авантюру. – Мы точно с вами раньше не разговаривали? – выспрашивал между тем Габриэль. – Не припомню, – соврал я и даже не ощутил себя виновным во лжи, лгать в последнее время приходилось слишком часто, так, что это уже, пожалуй, стало входить у меня в привычку, как и у Винсента. Дурной пример почти всегда заразителен. Оставшись без своих порочных, но любимых друзей, я невольно начал им подражать. – Возможно, мы все-таки раньше встречались, например, на карнавале, когда я еще не был… – Габриэль чуть не сказал « на службе инквизиции», но вовремя удержался. – Когда я еще посещал такие развлечения. У вас есть титул… – Я – маркиз, – по привычке ответил я. С тех пор, как я купил одно поместье недалеко от Виньены, то считал, что по праву могу пользоваться титулом бывшего, разорившегося владельца. Конечно, для меня это было весьма ощутимое понижение, но не говорить же Габриэлю, которой и без того необъяснимо ощущал неловкость в моем присутствии, что на самом деле я – коронованная особа. Я вообще не любил ничем хвастаться, или ставить себя выше других, высокомерие прижилось во мне, как норма поведения, но с людьми, заинтересовавшими меня, я всегда старался говорить по-дружески. Габриэля я мог бы сделать своим другом, убедить его перейти на мою сторону, но не хотел. Он слишком сильно напоминал мне о том беглеце, который предал мое доверие. Не то, чтобы Габриэль мог оказаться таким же лживым и подлым. Напротив, ложь давалась ему с трудом, и уже по тону голоса можно было определить, когда он неискренен. Он мог бы отлично послужить мне, естественно, после того, как я бы открыл ему глаза на правду, на потусторонних хозяев Августина, на тайны его семьи, а также многих знакомых. То есть, после того, как он бы понял, что заблуждался относительно честности окружающих и не смог бы больше доверять им или кому бы то ни было, кроме меня. Я бы пригласил его к теням или в Лары, город некогда великий, но теперь уже почти целиком отрезанный от мира, где сверхъестественное сравнялось с реальным. Там люди жили бок о бок с волшебными созданиями, вместе посещали балы, играли в карты, заключали долговые обязательства и надеялись, что господин дракон позволит им и в дальнейшем вести веселую, беззаботную жизнь. Окажись Габриэль там, и он бы понял, что таких, как он, много, и есть те места, где колдовство не считается пороком. Жаль только, что я не хотел оставить нового знакомого рядом с собой. Каждый раз, смотря на него, я вспоминал Винсента, его магию, его лесть, его ложь, его выразительные, в гневе многоцветные глаза, чуть насмешливые, бездонные, лукавые и всегда лживые. – Надеюсь, мы еще увидимся, – Габриэль хотел пожать мне руку, но вспомнил о неприятном ощущении и не стал. – Вы останетесь здесь, где нет даже постоялого двора? – не мог же Августин приучить его с радостью спать на голых камнях и утешать себя только молитвой и надеждой на скорую удачу. – Перед именем одного моего знакомого откроются двери любого дома, – уклончиво ответил Габриэль. – Жаль, конечно, что ближайшая деревня сгорела, рассказывают, в ней были отличные харчевни, и хозяева всегда позволяли задержаться там на ночлег. Кстати, как вы думаете, от чего начался пожар? – От неосторожности крестьян, кто-то опрокинул свечу, не закрыл заслоном разожженную печь или оставил лампаду без присмотра. Всякое могло произойти. – А в то, что несчастье наслал на дома кто-то, обладающий колдовской силой, вы не готовы поверить? – Можно поверить даже в то, что по деревне в ту ночь бродил дьявол и решил устроить там погром. Верьте во что угодно, все, что сгорело, уже не восстановишь. – Ужасно, – Габриэль посмотрел на выжженную почву у себя под ногами, стряхнул золу с ботфорт. – Сложно поверить в то, что дома, так долго стоявшие здесь и не поврежденные за годы никакими случайностями, вдруг в один миг могли вспыхнуть, как вязанка хвороста. Ведь раньше никто не опрокидывал свечей и не давал огню в печи разбушеваться. Неужели всего за одну ночь в деревне могло завестись столько неосторожных людей, или же пришел кто-то, кто с самого начала замышлял недоброе, и пожар это его рук дело. – Если вы не хотите верить в случайность, тогда предполагайте самое худшее. А вдруг ваше предположение окажется правдой. Тогда вы станете величайшем следопытом из всех существующих, ведь никто, кроме вас, не смог определить, в чем суть дела. – А я надеюсь выяснить всю правду, – упрямо заявил Габриэль. – Как и каждый, кто исследует какое-то таинственное явление, – кивнул я и едва смог сдержать смех. Этот глупец и представить себе не мог, что сейчас идет бок о бок с живым воплощением этого самого таинственного явления и даже заподозрить своего спутника ни в чем не может. В какую только сторону направлена его бдительность? Он осознает, что причина всех бед где-то рядом, но даже понять не может насколько близко. Он ищет опасность где-то в нескольких метрах от себя, даже не подозревая, что она шагает в ногу с ним. – Оставшиеся в живых поговаривают о драконе и, наверное, совсем спятили, – Габриэль остановился, будто только сейчас в полной мере осознал, что под его ногами та самая, выжженная адским пламенем земля. Кругом простиралась та самая пустошь, на которой еще недавно полыхало пламя и гибли люди. – Вполне возможно, что они просто околдованы или же пытаются замести следы собственных колдовских опытов, – предположил он про пострадавших. Скорее всего, в его образованную, но не слишком догадливую голову такое предположение вложил Августин. А самому Августину это нашептали те, кто хотел умалить мои заслуги в глазах всей волшебной расы. Мол, дракона уже никто не боится, все смертные считают, что такой грандиозный пожар, который может учинить лишь золотой владыка теперь под силу вызвать любому мелкому практикующемуся магу. Конечно, во власть дракона из смертных мало кто верил и раньше, пока не замечал светящийся золотой силуэт в поднебесье и горячее дыхание, извергнутого сверху, с недосягаемой высоты огня. Но только сейчас кто-то, очень ловкий и заинтересованный в понижении моего, до этого непререкаемого авторитета, начал плести против меня целую паутину интриг. – Я должен пойти в поместье де Вильеров, взломать чугунные ворота и посмотреть, не осталось ли каких-то улик в доме или в саду, – посетовал Габриэль. – Не хотите составить мне компанию. Конечно, в том случае, если вы не из робкого десятка, на что я очень надеюсь. – Каждый хочет оказаться смельчаком, но нельзя равнять смелость с безрассудством. – Что вы имеете в виду? – Габриэль нахмурился. – То, что в этом поместье нет ничего, кроме паутины и тараканов. Вы не услышите там ни песни призрака убитой леди, ни тайного заговора, ничего, кроме мышиной возни. Говорят, это злачное место, и вряд ли в нем вы найдете что-то наводящее на след, разве только свалитесь с полуразрушенной лестницы или столкнетесь с другого рода опасностью. – Например? – Это заброшенное местечко давно уже могли облюбовать контрабандисты или шайка разбойников. Если туда и идти, то с целым полком и при свете дня, а не в одиночку, когда уже начинает смеркаться. – Совет не плох, но я продолжаю рассчитывать на то, что мне улыбнется удача. А если я и замечу бандитов, то попытаюсь стать для них неуловимым. – Прочтете их мысли и будете прятаться в те места, о которых они не подумают? – Откуда вы знаете, что иногда мне удается читать мысли? – насторожился Габриэль. – Ниоткуда. Я просто решил подшутить. Вы воспринимаете все чересчур серьезно. – Да, наверное, – Габриэль потупился. – Забудем о том, что я сказал про чтение мыслей. Я тоже иногда люблю пошутить, но теперь стал в этом крайне неловок, служба заставляет расставаться со старыми привычками. Я уже не в высшем обществе, а в сети различных поисков и преступлений. Шутки со смертью плохи. Он не решился сказать, что Августин учит его спасаться от чтения чужих мыслей, как от греха, потому что это тот дар, который приходит к людям с темной стороны. На самом деле, Августин вовсе так не считал. Он сам был бы не прочь понять, что творится в умах окружающих, не строит ли кто-то планов мести ему, не желает в скором времени отстранить его от власти. И он боялся, что Габриэль один раз сможет заглянуть в его собственные мысли и узнать о его тайных покровителях. – Так не шутите со смертью, и останетесь живы, – посоветовал я Габриэлю. Бедняга даже не осознавал, насколько близко к смерти он сейчас находится. Несколько лицемерных пожеланий удачи могли бы сорваться с моих губ, но не сорвались. Прощание было простым, без рукопожатия, я решил пощадить нервы и кости собеседника. – И все же мне придется обшарить каждый дюйм земли в поместье, – Габриэль улыбнулся так, будто кидал вызов судьбе. –Прощайте, предупредите Ноэля, чтобы он во время своих ночных бдений запирал двери и постарался не попасть в руки того душегуба, который, я уверен, бродит где-то поблизости. И сами будьте поосторожнее! – Вам тоже осторожность не помешает, – я махнул ему на прощание и шутливо произнес, – до свидания, ловец удачи. Какую-то часть пути мне пришлось идти пешком, а не лететь и не исчезать из вида, чтобы полностью не испортить свою репутацию в глазах отважного следователя. Стоило мне только оказаться вне поля его зрения, и я, как обычно, пустился в полет. Ветер прикоснулся к разгоряченной коже, словно способствуя ее превращению в золотые чешуйки. К тому времени, как я добрался до Рошена, я, конечно, снова стал человеком. Звездное небо куполом окружало город, как во время нашего разговора с Анри. Мы заключили своего рода сделку, я помогаю ему исполнить самое сокровенное его пожелание, а он должен забыть обо всех наших распрях. Об этом не стоило даже говорить на словах, смысл моей помощи и так был ясен. Я хотел избавиться от подземных недоброжелателей, но не путем казней, а благодаря простой договоренности. Посмотрев на темное, усыпанное звездами, словно блестками, полотно неба, я решил, все, сегодня последняя ночь, пора идти на набережную и вручить просителю то, о чем он меня так горячо умолял. В поместье, из которого Перси почти что выгнал жильцов, было не то, чтобы спокойно, но и бурных ссор пока не слышалось, так, что я облегченно вздохнул, переступив порог. Чьи-то ловкие худые руки тут же сняли с меня плащ и повесили на вешалку в прихожей. – Сударыня так велела, – пояснил Перси, отряхивая невидимые пылинки со всего плаща, от воротника и до длинных пол. – Принести вина, эля или чего-нибудь покрепче? – медоточивым, явно недавно выбитым из него наставницей тоном осведомился Перси. – Сударыня нашла в погребах вина почти столетней выдержки и решила, что вам они понравятся? И уже ясно было без слов, что эта же самая сударыня велела мне их предложить. – Спасибо, Перси, но сегодня я предпочту побыть немного трезвенником, – я отослал его повелительным взмахом руки, иначе чего доброго, по наущению своей новой госпожи, Перси стал бы так же сладкоречиво, но настойчиво требовать, чтобы я тотчас снял сапоги и отдал ему для чистки. Похоже, мои распущенные нагловатые слуги на этот раз попали в хорошую школу. Кто, кроме новой суровой госпожи, мог за такой короткий срок преподать им урок хороших манер. В доме был наведен такой порядок, какого я не видел уже давно. Все канделябры и бра были начищены так, что сверкали. На портьерах, креслах и коврах совсем не осталось пыли. Множество неизвестно откуда взявшихся изящных вещиц было расставлено на каминных полках и низких столиках. Отполированные настенные зеркала отражали пламя зажженных свеч. Наверное, Перси долго и энергично работал в качестве лакея. Пушистый ковер под ногами заглушал шаги, иначе кто-то тут же кинулся бы мне навстречу. Когда я вошел в так же тщательно убранный музыкальный салон, Орисса стояла у настенного зеркала и примеряла очередную парюру, которую принесла ей Даниэлла. Саму Даниэллу я заметил у окна. Она нервно поглаживала штору и держалась поближе к распахнутым ставням, чтобы можно было тут же улететь, если Орисса снова выпустит коготки. – О, с возвращением! – Орисса заметила мое отражение в зеркале и радостно, как ребенок, улыбнулась. Вот только, несмотря на искреннюю радость, в ее глазах все равно остались лукавые искорки. – Знаю, меня долго не было, – предупредил я все упреки и бросил быстрый взгляд на Даниэллу, которая почему-то сменила свой наполовину истлевший наряд на голубое платье с высокой талией, которое больше бы подошло к первому балу, чем к ночным похождениям по городу. Шею она прикрыла бархаткой, наверное, потому, что Орисса начала дразнить ее из-за шрама. – Что мне сыграть для тебя, – шурша юбками и поправляя сверкающие браслеты на запястьях, Орисса прошла к клавесину. – Какую музыку ты предпочтешь сегодня вечером? – Орисса… – обратился я к ней и тут же умолк, я понятия не имел, как сообщить ей об Анри. – Ты вообще никогда не говорил, какие мелодии тебе нравятся и нравятся ли вообще, – она щебетала без умолку, не давая мне вставить и слово. – Даниэлла говорит, ты предпочел бы слушать панихиду, чем мою музыку, но, по-моему, она слишком преувеличивает. Ведь раньше тебе нравилось, как я играю. Она пробежала пальчиками по клавишам, и приятные, стройные звуки разлились по салону. Ее игра была, явно, благозвучнее, чем похоронный марш, но сейчас ни говорить об этом, ни слушать ее концерты я не собирался. Я должен был рассказать ей об Анри. Крышка клавесина со щелчком захлопнулась по моему повелению, чуть не прищемив ее изящные пальчики. – Орисса, я хочу сказать тебе нечто очень важное! – Важнее, чем моя игра? – она обиженно надула губки. Я подошел к ней, отвел мягкий пшеничного цвета локон с ее плеча и заметил, что сеть язвочек на шее не только не исчезла, но, напротив, даже стала сильнее. Крошечные алые точки четко выделялись на фоне лилейной, бледной кожи. – Ты хочешь всю жизнь музицировать только для меня? – я с легким презрением взглянул на изящный, с полированной крышкой клавесин. – Да, – с детским упрямством заявила она. Я сделал знак Даниэлле уйти. Она тихо обиженно фыркнула, но послушно выскочила за дверь, которая сама по себе отворилась и затворилась за ней. – Есть кто-то, кроме меня, кто очень тебя любит, и ты тоже должна его полюбить, – я решил говорить с Ориссой напрямую, иначе до ее блуждающих мыслей было не достучаться. – Почему? – с безразличием осведомилась она. – Потому, что только благодаря ему, ты снова жива. – Я до сих пор думала, что жива только благодаря тебе, – Орисса гневно царапнула крышку клавесина, нещадно обдирая блестящую полировку. – Скажи, что ты просто пошутил! – потребовала она. – У меня сейчас нет настроения шутить, я сказал тебе правду. – Но ты был первым, кого я увидела, ты был ангелом… – девушка чуть не ударилась в слезы. – А сейчас… сейчас ты говоришь, как… – Как кто? – строго спросил я, у нее не находилось сил или желания договорить. Орисса минуту вглядывалась в мои глаза, а потом выпалила. – Как демон! – Такой я и есть, – равнодушно подтвердил я. – Неправда! Я отошел от нее, но она вскочила с тумбочки и кинулась за мной, потянула за рукав. – Ты не демон, ты лучше всех, кого я знала при жизни и знаю теперь, после воскрешения, – настаивала она. Я воскресил ее не потому, что захотел этого сам, а по заказу другого, но сказать ей об этом было бы слишком жестоким ударом. Всего миг, и в моих руках очутилась ее накидка, подбитая соболем, бесполезно было посылать Даниэллу за теми вещами, до которых я могу дотянуться сам одним мысленным усилиям. Хотя Орисса, наверное, уже приучала ее к роли служанки. Пора кончать со всей этой неразберихой. Это же чистое безумие держать у себя и воспитывать в дальнейшем ту, которая предназначена для другого. Пора отвести ее на набережную, позвать Анри и никогда больше не вспоминать о них обоих. – Пойдем, я познакомлю тебя с ним, – предложил я, протягивая ей накидку. – Он отнесется к тебе с большей галантностью, чем я. Орисса только фыркнула, презрительно и недоверчиво, даже спрятала руки за спиной, будто говоря, что не собирается наряжаться и куда-либо идти. – Пойдем! – повторил я, но идти на набережную уже не было надобности. Анри сам заявился к нам. Стоило задать вопрос, как он прошел в охраняемый моими слугами дом, но, предупредив вопрос, он красноречиво кивнул в сторону раскрытого окна. Распахнутые ставни, как будто впускали ночь в наше имение, а вместе с ночью и всех тех странных, губительных и очаровательных существ, которые бродят в ночи. Таким элегантным Анри еще никогда ко мне не являлся. Его светлые волосы были расчесаны так, что чуть ли не сверкали и мягкими прядками спадали на лоб. Ряд пуговиц на кафтане из алого бархата был начищен до блеска. Короткий плащ удерживали серебристые тесемки, перевязанные свободным узелком. Он облокотился о бюст, стоявший возле книжного шкафа и напоминал не изгнанника, а волшебное, сотканное из лунного сияния существо, озорного эльфа, который вдруг решил превратиться в галантного кавалера. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=55732837&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 40.00 руб.