Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Новейшие приключения Остапа Бендера. Книги 1, 2 Илья Риф Книги о новых приключениях героев романов Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок»; книга посвящается Валентину Катаеву, Илье Ильфу и Валентину Петрову. Много лет я перечитывал любимые книги и решил продолжить их жизнь. Книга 1, "Бриллиантовая шкатулка", впервые опубликована в 2009 году, сейчас я представляю читателям новую ее версию. Книга 2, "Возвращение", публикуется впервые. В работе книга 3,"Все включено!" Не судите меня строго за это, – я очень стараюсь! Если Вам что-то не понравится, я исправлюсь! Всегда Ваш, Илья Риф. Автор фотографии на обложке – Илья Риф. Книга 1. Бриллиантовая шкатулка Глава 1. Баловень судьбы Здесь Гурзуфские пляжи и скалы Навевают Божественный сон, И у моря нам сердце ласкает Этот бархатный южный сезон… Ранним сентябрьским утром к деревянному причалу Гурзуфа причалил белоснежный морской трамвайчик "Южная Пальмира"; штормило; борт корабля высоко подпрыгивал на пенящихся волнах и бился о старые автомобильные покрышки, привязанные к бетонным сваям. Матрос долго не мог перебросить деревянный трап с борта на причал; единственный пассажир, прибывший этим рейсом, самостоятельно перепрыгнул через зияющую между бортом корабля и причалом пропасть и таким образом высадился на Крымский полуостров. Солнце большим огненным шаром выползало из-за серого, в белых барашках моря, освещая лучами черные силуэты кораблей, томящихся на рейдах. Во всем своем великолепии красовалась и нежилась в утренней свежести Медведь-гора. Прибрежные скалы сияли всеми цветами радуги, а прибой разнуздано пел свою извечную песню. Приезжий сладко потянулся, потопал белыми остроносыми туфлями о деревянный настил причала и, обращаясь к подбежавшей рыжей дворняге, продекламировал: – Куплю себе желтую шляпу, Поеду я в город Анапу, И там, на горячем пляжу! Я всю свою жизнь пролежу… Дворняжка понимающе посмотрела в глаза приезжему и встала на задние лапы, выпрашивая подачку. – Нет, это не Анапа! – задорно сказал молодой человек, – ему было лет двадцать семь. – Это гораздо лучше! – и бодро зашагал по скрипучему гурзуфскому причалу; глаза его сияли озорным весельем. – Дача Чехова, – бросив взгляд вправо, прочитал он надпись, сделанную красной краской на белой кирпичной стене. – Однако у классика был отменный вкус! Слева, вдоль берега тянулась вереница пляжей, разделенных сетчатыми заборчиками и сторожевыми будками. – Кафе "Мирабо", – прочитал приезжий извещение, выполненное в стиле восточной вязи на деревянной ограде. – Работаем круглосуточно! – но кафе было закрыто. – Вчерашние сутки уже закончились, новые еще не начались, – весело произнес бывший пассажир морского трамвая и посмотрел время, – золотой Роллекс ярко засверкал в утренних лучах. Белый летний костюм приезжего мягко шелестел под дуновением легкого морского бриза. Смуглое лицо молодого человека, обрамленное черными волнистыми волосами и аккуратными бакенбардами, прямой греческий нос, смешливые зеленые глаза, средний рост и сухощавая спортивная фигура безошибочно выдавали в нем Баловня судьбы. В левой руке приезжий держал тонкий кейс – другого багажа не было. На голове баловня судьбы красовалась фуражка с белым верхом; над синим козырьком сияла золотистая надпись: "Венеция". Еще раз осмотревшись, молодой человек вступил в пальмовую аллею, мощенную старинным булыжником. Курорт просыпался; набережную мели дворники в желтых тужурках; за ними ехали поливочные машины и веселыми водяными струями смывали вечерние грехи курортного городка. Из распахнутых ворот санаториев и пансионатов на набережную выбегали пожилые отдыхающие и смешно подпрыгивая, бежали к морю. – Бегом от инфаркта! – воскликнул веселый приезжий и изобразил бег на месте. Молодежь спала; это легко объяснялось красующейся на кованом заборе санатория "Пушкино" рекламой: «Летняя дискотека «Оторвись!» Работаем с 22 до 4 утра» – Непременно оторвусь! – воскликнул молодой человек и прибавил шагу… Мимо домика Коровина и пансионата "Богема" булыжная аллея поднималась к центру городка. Нелепые строения, примостившиеся на склонах скал и друг на друге, узкие каменные лесенки, ведущие в куцые дворики, кровати и лежаки на открытых террасах, – все было предназначено для приема отдыхающих. Как уютно, тепло и приятно на Юге летом и в бархатный сезон, так само холодно и неуютно в дождливые длинные и неприветливые осенние и зимние вечера. И редкого приезжего, готового тряхнуть кошельком, можно встретить на Юге после сентября. – В мае-сентябре заработать на целый год! – вот девиз обитателей южных приморских курортный городков. – Что день грядущий мне готовит, где я найду себе приют? – запел низким голосом гость Гурзуфа, изучая объявления, в беспорядке расклеенные на заборных столбах и стенах: «Апартаменты в особняке. Возьму девочку. Дом на берегу моря, дорого! Эллинги на пляже», – Нет, это примитивно, низкий класс! – сказал устало молодой человек, и присел на потемневшую от старости каменную скамейку, вросшую в землю под окном дремлющего пансионата «Богема». От скамейки веяло приятной прохладой и дыханием веков. Где ты, человек девятнадцатого века, испортивший когда-то новую скамейку, глубоко вырезав в граните надпись: «Здесь был прапорщик Синцовъ 1899 годъ!» Что случилось с тобой прапорщик Синцов? Покоишься ты на чужбине, на старом русском кладбище, или обрел вечный покой в снежных долинах Карпат в четырнадцатом году, или сложил голову на Дону в Великую Российскую смуту Гражданской войны. Кто знает? Или прожил бывший прапорщик тихую и незаметную жизнь бухгалтера или кассира где-нибудь в Копейске, или Херсоне? Кто знает, кто знает?… Но напрасно грустил наш герой… Прапорщик Синцов, в первый день по прибытию на Германский фронт, получил тяжелую контузию при артиллерийском обстреле позиций, попал в тыловой госпиталь, был списан с военной службы, и никогда, никакими властями в армию больше не призывался. Прожил бывший прапорщик долгую и спокойную жизнь, служа счетоводом на свечном заводике в Самаре, и умер на девяносто восьмом году жизни в окружении многочисленных родственников дома, в теплой кровати. – Но прочь грусть! Жизнь прекрасна и удивительна! – встряхнулся молодой человек, и вдруг услышал протяжный стон, никак не вписывающийся в бодрое настроение солнечного южного утра; стон, сопровождавшийся тяжелыми вздохами, повторился. Приезжий прислушался и определил, что странные звуки раздаются из открытого окна пансионата "Богема", вросшего от старости в землю так, что окна первого этажа находились на высоте не более полуметра от булыжной мостовой, покрывавшей небольшую площадь перед пансионатом. Стон опять повторился; движимый врожденным любопытством, баловень судьбы встал с испорченной прапорщиком Синцовым скамейки, подошел к окну и просунул голову между занавесок. Если бы он знал какие события последуют за этим опрометчивым поступком, он обошел бы "Богему" десятой дорогой. Но было поздно! Всматриваясь в сумерки комнаты, любопытный юноша не успел даже опомниться, как чья-то сильная рука схватила его за шиворот пиджака и, резко дернув, легко перебросила через низкий подоконник в комнату. Глава 2. Зов крови С непокрытой головой, За твоим прощеньем, Я приду к тебе домой, Стану на колени… После неудачной попытки стать миллионером и прожигать жизнь на теплом океанском берегу, Великий комбинатор как-то вдруг охладел к столь милым его сердцу золотым кружочкам, именуемым деньгами. – Может в этом и есть великая сермяжная правда, как говаривал мой незабвенный друг Васисуалий Лоханкин, – решил товарищ Бендер и навсегда забыл неудавшуюся попытку перехода румынской границы. – Вперед, труба зовет! – под этим девизом Остап Бендер исколесил и исходил всю необъятную страну от Карпатских гор до острова Сахалина; участвовал в кругосветном путешествии на парусном научно-исследовательском судне Академии наук, и даже издал научную монографию о жизни морских животных. Ему прочили большое будущее, приглашали в Лондонскую академию естественных наук и даже хотели представить Английской Королеве, но беспокойная натура Остапа быстро охладела к жизни морских глубин, он отклонил все предложения и оставил естественные науки. Была эра освоения воздушного океана; Бендер решил попробовать свои силы в воздухоплавании. Вместе с известным авиаконструктором Лавочкиным Остап Бендер создал ряд непревзойденных летательных аппаратов; поговаривали, что при принятии ответственных решений последнее слово было вовсе не за Лавочкиным. На этих удивительных летательных аппаратах Бендер поднимался в стратосферу, впоследствии чего написал неоценимый трактат по теории путешествий в космическом пространстве. Остапу предлагали пост министра авиационной промышленности республики; американцы приглашали возглавить лабораторию астронавтики, – от всех предложений он отказался; и в составе геологической партии отправился на Дальний Восток. Там он тоже достиг невероятных успехов: открытые Бендером месторождения редких железных руд и ранее неизвестных науке каменных пород, принесли ему заслуженные авторитет и славу в геологических кругах научного мира. Его уже видели своим академиком самые известные академии Европы и обеих Америк, на Родине ему прочили Героя труда и Государственную премию, но он оставил научный мир и удалился в глухую волжскую деревню Васюки. Через два года Васюки преобразились в центр шахматной мысли района, области, а затем и всей республики. В центре нового города Остапова, – так единодушно переименовали деревню Васюки ее благодарные жители, – высился, сияющий стеклом и гранитом, Дворец Шахматной мысли. Мраморные лестницы сбегали к Морскому порту, возле пирсов которого теснились белоснежные круизные лайнеры под флагами всех государств мира. О международных шахматных турнирах в Остапове (бывшие Васюки) и гениальных успехах товарища Бендера в области шахматной мысли, до настоящего времени ходят легенды. И быть Остапу Ибрагимовичу Бендеру новым чемпионом мира по шахматам, но не судилось: он объявил о своем уходе из шахмат и убыл в неизвестном направлении. А случилось вот что: на Остапа вдруг нахлынула ностальгия; и так его потянуло в Старгород, что даже могучая натура Бендера не нашла сил для сопротивления. Дела давно минувших дней не отпускали Великого комбинатора… Ровно в полдень теплого майского дня, со стороны деревни Чмаровка, в Старгород въехал черный, сияющий лаком автомобиль, за рулем которого сидел молодой человек в серебристом костюме и малиновых штиблетах. Носки под штиблетами были! На голове приезжего красовалась фуражка с белым верхом и черным козырьком, – память о былых морских походах, на шею был намотан белый шарф тонкой заграничной работы. Звали приезжего Остап Бендер! Облик автомобилиста выдавал в нем человека успешного; его глаза блестели озорным весельем; приезжий затормозил, взмахнул руками, лицо его затуманилось печалью, и он задумчиво произнес: – Возвращение блудного сына! Мысли Остапа были далеко; он, проехав несколько кварталов по улицам весеннего Старгорода, неожиданно для себя остановился у дома своей бывшей жены мадам Грицацуевой. Он вышел из машины, разминаясь, сделал несколько гимнастических движений, и подошел к знакомому двору – калитка была закрыта. Нет! не вернуть былой любви, Все поросло давно травой, И под ударами судьбы Я забываю образ твой… Ничего не изменилось за долгие годы: тот же двор с клумбами в цветах, старая деревянная скамеечка, и чистенькие, в белых занавесках, окна. Остап открыл калитку, шагнул во двор и осмотрелся, – на крыльце дома сидел мальчик лет шести и темными глазами смотрел на нежданного гостя. И вдруг, неожиданное и новое ощущение охватило все тело Бендера: одновременно во всех жилах и сосудах дернулась в сторону малыша кровь. Это продолжалось долю секунды, но Остап раз и навсегда понял, что он теперь не один – зов крови! Этот зов иногда слышат молодые отцы, впервые взглянув на свое чадо; и тот, кто испытал это чувство, никогда не бросит своего отпрыска, какие бы испытания не преподнесла ему судьба. Жены таких отцов могут спать спокiйно, – никто и никогда не уведет отца их ребенка. Никакие удары судьбы не смогли выдавить из глаз Бендера ни слезы, но сейчас он прослезился – теплая волна захлестнула его широкую душу. – Как зовут тебя, сынок? – наклонился Остап к малышу и погладил его по черноволосой головке. – Ибрагим Остапович Бендер-Грицацуев! – бойко отрапортовал мальчик и протянул блудному отцу маленькую ладошку. – А ты мой папа – товарищ Бендер; я знаю – мама мне говорила. У нас фотка висит в комнате; ты рядом со смешным усатым дедушкой, а мама в белом платье. – Сколько тебе лет, Ибрагим? – Остап бережно пожал ладонь сына. – Скоро шесть будет! – ответил мальчик. – Мама обещала на День Рожденья велосипед подарить! Остап подхватил малыша и посадил себе на плечи. Ибрагим завизжал от удовольствия и, схватив Остапа за уши, закричал: – Мама, выходи, папа приехал! Двери веранды отворились, на крыльцо вышла мадам Грицацуева. Щурясь в солнечных лучах, она пыталась разглядеть незнакомца, на плечах которого гордо восседал ее сын Ибрагим. – Что Вам нужно, гражданин? – спросила Грицацуева. Остап поднял голову, взгляды их встретились. – Товарищ Бендер! – воскликнула брошенная жена, ноги ее подкосились и она, лишившись чувств, грохнулась на пол крыльца. Ибрагим заплакал; Остап, ссадив его с плеч, засуетился вокруг лежавшей на полу женщины, не зная как ей помочь. В суете Бендер не заметил, как калитка отворилась и во двор вошла гадалка Елена Станиславовна Боур, активный член зловещего Союза Меча и Орала, бывшая возлюбленная бывшего предводителя дворянства Воробьянинова Ипполита Матвеевича. – Товарищ Бендер! – воскликнула гадалка. – Вы опять приехали из Парижа? – Сделайте что-нибудь, уважаемая Елена Станиславовна! – Остап приподнял голову мадам Грицацуевой. – Гера! – приказала мальчику гадалка, – Воды! – Ибрагим бросился в дом и через минуту вернулся с большой кружкой. Боуэр щедро плеснула водой в лицо Грицацуевой, пошлепала ладонью по щекам и, укоризненно качая головой, спросила: – Что вы с ней сделали!? Но тут мадам пошевелила руками, открыла глаза и прошептала: – Товарищ Бендер! Вы вернулись? – Да, курочка моя, твой суслик вернулся с совещания Малого Совнаркома, – засуетился Остап, помогая жене встать. – Вот! – протянул он руку в сторону лимузина – поменял на стул! – Мадам Грицацуева заворожено смотрела на товарища Бендера и в ее груди закипали былые чувства. – Товарищ Бендер! – Грицацуева взяла мальчика за руку. – Это ваш сын Ибрагим… Остап поднял сына на руки и, глядя ему в лицо, сказал: – Теперь мы никогда не расстанемся, – Ибрагиму нужен отец и хорошее воспитание! Наблюдавшая за семейной идиллией гадалка, взволнованно взмахивала руками и приговаривала: – Какое счастье! Какое счастье! Как жаль, что Ипполит Матвеевич не может этого видеть! Глава 3. Предводитель-маньяк Возвращаться в прошлое Очень тяжело, Старые тропинки Снегом замело, Замело, завеяло, Выбелило все Время ненасытное, Жизни колесо… После трагической Московской ночи преступлений и разочарований, Воробьянинов помутился рассудком. Он бродил возле своего сокровища, превратившегося в сияющий огнями Дом Культуры железнодорожников, прижимался колючими щеками к мрамору высоких колонн и поливал холодными старческими слезами гранитные лестницы. Ночами ему виделось усатое лицо покойной тещи, которая скалила желтые гнилые зубы, показывала Ипполиту Матвеевичу кукиш и медленно покрывалась бурлящей кровью, вытекающей из разрезанного горла товарища Бендера. Ипполит Матвеевич исхудал, лицо его покрылось грязной седой щетиной, костюм и пальто превратились в лохмотья, искомканная шляпа нависала над разбитым пенсне. Ночевал Воробьянинов в вокзальном парке на деревянной скамейке; сильно мерз осенними холодными ночами, простужено кашлял, голодал. Держало его на этом свете только одно – непреодолимая ненависть к стульям; бывший предводитель дворянства стал маньяком. Пользуясь большим опытом в части охоты за стульями, Киса глухими осенними ночами взламывал окна погруженных во тьму вокзальных помещений и крушил все попадавшиеся ему стулья и табуретки; крушил жестоко, отчаянно, мстя за свои несбывшиеся надежды; за этим занятием его и задержал нарядом милиции. После медицинского освидетельствования, – по невероятному стечению обстоятельств! – Воробьянинов был направлен на излечение в психиатрическую лечебницу города Старгорода. Переодетый в полосатую пижаму и тряпочные тапочки, в сопровождении дюжего санитара, Ипполит Матвеевич понуро шел по темному больничному коридору в палату. Вдоль стен коридора стояли старые, привинченные к полу табуретки; предводитель каманчей злобно посматривал на них и рычал себе под нос: – Я вам задам, вам задам… Санитар отворил дверь и Воробьянинов вошел в свою новую обитель. После темного больничного коридора Ипполит Матвеевич почти ослеп от ярких солнечных лучей, щедро заливающих палату через большие зарешеченные окна. Присмотревшись, он увидел, что в палате стоят четыре железные солдатские кровати, на двух из которых лежат пожилые мужчины в полосатых пижамах. Из мебели, кроме кроватей, в палате было еще четыре деревянных тумбочки и четыре табуретки, при виде которых Кису, давно не удовлетворявшего свою страсть, охватила знакомая только маньякам непреодолимая дрожь, но оглянувшись на санитара, предводитель опустил голову и направился к свободной кровати. Вдруг он почувствовал, что чья-то рука нежно обняла его за талию; Воробьянинов вздрогнул, остановился и, предчувствуя что-то ужасное, оглянулся, – на него смотрела, сверкая маленькими хитрыми глазками, обросшая клочьями бороды, голова беглого священника храма Петра и Павла, нарушителя тайны исповеди святого отца Федора Вострикова. Где спрятал сокровища убиенной тобой тещи? – произнесла голова и противно захихикала. На Ипполита Матвеевича нахлынула странная слабость, голова его закружилась и с ним случился обморок. Глава 4. Узник любви Здесь под солнцем, Горячим и томным Настигают нас стрелы любви, И волнуются теплые волны, И на рейде грустят корабли… Молодой человек, таким странным образом попавший в пансионат "Богема", от неожиданности потерял дар речи и долго не мог сориентироваться в обстановке. Но когда он пришел в себя, то увидел, что находится в просторной затемненной комнате на огромной кровати, и кто-то крепко прижимает его к себе. «Ты мне снился, и ты пришел!» – услышал он страстный женский голос. «Ну! иди же ко мне, возьми меня!» – объятия усилиливались; наш герой начал задыхаться. – Отпустите же меня, мадам! – прохрипел он. – В мои планы на сегодня не входило расставаться с жизнью. Она дорога мне как память! Пленник попытался высвободиться, но тщетно, – объятия усилились и мягкие губы впились в его рот. Узник пансионата "Богема" начал синеть и понял, что надо срочно действовать, иначе – конец. Он рванул свою голову в сторону, а затем сильно укусил настойчивую «мадам» за нос. – Ой! – раздался возглас и железные объятия разомкнулись. Пленник жадно, всей грудью вдохнул живительный воздух, – жизнь возвращалась к нему! Глаза его начали привыкать к комнатным сумеркам. Прямо перед собой оживший молодец увидел лежащую на кровати пышную блондинку. Незнакомка была молода и, что называется, кровь с молоком: длинные белые волосы в беспорядке разметались по подушкам, пышные бюст возвышался, как Забайкальские сопки. Блондинка открыла большие оливковые глаза и, увидев в своей постели незнакомого мужчину, с удивлением спросила: – Так это был не сон? – и снова потянулась к незнакомцу, который счел необходимым быстро вскочить и, в целях безопасности, ретироваться в угол. – Мадмуазель, вы чуть не задушили меня! – возмутился недавний пленник. – Я противник всякого насилия! К чему такие крайности!? Но утренняя дива сладко застонала и протянула пышные руки к молодому человеку. – А почему бы и нет? Мимолетное курортное приключение! – в сильном теле молодца забурлила кровь; он приосанился и высокопарно произнес: – Разрешите представиться, Остап Бендер-Задунайский, – философ, путешественник, психолог и целитель. Незнакомка неожиданно резво вскочила с кровати и, поклонившись, тонким голоском пропищала: – Меня зовут Устинья; тоже путешественница! – и протянула руки к молодому человеку, – Иди ко мне! Пышная девица была так соблазнительна, что Остап, чуть было, не устоял: он уже начал раздеваться, но сработала непреклонная внутренняя аксиома: «Никогда не вступать в случайные связи». Философ и целитель протянул руки к лицу новой знакомой и, пронзительно смотря ей в глаза, начал повторять: – Это сон… Сон, сон, сон… Вы спите, спите, спите… Сон… Глаза Устиньи закрылись, блаженная улыбка осветила ее лицо… Остап взял девицу за руки, подвел к кровати, и осторожным толчком опустил ее на мягкую перину; она свернулась калачиком и счастливо засопела… – Прощай любимая Мы встретимся не скоро. Меня зовут дороги И дела! – – продекламировал Бендер-Задунайский, поправил одежду, причесался, взял в руки кейс, перешагнул через подоконник любвиобильной комнаты, и очутился на улице… Миновав площадь, он вступил в узкую улочку, мощенную старинным булыжником. На угловом, покосившемся от времени каменном домике, висела дощечка с надписью: «к даче Чехова» – Здесь жили Пушкин, герцог Ришелье, Чехов, Коровин и, наконец, будет жить Остап Ибрагимович Бендер-Задунайский, – весело сказал Остап, и добавил: – Необходимо срочно снять комнату! – он поднял глаза вверх – на дырявом каменном заборе, на одном гвозде висел кусок фанеры, на котором серой тусклой краской было написано: «Здаеца жилле» – Конгениально! – воскликнул молодой человек. – Это как раз то, что мне нужно! – и решительно открыл калитку… Глава 5. Новый шанс Когда Воробьянинов пришел в себя, перед собой он увидел большую и грязную бороду, за которой, присмотревшись, распознал старого знакомца и конкурента по бриллиантовой гонке, святого отца Федора Вострикова, склонившегося ним. Что вы так расстроились, любезнейший Ипполит Матвеевич? – батюшка поправил бывшему предводителю пенсне и заботливо накрыл одеялом. Ипполит Матвеевич с опаской посмотрел на отца Федора, закрыл глаза и забылся. Востриков, резво прыгая по палате на одной ножке, радостно потирал руки – ему, уже смирившеся с потерей бриллиантового клада Воробьяниновской тещи, судьба давала еще один шанс. – Надо войти в доверие к Воробьянинову, и завладеть заветными сокровищами, – решил беглый батюшка и поцеловал медный нательный крест. События, которые произошли после его последней встречи с Воробьяниновым, Федор Востриков помнил смутно. А произошло вот что: пожарная команда, снявшая святого отца с недоступной отвесной скалы, на которую Востриков вознесся, гонимый животным страхом перед товарищем Бендером, доставила его в психиатрическую лечебницу города Владикавказа. Здесь обезумевшему святому отцу была оказана первая медицинская помощь; вскоре, после комиссионного освидетельствования, его перевезли в психиатрическую больницу города Старгорода, где он проживал безвыездно уже седьмой год, слывя пациентом тихим и услужливым. А диагноз ему был поставлен необыкновенный: Стуломания! Поскольку при виде стульев Востриков становился буйным, терзал и потрошил их с такой неистовой жестокостью, что дивились даже видавшие виды санитары, поначалу святого отца привязывали к кровати ремнями; затем отвязывали – неистовый пациент снова принимался терзать ненавистную мебель. Постепенно Востриков уничтожил все имеющиеся в наличии стулья, что вынудило больничную администрацию перейти на увесистые деревянные табуретки, которые на всякий случай наглухо привинчивали к полу. Не имея внешнего раздражителя, некогда буйный пациент превратился в тихого и безобидного старика, скачущего весь день на одной ножке и что-то бормочущего себе под нос. Однажды выздоравливающего больного комиссионно признали не опасным для общества, практически здоровым, готовили к выписке, но он не выдержал последнего испытания: когда его вызвали к главному врачу для утверждения вердикта медицинской комиссии, Востриков при виде стула, на котором сидел врач, с криком: «Я тебе покажу!», сбросив почтенного эскулапа на пол, стал рвать стул руками и зубами. На святого отца надели смирительную рубашку и отвели назад в больничную палату. Потирая ушибленное место, почтенный доктор психиатрии вынес окончательное решение: «Стуломания прогрессирующая; подлежит изоляции» Матушка, переехавшая в Старгород, чтобы быть поближе к беглому мужу, раз в неделю навещала Отца Федора и все повторяла: «Говорила я тебе, не ходи к обновленцам!» – На что Востриков сверкал маленькими хитрыми глазками и за обе щеки уплетал пироги с яблоками. Совершенно неожиданно, Воробьянинов и святой отец Федор, бывшие непримиримые враги-конкуренты, стали закадычными друзями – их объединила жгучая ненависть к стульям и новый шанс разбогатеть, каким они оба считали неожиданную встречу в Старгородской психиатрической лечебнице. – А что если Бендер все-таки нашел бриллианты и спрятал их? – размышлял предводитель дворянства. – Или отец Федор раньше его настиг заветный стул с сокровищами и скрывает это? – мучился сомнениями Ипполит Матвеевич. Востриков воспрял духом после появления в лечебнице Воробьянинова и опять заболел бриллиантовой горячкой. Он всячески угождал бывшему регистратору ЗАГСа, угощал его матушкиными пирожками, заботливо оберегал от сквозняков и волнений. – Да! наверняка Воробьянинов знает, где сокровища; нужно заставить старого дурака выдать ему, Федору Вострикову, эту заветную тайну, – рассуждал святой отец. Глава 6. Серебряный король Итак, Остап Бендер-Грицацуев ранним теплым сентябрьским утром открыл калитку чужого гурзуфского дома и вошел в маленький, мощенный старым булыжником двор; собственно, двора-то и не было: ступив один шаг, пришелец остановился у деревянной, крашенной зеленой краской лестницы, которая вела на террасу мансардного этажа. Собственно, и мансардой это строение можно было назвать с большой натяжкой: скорее, на каменных стенах первого этажа дома каким-то непонятным образом примостился и держался деревянный сарай. – Одним словом, жилле! – константировал Остап. – И кто-же хозяин этого уникального сооружения? – он постучал согнутым пальцем по стеклу перекошенного окна. Занавеска отодвинулась и кто-то посмотрел на утреннего гостя. – И чего вы хотели? – послышалось из-за стекла. Голос был женский. – Вы, судя по рекламе, сдаете "жилле", – ответил Бендер. – А я как-раз желаю его снять! – Подождите! – последовал ответ и дверь отворилась. – Входите! Остап, наклонясь, чтобы не удариться головой о низкую дверную коробку, вошел во внутрь помещения. – Входите, не стесняйтесь! – пригласила Остапа невысокая темноволосая женщина, одетая в легкий домашний халатик. На вид хозяйке «жилля» было лет двадцать пять, не более. Смуглое лицо, прямой нос с едва заметной горбинкой, черные волнистые волосы и большие темные пронзительные глаза безошибочно выдавали в ней гречанку. – Присаживаетесь! что вы стоите, как маяк в Черном море? – гречанка придвинула табуретку к маленькому круглому столику. Остап огляделся – все помещение состояло из одной большой комнаты и начиналось прямо от входа с улицы. – Квадратов этак тридцать пять-сорок, – константировал гость. Вдоль стен комнаты стояли аккуратно застеленные железные солдатские кровати с никелированными набалдашниками на спинках, у каждой кровати находилось по деревянной тумбочке и табуретке. Табуретки были добротные, казарменные, с изогнутой прорезью в верхней панели для удобства переноса. Такие табуретки были на вооружении доблестной Красной армии еще со времен гражданской войны, служили многочисленным поколениям солдатских задниц, два раза в год, к весенней и осенней проверне, их красили в темно-красный революционный цвет, а старшина роты малевал инвентарный номер на внутренней стороне покрышки. Военные табуретки были добротные, невероятно тяжелые и никогда не списывались, они были вечны! « В армии легче бойца списать, чем табуретку», – говаривал старшина роты Владимир Маврович Джелиев в бытность Остапа Бендера-Задунайского солдатом, и заставлял салаг, не выполнивших нормативов по стрельбе, драять ночами бесконечный казарменный коридор. « Я вас научу Родину любить!» – пританцовывал старшина перед строем и раздавал наряды в неочереди. – Тяжелое наследие советского режима! – скаламбурил Остап, опустился на увесистую табуретку и спросил: – Мадам, а какие будут ваши условия? – А кто вы такой будете? – гречанка вопросительно смотрела на будущего постояльца. – Вы один, или как? – О, мадам! Я забыл представиться: Остап Бендер-Задунайский, одинокий путешественник, мечтатель, психолог и целитель к вашим услугам. – Великолепный молодой человек дерзко улыбнулся и сверкнул черными глазами. – Зося Фемиди, – чуть слышно представилась девушка и покраснела до кончиков ушей. – А девица думает все о том же, – оценил гречанку дамский любимец. – Это хорошо! Но на сегодня амурных приключений достаточно. Пора и за дело браться! Остап вскочил, приложился губами к ручке еще более смутившейся хазяйки, и опять спрсил: – А скажите Ваши условия, очаровательная хозяйка Зося Фемиди. Одинокому энтузиасту и теплотехнику припали к душе ваши хоромы. – Бендер уловил характерный разговорный колорит хозяйки и настроился на ее лад. Зося оправилась от первого смущения и, официально улыбаясь, звонким голосом сказала: – А условия, мой хороший курортник, такие: семдесять долларов в сутки за второй этаж; с завтраком и со всеми удобствами; номер люкс, вход отдельный, – приходи, когда хочешь, приводи, кого хочешь, – гречанка заговорщицки подмигнула будущему постояльцу. – Что Вы говорите, мадам! Я не такой, я смирный! – запротестовал Остап. – Голубь, что ли? – хихикнула Зося. – Перед Вами гетеросексуал самой традиционной ориентации! Но хозяйка довольно улыбалась – она отомстила нахалу за свое недавнее смущение. – Будете смотреть, за что платить собираетесь? – Зося направилась к выходу. На втором этаже Бендер-Задунайский вошел, собственно, в то "жилле", которое он собирался снять. К его удивлению внутри "жилле" было полной противоположностью наружному облику. Вся площадь мансарды была разделена на три помещения: небольшая прихожая со встроенными шкафом и антресолями, санузел с итальянской душевой кабиной и унитазом в виде розовой морской раковины с изображением русалки с сигаретой во рту и, наконец, спальня. Спальня была обустроена с большим вкусом: большую ее часть занимала просторная круглая двух, – нет! по-видимому, трех-спальная кровать, устланная воздушным шелковым одеялом. Многочисленные подушки и подушечки, столь необходимые при любовных утехах, были разбросаны по этому необъятному аэродрому в художественном беспорядке. В потолок и стены были вмонтированы зеркала, которые могли полностью отображать в своем таинственном зазеркалье все постельные баталии. А как известно, отразившись в зеркале и попав в неизведанный зазеркальный мир, наше отображение начинает жить там новой, самостоятельной и загадочной жизнью, приходит по ночам в наши сны, зовет нас к себе… Будьте осторожны с зеркалами, не тревожьте их понапрасну! Ибо кто знает, как они изменят Вашу судьбу? Буфетный стеклянный шкаф, холодильник, настенный телевизор, музыкальный центр и два вместительных кресла дополняли обстановку комнаты. – Великолепно! – Остап повернулся к хозяйке. – Как говориться, заметано… – Ежедневная уборка и смена белья, – сообщила владелица «жилля». – И оплата вперед! Дополнительные услуги за дополнительную оплату, – она внимательно посмотрела на великолепного молодого человека, глаза ее заблестели. Заплатив хозяйке за две недели вперед и проводив ее до двери, Бендер-Задунайский, не раздеваясь, тяжело упал на круглую кровать и моментально уснул мертвецким сном. Мгновенно зафиксированное зеркалами его изображение отправилось в таинственный зазеркальный мир. Там у невиданной серебряной реки к нему подошла обнаженная гречанка Зося Фемиди и, взяв его за руки, ввела в реку, серебряные воды подхватили их и понесли в мир неизведанный, но зовущий и сладостный. Они плыли вдоль серебряных берегов, покрытых невиданными стеклянными деревьями, на ветвях которых пели дивные песни сказочной красоты большие птицы, покрытые изумрудными перьями. Большая теплая волна высоко подняла изумленных пловцов и нежно опустила на песок. Остап огляделся, – перед ним лежал небольшой остров, покрытый сияющим серебристым песком, а в центре этого острова стоял большой утес – АЛМАЗ чистейшей воды. В середине утеса виднелся вход, ведущий во внутрь. Зося взяла Остапа за руку и ввела в большую пещеру, находящуюся внутри алмаза; посреди пещеры на большом серебряном троне сидел старец, белоснежные волосы и борода спускались с его головы, увенчанной серебряной короной, до пола. – Преклони колени, – прошептала Зося. – Перед нами король Зазеркалья! Путники опустились на колени. – Это новенький, Ваше Величество! – сказала Зося. Король протянул левую руку и повелительно произнес: – Остап! В Дозеркалье тебе уготована сладкая и тягостная участь: до конца дней своих ты будешь нести тяжелый крест Дамского Любимца; король положил холодную руку на голову Остапа и в его жилах забурлила и заметалась кровь, наполняя все его евство могучей и неиссякаемой мужской силой. Зося вопросительно смотрела на короля. Король протянул правую руку и положил ее на голову Зоси: – А здесь, в моем королевстве, я дарую вам, Зося и Остап, покой и счастье, нарекаю вас мужем и женой, и дарю этот Замок, – король встал и махнул рукой, – на противоположном берегу вырос сияющий серебром дворец. К острову неслышно подплыла белая гондола с серебристым котом-гондольером и отвезла очарованных путников к их сказочному жилищу. Взявшись за руки, молодожены вошли в свой дворец. Как сложиться их жизнь в Зазеркалье? Кто знает? А может-быть и не было ничего этого? А может было? Кто знает, кто знает?… Уставший после дороги и утренних приключений, Остап проспал целый день. Наступил вечер… С территорий санаториев, пансионатов, летних дискотек, кафе и ресторанов призывно неслась легкая музика, по всему побережью плыл соблазнительный запах жаренных шашлыков и креветок. Этот неотразимый дымок расплывался по узким гурзуфским улочкам, пробирался в открытые окна многочисленных здравниц; граждане, взволнованные пикантными ароматами, забывали свои гастриты и колики, бросали скучные книги и телевизионные передачи, и быстро, до отказа заполняли многочисленные прибрежные кафе и ресторанчики. Учуяв соблазнительный запах, голодный Остап завертелся во сне, желудок его издал призывное урчание, он проснулся, втянул чутким носом манящий шашлычный запах и засуетился, приговаривая: – Срочно принять душ, побриться, переодеться и в шашлычную! Срочно, срочно!!! Остап разделся и шагнул в душевую кабину. Закрыв глаза, он нежился под прохладными живительными струями пресной воды и перед его глазами медленно протекали события минувшего дня. И пребывая в приятных воспоминаниях, постоялец не замечал, что через приоткрытые створки душевой кабины на него завороженно смотрит его квартирная хозяйка гречанка Зося Фемиди. Глаза ее были широко открыты, грудь высоко поднималась и дрожала от страстного возбуждения; она чуть-было не шагнула в душевую кабину к предмету своей неожиданной любви, – Остап был великолепен! Но вдруг что-то заставило Зосю повернуться, – за ее спиной висело большое настенное зеркало, на котором она увидела лицо властелина Зазеркалья – Серебряного Короля; король строго посмотрел на свою крестницу, – этот взгляд остудил ее пыл: она отвела взгляд от красавца-мужчины, печально вздохнула и ушла. А тем временем, в Зазеркалье, Остап и Зося осматривали свое новое жилище. Это был серебряный дворец с просторными залами и террасами, уютными опочивальнями, бассейнами с прозрачной серебристой водой, в которой плавали пучеглазые серебряные рыбы. Повсюду были разбиты большие роскошные клумбы и палисадники, укрытые чудными невиданными цветами. Дворец утопал в листве высоких тенистых деревьев, шелестевших серебряной листвой, среди которой щедро висели большие желтые плоды. Серебристый кот-слуга ловко взобрался на дерево, сорвал два плода и, спустившись вниз, подал их хозяевам. Молодые люди надкусили плоды и живительный, освежающий и необычайно вкусный нектар полился из них, быстро утолил жажду и наполнил силами их уставшие сердца. Долго молодожены, взявшись за руки, в сопровождении молчаливого кота-слуги ходили по своим сказочным владениям и, наконец, очутились в большой круглой опочивальне, пол которой был устлан пушистым покрывалом, ласково серебрившимся в лучах вечернего солнца. Путники опустились на это волшебное ложе, слуга-кот вышел и прикрыл за собой дверь. Безбрежная нежность охватила молодых людей, они обняли друг друга и восторженно предались любовным утехам. Время остановилось над ними, счастье укутало их в свои ласковые одежды и, отдаваясь друг другу, они превратились в одно целое. Все это время кот-слуга стоял у закрытых дверей опочивальни и зорко охранял покой хозяев. Вдруг раздалась тихая мелодия телефонного звонка, кот лапой схватил висящий на шее мобильный телефон и густым басом рявкнул: – Риф слушает, Ваше Величество! – Слушаюсь, Ваше Величество, – выслушав сообщение, поклонился кот трубке. – Сию минуту! Затем он повернулся к двери и тихо мяукнул три раза. Зачарованные молодожены отстранили руки друг от друга, сладко потянулись, облачились в серебряные одежды и, отворив дверь, покинули волшебную опочивальню. Кот Риф поклонился своим повелителям и, подобострастно мяукая, пригласил следовать за собой. Они проследовали к берегу реки, где сели в гондолу с юношей-гондольером, который доставил их к острову Короля Зазеркалья. Король покинул свой бриллиантовый Дворец и задумчиво прохаживался по берегу. Он был бос и его ступни покрылись серебристым песком, широкая длинная борода и густые волосы сияли в вечерних лучах. Король всматривался в противоположный берег, покрытый черным густым лесом. Строгая прямая линия отделяла чистые серебряные воды от зловещего черного берега, который дышал злом и тревогой. В черном лесу за линией реки жили отражения людей, которые отразились в зеркалах в момент совершения страшных злодеяний. Здесь, в черной половине Зазеркалья, нашли приют злодеи и убийцы, отравители и насильники, воры и клятвопреступники. Правил этой половиной Зазеркалья Черный Вор. Из темного непроходимого леса, покрывающего царство Черного Вора, доносились страшные стоны и крики, столбы смрадного дыма поднимались над верхушками высохших деревьев. Отражения людей, которые окончили свой жизненный путь в Дозеркалье и покинули мир живых, продолжают жить в Зазеркалье. Отражения, оставшиеся в серебряной части Зазеркалья, заботятся о своих близких и любимых по другую сторону зеркала. По ночам, когда дома погружались в сон, они выходят из зеркал и охраняют сон и покой своих бывших жилищ. Обитатели-же черной половины рвутся по ночам в Дозеркальный мир, чтобы вершить там свои черные злодеяния. У короля Серебряного Зазеркалья была специальная речная стража, вооруженная арбалетами и большими прожекторами, излучавшими яркий серебряный свет. Злодеи, ночами пробирающиеся в Дозеркалье, попадая в лучи прожекторов, в ужасе прячутся в свой черный лес, – они и в Зазеркалье могут вершить свои темные дела только в кромешной зловещей тьме. Впрочем, и в нашей жизни все преступления и неприглядные дела вершаться под покровом ночи. Порой обитателям Черного Зазеркалья удается прорваться сквозь серебряный кордон и тогда они проникают через зеркала в мир Дозеркалья. И если такое случалось, то зеркало вдруг само-по-себе трескается и люди удивляются: «С чего это вдруг зеркало, веками стоявшее в комнате, вдруг треснуло? И с этого дня в доме селятся горе и раздоры, внезапные смерти, неудачи, измены и болезни; и жизнь владельцев треснувшего зеркала превращалась в кромешный ад. Между царством Черного Вора в Зазеркалье и трещиной в зеркале образовывалась черная нора, которая уже не контролировалась Серебрянной стражей, и каждую ночь злодей пробирался сквозь трещину в несчастный дом и творил свои страшные дела. Так продолжалось до тех пор, пока треснувшее зеркало находилось в доме. Не держите в своих домах треснувших зеркал! Даже самая маленькая трiщинка, или слегка отколовшийся уголок сразу становятся черной норой и может принести в ваш дом горе и страдания. Если все-же в вашей обители треснуло зеркало, немедленно вынесите его из дома, заверните в черное полотно, раздробите его обухом топора в мелкие кусочки; затем отнесите остатки зеркала в лес, вместе с черным полотном закопайте на глубину не менее длины вашей руки, поверхность захоронения сравняйте с лицом земли, три раза перекреститесь, три дня и три ночи не заходите в комнату, где стояло треснувшее зеркало. Будьте осторожны с зеркалами! Остап и Зося подошли к Королю и преклонили колени. Король положил ладони рук на головы своих подданных и тихо сказал: – Остап, назначаю тебя в Серебряную речную Стражу. Король махнул рукой и, как из под земли, появился кот Риф. – Риф! – сказал Король, – проводи Остапа в штаб речной стражи и введи в курс дела. – Слушаюсь, мой король! – Риф подобострастно поклонился и, пятясь задом, взял Остапа лапой за руку и увлек за собой. Король улыбнулся проделкам кота, повернулся к Зосе и ласково сказал: – Спасибо, Зося, за такого доброго молодца! – Король погладил гречанку по черным волосам. – Из него получится хороший страж покоя… Зося поклонилась Королю и, глядя ему в глаза, сказала: – Я люблю Остапа, мой Король, и прошу быть к нему благосклонным. Поклонившись повелителю, Зося вошла в Алмазный дворец и шагнула в большое светлое зеркало, занимавшее всю стену дворцового зала. Через мгновение она была в своем доме на кривой старинной улочке Гурзуфа. Гречанка тщательно вытерла с ног серебряный песок, переоделась в свой домашний халатик и взялась за свою обыденную работу по дому. Глава 7. Прыгайте быстрее, предводитель А тем временем, бывшие непримиримые враги, а ныне соседи по больничной палате, Ипполит Матвеевич Воробьянинов и святой отец Федор Востриков, неожиданно для самих себя стали закадычными приятелями. Они часами сидели рядышком на больничной койке и обсуждали только один вопрос: как отыскать услизнувшие от них бриллиантовые сокровища. – Только подкоп! – волновался бывший предводитель дворянства. – Нужно достать лопату, и дело в шляпе! Только-бы вырваться из проклятого желтого дома, а где искать сукровища, я знаю! После этих слов по его спине прокатывался предательский холодок,– у него не было плана по возврату утерянного богатства. – Да что Вы, дражайший Ипполит Матвеевич, – возражал Востриков. – Подкоп не годится! До забора далеко, да и землю девать некуда. Надо придумать что-то другое… И он, подпирая кулачком зарошую голову, глубоко задумывался… – А Вы знаете! – вдруг оживился отец Федор. – У моей матушки столуется слесарь Виктор Михайлович Полесов, – он сейчас на ремонтном заводе служит. Так вот, матушка мне говорила, что вчера слесарь этот в видел городе напарника Вашего, того молодого бандита, который, по всей вероятности, и украл наши с Вами сокровища. Ипполит Матвеевич побледнел и сдавленным голосом произнес: – Товарища Бендера? Где встретил? Этого не может быть! – и перекрестился. Отец Федор беззаботно продолжал свой рассказ: – В Старгороде встретил, вчера днем; ехал этот Ваш товарищ Бендер на шикарной машине, одетый во все заграничное. На наши денежки шикует! – глаза Вострикова злобно засверкали. Голова у Воробьянинова закружилась и ему сделалось плохо; он лег на кровать, накрылся с головой потертым больничным одеялом и умолк. Перед глазами предводителя каманчей проплывали дела давно минувших дней: как наяву, он увидел лежащего на кровати товарища Бендера с перерезанным горлом, и большую лужу крови на полу. – Несомненно, технический руководитель концессии мертв – слесарь просто ошибся, – роились в голове предводителя противоречивые мысли. – А если, все-таки, Бендер жив, и приехал в Старгород, чтобы расправиться с ним, – бывший регистратор ЗАГСа покрывался холодным потом. – Нет сомнений и в том, что Бендер нашел бриллиантовые сокровища и где-то их спрятал. Но где-же? Только-бы вырваться из лечебницы… – Любезнейший Ипполит Матвеевич, со свиданьицем Вас! Елена Станиславовна ждет Вас в приемном покое, – услышал Воробьянинов противный голос отца Федора. Елена Станиславовна Боур, бывшая уездная красавица и бывшая любовница предводителя дворянства, узнав, что бедный ее друг находится в желтом доме, долго плакала и даже заболела, но потом решила, что Ипполит Матвеевич здесь не случайно, а прибыл из Парижа с секретной миссией и успокоилась. Она, располневшая и неопрятная, глупая и сварливая, осталась верна своим чувствам и своему пылкому любовнику, по-прежднему боготворила его и не замечала, что ее, некогда блистательный кавалер, превратился в жалкого полоумного старика. Гадалка, собрав нехитрую передачу, шла в больницу к Ипполиту Матвеевичу, затаив дыхание и волнуясь, как гимназистка перед первым свиданием. Воробьянинов встал, расчесал редкие волосы и усы, поправил пижаму и отправился в приемный покой. Предводитель дворянства давно уже охладел к своей бывшей пассии и рассматривал ее визиты спокойно и деловито. Он барственно принимал ее приношения и ценил Елену Станиславовну, как единственную ниточку, связывающую его со внешним миром. – Здравствуйте, Ипполит Матвеевич! – робко произнесла бывшая светская львица, поднявшись навстречу своему кумиру. – Здравствуйте, Елена Станиславовна! – поклонился Воробъянинов. – Как Ваше здоровье, Ипполит Матвеевич? – Слава богу! Слава богу, Елена Станиславовна! Что нового в городе? Бывший предводитель дворянства совсем одичал от глупой болтовни Федора Вострикова, и не прочь был услышать какие-либо новости от любившей посплетничать подруги. Гадалка оживилась и затараторила: – Цены, цены на базаре растут! В прошлое воскресенье подсолнечное масло было по три рубля, а сегодня уже по четыре, хлеб в булочной легче стал, но дороже! Куда власти смотрят? Безобразие! Да вы угощайтесь, Ипполит Матвеевич! – опомнилась Елена Станиславовна и развязала узелок. Воробьянинов съел все пирожки с печенкой и картошкой, выпил бутылку топленого молока, закусил свежими грушами и, высокопарно поблагодарив влюбленную в него старуху, собрался уходить. – Постойте, постойте, Ипполит Матвеевич! А Вы знаете, к мадам Грицацуевой муж вернулся, – остановила его гадалка. – Помните, тот офицер, с которым вы приезжали из Парижа в прошлый раз, – товарищ Бендер. У них сынок растет, Ибрагим. Такая встреча была! Я рыдала… Воробьянинов остолбенел и потерял дар речи. Он медленно повернулся к гадалке спиной и, смотря вперед немигающими ледяными глазами, пошел прочь. Елена Станиславовна растерянно смотрела ему в след. А тем временем, слесарь-интеллигент Виктор Михайлович Полесов бегал по городу и, заговорщицки подмигивая, под строжайшим секретом сообщал каждому встречному, что в скором времени грядут большие перемены. – Из Парижа прибыла группа офицеров под командованием адьютанта самого Ипполита Матвеевича Воробьянинова! Союз Меча и Орала! – рычал Полесов. – Советам конец! Не зря Воробьянинов шесть лет в Старгороде: в его руках все нити заговора! – подпрыгивал от возбуждения слесарь. – Вся страна в руках Воробьянинова! Желтый дом только прикрытие… Воробьянинова в диктаторы! – гнусавил Виктор Михайлович. Бывшие члены зловещего Союза Меча и Орала немели от страха; они успели забыть ужасные события шестилетней давности, жизнь их вошла в тихое обывательское русло… – Скоро нам раздадут оружие! – нагнетал обстановку Полесов. – К Старгороду стягиваются подпольные войска! Вы возглавите боевой отряд города, – говорил он Кислярскому, к которому пришел под покровом ночи. Кислярский позеленел. Он, как наяву, представил страшных знакомцев и в его жилах застыла кровь. – Готовьтесь к бою, соратник! – прорычал Полесов в ухо Кислярскому и поцеловал его в лоб. Кислярский сполз по стене на пол, в его брюках стало мокро. По городу ходили самые невероятные слухи. А бывший владелец Одесской бубличной артели "Московские баранки" гражданин Кислярский к утру пришел в себя, собрал чемодан, попрощался с плачущей супругой, взял извозчика до узловой станции и на скором поезде укатил в неизвестном направлении от греха подальше. Ипполит Матвеевич был потрясен, – случилось невероятное: товарищ Бендер жив и, судя по всему, процветает – не иначе, как сокровища достались Бендеру. Бриллианты, которые по праву принадлежат только ему, Воробъянинову Ипполиту Матвеевичу, в руках этого выскочки ! – предводитель выпятил грудь и дико зашевелил усами. – Сколько надежд было связано с сокровищами покойной тещи! Полоумный старик закрыл глаза; в его воспаленном мозгу закружились чудные видения: он плывет на белоснежной яхте, теплые океанские волны качают корабль, с коралловых островов кокосовые пальмы машут ему мохнатыми лапами, а шоколадная мулатка, подобострастно заглядывая ему в глаза, черепаховым гребешком расчесывает его раскошные усы. Затем, мулатка берет Воробьянинова за руку, они прыгают за борт и, подхваченные теплыми волнами, плывут к сказочному берегу. Мулатка бежит вперед, падает на песок и, протягивая руки, зовет: – Иди ко мне, возьми меня! Предводитель, мягко оттолкнувшись от песка, взмывает в воздух и плавно опускается прямо на горячее тело своей прекрасной спутницы. Он кричит от восторга, хватает мулатку обеими руками и осыпает ее горячими поцелуями. – Что с Вами, дражайший Ипполит Матвеевич? – слышит он неприятный голос и приходит в себя. Обеими руками он крепко прижимает к себе святого отца Федора Вострикова и лобзает его грязную бороду. И нет ни красавицы мулатки, ни сказочных океанских островов с кокосовыми пальмами, ни белоснежной яхты. Вокруг только горькая реальность: грязные стены сумасшедшего дома, привинченная к полу солдатская койка, решетки на окнах и соседи идиоты, – бриллиантовый дым рассеялся. Предводитель неожиданно сильно оттолкнул святого отца и, охватив голову руками, заплакал от отчаяния. Слезы несбывшихся надежд катились по покрытым седой щетиной щекам предводителя каманчей и свисали с поникших усов большими грязными каплями. Востриков, который от толчка Ипполита Матвеевича упал на четвереньки, живо вскочил с пола, подтянул штаны и рысцой подбежал к плачущему предводителю. – Ипполит Матвеевич, почтеннейший, успокойтесь! Хотите, я чаю принесу? – суетился святой отец. – Да Вы прилягте, прилягте! Вам отдохнуть надо! – он взял Воробьянинова под руку и проводил до кровати. Ипполит Матвеевич тяжело опустился на свое ложе, пальцем поманил отца Федора к себе и взволнованно зашептал: – Слушайте, святой отец, бриллианты у Бендера! Надо отсюда выбираться… Глаза Вострикова жадно заблестели. – Да! Сокровища принадлежат Вам, Ипполит Матвеевич! – лебезил он, подобострастно заглядывая Воробьянинову в глаза. – Я помогу Вам расправиться с этим бандитом Бендером, и готов работать за сорок процентов! – Нет!– твердо сказал Ипполит Матвеевич. – Хватит вам и пятнадцати процентов. – Согласен, согласен! – зашептал отец Федор. – Ваше имущество! – и поцеловал Воробьянинову руку. – Только-бы найти бриллианты, – решил святой отец. – Ничего ты не получишь, старый болван! – и заботливо потрогал влажной ладошкой лоб предводителя. – Здоровы-ли, любезнейший Ипполит Матвеевич? – Здоров, здоров! – отмахнулся Воробьянинов. – Думать надо, как на свободу выбираться будем. Надо сказать, что при всей показной строгости, из Старгородской психиатрической лечебницы мало-мальски хитрому человеку уйти незамеченным было не трудно. Окна и двери, действительно, были снабжены надежными решетками и запорами, через которые бежать было никак невозможно; парадные ворота были кованные, чугунные и круглосуточно охранялись дежурным санитаром, а высокий трехметровый забор по всему периметру был обнесен тремя рядами колючей проволоки. Ипполит Матвеевич понимал, что уйти через эти преграды невозможно и это приводило его в отчаяние. Федора Вострикова в лечебнице знали все, и ходил он везде беспрепятственно. Он был своим человеком на кухне, где мыл полы и выносил помои на задний двор, – за он это получал от кухарок небольшие добавки к скудному больничному пайку. Отец Федор, обследовав кухню и прилегающий к ней хозяйственный блок, к большому своему удивлению и удовольствию определил, что все охранные строгости как раз здесь и кончаются. Из хозблока на улицу смотрело большое окно, расположенное под самым потолком – решетки на этом окне не было. Дверь, предназначенная для хозяйственных нужд, выходила прямо на улицу и закрывалась на обыкновенный навесной замок, сбить который с завесов можно было одним ударом молотка. Больничный блок от хозяйственного отделялся длинным темным коридором и легкими фанерными дверьми со стеклянными филенками и врезным замком. Удовлетворенный своими исследованиями, Востриков поспешил к Ипполиту Матвеевичу. Воробьянинов, выслушав святого отца, заволновался: – Уходим сегодня-же! Немедленно! – И куда-же мы уйдем в пижамах и тапочках, уважаемый Ипполит Матвеевич? – возразил отец Федор. – На улице холодно, идет дождь, да и в таком виде нам далеко не уйти. Необходимо подготовиться к побегу! – Востриков поправил одеяло на животе предводителя. – Да, да, вы правы, – Ипполит Матвеевич поправил пенсне. – Нужно достать штатское платне. На следующий день, на свидании с Еленой Станиславовной, предводитель дворянства попросил подругу тайно принести ему костюм, пальто, шляпу и ботинки. Гадалка была поражена странным распоряжением своего повелителя, но возражать не посмела, – она была уверена, что Воробьянинов прибыл из Парижа с тайной миссией, и, восхищенно глядя на полоумного старика, прошептала: – Я все сделаю… Матушка, получив от супруга странный приказ, тихо поплакала, но возражать тоже не стала. Заговорщики начали готовиться к побегу… Впереди были свобода, сокровища, Париж! Воробьянинов сильно нервничал и не отходил от своей койки, под матрасом которой спрятал штатское платье и десять рублей денег. Отец-же Федор проявил вдруг самые недюженные способности к заговорщицкой деятельности, и готовился к побегу из желтого дома самым серьезным образом: он украл из больничной кухни столовый нож, насушил два мешочка сухарей, где-то позаимствовал бельевую веревку и молоток. Через неделю все, по мнению заговорщиков, было готово. Перед решающей ночью Востриков тайно пронес на кухню и спрятал за помойным баком узел со штатской одеждой и сухарями. Ипполит Матвеевич страшно трусил: при одном воспоминании о чугунных кулаках товарища Бендера, ноги его противно немели и голова покрывалась холодным потом. За шесть лет заточения в Старгородской психиатрической лечебнице бывший предводитель дворянства привык к бездумному и тихому существованию, и какие-либо перемены страшили его. И только фантастическое воскрешение товарища Бендера из мертвых, осветившее жалкое существование жалкого старика бриллиантовым сиянием и новой надеждой на осуществление самых заветных желаний, придало Воробьянинову решимости и он назначил ночь побега. Отец Федор суетился, бегал по палате и, наклонившись к лежащему на койке бледному Ипполиту Матвеевичу, шептал ему на ухо: – Держитесь, дражайший! Сегодня сокровища будут нашими! У Воробьянинова предательски дергалась щека, у него возникало желание отказаться от побега, тещиных сокровищ и от заманчивой беззаботной жизни в Париже. Он подозрительно поглядывал на Вострикова, и ужасная мысль пронзала его воспаленный мозг: «Если святой отец уйдет один, то присвоит все драгоценности себе» – этого бывший предводитель допустить не мог. К вечеру лечебница угомонилась; дежурная сестра, в сопровождении двух санитаров, обошла всех буйных и сделала им успокоительные уколы, тихие и выздоравливающие получили витамины; в десять часов вечера везде потушили свет. Только дежурный санитар бодрствовал в деревянной будке возле ворот лечебницы, и не спали бывший предводитель Старгородского уездного дворянства Ипполит Матвеевич Воробьянинов и батюшка-расстрига Федор Востриков. Улицы Старгорода опустели, свет в окнах потух, и бывший уездный городок погрузился в сон. – Пора! – отец Федор осторожно стащил одеяло с Воробьяинова. Предводителя била нервная дрож. – А может завтра…? – прошипел он. – Смелее, смелее! – Востриков взял упирающегося подельника за руку. – Пошли! Заговорщики на цыпочках миновали темный больничный коридор и подошли к кухонной двери. Востриков ловко, как заправский взломщик, кухонным ножом вскрыл дверной замок, и злоумышленники вошли в хозяйственный блок лечебницы. Полный месяц через зарешеченные окна ярко освещал кухню, – беглецы без труда нашли припрятанные узлы с одеждой. – Уходим через окно, – сказал отец Федор, подтащил к стене деревянную засаленную скамейку и, взобравшись на нее, выдавил оконное стекло. Выбросив узлы с одеждой на улицу, тщедушный Востриков подтянулся и легко пролез в узкое окно. – Я прыгаю, не мешкайте, – прошептал святой отец и свалился в темноту. Ипполит Матвеевич, задыхаясь и немея от страха, забрался на скамейку и просунул голову в окно – при его значительном росте сделать это было не трудно. Он осмотрелся, – на улице было темно и ничего не видно; он просунул в окно сначала правое плечо, затем левое и попытался выбраться наружу, но с ужасом понял, что застрял в узком окошке. Он попытался вернуться назад в кухню, но и назад пути не было: он наглухо застрял в оконной фрамуге. Снизу раздался еле слышный шепот отца Федора: – Что Вы там застряли? Прыгайте быстрее, предводитель, нас могут застукать! Ипполит Матвеевич с силой оттолкнулся ногами от скамейки, его туловище значительно продвинулось вперед на улицу, но теперь он повис в окне головой вниз на свободу, задняя-же его часть по прежнему находилась в желтом доме. Внизу суетился Востриков, вопрошая: – Ну что там опять у Вас? – Застрял, помогите! – синея, простонал предводитель. – Тише, тише… – отец Федор пошарил руками по земле, нашел длинную хворостину, приподнялся на цыпочки и, прицелившись в тусклом лунном свете на голову Воробьянинова, пощекотал острым концом хворостины в носу предводителя. Ипполит Матвеевич съежился, громко чихнул во всю грудь и вылетил из окна головой вниз. – Бежим, бежим! – Востриков перекинул через плечо узлы с одеждой и беглецы поспешили прочь от ненавистного дома. Зрелище было жуткое: тщедушный лохматый отец Федор, с торчащей во все стороны лохматой бородой, походил на нечистого из Гоголевских произведений, длинный и тощий Воробьянинов выглядел ожившим скелетом. Месяц, не выдержав издевательства над своим изысканным вкусом, спрятался за облако и злоумышленники продолжали свой путь в кромешной тьме. Прижимаясь к стенам домов, беглецы добрались до конца улицы. – Стойте, батюшка, пришли! – Воробьянинов постучал согнутым пальцем по темному оконному стеклу. Это был дом гадалки Боур Елены Станиславовны – бывшей любовницы предводителя дворянства. Глава 8. Обитатели Плацдарма – Не плачь девченка, пройдут дожди, солдат вернется, ты только жди… – жалобно тянули стриженые «салаги», путая ноги и сбиваясь в строю в кучу. Старшина Джелиев Владимир Маврович, молодецки гарцуя по плацу в сияющих на солнце хромовых сапогах, звонко командовал: – Левой, раз, два, три, раз, три, шире шаг! Стой! – старшина недовольно выматерился. Воинская часть, в которую привезли на срочную службу Остапа Бендера-Задунайского, располагалась в пустыне одной из Среднеазиатских республик, уже трещавшего по всем швам Советского Союза. Территория, густо заселенная воинскими частями, городскими учреждениями и жилыми домами, была опутана тремя рядами колючей проволоки с тревожной сигнализацией, сторожевыми вышками и контрольно-пропускными пунктами. Так что, люди годами жили в огромной тюрьме (назовем ее условно Плацдармом). Плацдарм разделялся на две территории: на одной, большей его части, располагались воинские казармы, штабы и вспомогательные службы, а на другой половине, отделенный от первой большим, искусственно насаженным парком, располагался так называемый "город" с гостиницами, магазинами, школами, Домом Офицеров и жилыми кварталами для офицерских семей. Надо сказать, что в свое время, стройбатовцами по обустройству Плацдарма была проделана громадная и непосильная работа. Всю территорию Плацдарма отсыпали привозным черноземом, посадили огромное количество деревьев, обустроили бассейны с фонтанами, оборудовали системы полива, построили множество различный зданий и сооружений. В летнее время жара достигала пятидесяти градусов по Цельсию; от недостатка влаги и изобилия солнечного тепла листья на деревьях вяли, в домах и казармах стояла страшная духота, а на улице было еще жарче; вынужденные жить и работать в этом аду люди, ждали только одного – ночи; в полночь жара спадала и начиналась жизнь… Люди собирались на берегу полувысохшей глинистой азиатской реки на Источниках, – это были естественного происхождения сероводородные источники, струи которых извечно били из-под земли в этом месте. Источники оборудовали в виде фонтанов с бассейнами, в которых и охлаждали свои раскаленные за день тела жители Плацдарма. Здесь распивали спиртные напитки, играли в карты, устраивали танцы, знакомились и заводили любовные интрижки. В общем, Источники были своеобразным ночным бродвеем заключенных в ограде Плацдарма людей. Река-же, как уже сказывалось, летом представляла собой почти полностью пересохшее русло, которое можно было перейти вброд по колено, и несла свои глинистые воды куда-то на юг. Но люди с большим удовольствием купались в желтой глинистой жиже, омываясь затем в лечебных чистых и прохладных сероводородных струях. Кроме того, в реке водилась большая диковинная рыба-змейголов (что-то среднее между удавом и лягушкой), но несмотря на свой необычный вид, рыба эта была очень вкусной и пользовалась у аборигенов Плацдарма большим спросом. По большому счету, люди, прибывающие на территорию Плацдарма, попадали в особый, отделенный от Большой Земли, мир, и начинали жить по законам замкнутого, ограниченного от всего остального мира пространства. Они пользовались свободой, но только в рамках охраняемой вооруженными людьми территории; они могли свободно идти в любую сторону, но в любом случае приходили к колючей проволоке, и давящее тяжелое чувство замкнутого пространства рано или поздно начинало доминировать в их сознании, и люди, сами того не замечая, постепенно менялись и тихо сходили с ума. Впрочем, это сумасшествие не было заметным, так как все вокруг тоже были жертвами Плацдарма. Со временем на Плацдарме сложился особый, отличный от всех остальных цивилизаций, стиль жизни. Большая часть офицеров и прапорщиков несла боевые дежурства на ракетных площадках, которые соединялись с Плацдармом лучами железнодорожных веток, по которым бегали мотовозы-тепловозы с пассажирскими вагонами, которые и доставляли расчеты на дежурства. Дежурства длились по две недели; по возвращению на Плацдарм офицеры, одуревшие от сидения в подземных бункерах, пускались, что называется, во все тяжкие. Самыми популярными местами развлечений среди офицеров считались офицерское кафе "Кокарда", Дом Офицеров , прозванный Пентагоном, и, конечно-же, Источники. Кстати, "Кокарда" славилась случившейся здесь трагической историей, которая всколыхнула все местное общество и не только. Служил в караульном полку начальником штаба майор Коркин Константин Романович, тридцати лет отроду, и была у него полногрудая статная красавица-жена Полина. Вот эта самая Полина и была заведующей офицерским кафе "Кокарда", где прожигали свою жизнь и пропивали денежное содержание офицеры Плацдарма. Кафе, по тем временам, было оборудовано по высшему разряду: здесь были и кадушки с пальмами, и шелковые занавески, и магнитофон с усилителем, и бар с рыжей барменшей Люсей; по вечерам в "Кокарде" играл эстрадный оркестр, состоявший из солдат роты обслуживания КЭЧ ( квартирно-эксплуатационной части), с солисткой Анжелой, женой прапорщика Онучина, который заведовал подсобным хозяйством караульного полка Плацдарма. Хозяйство у Ивана Онучина было большое и хлопотное: несколько свинарников, три птичника, ферма крупного рогатого скота, теплицы, пекарня, баня и даже своя пасека. Все это хозяйство обслуживалось солдатами срочной службы, которые овладевали здесь специальностями далеко не воинскими, но никто из них на службу не жаловался. Все-же приятнее доить коров или кормить свиней, чем под палящим солнцем летом, или на ледяном ветру зимой нести караульную службу, бегать по раскаленному плацу с ручным пулеметом или сидеть неделями в пусковой шахте, лысея и теряя потенцию от радиации. Итак, офицерским кафе заведовала красавица-блондинка Полина, жена начальника штаба караульного полка майора Константина Коркина. Надо отметить, что свое хозяйство Полина держала в отменном порядке, имела множество полезных знакомств, знала поднаготную всех и вся, и нерешаемых вопросов для нее не существовало. Кафе состояло из огромного общего зала, где одновременно могли разместиться человек триста, уютного банкетного кабинета на двадцать-двадцать пять персон, и генеральского номера с кожаными креслами и диванами, предназначенного для приема высокопоставленных чинов. В кафе всегда был аншлаг. Генерал-майор Марченко Иван Васильевич, который единолично командовал Плацдармом, слыл человеком гостеприимным, славился отменным хлебосольством и особым умением принимать высокое начальство. Надо сказать, что его успешное продвижение по служебной лестнице во многом, если не во всем, зависело от умения угождать начальству и быть просто необходимым человеком. Когда Ваня Марченко окончил среднее военное училище тыла и был направлен для прохождения службы в глухой таежный спившийся гарнизон Забайкальского военного округа на должность начпрода отдельного автомобильного батальона, он не растерялся и не стал пить горькую, как большинство молодых офицеров, попавших из столичных училищ в безъисходные дыры. Ваня с искренним рвением принялся за обустройство своего небольшого хозяйства, основательно разваленного его предшественником-капитаном, который с острым приступом белой горячки попал в окружной госпиталь, где и содержался до поступления приказа о комиссации с военной службы. На берегу реки была построена парная банька с кабинетами для интимных встреч и каминным залом с мангалом. Прямо из парилки открывалась дверь, из которой можно было нырнуть в речку или плюхнуться в снег. Настоящие парильщики, знающие толк в русских банях, понимают, что ощущение контраста между парной и снегом, или ледяной водой, неповторимо, и очень полезно для здоровья. И зачастило в дальний батальон дивизионное начальство; командование парилось в баньке, пило дармовую водку, обжиралось медвежьими шашлыками и хвалило хозяйственного начпрода. В ближайшем поселке Ваня Марченко наладил знакомства с прекрасным полом и по потребности в баньке появлялись длинноногие и длинноволосые создания, которые ни в чем не отказывали высокопоставленным кавалерам. На любителя приглашались и представительницы коренного местного населения – маленькие черноволосые девицы с раскосыми глазами и выдающимися скулами. Про них говорили, что у них "хозяйство" поперек и некоторые инспектора хотели проверить это самолично; "хозяйство" оказывалось как у всех остальных, но инспектора все равно были очень довольны. – Хороший ты парень, Ванюшка! – пыхтел на верхней полке парилки командир дивизии генерал-майор Фоменко.– Надо тебе звание досрочно присвоить, а Ванюшка изо всех сил поддавал кедровым распаренным веником по огромной генеральской заднице. Года через три Ваня Марченко был уже капитаном и как-то, во время загульного веселья в гостеприимной баньке, генерал Фоменко, тиская, примостившуюся на генеральских коленях черноглазую бурятку Галю, сказал: «Ванька, а хороший ты все-таки парнишка! А не хочешь-ли ты в академию? Так Марченко попал в Военную Академию Тыла и Транспорта. Учился он старательно, не пъянствовал по ресторанам и не таскался за юбками, а на третьем курсе женился по большой взаимной любви на выпускнице педагогического института, черноглазой сельской девушке Катерине. Надо отдать должное Марченко, что во время банных застолий, которые устраивались для начальства, он никогда не напивался, контроля над собой не терял и услугами девиц легкого поведения не пользовался. После окончания Академии, получив по выпуску подполковника, Марченко был направлен начальником тыла дивизии в один из отдаленных военных округов. Здесь, уже имея более широкие возможности, подполковник Марченко в живописном месте на берегу лесного озера построил небольшой оздоровительный комплекс с гостиницей, рестораном, крытым бассейном и настоящей финской сауной, с массажными кабинетами и спортивным залом. Здесь он и принимал высокое окружное и министерское начальство, выполняя все их прихоти и пожелания. Обслуживающий персонал оздоровительного комплекса сплошь состоял из молоденьких женщин и имел строгий приказ: быть с гостями поласковее. За подполковником закрепилась слава хорошего и гостеприимного парня, испекции в дивизию ехали с большим удовольствием, легко ставили отличные оценки на весенних и осенних проверках, так что командир дивизии не мог нарадоваться на начальника тыла, и года через два Марченко досрочно получил звание полковника. А вскоре, генерал армии Выговский, занимающий высокий пост в Министерстве, после бурной пьяной ночи с официанткой Ларисой, довольно похлопывая себя по огромному животу, прорычал: «Хороший ты парень, Ванька! А хочешь стать генералом?» Через месяц полковник Марченко получил приказ сдать должность и отправиться к новому месту службы. По прибытию на Плацдарм Марченко взялся за работу очень серьезно: он лично проинспектировал подчиненные ему службы и подразделения, поменял несколько заместителей, ввел строгую отчетность командиров частей за выполнение приказов, заставил руководителей хозяйственных подразделений создавать хоть какой-нибудь уют для обитателей этой большой своеобразной тюрьмы. Сам-же Марченко взялся, и очень серьезно, за обустройство условий необходимых для приема высоких гостей; офицерское кафе "Кокарда" было его детищем. Также, в искусственно насаженном парке, за отдельной оградой, была сооружена Генеральская дача – особая гордость полковника. Генерал Выговский, посетивший Плацдарм, был очень доволен приемом, который организовал его "протеже" и ко дню Советской Армии тридцативосьмилетний Иван Марченко получил звание генерал-майора. Банкет был в разгаре; пили за день Армии, за генеральское звание хозяина Плацдарма, стоя – за "милых дам"; но главной причиной торжества, которое устроил новоиспеченный генерал, был приезд высокого гостя. Во главе стола сидел генерал-лейтенант Корих Аркадий Францевич, инспектор из Министерства, а главное – Зять! Генерал Корих был зятем высокопоставленного партийного функционера; таких зятей в Советской Армии было великое множество. Для них специально придумывались самые невероятные должности, им присваивались высокие звания, они были неприкосновенны и начальства над ними, практически, не было. Таким зятем и был генерал-лейтенант Корих. Эти, ожиревшие от безделья и пъянства субъекты, ездили в свое удовольствие по городам и весям, ничего не делали, восседали на торжественных приемах в свою честь, были привыкшие к угодничеству и поклонению. Но было одно "НО": не приведи господи не угодить такому высокому инспектирующему лицу! Если ему что-то не понравилось, то пиши "пропало". Нагадить такой недовольный "зять" мог изрядно; все боялись этих паразитов и везде оказывали им прямо-таки царское почтение. Будучи еще курсантом столичного военного училища, Аркаша удачно познакомился с дочкой партийного босса, соблазнил сопливую девченку и ее, уже беременную от этого испорченного молодого балбеса, вынуждены были выдать за него замуж. С тех пор жизнь его и карьера пошла в гору… Корих быстро стал генералом, имел огромную квартиру в Москве, дачу на Южном берегу Крыма и, занимая должность Инспектора Министерства, пользовался неограниченной свободой и делал то, что хотел. Генералу Кориху было сорок лет, он был очень высок, широкоплеч, от традиционного офицерского пъянства его толстая морда была пунцовой, а огромное брюхо придаволо ему особую партийно-генеральскую солидность. Генерал-лейтенант в сопровождении многочисленных адьютантов ездил по гарнизонам и частям, любил шумные застолья, охоту и рыбалку и, в сущности, был неплохим веселым парнем. Но самой большой его страстью были женщины! – Иди сюда, Ванюша, – Корих, пошатываясь, привлек к себе Марченко и обнял за плечи. – Предлагаю тост, товарищи офицеры, за нашего хозяина, за нового генерала! – генерал-лейтенант поднял бокал. – За тебя, Иван Васильевич! – выпил до дна и расцеловал смутившегося генерал-майора в обе щеки. Марченко вытянулся по стойке смирно и громко, как «Ура» на параде, прокричал: – Спасибо, товарищ генерал-лейтенант, уважаемый Аркадий Францевич! Служу Советскому Союзу! Разрешите поднять бокал? – Пей! – махнул рукой Корих. Марченко поднял бокал и выпил до дна; присутствовавшие офицеры встали и, завистливо поглядывая на молодого счастливчика-генерала, тоже опустошили рюмки. – Слышь, Ванюша! – начал было Корих, и вдруг замолчал. – Слушаю, товарищ генерал-лейтенент! – вытянулся Марченко. – Кто это? – Корих тяжело задышал. – Кто это? – повторил он снова и кивнул в сторону двери. – Это Полина Коркина, заведующая офицерским кафе. Она лично контролирует поваров и официантов, чтобы все было на высшем уровне, товарищ генерал-лейтенант, – отрапортовал Марченко. Корих сжал локоть генерал-майора и прошипел ему на ухо: – Ванюша, ты меня знаешь, – я в долгу не останусь… – Понял. Аркадий Францевич, завтра на Даче она будет Вас обслуживать за ужином, – Марченко принял стойку смирно. – Да уж постарайся, голубчик! – Корих потрепал генерал-майора по щеке. Утром следующего дня, начальник штаба караульного полка майор Коркин убыл в срочную командировку в Москву, и был тому очень рад, ибо жить за колючей проволокой, да еще и охранять ее, было невообразимо тошно! С тех пор так и повелось: как только с проверкой приезжала комиссия во главе с генералом Корихом, майор Коркин уезжал а командировку, а по результатом проверок хозяйство генерал-майора Марченко получало самые высокие оценки. Так продолжалось довольно долго, но шила, как известно, в мешке не утишь, и, как водится, о приключениях величественной Полины и высокого Генерала знали все, кроме счастливого мужа, который всегда о своих рогах узнает последим. Даже солдаты караульного полка были в курсе этого деликатного дела, и ведали все подробности тайных встреч на Генеральской даче. Один только майор Коркин, солдаты которого охраняли его жену и похотливого генерала во время их оргий на даче, был в счастливом неведении, с большим удовольствием ездил в командировки, откуда привозил своей Полинушке дефицитные подарки. Офицеры живо обсуждали и осуждали неверную Полину, но сказать майору не решались; так и помалкивали в его присутствии. Как-то в офицерском общежитии сообразили преферанс; как водится, много пили и трепались о предстоящих отпусках и бабах. – Слышь, Костик! – врач полка лейтенант Валерий Зайцев налил Коркину полный стакан коньяку. – В понедельник поедешь в Москву, – купи мне презервативов импортных, в смазке, с усами, – врач пошатнулся. – Да заодно и себе прикупи. – Да никуда я пока не еду! – отмахнулся Коркин, – Сдавай, Валер, карты… Зайцев пъяно ухмыльнулся: – В понедельник приезжает генерал Корих, значит, ты уезжаешь, – не унимался врач. – А резинок себе купи, – неизвестно, кого этот Корих, и где имеет, подхватишь после него букетик разноцветный. – Коркин непонимающе посмотрел на врача. – Что ты несешь, Заяц?! – Не прикидывайся дурачком, Костик! – врач выпил коньяк. – Генерал Корих к нам – ты в Москву, а Полина твоя – на генеральскую дачу. Зайцев не успел договорить – кулак Коркина попал врачу прямо в переносицу. – Ты что делаешь, рогоносец! – лейтенант схватил бутылку с коньяком и ударил майора по голове; бутылка разлетелась в дребезги. Офицеры бросились друг на друга и, сцепившись, покатились по полу; присутствовавшие в комнате, командир роты капитан Туловчиков, по прозвищу Тулуп, и заместитель командира полка по хозяйственной части старший лейтенант Борис Кравцов бросились их разнимать. Им удалось растащить Зайцева и Коркина по разным углам и немного успокоить. Преферанс был сорван; Коркин, с запекшейся на голове кровью, матерясь и порываясь ударить врача кулаком, забыв фуражку, убежал. Валера Зайцев, уже сильно пьяный, ругал всех и вся на чем свет стоит, и хлестал без закуски коньяк. – Ну, зачем ты, Айболит, сказал Костику? – Боря Кравцов разводил руками. – Оно тебе надо было? – Противно, Боря! Понимаешь, противно! – кричал пьяный врач. – Так и твою жену затрахают! Ты что, тоже терпеть будешь? Капитан Туловчиков поддержал Зайцева: – Так каждая тварь генеральская наших жен будет пользовать, а мы молчать будем! Валерка прав! – Тулуп, схватив врача за уши, крепко поцеловал в лоб. Кравцов непонимающе смотрел на офицеров; ему, собственно, было все равно, что там могут сделать с его женой. Тридцатишестилетний старший лейтенант Боря Кравцов выбился в офицеры из сверхсрочников, и ничем в жизни не интересовался, кроме охоты и пьянства. Женился Боря на своей Валентине для порядку, ибо не женатый тридцатилетний офицер, как он считал, вызывает подозрение у начальства. Делами жены Крвцов не интересовался, воспринимал ее как удобный и необходимый элемент жизни. Валентина была "сильской дивчиной" из белорусского Полесья; вышла замуж за Кравцова через неделю после их знакомства, а через неделю после свадьбы Боря увез ее на Плацдарм. Жизнь на Плацдарме, после деревни и тяжкой работы на свинарнике в "родном колхозе", Валентине казалась раем. Кравцов пристроил жену на не обременительную и доходную работу: кладовщицей продовольственного склада. Жена стирала, убирала в квартире, варила любимый Кравцовым украинский борщ и, главное, в мужнины дела не вмешивалась, и не мешала его основному занятию – охоте. У старшего лейтенанта Кравцова был великолепный арсенал охотничьего оружия: здесь были и немецкие штучные одно, двух и трехствольные ружья, скорострельные многозарядные карабины, сибирские многоствольные оленебои, мелкокалиберные вертикальные двустволки "Белка" с оптическим прицелом и много другого оружия. Но самой большой гордостью старшего лейтенанта был двенадцатиствольный огнемет, изготовленный по его личным чертежам на Тульском оружейном заводе. Предназначалось это чудо охотничьей мысли для стрельбы с движущегося автомобиля-вездехода и крепилось на специальном, вращающемся на триста шестьдесят градусов, кронштейне, закрепленном в крыше автомобиля-вездехода. В неизмеримых, опоясанных колючей проволокой степях, окружающих Плацдарм, водились несметные стада сайгаков. Охота на этих среднеазиатских коз, – сайгак был чем-то средним между оленем и дикой козой, – и было самым излюбленным занятием старшего лейтенанта Кравцова, для чего он и приспособил свой служебный Уазик, снабдив его необычным вооружением. Кроме того, на юге Плацдарма располагался каскад больших степных озер с болотистыми, поросшими густым тросником, берегами, где жили стада диких кабанов. На свои охотничьи вылазки Кравцов всегда приглашал сослуживцев и собутыльников. Его постоянными спутниками были полковой врач лейтенант Зайцев, командир роты Туловчиков, которые ничего в охотничьих делах не понимали и на охоте ничем другим, кроме пьянства не занимались. Приглашались от случая к случаю и другие офицеры, которые также принимали активное участие в вооруженных буйствах Бори Кравцова. Надо отдать должное Кравцову, – охотником он был отменным и никогда без богатой добычи с охоты не возвращался. При старшем лейтенанте всегда находилось два-три солдата-узбека, которые чистили рыбу, варили уху, разделывали дичь, жарили шашлыки, готовили шурпу и плов. Как-то всей компанией выехали на озера на кабана. Вечером много пили, а утром Кравцов завалил большого кабана и, как водится, «по первой крови» пьянство продолжилось. Принимал охотников местный егерь Женя – так он представлялся, переиначивая свое настоящее труднопроизносимое туземное имя. Он всегда гостеприимно встречал Кравцова, которого очень уважал – старший лейтенант никогда не приезжал пустым: всегда привозил и сахар, и соль, и макароны, и, главное, – водку! На этот раз Женя выставил охотникам большой казан тройной ухи, приготовил мясо по-казахски и бараньи шашлыки. Кроме этого, Женя приготовил сюрприз: на тонких деревянных палочках запек на костре нежное белое мясо, которое так и таяло во рту. Пили пятидесятиградусную водку "Особую", запивая кипящей ухой. Кто пробовал такое, – никогда не забудет; ощущение неповторимое! Врач полка Зайцев, как всегда, много пил, много ел, травил анекдоты и, он особенно это любил, заливал о своих многочисленных любовных победах. Все знали, что Айболит по большей части врет, но врал врач смешно и интересно, так что вся компания с большим удовольствием слушала его байки. Что касается лейтенанта медицинской службы Валерия Зайцева, то надо отметить, что он был не кадровым офицером, а двухгодичником, – это был особый вид офицеров, которых прямо со студенческой скамьи призвали на действительную военную службу, но, по сути своiй, эти лейтенанты оставались такими-же бесшабашными студентами, как и на гражданке. Зайцев был врачем в третьем поколении; до призыва в армию он окончил ординатуру и был знающим хирургом, но на военной службе слыл ловеласом, пьяницей и картежником. Была у полкового врача одна странная особенность: он был брезглив; никогда не здоровался за руку, всегда носил в стерильном футляре столовые принадлежности, в интимных отношениях с дамами всегда пользовался презервативами; сто раз на день мыл руки и постоянно протирал все вокруг дезинфицирующими растворами. Это у него было наследным от матери – профессора медицины. Егерь Женя подливал в стаканы водку и подкладывал в солдатские миски жирный плов с бараниной, – плов был отменным. Под очередной тост, "За первую кров!", Женя поднес гостям необыкновенный шашлык из нежного белого мяса; выпили и закусили – шашлык был вкуснейшим. Зайцев обгладывал третий шампур и особенно хвалил чудную закуску. – Кто угадает, из какого мяса сделан шашлык, – егерь поднял вверх белый шампур, – тот получит боченок моего кумыса. Женя делал отменный кумыс и приз действительно был заманчивым. Долго гадали и думали, но так никто верного ответа не дал. Стали просить хозяина открыть тайну. –Ладно! – Женя пододвинул в круг накрытую тряпкой миску и что-то из нее вытащил. – Вот! Изумленные охотники увидели, что егерь держит в руке шкурку большой болотной лягушки. – Вот! – Французский диетический деликатес, – похвалился гостям Женя. Охотники весело зашумели: – Давай, наливай под деликатес, под лягушку, по стакану! – Выпили по стакану пятидесятиградусной и навалились на лягушатинку. Никто в пьяной трепотне не обратил внимания на доктора, который неожиданно замолчал и начал зеленеть. Вдруг в груди у него что-то заклокотало, изо рта пошла пена, он свалился на бок и стал кататься по земле. Его рвало, он задыхался и глаза его страшно вылезли из орбит. Подбежавшие охотники навалились на врача, прижали его к земле и попытались успокоить. Но все было напрасно: врача выворачивало на изнанку и била сильная дрожь. – Держите его! – Женя налил полный стакан водки и влил в глотку доктора. Зайцев немного подергался, затем широко зевнул, свернулся на земле калачиком и заснул мертвецким сном. Вот такая история приключилась с брезгливым врачом Зайцевым на охоте, после которой он стал еще брезгливее, и с Кравцовым на охоту ездить перестал, что не мешало ему пьянствовать со старшим лейтенантом в других местах. На следующий день после драки с Зайцевым, майора Коркина вызвали в штаб бригады и отправили в срочную командировку в Москву. В строевой части майор оформил командировочные и проездные документы, зашел к жене на работу попрощаться, и на служебной машине выехал к московскому скорому на узловую станцию, находившуюся в пятидесяти километрах от Плацдарма. Прибыли на станцию как-раз к поезду, который делал остановку всего на две минуты; Коркин попрощался с водителем и погрузился в свой вагон. Далее действия майора были более чем странными: минут через сорок поезд остановился на следующей станции; начальник штаба, захватив чемодан, высадился на пустынную платформу. Было около восьми часов вечера; офицер не спеша отправился в станционный буфет; поезд дал гудок и исчез в темноте. В буфете бывший пассажир заказал бутылку минеральной воды и углубился в чтение журнала "Огонек". Часа через два Коркин вышел на перрон и направился к стоянке Такси; через несколько минут от станции отъехал автомобиль с черными шашечками на борту, который через три часа подъехалл к контрольно-пропускному пункту Плацдарма. Майор рассчитался с таксистом и, предъявив дежурному прапорщику пропуск, вошел на секретную территорию. По улицам спящего города, не спеша, начальник штаба прошел к своему дому и, поднявшись на второй этаж, вошел в квартиру; жены дома не было, шестилетняя дочь спала в своей комнате. Коркин осторожно поцеловал дочку в лобик, поправил на ней одеяльце, закрыл квартиру и вышел из дома; на улице майор осмотрелся и, тяжело вздохнув, направился к генеральской даче. Согласно караульного устава, начальник штаба в любое время имеет право проверять посты. У проходной генеральской дачи стоял на посту молодой солдатик; завидев перед собой начальника штаба, часовой остолбенел от испуга. Майор козырнул солдату и прошел на территорию дачи; возле входа в здание он остановился, вынул из кармана ключи, открыл входную дверь и вошел во внутрь. Миновав длинный коридор и прихожую, Коркин подошел к открытой двери гостиной. Из гостиной слышались тихая музыка и ритмичные стоны. Майор подошел поближе к открытой двери – в комнате стоял полумрак; всмотревшись, он увидел Полину – она была обнаженной и лежала под голым генералом Корихм. Любовники так были заняты своим делом, что ничего не замечали и продолжали стонать в экстазе. Начальник штаба караульного полка гвардии майор Коркин снял пистолет с предохранителя, тщательно прицелился в голову генерал-лейтенанта Кориха и выстрелил. Голова генерала неестественно мотнулась в сторону и каша из мозгов, костей и крови ляпнула на стенку. Кровь хлынула изо рта Кориха, он всей своей огромной тушей рухнул на Полину. Все это продолжалось доли секунды, женщина от неожиданности онемела; ее обезумевшие глаза неподвижно и непонимающе смотрели на Коркина. Потом она издала звериный крик и на четвереньках начала выползать из-под кровавой туши своего недавнего кавалера. Вырвавшись из страшных объятий, Полина, вся в крови, рванулась в угол и впилась всем телом в стенку; лицо ее было безумным. Коркин подошел к столу, снял телефонную трубку и спокойным голосом сказал: – Алло, комендатура? Говорит майор Коркин. В трубке майор услышал знакомый голос – это был дежурный по гарнизону, приятель и сосед Коркина по лестничной площадке, капитан Соколовский. – Что-то плохо слышно! – кричал в трубку дежурный по гарнизону. – Кто звонит? – Говорит майор Коркин. Товарищ капитан, срочно приезжайте на Генеральскую дачу, – ответил майор. – Я только что застрелил генерал-лейтенанта Кориха. – Ты что, Костик, пьяный? – Соколовский засмеялся в трубку. – Иди домой и проспись! – Срочно приезжайте на генеральскую дачу, – повторил Коркин. – Только-что я, майор Коркин, из своего табельного пистолета застрелил генерал-лейтенанта Кориха. Не забудьте сообщить дежурному по прокуратуре и в госпиталь. – майор положил трубку. Минут через десять в генеральскую гостиницу вбежали капитан Соколовский в сопровождении вооруженных автоматами солдат из комендантской роты, подполковник и капитан из военной прокуратуры и дежурный по госпиталю лейтенант медицинской службы Валерий Зайцев. Картина, которую прибывшие увидели в приемной генеральского люкса, была, мягко говоря, не приглядной. На огромной кровати в луже крови, завалившись на бок, лежал голый генерал-лейтенант Корих со снесенным наполовину черепом, из которого вытекали перемешанные с кровью мозги, а в углу, вжавшись в стенку, с вылезшими из орбит глазами сидела Полина Коркина. Из-за стола, навстречу прибывшим, поднялся майор Коркин и спокойно доложил: – Товарищи офицеры, я, майор Коркин, пятнадцать минут назад застрелил генерал- лейтенанта Кориха, – и, держа пистолет за дуло, протянул его прокурорскому подполковнику. Зайцев, опустившись на корточки, пощупал у Кориха пульс и константировал: – Мертв… Прокурорские привычно принялись за осмотр места преступления, составление протоколов и опрос свидетелей. Наконец, официальная часть первичного дознания была закончена, на майора Коркина надели наручники и повели к выходу. – Валера! – повернулся к врачу Коркин. – Спасибо тебе за информацию! – он кивнул в сторону генеральского тела. – Позаботься о Полине… – Не беспокойся, Костик! – Зайцев подошел к Полине. – Все сделаю… Врач раскрыл саквояж, приготовил шприц и сделал Полине успокоительный укол. Дама сразу размякла, и Зайцев повел ее в спальню одеваться, а затем на карете скорой помощи отвез домой. На гарнизонной гауптвахте Коркина обыскали, сняли поясной ремень, и поместили в отдельной офицерской камере, возле которой поставили часового с приказом неотлучно наблюдать в глазок за майором, чтобы он, случаем, чего-нибудь над собой не сделал. Оставшись один, Коркин облегченно растянулся на топчане и забылся. Когда в камеру к своему сослуживцу и начальнику штаба зашел капитан Соколовский, Коркин спокойно сказал: «Ты, Володя, не беспокойся, вешаться или резать вены я не буду, – свое дело я уже сделал», повернулся к стенке и моментально заснул. Поднятый среди ночи с постели генерал-майор Марченко долго не мог сообразить, что случилось, а когда понял, то пришел в ужас. Марченко вызвал служебную машину и отправился на генеральскую дачу, но никого там не застал – прокурорские свои дела закончили и тело Кориха отвезли в госпитальный морг. Генерал-майор отправился в госпиталь, откуда, выслушав доклад дежурного врача Зайцева, поехал в прокуратуру. Там, после беседы с дежурным пополковником, Марченко задумался: – Что делать дальше? За такое происшествие, разумеется, по головке не погладят. И если сейчас доложить начальству в Министерство, то большого скандала и огласки не избежать. А тогда ему, генералу Марченко, точно, головы не сносить. Надо звонить тестю убитого генерала, и в первую очередь ему сообщить о случившемся несчастье. Марченко был лично знаком с высокопоставленным партийным чиновником, – когда-то принимал его с большими почестями, будучи начальником тыла группы войск за границей. Генерал -майор приехал в штаб, по правительственному телефону дозвонился дежурному клерку в приемную высокого тестя и попросил соеденить его с "самим". Клерк долго сопротивлялся, но поняв, что случилось что-то неординарное, наконец сдался и соеденил Марченко с квартирой шефа. Выслушав трагическое сообщение, высокий тесть не сильно расстроился. – Аркашка всегда был дураком и ничего, кроме как водку жрать и баб трахать, делать не умел, – пророкотал в трубку сановный бас. – Ты, генерал, свидетельство о смерти правильное сделай, и никому больше не докладывай, с генеральной прокуратурой я все порешаю, – и отключился. В свидетельстве о смерти генерал-лейтенанта Кориха, в графе "Причина смерти" было указано: «Погиб при исполнении служебных обязанностей»; и это было сущей правдой, – покойный генерал никогда никаких других обязанностей, кроме тех, что привели его к смерти, на службе не исполнял. Майора Коркина судили на закрытом заседании суда военного трибунала и приговорили к двум годам лишения свободы за неосторожное обращение с оружием с тяжелыми последствиями. Фамилия и должность пострадавшего в уголовном деле не фигурировали. Марков в лагере не сидел, а был определен на свободное поселение в один и нефтяных новых городов Западной Сибири, где работал на "теплом месте" начальником котельной нефтегазодобывающего управления. Через год он получил двухкомнатную квартиру от управления и забрал жену с дочкой. О случившемся во время службы на Плацдарме, супруги Коркины никогда не вспоминали. И, возможно, забыли бы совсем, если-бы не Полина, которая после той трагической ночи на Генеральской даче стала так сильно заикаться, что больше не смогла работать по специальности и стала домохозяйкой. Глава 9. Бриллиантовая шкатулка Остап Бендер, великий комбинатор, охотник за бриллиантами, специалист по рогам и копытам, бывший миллионер, геолог, воздухоплаватель и путешественник вдруг остепенился, успокоился и решил посвятить остаток жизни воспитанию своего единственного сына Ибрагима. Это было невероятно, но зов дальних странствий и приключений оставил некогда непоседливого сына турецкоподданного. Жена его, мадам Грицацуева, обожала мужа, заглядывала ему в глаза, стараясь предупредить малейшее его желание, и никогда ему не перечила. Товарищ Бендер, бывший дамский любимец и сердцеед, уже не стремился к новым победам над слабым полом, он пресытился этим в бурные годы своей туманной молодости и, хотя не пылал страстью к своей половине, ценил ее за преданность, хозяйственность и самозабвенное исполнение материнских обязанностей. Одним словом, Остап Бендер стал примерным семьянином и его жизнь вошла в тихое русло провинциального Старгорода. Товарищ Бендер за шесть лет своей бурной деятельности много полезного сделал для молодой развивающейся республики и имел солидный текущий счет в Государственном Сбербанке. Его сбережения состояли из премий и гонораров за выдающиеся открытия в различных областях науки и техники, за научные труды и публикации; американский лимузин с откидным верхом он купил по случаю на автомобильном аукционе в Сан-Франциско, где принимал участие в международном симпозиуме, и научную монографию получил солидный гонорар в валюте. Остап больше не жаждал славы, – теперь он хотел быть простым человеком, и получить свою долю обыкновенного человеческого счастья. Его сын, его наследник, – вот что сейчас заботило товарища Бендера; он начал учить шестилетнего Ибрагима грамоте и физическим упражнениям – на это уходила уйма времени. Кроме того, Остап взялся за обустройство своей новой обители. Мадам Грицацуева не могла нарадоваться на мужа и по вечерам молилась богу, благодарила его за свалившееся на нее неожиданное счастье. После того, как НЭП приказал долго жить и свобдная торговля исчезла, мадам Грицацуева сдала свою бакалейную лавку местному Горкоопторгу, оставшись работать в бывшем своем заведении заведующей и продавщицей в одном лице; жена по утрам уходила на службу, а муж предавался исполнению своих отцовских, а также хозяйственных обязанностей. Старые дореволюционные громоздкие дубовые шкафы, железные скрипучие кровати и увесистые солдатские табуретки Бендер порубил и распилил на дрова, а в магазине Старгородского Древторга приобрел новую мебель: светлые легкие шкафы и буфеты со стеклянными дверцами, кровати с матрацами на пружинах и двенадцать обтянутых цветастым ситцем элегантных стульев на гнутых лаковых ножках. Эти стулья были поразительно похожи гамбсовские стулья, которые когда-то причинили великому комбинатору множество забот и злоключений. По выходным дням Остап на своем лимузине выезжал с семьей на природу. Ему нравилось бегать наперегонки с маленьким Ибрагимом по лесной поляне, или играть с ним в футбол где-нибудь на песчаном пляже. В этот период своей жизни Бендер начал писать стихи. Лирика его наповнена была ностальгией и грустью: Это было так давно, А может быть недавно… Толи в жизни, толь в кино, Плохо или славно, Толь со мной, толь не со мной, В зиму, или летом… Толь с тобой, толь не с тобой, В поезде? В карете? На Земле, иль где еще? А может быть приснилось? Толь прошло, толь не прошло, Сбылось, иль не сбылось? Это было так давно Толь вода, толи вино… Жена Остапа, мадам Грицацуева, как-то раз поинтересовалась, что там вечерам пишет в тетрадку ее муж, но прочитав несколько строк из философских творений Остапа, она, ничего и никогда в жизни не читавшая, кроме предсказаний гадалок и астрологов, ничего не поняла, и больше никогда творчеством мужа не интересовалась. А товарища Бендера все чаще и чаще настигала ностальгия… Поезда туда не ходять, Телеграммы не послать… Самолетом, пароходом Не вернуться нам назад. Нету в прошлое возврата, Нет дорог и нет путей, Только даты, только даты И рождений, и смертей… – сочинил Остап, проезжая мимо Старгородского православного кладбища и взгрустнул: « Многого уже не вернуть; не вернуть беспечной молодости, которая промчалась безвозвратно. Много пройдено… Но еще больше предстоит пройти! Прочь уныние! Бодрей, товарищ Бендер! Бодрей!» Но вечером, склонившись над чистым листом бумаги, он снова загрустил и накропал следующие строки: – Возвращаться в прошлое Очень тяжело… Белою порошей Тропки замело, Замело, засыпало, Выбелило все Время ненасытное, Жизни колесо. Точно поезд скорый: Остановок нет… Все здесь без повторов, И не сдать билет… Ночью Бендеру приснился Киса Воробьянинов, который зубами терзал гамбсовский стул. Из стула в разные стороны разлетались крупные сверкающие бриллианты, а он, Остап, ловил их на лету ртом и жадно глотал, как голодный пес глотает брошенные ему кости. Бендер проснулся в холодном поту, вышел на крыльцо веранды и через штахетины забора увидел лицо предводителя каманчей товарища Михельсона Конрада Карловича, бывшего своего компаньона по ловле сокровищ в стульях. Длинные усы призрака шевелились, глаза дико смотрели на великого комбинатора и сверкали бриллиантовым блеском. Остап от неожиданности закрыл глаза и замахал руками, прогоняя видение, и когда глаза открыл, то ничего за забором, кроме темноты, не увидел. – Нервы! – констатировал Бендер. – Пора лечиться электричеством, – и отправился в спальню к жене. Увидев товарища Бендера, Ипполит Матвеевич остолбенел и не известно, чем-бы окончилась эта встреча, если-бы отец Федор его не свалил в крапиву, буйно разросшуюся под забором. Востриков упал на предводителя и прижал его к земле. – Тише! – зло зарычал он на ухо обалдевшему от страха старику. – Все дело погубите! Отлежавшись, сообщники ретировались в глубь безопасного парка и , примостившись на старой сломанной скамейке, принялись обсуждать сложившуюся ситуацию. – Ясно, раз Бендер здесь, то и сокровища здесь, – горячился Воробьянинов. – Подождем по-о-ок-к-ка он уснет, и будем б-б-брать, – от нетерпения и испуга на Ипполита Матвеевича напал нервный тик с икотой. – Нет! – твердо сказал Востриков. – С этим бандитом нам не справиться; будем ждать, когда в доме никого не будет. Убедившись, что никто их не видит и они одни в ночном парке, приятели, прячась в тени деревьев и заборов, задними дворами двинулись в свое временное жилище, которым стал дом Елены Станиславовны Боур, уверенной в том, что Ипполит Матвеевич прибыл в Старгород из-за границы и находился в желтом доме со специальной и высокой миссией. Она кормила и поила своих таинственных постояльцев и не задавала лишних вопросов. Заговорщики, уставшие после ночных приключений, проспали до полудня следующего дня, а пробудившись, пообедали борщем с мясом и, натянув шляпы на уши, снова отправились на разведку. Был воскресный осенний день, светило яркое солнце, было тепло и печально от кружащихся на ветру желтых листьев, покидающих осиротевшие ветки деревьев. В эти дни жители Старгорода пешком, и на всех имеющихся в наличии средствах передвижения, с детьми и собаками отправлялись на природу – на речку или в лес. Востриков и Воробьянинов, спрятавшись в парковых кустах, наблюдали за двором мадам Грицацуевой; Ипполита Матвеевича била нервная дрож, он то и дело пытался сбежать. – Терпение, терпение, дражайший господин Воробьянинов, – успокаивал предводителя Востриков. Вдруг отец Федор, увлекая за собой предводителя, рухнул на землю. – Вот он! – испуганно прошептал расстрига. Деревянные ворота отворились и заговорщики увидели Остапа Бендера, который сидел за рулем шикарного черного лимузина-кабриолета. Возле него расположился черноволосый мальчик лет шести, удивительно похожий на бывшего технического руководителя бриллиантовой концессии. Ворота закрылись, из калитки вышла дородная женщина, прикрыла на железную "клямку" калитку и, положив длинный калиточный ключ под забор, села в лимузин. Остап дал звуковой сигнал клаксоном, автомобиль уехал. Убедившись, что во дворе никого нет, отец Федор, пригнувшись подбежал к забору, нащупал в траве ключ и открыл калитку. Схватив остолбеневшего Воробьянинова за рукав, Востриков втащил его во двор; святой отец с проворностью квартирного вора-домушника пошарил на крыльце под вязанным ковриком и, найдя ключ, отворил входную дверь. Искатели бриллиантов проникли в жилище мадам Грицацуевой и прошли в гостиную; шторы на окнах были задернуты и, несмотря на солнечный день, в комнате было темно. Вглядевшись в обстановку гостиной, Ипполит Матвеевич от неожиданности дико закричал, у него закружилась голова, он, мыча что-то несуразное, бросился вперед и упал на колени, – перед ним стояли стулья. – Раз, два, три… двенадцать, – считал коленопреклоненный предводитель дворянства. – Вот они, его стулья, стулья мастера Гамбса, хранящие несметные сукровища! Востриков, шарящий по шкафам в спальне, услышал странные звуки и поспешил в гостиную. Каково-же было его удивление, когда он увидел Ипполита Матвеевича, стоящего на коленях и обнимающего длинными костлявыми руками те самые стулья, сокровища которых завещала ему, святому отцу Федору Вострикову, умирающая воробьяниновская тещя. – Не отдам! – взвизгнул предводитель дворянства и лягнул отца Федора ногой в живот. – Да успокойтесь, дражайший Ипполит Матвеевич, сокровища, несомненно, Ваши, – засуетился Востриков, приводя предводителя в чувства. – Времени нет – надо искать! Воробьянинов опомнился и достал из-под полы плаща кухонный нож; святой отец вытащил из-за пояса топорик для рубки мяса, который он позаимствовал в столовой желтого дома. Охотники за бриллиантами с ненавистью набросились на Древтрестовские стулья. И наконец последний двенадцатый стул был вскрыт, а бриллиантов не было Как так, как так? – растерянно бормотал Воробьянинов. – Ничего, ничего нет! Как так? – по его, заросшим щетиной щекам, текли слезы отчаяния. – Все пропало! Предводитель дворянства, одетый в лохмотья, сидел на полу среди растерзанных стульев и рыдал навзрыд. – Успокойтесь, Ипполит Матвеевич! – Востриков был решителен. – Бендер перепрятал сокровища и я, кажется, знаю куда! Воробьянинов вдруг резко вскочил с пола и, схватив святого отца за бороду, закричал: – Так где-же мои бриллианты? Где? Отец Федор высвободил бороду из рук предводителя и глядя ему в глаза сказал: – Я раскусил этого Бендера! Сокровища зашиты в сидении автомобиля! – Востриков победно поднял кулаки вверх, – Теперь ему от нас не уйти! – Что же нам делать? – запричитал Воробьянинов. – Что делать? Отец Федор схватил предводителя за руку и поволок к двери: – Быстро уходим, Бендер не должен нас видеть… Грабители выбежали из дома, миновали двор и скрылись в зарослях запущенного городского парка. Удалившись на безопасное расстояние, приятели устало опустились на скамейку. – Хитер, бандит! – отец Федор сверкнул маленькими злыми глазками. – Но меня не проведешь! Сокровища наверняка спрятаны в машине, и я их оттуда достану! – Может, их и вовсе нет, этих бриллиантов? – неуверенно возразил Ипполит Матвеевич. – Как-же нет? – удивился Востриков. – А автомобиль, а костюмы, – загибал пальцы святой отец. – На какие деньги, по-вашему, шикует товарищ Бендер? Надо спешить, а то нам, точно, ничего не останется, – отец Федор пододвинулся поближе к предводителю. – Однако, уважаемый господин Ипполит Матвеевич, я не согласен работать за десять процентов от стоимости сокровища; тем более, что без меня вы вообще ничего бы не нашли. Сорок процентов и ни копейкой менше – вот мои условия, дражайший Ипполит Матвеевич, – святой отец поклонился Воробьянинову. – Зачем вам так много денег!? – возразил Ипполит Матвеевич. Востриков поднялся, сделав вид, что уходит. – Постойте, постойте! – остановил его перепуганный предводитель. – Я согласен дать Вам тридцать процентов. Святой отец, не оборачиваясь, сделал еще несколько шагов. – Хорошо, хорошо – тридцать пять процентов! – закричал Воробьянинов. Отец Федор остановился, сокрушенно развел руками и, вздохнув, произнес: – Только из уважения к Вам, я согласен работать за тридцать пять процентов, – и вернулся на скамейку. – Только бы найти, а там посмотрим, сколько ты получишь, старый болван, – размышлял Востриков, подобострастно улыбаясь предводителю дворянства. – Только бы найти! Дождавшись темноты в парке, сообщники окольными путями отправились к дому гадалки. Было темно и тихо, только изредка, перекликаясь, во дворах лениво лаяли собаки. Старгород отходил ко сну; люди ужинали, укладывали детей в кроватки, готовились к экзаменам, читали книжки при свете ночных ламп, страдали и целовались. Жизнь шла своим чередом. И только два неприкаянных беглеца, обуянных жаждой легкого обогащения, высоко подняв воротники плащей и натянув шляпы на уши, прижимаясь к заборам, воровски крались по темным городским улицам. Глаза их сверкали неугасимым огнем, а головы были затуманены неизлечимой бриллиантовой горячкой, как это бывает с теми, кто поддался искушению дармовщины. Выезд на природу удался… Усталый, но счастливый Бендер въехал во двор. Ибрагим побежал пересаживать живых карасей из банки в бочку, мадам Грицацуева отправилась готовить ужин, а Остап учинил осмотр своему железному коню, – он любил свой американский лимузин и заботливо за ним ухаживал. – Товарищ Бендер, сюда, быстрей сюда! – из комнаты раздался испуганный женский крик. Вбежав в комнату, Остап остолбенел от неожиданности – перед ним открылась странная, но до боли знакомая картина: все стулья, купленные в магазине Древтреста, были вспороты. – Киса! – ударило Бендеру в голову. – Ввскрыты со знанием дела – моя школа! По всей комнате были разбросаны стальные пружины и серая техническая вата. – Предводитель каманчей на свободе, – бывший технический руководитель бриллиантовой концессии задумался. – Что еще придет в голову полоумному предводителю? – он был уверен, что повредившийся в уме Воробьянинов на этом не остановиться. – Но, по информации Елены Станиславовны Боур, Киса давно в сумасшедшем доме, под наблюдением врачей и санитаров, – размышлял Остап. – Оттуда так просто не убежишь, – необходимо проверить. Остап открыл ворота, сел в машину и отправился в Старгородскую психиатрическую больницу. Остановив автомобиль у железных ворот лечебницы, Бендер вышел из машины, потопал ногами об мостовую и увидев метущего мостовую дворника. А что, отец, – спросил Бендер у дворника, – кто из начальства в больнице есть? Сейчас я – самое большое начальство, – повернулся к посетителю дворник. И каково-же было удивление Бендера, когда он увидел, что перед ним стоит не кто иной, как бывший дворник Воробьянинова, Тихон. Пролетарий метлы, как всегда, был пьян и словоохотлив. – А, Ваше Благородие, – узнал он Бендера. – Если ты к барину, то нет уже здеся барина; третьего дня утек вместе с батюшкой сумасшедшим. В Париж утек, – Тихон громко высморкался. – Их вчерась милиция искала, – барина не догнать! Барин был – Ух! Не догнать барина! – и дворник замахал метлой. – К сожалению, я не ошибся, – заключил Остап и, не попрощавшись с умным дворником, пошел к машине. – Необходимо остановить Конрада Карловича, пока он совсем не обезумел, и не натворил бед себе и окружающим. Да и от сумасшедшего Вострикова можно ожидать чего угодно, – технический руководитель нажал педаль газа. – Начинаю следствие по делу потрошителей стульев! – Бендером овладел азарт. – Вперед, труба зовет! А тем временем, искатели сокровищ не спали; отсидевшись до полуночи в доме гадалки Елены Станиславовны, они решили взять реванш этой же ночью. – Не дадим Бендеру опомниться, – метался по комнате святой отец. – Сегодня же, сейчас берем бриллианты, и в Москву. Там нас никто не найдет! – Давайте завтра, – мямлил трусливый Воробьянинов. – Надо осмотреться, подготовиться к мероприятию… – Нет, сегодня! И сразу бежать из Старгорода, пока нас не замели, – перешел на уголовный жаргон батюшка. Заговорщики снова крались темными улицами спящего города. Было три часа ночи, а в это время, как известно спят все: и часовые, и сторожа и даже самые бдительные владельцы автомобилей. Спал безмятежным, здоровым сном и владелец великолепного американского автомобиля "Форд" товарищ Бендер. До двух часов ночи он бодрствовал, прогуливался по двору и похлопывал по сияющим бокам своего железного коня, но к трем часам ночи он, повинуясь закону ночного времени, сладко зевая, отправился спать, успокаивая себя, что сегодня Киса не нанесет повторного визита. Ровно в три часа ночи искатели сокровищ подошли к дому мадам Грицацуевой. – Ждите меня здесь, – приказал предводителю Востриков и легко, как кот, перелез через забор. Еле слышно брякнул засов и калитка отворилась. – Входите, – тихо позвал отец Федор. Автомобиль стоял посреди двора, его никелированные части призывно сверкали в лучах полного месяца, скорбно наблюдавшего за двумя злодеями. Тщедушный Востриков легко перевалился во внутрь автомобиля через дверку и занялся задними креслами. Долговязый Ипполит Матвеевич перегнулся через переднюю дверь и вонзил нож в кожаное водительское сидение. Святой отец вспорол уже второе кресло и шарил руками между толстыми стальными пружинами. – Сзади пусто, – растерянно прошипел он. – Что у Вас, Ипполит Матвеевич? Воробьянинов, не обнаружив ничего в водительском сидении принялся за правое пассажирское кресло. – Есть! – прошептал он. – Есть! – в его руках блеснула черная лакированная шкатулка. – Быстрей, быстрей! – схватил батюшка предводителя за рукав. – Бежим! – и воры бросились вон из двора. Углубившись в ночной парк, запыхавшиеся злодеи упали прямо в мокрую от росы траву и, с трудом отдышавшись, приступили к осмотру добычи. Шкатулка была тяжелая, видимо, железная, на крышке сбоку была видна узкая замочная скважина. Воробьянинов подергал за крышку: – Не открывается! – и беспомощно развел руками. – Дайте сюда! – Востриков попытался вставить лезвие ножа в щель между крышкой и корпусом, но лезвие в щель не вошло. – Откроем потом – надо сматываться, – сказал он. – К Елене Станиславовне нельзя, утром там нас будут ждать, – неожиданно практично распорядился Ипполит Матвеевич и забрал шкатулку из рук отца Федора. – Нужно добраться до железнодорожной станции! – Воробьянинов решительно встал, – Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Командовать парадом буду я! – уроки великого комбинатора не прошли даром… Беглецы все-таки решили зайти к гадалке – надо было подготовиться к бегству. – Дела требуют срочного моего отъезда! – сурово сказал предводитель насмерть перепуганной старухе. – Отчизна ждет от нас решительных действий! Союз Меча и Орала освободит Россию! Нужны деньги, Родина Вас не забудет! – сам того не замечая, предводитель дворянства цитировал товарища Бендера. Елена Станиславовна, глядя на перепачканного после ночных приключений кумира, прижимала руки к груди и повторяла: – Герой! Вы настоящий герой, Ипполит Матвеевич! – ее глаза блестели от слез. Затем гадалка метнулась в спальню и вернулась с большой деревянной шкатулкой. – Вот! – протянула она шкатулку Воробьянинову. В шкатулке предводитель обнаружил девяносто шесть рублей советскими деньгами и десять золотых царских десяток. Упрятав деньги во внутренний карман пиджака, Ипполит Матвеевич начал собираться в дорогу. У гадалки нашелся большой фибровый чемодан, куда предусмотрительный Воробьянинов положил маленькую диванную подушку, плед, полотенце и все съестное, что можно было найти в эту пору в доме растерянной и перепуганной пожилой женщины. Воробьянинов, приказав Елене Станиславовне ждать дальнейших распоряжений, галантно раскланялся, сказав на прощань: «У нас длинные руки!» – и вышел в темноту. Возле калитки его ждал отец Федор. Предводитель, который окончательно взял власть в свои руки, потрогав заветную бриллиантовую шкатулку, спрятанную во внутреннем кармане плаща, приказал: – А теперь бежим на станцию! В Старгороде железной дороги не было, – ближайшая станция находилась в десяти километрах, и ночные воры пустились в дорогу пешком. Почти весь путь они проделали бегом, лишь изредка останавливаясь отдышаться, – их гнал вперед страх перед товарищем Бендером. Воробьянинов справедливо рассудил, что утром за ними будет двойная погоня. О том, что их ищет милиция, беглецы знали, но больше всего предводитель каманчей, хорошо помнивший крутой нрав и кулаки технического руководителя концессии, боялся встречи именно со своим бывшим компаньоном. Запыхавшиеся путники, вбежав в зал ожидания вокзала, бросились к билетной кассе. Возле кассы выстроилась очередь из пяти-шести заспанных граждан и нашим беглецам пришлось стать в очередь. – Граждане, на перроне будьте внимательны и осторожны, – загнусавил громкоговоритель. – На второй путь Северного вокзала прибывает скорый поезд Москва – Черноморск, нумерация вагонов с хвоста поезда, время стоянки семь минут. – Разрешите, разрешите! – расталкивая очередь длинными руками, ринулся к кассе Воробьянинов. – Нам в Черноморск, – за десять минут до отправления без очереди! – Да пропустите старика, действительно, опоздать может! – вступилась за болезненного дедушку кассирша. Ипполит Матвеевич склонился к окошку и жалобно произнес: – Два общих до Черноморска! – Только плацкарт! – сообщила кассирша. – В скором поезде общих мест не бывает… – Давайте! – вздохнул Воробьянинов, уплатил деньги, схватил билеты, и беглецы бросились к своему вагону. В суматохе они не заметили, что за ними неотступно следует средних лет человек в клетчатом пиджаке и помятой кепке. Но если бы гигант мысли был повнимательней и поосторожней, то в таинственном незнакомце он бы узнал активного члена зловещего Союза Меча и Орала, будущего уездного брандмейстера, слесаря-интеллигента Виктора Михайловича Полесова. Виктор Михайлович, ожидавший утра, чтобы уехать рейсовым автобусом со станции в Старгород, сразу-же узнал бывшего предводителя дворянства. Он, конечно, знал об исчезновении Воробьянинова из желтого дома, – эта весть быстро облетела маленький уездный городок и вызвала немало толков, но только он один, Полесов, как он считал, предвидел истинные последствия этого побега. – Неспроста появился в Старгороде этот боевой офицер, адъютант Воробьянинова, – сообщал он по секрету всем знакомым. – Не долго осталось ждать! Скоро Советам конец! Воробьянинова в Диктаторы! – волновался Виктор Михайлович. – А сейчас Ипполит Матвеевич скрылся! Скоро начнется! – кричал Полесов и бежал дальше. Встретив будущего диктатора на вокзале, Полесов не решился подойти к такой важной персоне и стал тайком наблюдать за ним. Он сопроводил Воробьянинова до вагона и подождал пока поезд тронется. – Дела! – восклицал Виктор Михайлович. – Неспроста все это! А этот незнакомец с чемоданом – явно иностранец, – разыгрывалась буйная фантазия слесаря-интеллигента. – А в Черноморск они отправились за подкреплением и оружием. А между тем, путешественники-беглецы неплохо устроились в полупустом вагоне. Они заняли нижние полки; постельные принадлежности из экономии не брали. Воробьянинов подложил под голову вышитую голубками подушечку своей возлюбленной и, крепко прижимая к сердцу шкатулку с сокровищами, заснул под стук колес тревожным сном. Отец Федор не спал, он лежал на жесткой полке и, положив кулачок под лохматую голову, размышлял: – Если-бы не его проницательность, то Воробьянинову никогда-бы не догадаться, что сокровища спрятаны в машине, а теперь этот глупый старик присвоил сокровища и неизвестно, что у него на уме. Востриков посмотрел на предводителя, – тот спал на спине, крепко прижимая руки к груди, где под плащем находилась заветная шкатулка. – Нет, сейчас не возьмеш, – определил отец Федор. – Ничего, – откроем шкатулку, тогда посмотрим, чья возьмет!? Предводитель проснулся рано. Поезд шел по высокой насыпи; за вагонным окном мелькала бескрайняя южная степь, иногда, кружась а прощальном танце, пролетали мимо маленькие березовые рощицы, блюдечки озер и тонкие ленточки рек с игрушечными мостиками. – В Черноморском торговом порту много иностранных судов, – рассуждал Ипполит Матвеевич. – Но как попасть на борт корабля? Без паспорта и визы таможню не пройти. Остается только подкуп иностранного моряка, или тайное проникновение, – предводитель посмотрел на спящего Вострикова. – А что делать с этим болваном? Как от него избавиться? Толку от святого отца никакого, только подозрение вызывает своим диким видом, – Ипполит Матвеевич зло сплюнул. Он уже забыл, что своей свободой и добытыми сокровищами он обязан именно отцу Федору. Воробьянинов осторожно вытащил заветную шкатулку из-под плаща, любовно погладил черную лакированную крышку. – Здесь все! – его охватили мечты. – И свобода, и беззаботная старость, и любовь белокурых красавиц, и особняк на теплом океанском берегу, – предводитель закрыл глаза и страстно застонал от нетерпения. – Почему поезд едет так медленно? Скорей, скорей! Теперь он возьмет реванш за все: и за унизительное поклонение Бендеру, и за то, что технический директор незаконно завладел бриллиантами, и за ужасные годы в сумасшедшем доме. Предводитель дворянства был твердо уверен, что именно в этой шкатулке и хранится большая часть тещиных бриллиантов. Он внимательно осматривал заветную шкатулку – явно заграничная; никакой щели или зацепки, чтобы открыть; везде черная лакированная ровная поверхность, и только сверху, на крышке, знак, в виде свернувшейся кольцом змеи с поднятой головой и выпущенным жалом. Выпученные глаза змеи зловеще смотрели на предводителя каманчей, острое жало тянулось к его носу, казалось, змея готовится к смертельному прыжку. Ипполиту Матвеевичу стало жутко, он выпустил шкатулку из рук и закрыл глаза руками. – Нервы шалят, – пришел в себя предводитель. – Глупость какая-то! – он поднял шкатулку и спрятал под плащем. Поезд, между тем, уже въехал в предместье Черноморска и бодро скакал по стрелкам мимо складов, железнодорожных мастерских и кирпичных заборов. Отец Федор, разбуженный стуком колес и гудками маневровочных паравозов, проснулся и тоже прилип к окну. – С добрым утром, батюшка! – поприветствовал спутника Воробьянинов. – С наилучшими пожеланиями, Ипполит Мавеевич! Как спалось, как здоровьице драгоценное? – поклонился Востриков. Путники по очереди умылись в туалете, перекусили продуктами из чемодана, и стали готовиться к выходу. Поезд, поблуждав с пол-часа по задымленной и заваленной стройматериалами и металлоломом промышленной зоне, въехал, наконец, в зеленый, благоухающий утренней свежестью курортный Черноморск, и, увидев белоснежный вокзал, радостно затрубил, попыхтел еще чуток для солидности и остановился. Здесь рельсы упирались в здание вокзала – дальше пути не было, дальше было море, за которое так рвался бывший предводитель дворянства. Итак, поезд остановился и пассажиры, толкая друг-друга чемоданами и весело приветствуя встречаюших, стали высаживаться на перрон. Навстречу шумной толпе новоприбывших уже спешили дюжие бородатые носильщики в кожаных фартуках с бляхами на груди. Они подхватывали тяжелые чемоданы и сундуки, грузили их горой на тележки и, весело покрикивая: «Берегись!», тащили груз на привокзальную площадь. Пассажиры, жалобно блея и переживая за свои вещи, вприпрыжку бежали за носильниками, на привокзальной площади носильщики передавали пассажиров во власть извозчиков и таксистов. – Кому такси? Недорого такси! – к Воробьянинову подошел пожилой длинноусый человек в кожаной тужурке и водительской фуражке с шашечками. – Вам не нужен такси, уважаемый? Садитесь, прокачу! – Нам нужно в гостиницу, товарищ водитель, – нерешительно прошепелявил Ипполит Матвеевич. – Только, чтобы поближе к морскому вокзалу. – Два рубля, уважаемый, – длинноусый шофер подхватил чемодан. Усадив пассажиров на заднее сидение и уложив чемодан в багажник новенького черного "Форда" с таксистскими шашечками на борту, пожилой шофер уселся за руль и, со словами: «Ну, сын Антилопы, вперед, труба зовет!», дал звуковой матчиш, рванул с места и помчался по улицам просыпающегося города. Несмотря на ранний час, город уже зашумел и занялся повседневными неотложными делами. С невероятным металлическим лязгом ползли по сияющим рельсам длиннющие трамвайные вагоны, по булыжным мостовым, трубя и извергая шлейфы бензинового дыма, бойко сновали автомобили и грохотали телеги ломовых извозчиков. Возле привозного базара суетились грузчики и продавцы, готовя свой товар к приходу покупателей. Рабочие с инструментами и лопатами шли на строительство; строем, в синих морских робах и в фуражках с якорями, прошагали неровным строем курсанты мореходного училища. Автомобиль вынырнул из тенистой каштановой аллеи и оказался на огромной припортовой площади, за которой начиналось бескрайнее море. С моря дул легкий ветерок, южные деревья платаны приветствовали гостей города своими широкими ветвями. У гранитной набережной кричали и суетились над волнами чайки, ловя куски булок, которые бросали в море досужие, ожидающие посадки на свои рейсы, пассажиры, а вдали от берега чернели, стоящие на рейде большие океанские корабли. Автомобиль стремительно проскочил портовую площадь и, встав на дыбы, как цирковая лошадь, затормозил у парадного подъезда гостиницы "Версаль". Шофер предупредительно отворил дверцу автомобиля и пригласил пассажиров к выходу. – Лучший отель Черноморска, – показал он в сторону гостиницы. – А вот, совсем рядом, как заказывали, пассажирский морской порт, – таксист указал в сторону белого здания с выдающимся в море пирсом, возле которого качались на волнах пассажирские суда; а если пройдете три минуты вправо, – весело продолжал услужливый водитель, – то сможете любоваться грузовым портом. Водитель вытащил из багажника чемодан и направился в гости ницу; Воробьянинов и отец Федор последовали за ним. Получив расчет, таксист вежливо раскланялся, сыграл веселый матчиш звуковым сигналом и умчался на железнодорожный вокзал за новыми пассажирами. – День начался хорошо – только выехал из гаража, а уже с выручкой; хорошая примета! – размышлял Адам Казимирович. Да! – это был именно он, бывший водитель Антилопы Гну, человек с большим сердцем, верный шофер Остапа Бендера в бытность того командором пробега за миллионами подпольного толстосума Александра Ивановича Корейко. Верный и чистосердечный Козлевич! Он так до конца и не понял, что же искали они с Командором и его несчастными супутниками: денег, славы или просто бежали сами от себя. Кто знает, зачем суетится всю жизнь человек и что он все время ищет? Козлевич не знал, да и вряд ли знает это и его католический бог. В гостинице "Версаль" Ипполит Матвеевич выбрал самый дешевый двухместный номер с деревянными ставнями на окнах, железными солдатскими койками и удобствами в общем коридоре – надо было экономить деньги. При поселении администратор, строгая, как все администраторы, женщина, затребовала у гостей документы, удостоверяющие личность. Вот здесь и пригодился билет члена профсоюза Совслужащих Михельсона Конрада Карловича, пролежавший все эти годы в старом довоенном воробьяниновском пиджаке, заботливо сохраненном Еленой Станиславовной Боуэр. Востриков поселился в гостиницу по своему гражданскому паспорту, который принесла матушка на последнее свидание перед побегом его из психиатрической лечебницы. Из окон гостиничного номера можно было наблюдать за пришвартованными к причалам многопалубными пассажирскими судами, которые принимали на борт счастливых пассажиров и готовились к отплытию в сказочные дальние страны. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=51190300&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО