Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде

Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде
Автор: Алексей Соловьев Жанр: Историческая литература, книги о войне Тип: Книга Издательство: Яуза, Эксмо Год издания: 2013 Цена: 299.00 руб. Просмотры: 44 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде Алексей Соловьев Русь изначальная Русский лазутчик в Золотой Орде, он сделал все возможное, чтобы раздуть степную смуту после смерти великого хана и положить конец проклятому Игу. Он окровавил свой меч в бесчисленных схватках, ради освобождения Русской Земли готовый пожертвовать не только жизнью, но и свободой, и честью, и даже спасением души. Чтобы войти в доверие к новому хану, он был вынужден возглавить русский тумен Орды при осаде неприступной крепости Кафа и взять на себя вину за страшную эпидемию «черной смерти» (чумы), опустошившей пол-Европы. И теперь ему предстоит искупить этот смертный грех, став соратником Сергия Радонежского, дабы нести свет истинной веры в языческие дебри… Читайте новый роман от автора бестселлера «Обет мести» – захватывающий исторический боевик о борьбе Руси против Ига, когда не только ратники, но и святые были верны евангельской заповеди «Не мир пришел я принести, но меч!». Алексей Соловьев Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде Вступление Печальная весть, подобно вечернему туману, растекалась по долинам рек и лесам Московского княжества, проникая в города, села, деревни и глухие выселки. Ее передавали из уст в уста княжьи люди, старосты, крестьяне, монахи, странники. Казалось, даже сосны и ели, дубы и березы перешептывались меж собою: «Князь умер! Князь умер…» Русичи крестились, собирались вместе в свободное от работы время, поминали раба Божьего Ивана и гадали, что ждет и их, и само княжество далее. Верили и надеялись, что молодой стройный Симеон с тонкими чертами лица, бородкой, постриженной на западный манер, вспыльчивым и гордым нравом, уже проявивший себя рачительным хозяином и грамотным воином, сможет достойно продолжить дело отца. Многие годы Московская земля не стонала от топота десятков тысяч копыт татарской конницы. Не горели скирды хлеба в полях, не прятались смерды в лесных чащобах, не брели на юг угоняемые в Орду вереницы пленных. Успело вырасти целое поколение детей, лишь понаслышке знающих об ужасах нашествия татарских ратей. Страна молила Господа, чтоб так продолжалось и далее… Не только степную угрозу сумел отвести за годы своего великого Владимирского княжения Иван Калита! Не ждал народ вероломной напасти и от рязанцев, суздальцев, ярославцев и прочих братьев по славянской крови, живших на соседних землях. Князья их либо были союзны великому князю, либо боялись его, либо были просто не в силах противостоять растущей Москве. Многолетняя кровавая тяжба с сильной Тверью, начатая, казалось, безрассудно Юрием Даниловичем Московским, была грамотно и хладнокровно закончена его братом Иваном. Да, ценою грехопадения и большой крови, но что это значило в те времена, если критерием всех деяний было народное «Наш осилел!». Кровь была на руках Юрия, ложью и наветами настоявшего на казни Михаила Тверского великим ханом Узбеком. Многие тысячи серебряных гривен московской казны отвез Калита в Сарай, добиваясь (и добившись!) того же для детей Михаила – великих князей Дмитрия и Александра. Сын Александра, Федор, упокоился рядом с отцом! Пятьдесят тысяч ордынцев в союзе с русскими, ведомые Иваном I, «сотворили Тверскую землю пусту…». Московский князь сделал все для того, чтобы его родное княжество смогло окрепнуть и изготовиться для великого прыжка в будущее, которое позже назовут Россией! Для Ивана, сына Федорова, что перебрался вместе с женою Аленой, дочерью от первой жены, Глашей, и племянником Андреем после гибели Дмитрия Грозные Очи из-под Твери на приокские просторы и вступил в дружину боярина Василия Вельяминова, годы протекли, как вода сквозь пальцы. Неподалеку от села Митин Починок, что на Москве-реке рядом с ее устьем, на солнечном взгорке выкупил землю. Митинские мужики споро поставили ему пятистенную избу с тесаной крышей и печью по-белому. С Федорчуковой рати (карательного татарского набега на Тверь, позорившего и другие приволжские княжества) привел десяток полоненных смердов и посадил их на свою землю. Теперь и посевы, и скотина, и налаженная рыбная ловля были под надежным присмотром. Митинский староста начал кланяться и величать уважительно «Федорович». Алена родила мужу четверых, однако вот только первенец, Федор, смог пройти через детские болезни и выправиться в здорового шумного парня. Но если Андрей страстно желал пойти по стопам дяди и стать воем в доброй дружине, то Федора больше манила хозяйская стезя. Отец Ивана упокоился на родном деревенском погосте под Тверью через четыре года после расставания с сыном. Мать Андрея, Анна, умерла от легочной болезни, спасаясь в зимних лесах от татарского полона. Теперь бывшего тверича с родиною не связывало ничто. Ратное счастье долгое время благоволило Ивану. Он благополучно ходил с московской ратью под Новгород, когда Иван Московский вознамерился обложить новогородцев повышенной данью, латая протори в своей изрядно опустевшей после визитов в Орду казне. Калита был мудрым воителем, стремившимся не пытать зыбкое ратное счастье в одной-единственной битве, а постоянным давлением вынуждать врага подчиниться своей воле. Оттого и пришлось Ивану Федорову обнажать свою видавшую виды саблю лишь в мелких стычках. А вот накануне 1339 года ему не повезло… …Тверской князь Александр Михайлович по наветам Ивана Калиты был призван на ханский суд в Орду. Одновременно с ним в Сарай решил ехать союзный Твери Василий Давыдович Ярославский. Присутствие при дворе великого хана сразу двух противников было невыгодно, даже опасно Ивану Московскому, и дабы избежать ненужной при, он велел перенять ярославский поезд еще до Нижнего Новгорода. Иван был десятником в составе тех пятисот окольчуженных всадников, что устремились на Волгу. Они настигли ярославцев, сшибка была жаркая и кровавая. Василий сумел отбиться и на этот раз избежать московского полона. Иван же вернулся домой в санях: тяжелый шестопер ярославского воеводы пал в сече на правое плечо, сломав ключицу и изувечив сустав. Друзья утешали: радуйся, мол, что успел отвести удар от головы. Иван же от боли закусывал до крови губу и понимал, что ратной его службе пришел конец… Спустя полгода он уже мог садиться на коня. Левая рука по-прежнему мастерски владела саблей и могла натягивать лук. А вот правая… поднималась лишь до плеча! Дальше никак не желала… Он отправился ко двору Вельяминова, чтобы повестить о своем уходе. К тому времени между московскими боярами пролегла глубокая недружелюбная борозда: часть из них приняла сторону Василия – сына московского тысяцкого Протасия, другие же страстно желали видеть на этом почетном месте Андрея Хвоста, сына перешедшего в Москву рязанца Петра Босоволка. Вельяминовский воевода, зная военную сметливость десятника, в упор спросил Ивана, будет ли тот до конца дней своих верен Вельяминовым. Услышав твердое «да», велел зайти на следующий день. И из уст самого Василия услышал выгодное предложение. Ивану поручалось возглавить поставки окской рыбы ко двору Вельяминовых. Это была его новая мирная служба. Но и ратной конец не настал: сын Калиты Симеон, в чьем уделе была Коломна, поручал коломенскому воеводе ставить дозоры на Окских бродах. Старшим же над ними своею грамотой он назначил сына Федорова… Часть I Око Москвы Глава 1 В первые дни апреля морозило по-мартовски. Лед на Оке по-прежнему был покрыт толстым слоем снега. Резкий сиверко студил щеки, и волчий малахай был более чем кстати. Крепкий наст мог порезать коню бабки, Иван оставил его у дороги. Он ступил в кожаные ремни широких лыж и споро заскользил к ватаге рыбаков, извлекавших из-подо льда утренний улов. Рыба еще не почувствовала талой водички и выходила гулять на час-два в сутки. Но и этого было достаточно, чтобы огрузить длинные сети, заставить сработать самодуры, донки, верши. Внушительная гора щук, судаков, окуней, сазанов, белорыбицы возвышалась на санях, которые рыбаки перетаскивали от одной майны к другой. Золотистые стерлядки собирались в отдельные корзины. Четырехпудовый осетр с ранами на шипастых боках от крючьев самодура еще ворочался на льду, щедро обагряя белое покрывало алой кровью. Двое, защитив руки толстыми кожаными рукавицами, извлекали из полыньи крепкую бечеву, на конце которой ходил явно немалый сом. Оживленный гам висел над рекой. Заметив Ивана, рыбаки замолчали и почтительно нагнули головы. Один, новенький молодой парень, даже стащил с себя треух. – Не дури! – окрикнул артельный староста. – Не велю на морозе головы обнажать. Фрол, оставь сеть, подь на час! Крепкий мужик в зипуне поспешил исполнить приказание. – Здрав буди, Иван Федорович! – Здравствуй. Заканчиваете? – Еще пара сетей в затоне осталась. – В леднике много рыбы скопилось? – Воза на три будет. – А сколь копченой? – Белорыбицы коробов двадцать. – Надобно сегодня же в Москву поезд снарядить. Поведу я сам, по два мужика на воз. Фрол понимающе кивнул: – Всею Москвою поминать князя будут? – Да. А через сорок дён князь Симеон свое поставление тоже гульбой отпраздновать хочет. – Понятно дело, надо… Люб он народу. Как и батюшка. Рыбак многозначительно глянул на старшего, и тот понял немой вопрос. Едва заметно улыбнувшись, достал из кошеля две татарские серебряные монеты: – Как возы снарядишь, купи всей артели пенного, тоже помяните. Иван перевел взор на вытащенного наконец сома и добавил: – И того борова поделите меж собой, пусть женки уху жирную да пироги с сомятиной на Вербное сготовят. Соскучились, поди, по скоромной пище? Фрол хитро улыбнулся в черную бороду: – Грешны, Федорович, чего таиться. Евдоким две седмицы назад сохатого загнать по насту сумел, дак мы того… мясную уху на стане хлебаем. Кости под лед, чтоб батюшка не узрел, а мясцо вовнутрь… Ничё, замолим! Бог простит, а нам на морозе стылой работой с одной кашей в животе тяжко заниматься, сам понимашь. А тебе спасибо, парни довольны будут. Мы за тобою, Федорович, как за каменной стеной! – Ладно, ладно, – перебил польщенный Иван. – К обеду возы должны быть готовы. Смотри, чтоб отъезжающие шибко не набрались! – Прослежу, все трезвые будут. Мы лучше в сулейки нальем да на ночлеге князя помянем. – Принеси пару стерлядок, Алене захвачу! Возы к моему дому подгонишь… Дома были только сын и племянник. Алена еще в сумерках уехала в Городищи в храм отстоять утреннюю службу. Федор чистил скребницей Карьку, Андрей же занимался своей любимой забавой: метал стрелы в отстоящий от него за полсотни саженей, уже изрядно изщепленный столб. Услышав про отъезд в Москву, запросился, чтобы дядя взял его с собою. – А дом на кого оставлю? За мужиками кто приглядит? Не на рать собираюсь, Андрюха, погоди пока. Надоест еще по Руси-матушке мотаться. – Какая ж рать может быть, дядя? Который год все вокруг замирены. Отпусти ты меня в дружину, хоть в Коломну к Онуфрию, хоть перед самим Вельяминовым слово замолвь. Ты ведь в мои годы уже Михайле Святому служил, сам баял! Иван серьезно глянул на Андрея. Парень созрел, верно! И в плечах широк, и в брони на коня легко садится, и искусство боя сабельного от дяди изрядно перенять успел. А уж лук и арбалет в его руках промаха никогда не знали! Правду баял парень, пора ему настала крылья расправлять! – Ладно, Андрюха, замолвлю за тебя слово перед боярином, попрошу, чтоб в молодшую дружину Вельяминовы взяли. Только ты тогда гляди: род наш не позорь! Перед глазами самого князя появляться будешь! Фрол долго не мешкал. Не успело солнце перевалить за полдень, как четыре упряжки стояли перед Ивановым подворьем. Мужики оборужились от волков и лихих людей, положив в возы рогатины и луки. Иван расцеловался со всеми своими, Алена троекратно перекрестила супруга и всех отъезжающих. Тронулись. Солнце начинало заметно припекать. Ехали зимником, проложенным по льду Москвы-реки. Это был обычный транспортный путь для тех времен: густые леса и переметаемые вьюгами поля не давали возможности спрямлять дороги. Свежие кони шли рысью, бросая порою в лица кучеров ошметки сырого снега. Иван разрешил смердам слегка пригубить хмельного, и мужики полулежали улыбаясь, ловя лицами первый весенний загар. – Где ночевать встанем, Федорыч? – обернулся с первых саней Фрол. – Как думаешь – до Воскресенского дотянем? – А то? Глянь, как идем! – Тогда встанем там. Потом до Бронниц. Думаю, с тремя ночлегами Москвы достигнуть, коней будем прижеливать. – Верно баешь, неча родимых загонять. Да и корма попридержать надо, дорогой овес к весне сделался… Лиственные оголенные боры постепенно сменялись зелеными хвойными. К исходу четвертых суток слободы стали все чаще заменяться кондовыми селами. Уже в глубоких сумерках достигли московских посадов. Ворота Кремника были закрыты, пришлось располагаться на постоялом дворе. Глава 2 Вельяминовский тиун начал принимать рыбу поздним утром, пообещав покормить коломенцев после разгрузки. Мужики принялись таскать в закрома рогожные мешки и берестяные короба, а Ивану велено было подняться в боярские покои. Василий принял его не мешкая. – Ты ведь по-татарски свободно говоришь, я не ошибся? – сразу же поинтересовался он. – Поболе года в Орде прожил молодым. – То что надо! Готов князю службу великую сослужить? Он второй день такого человека ищет! – Князю? Симеону Ивановичу?! – Нешто у нас иной имеется? Трапезовал? Спустись в повалуши[1 - Повалуши – горница для приема гостей.], перекуси, оденься в чистое и поедем к княжескому двору. Князь Московский Симеон был в своей горнице не один. Вместе с ним находился ближний боярин Андрей Кобыла. Оба пристально глянули на нагнувшегося в земном поклоне Ивана, затем князь спросил по татарски: – Откуда сам родом будешь? – Из-под Твери. – Почему теперь под Москвой ходишь? – Служить надо сильному! – повторил Иван фразу своего покойного отца. Суровость сбежала с лица Симеона, он улыбнулся: – И впрямь молвь татарскую разумеешь! Это хорошо. Поедешь с десятком кметей Андрея в Сарай под видом купца… Он помедлил немного и продолжил: – …Тверского! Так спокойнее будет. Прочие друг друга в лицо давно знают, а в Твери после Федорчуковой рати все только-только зарождаться по-новой начинает. И купцы новые с тех мест в Сарае большого удивления не вызовут. – Я должен буду торговать? Прости, княже, в разор войти могу, не обвычен я этому делу! Всю жизнь только саблей служил и Михайле Тверскому, и батюшке твоему. – У тебя будет лишь личина купца, Иван. Чтобы впросак не попал с товаром, будет рядом с тобою сметливый человек. Твое же дело – вызнавать все, мне полезным быть мочное. Кили-чеем[2 - Кили-чей – так называли на Руси тех времен послов.] моим, но тайным! Понимаешь? Иван глубоко вздохнул. Он мысленно увидел себя вновь в громадном пыльном городе на Волге, где побывал однажды, будучи нукером Торгула. Теперь ему предлагалось поселиться там надолго… Тень, набежавшая на лицо слуги, не осталась без внимания. Андрей Кобыла усмехнулся: – Что, трусишь? У бывшей боярышни кашинской под подолом проще живется?! Похоже, князь, ошиблись мы в нем, не тот нам человек нужен! Обида от насмешки ударила в голову. Правая рука невольно дернулась к тому месту, где обычно висела сабля. Тотчас же Иван получил ощутимого тумака от сзади стоящего Василия: – Не забывай, пред кем стоишь, холоп! Улыбка сползла с Андреева лица: – Княже, может, его к Топтыгину свести? Пусть тот маненько спесь у дурака поубавит?! Симеон все это время молча наблюдал за Иваном. Наконец подал голос: – Ну, ответствуй! Возьмешься или нет? – В Орду поеду, служить буду верно! На кресте могу поклясться. И в клеть к медведю войду без робости, коли кинжал дашь! Привычное дело… Что прикажешь, княже, то и сделаю! – Хорош гусь! – неожиданно улыбнулся Андрей. – Думаю, подойдет, княже? – Подойдет! Забирай его, далее перебаете с глазу на глаз. Подберите товар, дайте серебра и рухляди[3 - Рухлядь – ценные меха.] для подарков в Сарае, познакомь с парнями, что под него поступают и… с богом! К концу седмицы пусть выступают. Боярин Андрей и Иван спустились в княжескую повалушу. Холоп принес два ковша и плоскую сулею хмельного меда, разлил его. Выпили. – Москве давно пора постоянного кили-чея при своем дворе ордынском иметь. Надежного, верного! В будущем сына своего на этом месте зрю. Пока же вас будет несколько таких, как ты: глаза и уши княжеские! Знать тебе никого из них не надобно, запомни лишь одно. В случае нужды крайней или новости срочной и важной найдешь при Сараевской епархии игумена Иоанна, скажешь ему два тайных слова «Симеон, Москва» и выложишь нужду свою. Это тебе лишь на крайний случай, запомни! Далее он нас голубиной почтой повестит. Ты же будь готов ее гоньбою конской с верными людьми поддержать. Как половодье сойдет, мы сами в Орду тронемся. Потому гнать вдоль рек: Волги, Оки, Москвы. Но это лишь в крайнем разе! Коли все спокойно будет, мы тебя сами найдем. – Что я должен там узнать? – Все, что возможно про князя нашего и иных, про намерения хана, беглербека, прочих визирей. Сейчас, после смерти князя Ивана, почитай, все князья русские в Орду устремятся за ханской милостью! Нам надобно знать, благоволит ли Узбек кому кроме князя нашего? Особенно Симеона Ивановича интересует здоровье самого хана, бают, и его хворости последнее время одолевают знатно. Как между собою сыны Узбековы, Тинибек и Хизра, ладят, нет ли свары меж ними? Крепко ли сына его, Джанибека, положение, не грозит ли резня при смене власти. Джанибек Симеону вельми дружен. Узбек князю Ивану благоволил. Если все гладко пойдет, должен будет ярлык Владимирский сыну его передать, я думаю. Если гладко пойдет… Андрей замолк, потом продолжил: – За свой торговый талан не беспокойся, мой холоп Архип тебе верной подмогой будет. Какой товар подобрать: скань дорогую, сукна? – Лучше б оружие, боярин! Это единственное, в чем я и сам неплохо разбираюсь, доведись за прилавком торг вести. Боярин надолго задумался, затем повернул лицо к Ивану: – Быть посему! Парней своих дам добрых, вои надежные. Сеча для них не внове. Слушаться тебя будут беспрекословно, но и ты зря головами их не рискуй. – Дозволь слово молвить, боярин?! – Говори. – Племянник мой, Андрей, давно в дружину просится. Хотел о том Вельяминова прошать, может, к себе возьмешь? – Сколь лет? – Двадцатый год пошел. Парень крепкий, с мечом, секирой и луком весьма дружен! Андрей задумался. – А бери-ка ты парня с собою! – наконец решил он. – Пусть там, на виду у моих, и оботрется. Достоин будет – по возвращении приму к себе. Пока ж под твоей рукой погуляет. Ну, Иван Федоров, давай за успех твой выпьем да пошли ко мне на двор с людьми знакомиться. Князь мешкать не велел, сам слышал. Глава 3 Весна все сильнее вступала в свои права. Ночные заморозки еще подмораживали землю, одевая первые лужи ледком. Но уже после полудня высоко поднимающееся солнце заставляло снимать малахаи и зипуны, оставляя дюжих мужиков в овчинных душегрейках. До Коломны отряд добрался еще рекою, начиная движение рано утром и вставая на ночлег задолго до времени ужина. Далее решено было правиться левым берегом Оки до Лопасни и двигаться на юг Ордынкой. В Коломне на дворе воеводы сделали четырехдневный привал. Лошадям требовался отдых, груз с саней перекладывали на возы. Иван доверил хозяйские работы Архипу, знакомому уже с ездой по длинному тракту к волоку между Доном и Волгой. Сам же отъехал домой попрощаться с Аленой и Федором, забрать с собою Андрея, ратную справу и серебряную пайцзу с соколом, оставшуюся ценным подарком от хана Торгула и не раз уже выручавшую своего нового хозяина. Нужно ли говорить, что племянник был несказанно рад давно желаемой перемене в своей жизни. Он тщательно осмотрел смазанные барсучьим жиром бронь, саблю, шелом. Заполнил до отказа колчан длинными стрелами, приготовил запасную тетиву для лука. Алена наблюдала за Андреем, ставшим для нее родным сыном, с тихою слезою в уголке глаз. Федор же был по-мальчишески оживлен, носясь по двору и суя нос во все переметные сумы. – Сходите в храм перед дорогой, – напомнила жена мужу. – Помолитесь Николаю Мирликийскому, он заступа для всех, по суху странствующих. Отец Аввакум вам короткую службу отслужит. Не забудешь? – Не забуду, донюшка моя! Присматривай тут за хозяйством, я боярину пообещал, что за ловлями твой пригляд будет. Фрол подможет. Поцелуй сухих губ и двоеперстное наложение креста на отбывающих. Выехали одвуконь, намереваясь в городе переложить весь груз на телегу. В Коломне, познакомившись с новым ратным товарищем, Архип долго всматривался в черты лица Андрея, а затем неожиданно огорошил обоих Федоровых: – Не знал бы отца, спросил бы у тебя, паря: пошто рядился давече в татарское? Откуда с нехристями знаком близко? – Не понял? – округлил глаза Иван. Архип подозвал рослого дружинника Никодима и спросил, указывая на Андрея: – Помнишь молодого татарина, чьи нукеры давеча с нами у Кремника едва не задрались? Похож? Никодим также внимательно оглядел племянника старшого: – Один в один, ей-ей! Платье смени ему – вылитый князек будет! Будто холодная игла вошла в сердце Ивана. Словно потеряв голос, он тихо спросил: – Похож, баете? Богато одет был? – Я ж говорю: князек какой-то либо нойон. Шапка соболем оторочена, ножны посеребрены, сапоги из красной бухарской кожи. Аргамак дорогой, сбруя тоже дорогая. – Из-за чего ссора вышла? – Они с подворья ордынского выезжали толпой. Всю дорогу переняли, нас к забору теснить начали. Ну а мы не свернули… – И что далее? – Едва до сшибки не дошло. Князек ихний завизжал на нас, нукеры сабли выхватили. Кабы не поручение князево и наказ боярина Андрея береженым тебя до Сарая доставить, быть бы крови. А так… пропустили мы их, позор приняли… – Дубина стоеросовая! Какой позор?! Тут тебе не Москва, тут в городе и окрест татар не менее, чем русичей будет, понял? Окраина здесь земли Московской, разного люда полно. Булгары, вон, весь гончарный ряд под себя взяли. Ордынцев по всему княжеству удельному не одна тыща расселилась. Кто под великого князя перешел, а кто Узбеку верно служит! Князек, баете?.. А ну, Никодим, поехали! Покажешь, где вы с ними повздорили. Остальным пока на дворе быть и за ворота ни шагу! Андрей не удержался и тронул украдкой Ивана за локоть: – Неужто это мой брат, про которого ты мне еще в детстве баял? Тот, кого ты выкрасть со мной не смог, кто у женки Амылеевой так и остался? – Все может быть, Андрюха! Оттого и сидеть тебе тише воды, ниже травы и на улицы не высовываться. Пока сам не узрю, ничего ответить не могу. Подумав, новоявленный купец вытащил из сумы двадцатку куниц и вместе с дружинником отправился в сторону Кремника. Ордынский двор располагался в посаде подле самых почерневших дубовых стен Коломенской крепости. За ворота Иван въехал один, повелев Никодиму ожидать в ближайшем кабаке. Он раскинул меха широким веером, приглашающе оглядывая проходящих и проезжавших мимо. Татары останавливались, цокали языком, приценивались. Но то все были простые нукеры, не имевшие или не желавшие расставаться с гривнами, которые просил за товар русский купец. Наконец Иван увидел того, ради кого он и затеял это рискованное торжище. Да, свои не ошиблись, это явно был кровный брат Андрея. Те же, до боли знакомые, черты лица, тот же взгляд серо-зеленых глаз, их, федоровская, форма носа. Даже голос был похож на Андреев, когда татарин спросил цену. Купец ответил по-татарски. – Ты знаешь наш язык? – удивился молодой всадник. – Откуда? – Я много торговал и в Орде, и в Кипчакии, и даже в великом Хорезме. Сейчас вот тоже еду в Сарай, везу рухлядь Закамскую и оружие свейское. Гривны нужны, чтобы охрану нанять до конца пути. Как тебя величать, князь? Улыбка тронула губы татарина. – Я нойон Кадан, тысячник хана Джанибека, третьего сына моего великого хана. – Счастливы должны быть твои родители, вырастившие такого багатура! Улыбка сошла с лица Кадана. – Моего отца, Амылей-бека, подло убили русичи. Князья из Твери. Я на сабле поклялся до конца дней мстить этому роду. Вот этим клинком я сам разделил на части молодого княжича Федора, когда его поставили рано утром рядом с отцом, князем тверским Александром! Последние сомнения отпали: перед ним был брат-близнец Андрея. В жилах этого нойона текла их, федоровская, кровь! О, Боже, как же порою вершатся людские судьбы! – Возьми, князь, эти меха за полцены! – предложил вдруг Иван. – Оставишь себе как память, что не все русичи способны на подлость. Добрые меха, много лет тебе прослужат! Кадан слез с коня, взял в руки связку, встряхнул ее, продул несколько шкурок вдоль ости. – За два сома[4 - Сом – татарская весовая гривна, содержавшая 185—203 г чистого серебра.] отдашь? – с ноткой неуверенности произнес он. – Бери! Обмен состоялся. Довольный нойон повез покупку домой, а Иван тронул коня за ворота. О своем открытии он не повестил никому, кроме Андрея. Племяннику было запрещено под любым предлогом покидать ограду воеводского двора. Выезжать решили ранним утром, когда город и большинство его обитателей еще будут спать сладким сном. Воевода пообещал приказать страже, чтобы те отворили ворота по первому требованию княжих слуг. После обеда все москвичи, за исключением Андрея, отправились верхом в Городищенскую церковь. Отец Аввакум согласился благословить их короткой службой. Белокаменный храм был пуст, эхо молитв игумена многократно отражалось от сводов. Подавленные величием каменного здания, ратники стояли лицом к алтарной стене и истово молились. Потом перешли под благословение. Покинув прохладу храма, вышли на мощенную плитами предвратную площадку. Архип не удержался и поинтересовался, указывая на один из настенных барельефов: – Поясни, отче, что сие за зверь дивный есть? Никогда о таком не слыхивал! На большой прямоугольной доске резцом резчика было изображено чудовище с львиным туловищем, головою петуха, толстым языком и змеиным хвостом[5 - Найдено при раскопках Городищенского храма в наше время.]. – Сие есть Василиск, обитающий далеко на Востоке. – А эти тоже оттуда? Впервой вижу, чтоб сразу два хвоста у одной животины росли. И рога дивно большие… [6 - Внешность мамонта была знакома резчикам по камню XIII—XIV веков. Так, над входом в Юрьев-Польский храм, возведенный перед самым Батыевым нашествием, были закреплены два барельефа с изображением этих животных. Один из них сохранился до наших дней.] – Это индрики, звери, обитавшие и в наших местах задолго до пришествия на Землю Спасителя. Ростом оные были две сажени, кости их до сих дней из песчаных обрывов Оки-матушки порой вымывает. Архип недоверчиво улыбнулся, перекрестился и поспешил вслед уже тронувшим коней спутникам. Ранним утром скрип окованных листовым железом дубовых крепостных ворот проводил десяток русичей в дальнюю дорогу на юг… Глава 4 Колеса возов легко катились по твердой поверхности дороги. Вокруг еще пятнали луга остатки снежного покрова, стояли лужи, ноги спускавшихся за водой разъезжались по липкому чернозему. Ордынка же возвышалась над всем этим квашевом на добрых полсажени. Поверх земляной насыпи чередовались слои древесного угля и обожженной его жаром глины. До четырех раз безвестные мастера заставляли во время постройки дороги невольников и вольных рабочих проделывать эту операцию. Зато потом каменной твердости не страшны были ни дождь, ни снег, ни окованные колеса телег, ни шипы конских подков. Орде нужны были русское серебро и северные товары. Длинная коричневатая змея успешно помогала быстро поставить все это к устью древнего Итиля. Московский обоз уже достигал южных границ Рязанского княжества. На лугах и придорожных полях зазеленела трава. Решено было сделать суточный привал в придорожной балке. Лошадям требовался отдых, люди хотели свежего мяса. Добыть косулю, дрофу или зайца в тех краях лихому наезднику и меткому стрелку труда не составляло. Темнота окутала стан. Один костер освещал крытые повозки, довольные лица хлебнувших хмельного мужчин, рядно раскинутого на траве стола. На жарких углях другого на длинном сыром стволе черемухи доходила тушка подсвинка. На близком озерке перекликались с селезнями утки, образуя новые семейные пары. – Благодать, Федорович! – потянулся Никодим. – Кабы не степняки, жить бы тут да жить. Ты глянь, земля какая! Палку воткни – дерево вырастет. Паши ее да хлебушек собирай безо всяких росчистей и палов. В это время послышался отдаленный конский топот. Заржали сразу две спутанные лошади москвичей, им откликнулся конь в темноте. Дружинники вскочили на ноги. Десятка два всадников ворвались на стан и окружили москвичей. Многие сидели охлюпкой[7 - Охлюпкой – без седла.], в руках рогатины, кистени, дубины. Ражие бородатые лица, распахнутые зипуны, наглые похотливые взгляды… – Пируем, голубки! – широко ухмыльнулся дюжий мужик, явно коноводивший в артели лихих людей. – А про то, что Господь делиться велел, ведаете? На нашей землице расположились, заплатить бы надо. Кто такие? Московляне? – А ты кто будешь, чтоб я отчет держал? – сдерживая нервную дрожь в руках, ответил Иван. – Тать?! Мужик подтолкнул коня пятками, наехал на Ивана: – Тать, коли есть чего с тебя взять! А коли нет – то убивец! Зенками-то не сверкай! Не зли, лучше по-хорошему перебаем. Нам много не надо, лишь бы пузо было радо. А ну, подай-ка сулею! Последнее было сказано сидевшему возле хмельной бутыли Андрею. Тот неуверенно посмотрел на дядю. – Подай, подай, уважь гостя, – кивнул Иван. – Вишь, ребята оголодали, по степи мотаясь. Пусть отужинают вместе с нами. Он лихорадочно пытался найти выход из создавшегося положения. Все оружие было на возу, под рукой лишь засапожники[8 - Засапожник – нож, хранимый за голенищем сапога, онуча.]. Слабая подмога против оборуженных конных. Нужно либо попытаться решить дело миром, откупившись малой толикой, либо… Но вот иное решение, способное привести к успеху, никак на ум не приходило. Атаман надолго припал к горлышку, оторвался, крякнул, утер губы грязным рукавом и передал бутыль соседу. – Уважить хочешь? Добре! Это правильно, пошто головы класть невесть где… Сам кто будешь? Судя по всему, торговые вы ребята. А посему… по рублику с каждого, и мы даже добро ваше ворошить не станем. Коников вот только еще заберем, чтоб до воеводы местного не сразу доскакали. Новых себе достанете, степняков рядом много кочует. Серебро у Ивана было, боярин Андрей не поскупился на подарки ордынцам. Напрягло иное – и монеты, и цельные гривны лежали в одном кошеле, развязывать который пришлось бы на глазах у ватаги. Удоволятся ли ночные тати толикой, узрев все? Ой, навряд ли… Краем глаза он заметил, что остальные москвичи уже поняли неотвратимость сшибки. Архип приспустил штаны, вопросил: – Я от стола отойду нужду справить? Удержу совсем нет! «Молодца! Будет подле оружия, это уже что-то! Теперь надо внимание на себя отвлечь. А еще лучше – пополох устроить, чтоб про Архипа вообще на миг забыли. Но как? О о о о!» – Медвежью болезню подхватил? – хохотнул атаман. – Ступай за возы. Стешка, проследи!.. – Может, поторгуемся? Серебра у меня негусто, но могу товаром поделиться. Вино есть доброе, ромейское. Поди, и не вкушал никогда? Грикша, подь к возу, налей ковш того, красного! Грикша внимательно глянул на Ивана, понятливо кивнул и также шагнул к обозу. Спустя минуту крикнул: – Андрюха! Подсобь налить, тяжела больно корчага болгарская! Дождавшись, когда боевой товарищ начал подходить с вином, Иван снял с углей длинный деревянный вертел: – Зажуй вепрятинкой. Дошло мяско уже! Атаман сунул старый прямой меч в ножны, с довольной улыбкой принял ковш. Дождавшись первых движений заросшего кадыка, Иван всадил в него заостренный конец черемуховой палки, одновременно крикнув дикое: – Бе-е е е е ей! Расчет был верен! Разбойники окаменели, увидев хрипящую голову своего старшого на древке импровизированного копья. Грикша выхватил из ножен атаманский меч, лихо рубанул ближайшего. Иван вырвал свое оружие и со всего размаха ударил мясной тушей другого всадника. От воза пролетело копье, засвистели стрелы. Несколько москвичей бросились с ножами к конным, другие поспешили оборужиться. Сшибка была короткой. Потеряв атамана, ненавычные к воинской рубке и привыкшие безнаказанно грабить и убивать рязанцы думали лишь о спасении. Они дружной толпой устремились на прорыв, только ради расчистки дороги нанося удары. Толпа умчалась столь же быстро, как и появилась. Иван вытер запястьем кровь с рассеченного лба. – Вздуть факелы и осмотреться. Все целы? Среди своих двое были ранены, один из них довольно тяжело: дубина скользом прошла по голове, сорвав ухо и сломав ключицу. Троих раненых непрошеных гостей прирезали, еще пятеро упокоились сразу. Тела отволокли за пределы освещенного круга. – Глеба с Прошкой перевязали? – спросил Иван, убедившись, что все остальные остались невредимы и ночные гости действительно удрали, а не затаились поблизости. – Перевязали. Чё дальше с ними делать будем, Федорович? Вертать надо обратно, пока антонов огонь не приключился. Я б травку приложил поутру, чтоб не загнило. Да где ее сейчас найдешь, эту травку? – Рассветет – решим, как быть дальше. А пока всем нам наука на будущее: далее с саблей не расставаться даже ночью. Да в первой же деревне собаку сторгуем. Хорошо, что тати эти свои были, степняки порубили б без лишних слов, а уж потом вино пробовать начали. У русского ж глотка башкой командует! Кто-то хохотнул, кто-то устало улыбнулся. Нервное напряжение понемногу спадало. Иван велел Андрею подняться на край балки и караулить, остальным же лечь спать. Вскоре ночная тишина вновь окутала стан, лишь иногда прерываемая негромкими стонами Глеба. Утром мучившая Ивана проблема: дробить ли и без того малый отряд или довести раненых до ближайшего жилья и за плату оставить на догляд, разрешилась сама собой. Он решился на второе. С утренним выездом задержались: Никодим нашел-таки на припеке первые лепешки подорожников и настоял на том, чтобы обоим раненым были сделаны при свете дня новые перевязки с этим растением. Сварили кашу из дробленой пшеницы с остатками кабана, позавтракали, начали копать могилу для лихих людей: все ж не нехристи какие-то. В этот миг следивший за окрестностями Архип прокричал с высоты бугра: – Какие-то конные шляхом правятся в нашу сторону! Много! Возов с десяток и сотня дружины! Иван на всякий случай велел всем собраться в кучу и оборужиться. Конные приблизились, трое подскакали к москвичам. – Кто такие? – Тверской купец Иван, сын Федоров, еду в Орду. – Тверской? – прищурил глаза богато одетый ратник, всматриваясь в говорящего. – А и верно, видел я тебя где-то. У Михайлы Святого не служил? – В дружине при боярине Василии состоял. – Василии…? Дело! А кто это у вас валяется? – кивнул он в сторону убитых. – Ночью здешние наведались… Серебро поделить не смогли… Старший обвел взглядом стан, раненых, настороженных спутников Ивана и одобрительно хмыкнул. Приказал: – Садись в седло, к моему князю поехали. Они доскакали до группы богато одетых мужчин в середине длинного поезда. Остановились возле тверского князя Константина, сразу после смерти московского Ивана Калиты поспешившего в Орду на поклон к великому хану Узбеку в поисках ханской милости и великокняжеского ярлыка. – Вот, княже, бает, что купец наш! С ним десяток оборуженных, двое раненых. Говорит, лапотные ночью пошерстить пытались. Константин внимательно смотрел на Ивана, но тот зрил за княжеское плечо. Там, на ладном гнедом коне, восседал его тесть, боярин Василий, отец Алены. Человек, который знал о лжекупце всю подноготную. Боярин не оставил княжий двор в лихую годину и теперь, судя по всему, ходил в ближних боярах великого тверского князя. При жизни Калиты Тверь была поневоле союзна Москве. Но этот спешный поезд по Ордынке… Иван прекрасно понимал, что он означал! И чем мог грозить кучке Симеоновых слуг… Но отступать было некуда, и московский посыльный изрек: – Здравствуй, тятя! Константин удивленно обернулся к Василию: – Сын? Почто не ведаю? – Зять, – после заметной паузы ответил боярин. – Муж Аленки моей. – Так она ж лет десять как Москве передалась? А этот говорит, что наш?! Повисла напряженная тишина. Василий молчал, Константин начинал темнеть лицом. Иван решился продолжать начатую игру, отступать было некуда. – Дозволь, князь, слово молвить! Да, отъезжал я семьею под Ивана, служил ему. Но как стал калечен, бросил. Четвертый год, как торговлей проживаю. А наш брат ни московитом, ни новогородцем не прозывается, бо живет он то тут, то там. Одно имя у нашего брата – купец! Себя же тверским величаю, поскольку родился там и предки мои там же покоятся. – Калечен, говоришь? Где, когда? Иван торопливо скинул верхнюю одежду. Вид изуродованного плеча сразу сказал бывалым воинам о многом. Великий тверской князь слегка отмяк: – Куда сейчас путь держишь? – Из свеев в Сарай. Хочу свейские мечи на китайское скользкое белье поменять. В цене такое сукно у поляков и мадьяр, вошь в ём не заводится. Дозволь, княже, к поезду твоему примкнуть, мало у меня людей одному степью ехать. – А коли б не встретил меня, как бы дальше правился? – До ночной сшибки думал, что смогу своей ватагой защититься. Утром решили в Пронск вертаться и большой караван поджидать. А тут вас Бог послал! Константин еще раз оглядел Ивана с ног до головы и милостиво наклонил голову. Махнул повелительно рукой, княжий поезд тронулся. Иван попросил разрешения отъехать к своим. Побеседовав накоротке с москвичами, старший приказал: – Делимся! Никодим и Олег вертаются в Москву вместе с ранеными. Теперь мы и без вас спокойно доедем до места. Самое главное, ребятки: тотчас по приезде повестите князю и боярину Андрею, что тверской князь спешно в Орду правится. Пусть тоже не медлят, ледохода дожидаючи. Мыслю – не одна Тверь на юг подалась! Проводив раненых, остальной лжекупеческий отряд подался вслед тверскому поезду. На первой же ночевке боярин Василий нашел повозку зятя. – Отойдем-ка на час, Иван! Они ступили в темноту. Василий стал спиной к стану, внимательно вглядываясь в освещенное заревом костров лицо зятя. – Как там дочь, дети поживают? – Алена – слава богу. А вот деток Господь прибрал, один первенец остался, Федька. Тот шибко на вас, тятя, машет, право слово! Повидались бы, я могу и в Тверь с товаром заехать. – Ты почто посуху в Сарай правишься, не водою, как другие купцы? Аль спешишь шибко? Иван почувствовал, как глаза собеседника пытливо вглядываются в его. Стараясь не дрогнуть ни единой мышцей лица, неторопливо ответил: – Так это… ладью еще купить надо! Не наторговал пока, мелкие партии товара вожу. Взял бы серебра в рост, да знают меня московские менялы мало. Может, вы поможете, батя? – Будешь в Твери – добаем! Боярин немного помолчал, а потом неожиданно изрек: – А теперь побожись, что давеча всю правду поведал! После короткой паузы Иван медленно перекрестился: – Клянусь!.. – Запомни, зятек! Коли узнаю, что солгал, что ради Симеона супротив князя моего каверзу какую замышляешь – вот этой самой рукой голову тебе снесу. Тоже клянусь! Повисла напряженная тишина. Боярин нарушил ее первым: – Ладно, что сказано – то сказано. Теперь пошли ко мне, выпьем за встречу. Поведаешь, как жили вы все эти годы с Аленой. Пятый год пошел, как я от нее весточки не имаю… Глава 5 Ивану, плохо переносившему жару, Сарай порою казался проклятым городом. Громадные жилые кварталы знати с кирпичными домами, украшенными цветными изразцами. Широкие улицы, из любой части города приводящие к ханскому дворцу, обнесенному высоким валом и рвом. Горячее марево, вечная пыль, людской гомон, конское ржание, вопли ослов, рев верблюдов. Лишь ночью или во время дождей он находил покой, когда наступала прохлада и воцарялась относительная тишина. Но служба была службой, приходилось терпеть и выполнять поручение князя. Великий тверской князь остановился в русском квартале, Иван же со своими спутниками нашел приют возле славянского базара. Чисто торговые дела чаще вел Архип, старшой больше знакомился с городом, знатными татарами, русскими ремесленниками, давно осевшими в Орде и деяниями рук своих достигшими заметного положения в местном обществе. Первое, что он смог выяснить, – происходил поспешный сбор многих русских князей, тех, кто считал себя обиженным покойным великим Владимирским князем и теперь чаял добиться от Узбека возвращения потерянных прав, в первую очередь права сбора ордынской дани в своих пределах. Оттого, помимо претендентов на великокняжеский ярлык двух Константинов – Тверского и Суздальского, расположились в русском квартале князья Углича, Галича Мерского, Белоозера, Ростова. При правлении Ивана Калиты право сбора дани было возложено на удельных владетелей. Часть из них не смогла своими силами вовремя удоволить великого хана и, боясь его суда и гнева, перепродала эту обязанность великому князю. С той поры они фактически потеряли свою независимость и теперь готовы были на любую хулу в адрес Москвы, чтобы вернуть утраченное. Самому Симеону и его ближним боярам, еще только собиравшимся в низовья Волги, следовало быть готовым ко всему, даже ханскому суду, собрать все старые договорные грамоты и уряжения. Не зная, следует ли с этой вестью отправлять гонцов в Москву, Иван решил вначале открыться служителю Сараевской епархии игумену Иоанну. Тому самому, о котором говорил ему в Москве боярин Андрей. Отстояв заутреню, исповедавшись и подойдя к святому причастию, совершаемому Иоанном, сын Федоров принял из серебряной ложечки кагор и кусочек просвиры и торопливо шепнул: «Симеон, Москва!» Игумен вскинул на москвича широкие округлые глаза, мгновения поизучал лицо Ивана, затем едва слышно шепнул: – Задержись после службы, чадо! Долго задерживаться у алтаря было нельзя: еще с полсотни прихожан стояли сзади. Иван купил у служки десяток свечей и, дождавшись, когда храм опустел, принялся ставить их во здравие, за упокой, Спасителю, Богоматери и некоторым святым, верша при этом беззвучные молитвы. Приближения игумена он даже не услышал. – О чем хотел повестить, чадо? От сухого лика старца, казалось, исходила незримая благодать. Иван слегка растерялся вначале: – Боярин Андрей мне сказал… – Мне ведомо, кто ты такой! Излагай суть, чадо, мне сейчас достоит требы вершить. Внимательно выслушав москвича, Иоанн произнес: – Про съезд князей мне ведомо. Но ты прав, повестить Симеона о радениях их следует. Не шли людей своих, я голубя пущу. А по воде верный человек княжеский караван переймет, коль ладьи из Москвы уже в Понизовье отправились. Тоже купец, новогородский… – Новгородский?! – не смог сдержать удивления Иван. Легкая улыбка тронула лицо игумена: – Мзду он от Симеона добрую имеет! Не волнуйся, не подведет. Серебро – грешный металл, оно везде союзного тебе добыть сможет. Иоанн подозвал служку. Повелел ему готовить купель для ожидаемого обряда крещения младенцев и взял Ивана под локоть. Пристально глянул в глаза: – Не ведаю, чадо, дождусь ли Симеона Ивановича! Слаб я стал, зело недужен. А потому через твои уста хочу мысли свои до его разумения донести. Возможешь передать? – Не сомневайтесь, отец Иоанн! – Хан Узбек тоже век свой земной доживает. Жалуется эмирам, будто мышь в груди у него поселилась, попискивает. Та хворь мне ведома, от нее кровью кашляют. По всем признакам еще год-два хан протянет. Потом должен воссесть сын его, Тинибек… Иван слушал, не понимая, что значимое могло стоять за этими словами. Старший сын заступает место отца – обычное дело. Разгадка открылась чуть позже. – Орда сильна своим единством и многолетним ханским правлением. Русь внутрикняжеские распри раздирают, чему великие ханы немало способствуют. Дабы Москва осильнела, надобно вершить все наоборот! Великому князю следует земли под свою руку собирать неделимо, токмо сыну старшему их и власть полную передавать, а в Орде ханскую замятню поселять. Зришь? Брат на брата должен пойти, трон ханский деля! Нормой жизни у них стать должно не лествичным правом, а токмо кровью родственной власть имать! Тогда вся сила у них на внутреннюю прю направлена будет, не до Руси им станет… Вот об этом князя ты и повести! На это тоже серебро русское потратить мочно… Долгая речь явно утомила игумена, он присел на скамью. С улицы уже зашло несколько человек с новорожденными, один требовательно заявлял о себе громким плачем. Не вставая, Иоанн закончил: – Иди, служи, чадо! Исполать тебе! Пока я жив, помогать тебе буду, на Господа полагаясь! От свежего воздуха закружилась голова. Иван остановился, обернулся, наложил на себя двоеперстный крест. Потом неторопливо зашагал к русскому кварталу. А через седмицу произошла встреча, о которой Иван даже не грезил… В тот день, точнее, вечер, он гулял по богатым кварталам, наслаждаясь принесенной ветром с Родины прохладой. Ивану нравились высящиеся справа и слева дома, он любовался броскими изразцами, цветным генуэзским стеклом в хитрых переплетениях оконных рам. Гадал, можно ли ставить такие каменные дома там, в Москве или ином месте. С одной стороны, связанные известняком стены не боялись бы пожаров – бича деревянных городов того времени. С другой – тепло ли будет в них долгою снежной морозной зимою? Прожив месяц в Сарае, он понял, как готовился основной здешний строительный материал – кирпич. С глиной, песком и известью проблем не было и на Руси, по возвращении можно было б попробовать освоить это вполне доходное дело. Следовало сойтись с мастером, уточнить пропорции смеси, время обжига, температуру… – Вай, Махмуд, ты сегодня спал, а не работал! – донесся гортанный татарский голос с новостройки. – Я утром то же самое видел! Ты хочешь сам поголодать и людей своих голодными спать положить? Ты ведь знаешь, когда мне этот дом уже нужен будет! Что-то неуловимо знакомое и до боли близкое послышалось Ивану в этом голосе. Казалось, он не раз уже слышал его в прошлой жизни. Русич подошел поближе, вгляделся в лицо полного человека и вдруг узнал: – Нури-и и! Нури-бей! Это ж ты, дорогой?! Татарин повернулся, словно матерый волк, всем телом, вгляделся в дерзкого, осмелившегося перебить его, раскрыл было рот, но вдруг широко улыбнулся и прокричал в ответ: – Иван, дорогой?! О, великий Аллах, кого ты послал ко мне, чтобы утишить мое больное сердце! Чего ты стоишь, иди сюда, согрей меня своим объятием! Да, это был действительно Нури, верный друг и спутник русича во время его странствий в степях между Доном и Яиком. Их когда-то объединял и общий походный шатер, и общий хозяин, и клятва, данная хану Торгулу при последней встрече. Общий противник в сече, общий котел над костром, общая добыча в бою… Разве может настоящий мужчина забыть все это?! Друзья крепко обнялись. Несколько полуголых строителей застыли на подмостьях, с удивлением глядя на смеющегося хозяина. Очевидно, они привыкли к иному выражению его лица. Иван спросил, кивнув в сторону новостройки: – Твои люди? – Мои, дорогой, и не только эти! – И дом будет твой? – О, Аллах, разве ж это дом? Идем ко мне скорее, я покажу тебе настоящий дом! Сегодня наш вечер и ночь, дорогой ты мой гость! – Мне нужно предупредить своих, Нури, что я не ночую дома. – Скажи, куда идти, мой раб доставит эту весть быстрее птицы. О, Ваня, не лишай моих глаз счастья видеть тебя каждую минуту. Ты пешком, почему? Только не говори, что не можешь купить себе горячего скакуна, все равно не поверю! Эй, Махмуд, у меня сегодня великий праздник. Если выровняете стены до темноты, дома вас будет ждать большой кусок мяса, каждого. И приведи моего Алтына домой, я не могу ехать верхом, когда мой друг гуляет пешком. Идем же ко мне, дорогой, и по дороге наполни мои уши потоком твоего повествования! Дом Нури оказался неподалеку. Он действительно превосходил по красоте и размерам все окружающие. Иван попал в руки слуг, которые быстро помогли ему омыться в большом прохладном бассейне, промассировали тело, втерев душистые масла, уложили за стол. Нури уже возлежал на мягких подушках, самодовольно взирая на гостя. – За встречу, Ваня-бей! Ты словно вновь вернул мне молодость! Темно-красное виноградное вино открыло долгую неторопливую трапезу. Как выяснилось, после расставания с Иваном Нури несколько лет с летучим отрядом верных нукеров был грозою приграничных с Русью и Литвою просторов, прикаспийских караванных троп. Неожиданно нападал на городки, караваны, грабил и столь же быстро исчезал в бескрайних просторах. Его правилом было никогда не ночевать летом дважды на одном и том же месте. На зиму же перебирались в Крым, где предавались лени и веселью, тратя награбленное и вырученное с продаж невольников серебро. Позже Нури решил остепениться и начать зарабатывать деньги иным способом. Он верно понял, что ценилось в Сарай-Берке. Знать хотела жить в хороших домах – Нури собрал две артели, поставив во главе их хороших ремесленников из пленных. Орда хотела есть хлеб – Нури был одним из первых татар, которые стали разрабатывать приволжские поля и сеять рожь, пшеницу, ячмень и овес. Найти людей для этого было еще проще – почти каждый невольник-русич был знаком с трудом ратая. Серебро потекло в карман хитрого и делового Нури. – Теперь я вхож к самым знатным людям этого города, – хвастливо сказал татарин. – Я ставил дом сыну беглербека, и он обещал мне свою заботу и помощь, если крыло беды заслонит от меня солнце удачи! Я могу и тебя познакомить с ним! Поднеси юноше хороший бакшиш… и можешь спокойно ходить под солнцем великого Сарая! – А ты, как ты заставляешь своих рабов хорошо работать на себя? – задал наконец Иван давно рвавшийся наружу вопрос. – Бьешь? Жирные щеки Нури раздвинулись в широкой улыбке: – Ваня, Ваня… Как ты плохо обо мне думаешь! Я ведь умный татарин, я знаю, что под кнутом раб будет просто работать, а мне нужно, чтобы он работал хорошо. Я обещаю подарить им свободу, если они подарят мне деньги. Пять лет верности Нури – и я снимаю с его шеи кольцо, предлагаю работать за деньги. Предлагаю крышу над головой, жену. Если решит уйти – не страшно: новых людей найти несложно, рынок никогда не пустует. Зато мои люди сделали меня знаменитым! Нури несколько раз хлопнул в ладоши: – Саид! Мы хотим видеть танцы. И еще вина, того, из Самарканда! Под звуки домбр и дудочек из ночного сумрака выпорхнули четыре полуобнаженные молодые женщины. Вращая тонкими талиями, они завораживающе глядели в глаза нетрезвых мужчин, взором одним уже обещая все блаженства рая. Кровь ударила в голову, плоть не могла остаться к увиденному равнодушной. Нури улыбнулся: – Кто из них тебе больше всех нравится? Возьми Лейлу, крайнюю! Познаешь всю сладость блаженства, клянусь! Иван просто не мог не кивнуть. И ночью его уже истосковавшееся по плотским утехам тело забыло про сон и покой… Глава 6 Кадан возвращался в степи в хорошем настроении. Так было всегда после долгого пребывания в Русском улусе. Он сам себе не мог объяснить почему, но скрипучий снег под ногами, бесконечные хвойные боры, русские девки в длинных льняных одеждах будили в нем какую-то легкую грусть и становились чем-то родным, что всегда жаль покидать, отъезжая. Он познал это чувство давно, еще после первой долгой поездки в коломенское удельное княжество, где вот уже около сотни лет татары оседло жили своими поселениями и мешали кровь с русичами. Тогда его взял с собою начальник и друг детства одновременно Джанибек-хан, третий сын великого Узбека. Джанибек объезжал свои села, собирая доход с заселенных бывшими пленными славянских слобод, знакомил Кадана со старостами, ремеслами, что были насажены им там. Мед и воск, льняные холсты и вервия, ровные доски и древесный уголь, что был легок в перевозке и так хорошо согревал татарские жилища холодной зимой, – все это рождалось здесь на радость и прибыток молодому хану. После ознакомительной поездки он переложил на Кадана весь хозяйский досмотр, против чего молодой нойон не возражал. Подружились они давно, Кадан встречал тогда свое двенадцатое лето. Амылеево стойбище кочевало вдоль Яика неподалеку от Сарайчика. Бабка молодого татарина Галия разрешила внуку проехаться по степи в поисках сайгаков или дроф. Не ради мяса, а только для того, чтобы приучать будущего хозяина десятков нукеров к смелости и самостоятельности. Потеряв на Руси трех своих сыновей, лишившись брата-близнеца Кадана Талтана, неизвестно зачем выкраденного из стойбища обманом сбродом татар и русских, Галия весь пыл женской любви перенесла теперь на единственного продолжателя их рода. Кадан не знал отказа ни в чем, но и отвечать с юных лет ему приходилось уже за многое. Молодой кочевник отдалился далеко от юрт. Было раннее утро, солнце только вставало над горизонтом, еще не донимая мир одуряющим жаром. Высокая трава путалась под копытами жеребца, но достойной мишени для своих стрел Кадан пока не встретил. Он поднялся на высокий древний курган, чтобы осмотреться, и удивленно остановился. По степи шла чья-то большая охота. Десятки загонщиков широким крылом гнали дичь на группу людей под бунчужным знаменем. А прямо у подошвы холма двое молча били ногами валявшегося на земле третьего. Тот изредка вскрикивал, но после очередного удара вновь замолкал. Горячее сердце Кадана не выдержало. Он всегда был сторонником честных драк и ненавидел удары исподтишка или стычки нескольких против одного. Огрев коня арапником, юноша полетел вниз и прямо с седла начал крестить плетью спины стоявших: – Куда вдвоем на одного? Мерзавцы! Пошли прочь, запорю! Получив неожиданный отпор, двое богато одетых молодых людей отпрянули, изумленно глянули на незнакомца. Один потянул из дорогих ножен легкую саблю, на что Кадан немедленно вложил стрелу в лук: – Только замахнись, насквозь прошью. Аллах мне свидетель, ты первым за оружие взялся! Неизвестно, чем бы все это закончилось, если б поблизости не появилось несколько нукеров. Они галопом скакали к драчунам, двое на ходу разматывали арканы. Кадан вздрогнул, поняв наконец, что поднял руку на людей какого-то ханского рода. Но тут между ним и нукерами поднялась в рост фигурка третьего, с окровавленным лицом: – Не сметь! Прочь! Забирайте этих шакалов, отвезите их к отцу. Его не трогать! Я скоро подъеду. Один из ханычей, на вид самый старший, злобно оглядел Кадана: – Я лично вырву твое сердце, щенок! Ты девять раз еще пожалеешь, что поднял руку на сына великого хана! Поехали, Хизра! Вместе с нукерами ханычи неспешно отъехали в сторону охоты. Кадан онемел. Вырученный им юноша, заметив притороченную к седлу бутыль, попросил: – Слей мне воды на руки, умыться хочу. Он долго плескался, смывая кровь и омывая ссадины. Утерся краем изукрашенного чекменя, посмотрел на Кадана, понял его состояние: – Не бойся, они тебе ничего не сделают. Я сам все отцу расскажу, Тинибек еще получит свое за эту подлость. Мой великий отец тоже не любит подлецов. – Так ты… и вправду сын великого хана? – Меня зовут Джанибек. Ты что, никогда нас в Сарае не видел? – Я там еще ни разу не был. Бабка только в Сарайчик брала с собой прошлой весною. А вы из-за чего подрались? Губы Джанибека надменно выпятились. – Мы погнались за одним и тем же сайгаком. Моя стрела остановила его. А Тинибек хотел отнять, говорил, что его выстрел был последним. Решил, что старшему можно все! – Как же ты перед отцом свою правоту докажешь? – А у меня жалобщик в мою пользу есть! Вот он! – кивнул ханыч на мертвого сайгака. Действительно, в животном торчало три стрелы. С черным древком в бедре, с зеленым в боку под кожей, а стрела с окрашенными зеленой краской перьями вошла животному прямо в сердце. Это была его, Джанибекова, стрела. – Помоги приторочить добычу, – велел молодой хан. Дождавшись, когда зверь перевесится через седло, еще раз повторил: – Не бойся ничего! Ты далеко кочуешь? – Около реки, отсюда прямо на утреннее солнце. – Жди. После охоты приеду в гости! Джанибек сдержал свое слово. Он прибыл с большой охраной. Предупрежденная внуком Галия заранее приказала забить жеребенка. Всю короткую ночь горели костры, лился из бурдюков кумыс, звучали песни акына под струны домбры. С тех пор и завязалась крепким узелком дружба между ханским сыном и сыном бывшего тысячного Узбека. А два года назад Кадан и сам получил эту должность в личной гвардии молодого хана… Во дворце Кадан передал слугам Джанибека все привезенное с Руси добро. Сам ханыч в эти дни охотился с соколами в плавнях великого Итиля. Убедившись, что в подчиненных ему сотнях все шло заведенным порядком, Кадан решил навестить бабку. Галия раскинула шатры в трех верстах от старого Сарая. Она встретила внука неожиданным известием: – Кадан, я не знаю, как мне быть, ждала тебя! – Что случилось? – Саклаб недавно был в столице, отгонял на продажу баранов. Он утверждает, что видел на русском рынке того самого урусута, что обманом взял выкуп за твоего отца и украл брата. – Саклаб? Не ошибся? Он же старый, плохо видит. А ну, вели позвать его сюда! Старый нукер подтвердил, что видел в городе именно того человека, о котором уже рассказал хозяйке. Русич торговал оружием. Старик посетил рынок и во второй день. Подходил прямо к торговым рядам, приценивался к кинжалу, чтоб вновь разглядеть лицо Ивана. Сомнений не было: тот самый! Кадан окаменел лицом. – Ты сама его узнаешь, если глянешь? – спросил наконец он бабку. – И его, и того шайтана, что себя за ханского нойона выдавал! Во сне их порой раньше видела. – Кто еще из слуг жил с тобой в то время? Галия начала понимать замысел внука. Назвала несколько имен. – Хочешь их перед ханскими казами[9 - Казы – мусульманские судьи.] поставить? – Попрошу Джанибека – перед самим кадием[10 - Кадий – глава мусульманского духовенства.] на коленях приговор свой выслушают, подлые шакалы! Собирайся, сегодня же выезжаем в Сарай! Ты сама укажешь мне на этого подлого русича! Глава 7 Караван московского князя прибыл в Сарай-Берке еще по большой воде. Для Симеона и его ближних бояр теперь начинались рутинные дела: хождение по эмирам с подарками, цветистыми речами, заверениями в любви и дружбе. Иван смог тайно встретиться с боярином Андреем лишь спустя неделю. Игумен Иоанн к тому дню действительно отошел в горние выси. Русский кили-чей довел его просьбу-послание до Андрея. Тот глубоко задумался: – И мы тако же мыслим! Вся беда в том, что не можно даже князю с возможными наследниками на ханский трон об этом баять! У них ведь здесь тоже глаз и ушей хватает, сам уже понял, наверное. Хотя… Говоришь, плох Узбек? Как сыны его меж собой ладят? – Хизра под старшим братом покорно ходит. А вот Джанибек с Тинибеком как кошка с собакой. За все время ни разу их выезды рядом не видел. Вот куда б клинышек вбить надо, чтоб раздрай татарский начался. Симеон Иванович в Москве баял, что Джанибек ему дружен? Я не запамятовал? – Хан князю дружен не бывает, Иван! Скорее благоволит, на ханских охотах они как-то сошлись два года назад. Да, коли Джанибека русским серебром на трон посадить – было б большое дело. Татары – они добро долго помнят. Подумаем потом на малой Думе об этом, сейчас главное – ярлык великокняжеский за Москвой оставить. – А мне как далее быть? – задал наконец давно мучивший его вопрос Иван. – А так же и будешь, как есть, – спокойно, как о давно решенном, повестил Андрей. – Князю служба твоя люба, через год-другой деревню пожалует, боярством наградит. В деньгах ты и семья твоя нужды ведать не будут. Тут и баять не о чем, Иван, ты Руси здесь зело надобен. – Обрыдло все, – тихо вымолвил новоявленный купец, понимая, что спорить ему не с кем и не о чем. – Квасу б холодного ржаного испить, в баньке с веничком попариться да Алену в постели обнять, а не этих юрких басурманок… Боярин понимающе хмыкнул: – Это решаемо, Иван! Мы тут, чаю, не один месяц сидеть еще будем. Свози домой свою ватагу, развейтесь там месяц-другой. Ты ж купец, должен товар себе добывать, верно? Князь грамотку отпишет, чтобы ключник при дворе нового добра тебе выдал для продаж. И далее будете отъезжать туда-сюда, как же без этого. А только глаз нам здесь нужен, без этого никак. Иоанн вот отошел, царствие ему небесное! Без малого десять лет верно князю великому в Орде служил. Мыслю, тебе надобно тут иначе как-то закрепляться, чтоб дело открыть прибыльное, чтоб двор свой, от посторонних глаз закрытый, заиметь, чтоб почта голубиная не оборвалась окончательно. Сам понимаешь, трудно жить рядом с соседом таким, о мыслях и поступках его не ведая и вестей скорых не имая!.. – Дозволь, боярин, о голубях этих вопросить? Дивлюсь я: неужто эти птахи до Москвы самой долететь способны? Андрей улыбнулся: – Тебе б боярин Мефодий о том лучше поведал, его это страсть и забава. Одно лишь ведаю: из Сарая они до Нижнего летят. Там верный человек весточку с лапки на лапку перевязывает, этих же с оказией в клетях обратно возвертает. Исправно вестоноши работают, лишь бы ястреб где их не перенял. Так что князю сказать? Способен будешь свое дело тут зачать и дом прикупить? Тогда во всем отца Иоанна заменишь. Дюже сие Москве надобно! Иван как-то сразу подумал о Нури. Хлебопашеством и продажей зерна он бы вполне смог заниматься и сам. Спрос на этот товар был в Орде действительно велик, тут бы старого приятеля можно было и потеснить. – Хорошо, боярин, подумаю. Перебаять надобно с одним знакомцем старым. За добрые вести спасибо, следующей седмицей мы отсюда и съедем. Иван не стал откладывать дела в долгий ящик. Уже на следующий день, завидев на рынке Нури, он решился переговорить с приятелем. Но беседа была неожиданно прервана в самом начале. Увидев Кадана в окружении нескольких нукеров, Иван почуял неладное. Татары направлялись прямо к ним неспроста. А когда он узрел за ними и женщину, в которой без труда признал Галию, все встало на свои места. – Похоже, брат, на этом наша дружба с тобой закончилась, – перебил он Нури. Тот недоуменно уставился на приятеля. Проследил за его взглядом, полуобернулся. Невольно сделал движение к оружию, разложенному на прилавке. Иван перехватил его запястье: – Нет, это не поможет! Много их, да и не уйти потом, если и прорвемся. Попробуй напугать их своими знакомствами! Морда коня Кадана нависла над друзьями. Он высокомерно помолчал, затем выдавил из себя: – Никто не укроется от справедливого гнева Аллаха! Прежде чем ваши головы наткнут на колья, я хочу знать: где мой брат? Что вы с ним сделали? «Господи, спаси и сохрани Андрея! Какое счастье, что он сегодня решил промять лошадей! Лишь бы других не тронули, ироды, было б кому малого повестить!» Вслух же Иван произнес: – Прости, уважаемый, но я не понимаю, о чем ты речь ведешь? Я не имею счастья быть знакомым с твоим высокородным братом! Тут почти завизжал Нури, заставляя обернуться едва ли не половину площади: – Как ты смеешь столь нагло разговаривать со мною, Нури-беем?! Меня знает сам бегберлек, а ты кто такой? Щенок, у которого еще молоко на губах не обсохло!.. Удар нагайки лег поперек толстого лица. Кадан не взорвался гневом в ответ, лишь лицо его еще более окаменело: – Я Кадан-нойон, сын Амылея, тысячный хана Джанибека. Это моя бабка, которую вы двое подло обманули много лет тому назад, приехав в стойбище и произнося слова от имени великого Узбека! Семеро готовы подтвердить мои слова! Пусть ваши люди попробуют выставить на суде ваших видоков, если те не побоятся отвечать лживо перед самим кадием. А до суда ваше место будет в тюрьме! Джандары, взять их! Два дюжих тюремщика грубо связали руки задержанным, накинули на шеи ременные петли и повели через площадь к недалекому приземистому зданию каменной тюрьмы. Оставшиеся русичи переглянулись меж собой. Все произошедшее настолько ошеломило их, что долго никто не мог произнести и слова. Наконец Архип вымолвил: – Надо немедля боярину повестить обо всем этом. Кирилл, ступай! А ты, Никодим, перейми Андрея, ему не след теперь на людях казать себя. Вишь, какая история приключилась?! Близняки, а как их судьба поделила! Один за Русь радеет, а другой сыну хана великого служит. Знатный раздрай получился! Андрея сумели встретить еще за чертой города. Новость он выслушал молча, лишь стройные пальцы то завязывали, то развязывали ремешки плотного шерстяного плаща. В памяти вновь всплыло все то, что говорил ему дядя о татарском единокровном родиче. – Говоришь, в тюрьму их отвели? – наконец вымолвил он. – Я по-татарски не понимаю, Архип так перетолмачил. – Мне надо к самому князю на подворье, Никодим. Срочно! – Спознать могут, если кого из тех, что Ивана имали, на улице переймешь. – Тюрбан на голову, повязку от пыли на лицо! Доберусь. Только ты со мной не езжай, так спокойнее будет. Архипу скажи, при боярине останусь, а там как князь порешит. До шатров Симеона и его свиты Андрей добрался благополучно. Князь согласился принять его почти сразу. И он, и боярин Кобыла были обеспокоены арестом своего тайного осведомителя. Недоброжелатели московского князя делали все возможное, чтобы охулить сына Калиты и главного претендента на великое Владимирское княжение перед глазами великого хана и его эмиров. Если Иван не выдержит пытки и поведает о своей истинной цели пребывания в Сарае – гнев Узбека был бы неизбежен. Ближние бояре тщетно пытались найти хоть какой-нибудь выход. Андрей повестил им о своем двойнике, об истории их разделения Иваном и Нури. Неожиданно для всех предложил свой, более чем рискованный план вызволения дяди: – Мне нужно двое-трое, хорошо говорящих по-татарски и внешне на них смахивающих. Сам я с детства его знаю, да и дядя постоянно со мной болтал. Добрый конь нужен, справа дорогая, одежда. И несколько монет золотых, татарских. – Что задумал, повести поподробней! – потребовал Симеон. – Я знаю о брате почти все. Подъеду со свитой к тюрьме поздно вечером, скажу, что хочу забрать ворога и месть кровную за отца свершить безо всякого суда ханского. Мзду тюремному сторожу дам. Он меня должен признать, коли был на площади. Коли нет, велю джандара призвать, который дядю имал. Уболтаю, на коня и в степь, оттуда на Русь. Вы ж Архипа с его людьми тоже из Сарая отправьте, искать их нехристи зачнуть немедля. Повисла тишина. Князь был явно ошарашен таким планом избавлением кили-чея. Боярин Андрей молвил первым: – А коли не уболтаешь? Теперь уже Андрей надолго замолчал. Боярин повторил вопрос, потом испытующе спросил: – Возможешь и сторожа, и джандаров посечь? Вместе с Иваном и его дружком татарским? Все одно их пытки лютые и смерть ждут, коли вживе останутся. Смертию своей только на благо Руси напоследок послужит. Возможешь? Не в силах разверзнуть уста, Андрей лишь потерянно кивнул головой. Боярин же продолжил: – Но и это не все. Коли и тебя здесь или в степи тоже будут имать, возможешь живым в руки не даться? Ты ведь тоже многое ведаешь, что для Симеона Ивановича хуже сотни наветов суздальских либо тверских. – Не дамся, княже! – повернувшись в сторону молча внимавшего за беседой московского князя, страстно заверил юный слуга. – Сам себя заколю! Симеон порывисто встал, обнял парня за плечи, заглянул в глаза: – Верю! Сослужи эту службу, отрок, по-царски отблагодарю. Прокопий, ларец подай, что с зельями! Князь достал из шкатулки перстень с зеленым камнем, молча пальцами сдвинул его в сторону и указал на бурый порошок: – Сие прими, коли выхода не будет. Сразу отойдешь! Он сам надел кольцо на указательный палец левой руки, притянул Андрея по-отечески и поцеловал в лоб: – Исполать! Андрей, выдай все потребное и подбери людей. Архипа с людьми тотчас имайте. К вечеру посад к южным пристаням пригоните с припасом, пусть там их ждет. Только запомни, паря, и Ивану перескажи, коли все выйдет гладко: не на Русь вам правиться след, а вниз по реке, далее степью к Днепру и уж оттоле домой, литовскими землями. На дорогах сторожа татарские наверняка расставят, имать всех подозрительных зачнут. Округ тоже опасно, но все же… Князь перекрестился, за ним то же самое сделали все остальные. Боярин Андрей кивком позвал своего тезку за собой и вышел из шатра. Глава 8 Большая зала Кревского замка погрузилась в темноту. Ее нарушали лишь яркие языки пламени пылавшего камина да пара факелов, укрепленных рядом со столом. Двое сидели за трапезой, неспешно отрезая сочные куски вепрятины, ломая руками зажаренного громадного сазана и душистый свежий хлеб. Оба избегали хмельного, в чашах стоял добротно выброженный темный квас. Имена этих еще молодых людей уже знала и Ливония, и тевтонские рыцари, да и вся Европа! Это были сыновья Великого литовского князя Гедимина – Кейстут и Ольгерд. На стенах отблескивали дорогие миланские и фряжские панцири, серебристая сталь каленых двуручных мечей, широкие лезвия алебард. Слуги не нарушали тишины, неслышными тенями скользя возле стола при смене блюд и долитии кубков. Хозяин Крево Ольгерд командовал ими легким движением руки. – Полагаю, Псков теперь готов отдаться под твою длань, брат! – сделав глоток, пытливо взглянул на Ольгерда Кейстут. – Ливоны отныне долго не решатся направить коней на их земли. Вовремя славяне нас призвали! – Да, без наших дружин рыцари б ополонились досыта. А псковичи давно уже Литве кланяются. Ты же видел, никто на вече голоса не подал против того, чтоб я сына своего Андрея княжить в городе оставил. Теперь главное на этих рубежах – Новгород под себя склонить! Там гордыня, там все труднее будет. Но им все равно к кому-то прислоняться надо будет, к Московии или к Литве. Одних их ливоны с тевтонами рано или поздно замнут! – Если б мы этим псам-рыцарям пятки не поджаривали, а они на нас силы свои не тратили – то да, – кивнул Кейстут. – Но ведь мы же им дальше спокойно жить не дадим, брат? Нечего кресту в наших лесах править! Тут рыцарь осекся и посмотрел на Ольгерда. Тот усмехнулся: – Тевтоны римского святителя славят. Я же православный, брат! И потом… вера нужна, чтобы помогать достигать своих целей, верно? Вот согласись ты Литву крестить вместе со Жмудью – тогда б и крестоносцам рядом с нами оставаться не след! – Это если нас ксендзы и аббаты окрестят! Твою веру рыцари также ересью считают, на которую меч поднять не грех. Нет, мои богини – Сауле и Дейва, мой храм – Перкунос! Я тоже крест несу, брат, но это Крест Марии, а не Христа. Таким меня вайделот принял, таким я в Светлый Ирий уйду. Довольно об этом, нам ведь наши веры жить не мешают, нам править надо! Так что скажешь насчет похода на север? Ольгерд отрезал большой кус мяса и неторопливо его пережевал. Глазами при этом он избегал взгляда брата. – Меня больше восток влечет, – наконец проговорил он. – Русские княжества слабы, там земля втуне лежит! Туда надо расширяться, брат, там просторы! На север дальше моря не уйдешь… Теперь задумался Кейстут. – Тоже верно! И юг также зовет. Но… оставь мы Литву без заслона с севера, можем своих исконных отчин лишиться! – Давно хотел предложить тебе, брат! Давай меж собою договор заключим и на мечах своих поклянемся: никогда вражды меж собою не сеять, все, что приобрели – поровну делить, детей брата почитать как своих. – Да будет так, брат! Два рослых князя-воина поднялись со своих мест, скрестили лезвия мечей, потом поцеловали их. – Отцу об этом скажем? – Отец нам всем семерым верит как самому себе. Оттого земли Литвы меж нами и поделил, не боясь, что, подобно русичам, грызть друг друга станем. Братьям тоже знать не обязательно. Пусть это будет наш с тобою тайный сговор. Князья завершили трапезу, подошли к окну. Безбрежное зеленое море простиралось пред ними. Пуща заполняла все горизонты, не оставляя места ни полям, ни лугам. Она давала литвинам все: пищу и кров, защиту и тепло. Чужака пуща пугала и отторгала, свой же чувствовал себя под зеленым кровом как рыба в родной воде. Оттого и встала Степь на лесных пределах Литвы в свое время, не имея желания тратить силы и кровь своих туменов в неуютных и непривычных местах. – Чаю, ты уже и поход на Русь умыслил? – вопросил Кейстут. – Да, и очень скоро! Пока князья русские великому хану пятки лижут, не грех к Можайску наведаться, тамошнего воеводу за излишнюю гордыню наказать. Пойду только конною дружиной, набегом, спознать и изготовиться не успеют. – А если Симеон успеет ярлык получить и в Москву вернуться? С ним ратиться не моги, отца прогневаешь! Как-никак, зять он великому князю, да и Москва пока все договоры исправно блюла. – Найду видоков, подтвердят, что воевода Можайский хулу на меня возводил. Не против Симеона – честь свою отстоять набегом хочу. Коли Можайск Литве поклониться заставлю – Гедимин простит! С любой родней когда-то возможно поссориться. Я Москве на мече не клялся! Кейстут усмехнулся: – Видишь, твоя вера слаба, коли позволяет меч на такой же крест поднимать! Совет тебе перед расставанием хочу дать, брат! У Новгорода еще с отцом Симеона пря началась многолетняя, замути-ка ты ее посильнее. Даже если и вернется московский князь домой, не до Можайска ему будет! Глава 9 Постоянная сырость, пропитавшая, казалось, тело до самых костей. Вечный мрак, лишь изредка разгоняемый огнем плошки или свечи. Прелая солома вместо пуховой перины, вонючая бадья вместо продуваемого ветерком отхожего места. Новый день наступает не с криком петуха, а со скрипом старых ржавых дверных петель, когда охранник приносит очередную ковригу хлеба и корчагу с водой. Немногословие товарищей по несчастью. Киевский поруб при княжем дворе, плен… Счет времени потерян. На улицу их выводили изредка либо для короткой встречи с князем Федором, либо когда стражники были свои, русские, и милостиво разрешали посидеть гурьбой на уже жухнувшей травке возле двери. Но, скорее всего, это все же были распоряжения киевского князя, желавшего сохранить полонянников для собственной выгоды. Иван часто прокручивал в памяти события последних месяцев, свершившиеся с его ватагой. …Лязг тюремной дверной задвижки. В свете факелов он, проклятый Кадан, в дорогой легкой дорожной кольчуге рядом с тюремным сторожем. За их спинами в сумраке коридора еще чьи-то фигуры. И словно приговор: – Свяжи им руки. Заткни рты и надень мешки на головы. – Мои люди нужны? – Зачем, моих двоих хватит до реки доехать. Дальше сами поплывут… Нури пытается что-то протестующее выкрикнуть, но свист вынимаемой из ножен стали быстро его успокаивает. …Мерное покачивание седла под тобой. Сумбур мыслей, постепенно уступающих место одной: «ВСЁ!» Страстные молитвы Спасу, Богоматери, ангелу-хранителю и, словно свершение чуда, в которое уже не веришь, вновь свободное лицо, кинжал, разрезающий путы и неожиданно милое: «Здравствуй, дядя!» Они оказались у нижних сараевских причалов. Их поджидал Архип со своими людьми и дощаник, оказавшийся маловатым для всех людей и лошадей. Пришлось делать два перевоза. А так хотелось оттолкнуться от уже ненавистного берега и плыть, плыть, плыть… Утром они погоняли коней прочь от встающего солнца, когда неожиданно столкнулись с конным оборуженным десятком татар, степным дозором, одним из многих, постоянно следящих за Степью. Разномастная группа не могла не привлечь их внимания. Пожалуй, тогда лишь пайцза, прощальный подарок хана Торгула, спасла их от долгих ненужно опасных расспросов. Спасла, чтобы через две седмицы стать причиной их нынешнего положения… Тогда они уже достигли Днепра и повернули на север. В этих местах царило безвластие, точнее, власть сильного, ибо Орда здесь являла себя лишь во время стремительных набегов или проезда баскака, а Литва, также полагавшая днепровские степи уже своими, на самом деле означала себя лишь в городах. Русичи ехали оборуженными, при ночлегах всегда выставляли дозорного, ночных костров не жгли. С питанием больших проблем не было: степь дарила свежее мясо джейранов, куланов или вепрей, на реке у рыбарей можно было за ногату-другую добыть рыбки. Тосковали лишь о краюхе свежего ржаного хлеба. Когда вдали завиднелись маковки Святой Софии, Архип предложил: – Может быть, объедем Киев стороной от греха подальше? К востоку свернем? – Пошто? Пару дён можно пожить по-людски. В баню сходить, хлеба поесть, церковь навестить, бабу вдовую потискать. Как мыслите, други? Большинство поддержало Ивана, лишь Архип продолжал гнуть свою линию: – Бес его знает, как тут пришлых привечают? – Тут уже Литва, а Гедимин – тесть нашего князя. Пугливый ты стал, Архип, ой пугливый! Мы – купцы, из Кафы домой правимся. – Пошто не водой? – Дак это… – не нашелся сразу Иван. – Кому какое дело, как я еду? Архип тяжело посмотрел на старшого. Покрутил головой, но более ничего не произнес. Паромщик переправил их на правый берег Днепра, указал на ближайший постоялый двор. Проезжая мимо Софийского собора, древней жемчужины Киева, помнящего и благовест колоколов, когда возвращались витязи с победою из Дикого поля, и дым большого пожара, зажженного рукою Батыя, москвичи не могли не зайти в храм. Они накоротке помолились о спасении душ своих, об удачном странствии, пораженные величием мозаичной «Богоматери Орантской». Приложились к гробнице Ярослава Мудрого. Андрей с интересом рассмотрел надписи на стенах, процарапанные не одним поколением киевлян. Вышли на улицу, щурясь от яркого солнечного света, и не сразу заметили полтора десятка конных, поджидавших у коновязи. – Кто такие, откуда? – вопросил здоровенный мужик, судя по одежде и манере поведения, старший в группе. – Купец московский Иван Федоров. Со товарищами вертаюсь домой. – Купе-е е ц? – оценивающе произнес киевлянин, проводя взглядом по сумам и торокам. – Че ж товару так мало? Прогорел? – Не без того. – Ну, и нам тоже надо толику серебра оставить за проезд. – Вам? Кому? – Я тиун княжеский Прокопий. Давай, вынимай пять рублей и с богом езжайте дальше! Все происходящее совсем не было похоже на сбор мыта. Судя по всему, власть князя в Киеве была слаба, раз его тиун занимался посреди города явным мздоимством. Однако споры или ссоры никак не входили в планы Ивана. Согласно склонив голову, он развязал суму с калитой. Тут случилось неожиданное. Вместе с кошелем из открытого вьюка выскользнула пайцза и золотой рыбкой нырнула к конским копытам. Рот Прокопия приоткрылся от удивления: – О о о о! А ну, дай-кось сюда! Это ж… откуда она у тебя? Сокол…? Да ты, приятель, птица высокого полета! Он провел внимательным взглядом по спутникам Ивана и протянул крючковатый указательный палец на Нури: – Этот узкоглазый – тоже твой дружок? Сдается мне, темнишь ты что-то, паря! Пайцза ханская, нехристь, купец без товара. Соглядаи вы татарские, а не купцы! Кого провести вздумали, бестии! А ну, хлопцы, имаем ворогов и до князя! Пусть дальше Федор сам решает их участь. – Да погоди ты, послушай… – Цыц! Годить – не родить! Рот на замок, не то плетью огрею. – Дозволь хоть с серебром не расставаться, год его копил. – Ваши лошади и все, что на них, поступает под охрану князя! Далее как он сам решит! Прокопий хмыкнул, запустил руку в суму, вытащил два татарских сома, прикинул их на руке: – Это мытное, как и баяли. Вперед! В окружении гридней москвичи шагом поехали по-над склоном горы. Иван тихонько вопросил Архипа: – Как мыслишь, может, дать ему мзду великую, чтоб отпустил нас сразу подобру-поздорову? – Побоится, народу много. Попробуй лучше с самим князем об том перебаять. Киевский князь соизволил принять их только к вечеру. До этого москвичей поместили в темницу. Ни еды, ни питья не предлагали. От досады на самого себя Иван готов был грызть локти. Приятели молчали, но их осуждающие взгляды жалили сильнее крапивы. Наконец Иван в одиночестве под присмотром двух воев был доставлен в княжью горницу. – Сам все расскажешь или на дыбу тебя вздернуть? – с улыбкою, внешне вроде б как даже приветливо, изрек князь Федор. – Кто такой, откуда пайцза, что высматриваешь? Соглядаи ханские? Узбек набег замышляет? Куда, в какую сторону, какими силами? Что за татарин с тобой едет? Ну, говори, не молчи, мне ведь ката позвать недолго. Все одно запоешь, только калекой останешься. Утопить тогда придется из жалости, давно я раков в Днепре не кормил. Иван не знал что ответить. Наконец решился: – Послушай, княже! Взял бы ты все, что понравится, да отпустил нас, грешных. Вот те крест, москвичи мы все! Из Орды бежим, оттого и кругом путь держим. Можешь послать с нами людей своих, еще серебра получат. – А твоего уже давно ничего нет, – хохотнул князь, – все твои монеты и гривны уже в моих бертьяницах почивают. Мне осталось лишь порешить, как с вами далее быть. Сразу головы посносить или… – За что сносить-то? Мы тебе никакого ж лиха не причинили! А вдруг князь мой спознает про твое лиходейство и тестю пожалуется? Чья тогда голова слетит? Князь словно не слышал этих слов, продолжая размышлять о своем. По сути, Федора с полным правом можно было б называть не князем, а князьком. Киев давно утерял свое значение торгового и политического центра, оставаясь после многочисленных татарских разорений малолюдной и бедной вотчиной. Дружина была слаба и воровата, княжьи подати, собираемые с простого люда и проезжих купцов, лишь тонким ручейком питали закрома киевского держателя. Он был собачкой на побегушках у наместника Миндовга Гольшанского. Он вынужден был по-прежнему отдавать выход татарским баскакам. Приграничное положение Киева между великой Ордой и стремительно набирающей силу Литвой, наголову разгромившей два десятка лет назад предшественника Федора – князя Станислава в союзе с Олегом Переяславским и ордынскими тысячами на реке Ирпени, вынуждало лавировать, быть внешне покорным, деятельным и… нищим! Серебро московского странника заранее было обречено на изъятие… – Я вот что решил! – заговорил наконец Федор. – Отправлю-ка я гонца к Миндовгу. Пусть далее у него голова болит! Скажет отпустить – отпущу, скажет к нему доставить – доставлю. А вы пока в порубе посидите, ребятушки. Как, доволен? Что еще оставалось делать Ивану, как не кивнуть головой. Но Федор был тертым калачом. – Вот и славненько! Ну а завтра ты мне дарственную подпишешь на свое серебро. Пожертвуешь его на ремонт Святой Софии и угловой башни. Чтоб потом не охаял меня где не следует!.. Глава 10 Солнце не по-осеннему жарко светило с безоблачных небес, столь желанно согревая избелившееся в темноте поруба лицо. Андрей возвращался с пустой вонючей бадьей для испражнений в сопровождении такого же молодого, бедно одетого ратного. За долгие месяцы заточения он уже знал, что того зовут Оноприем и что он был своего рода изгоем среди других охранников князя Федора, кликавших его порою полупрезрительным Пря. – Сядь, посиди, погрейся, – предложил милостиво ратник, останавливаясь возле груды ожидающих колки швырков. – Мерзнете, поди, в яме этой? Обрадовавшись неожиданному предложению, Андрей уселся на толстый тополиный чурбак и не удержался от язвительного: – А ты сам спробуй с нами хоть ночку скоротать! Может, вспотеешь… Сказал, и осекся своей дерзости. До сих пор человеческого тепла и участия от киевских гридней узники почти не ощущали. Не погасить бы и этот фитилек. Оноприй криво усмехнулся. Испытующе поизучал лицо московита. Неожиданно произнес: – Бежать вам надо бы, ребятки! Гонец возвернулся из Литвы. Ольгерд ратиться с Москвою собрался, у Миндовга дружину в помощь запросил. А Федору только то и надобно! Порешит он вас, коли у наших князей с вашими дружба закончилась. Добро себе оставит, а вас в кули и под воду… – Убежали б, да ведь ты не отпустишь, – зло выдавил из себя Андрей. – Доброхот хренов! Пошто душу травишь, лучше б уж сразу порешили, злых вестей не сообщая?! Киевлянин оглянулся по сторонам и неожиданно, понизив голос, вопросил: – А коли помогу, ваш старшой на кресте побожится, что возьмет меня и Славу мою с собою и за нас слово в Москве замолвит? Это было подобно грому среди ясного неба! Андрей онемел, не в силах справиться с навалившейся на него радостью. Едва смог выдавить из себя: – Ты только помоги! А там и серебра не жалко! Братом тебя звать буду! Оноприй остался серьезен. Еще раз осмотрелся. – Вот что, приятель! Я сказал – ты услышал! Не вздумай о том со своими ни с кем шептаться, только с Иваном! Я его через час тоже подышать выведу, тогда и добаем. Айда вниз! Дядя также поразился нежданной вести. Недоверчиво переспросил племянника: – Не врет? Может, Федору повод нужен, чтоб нас на побеге имать и посечь? – Пошто ему такой повод искать? Что, власти не хватит черное дело сотворить, двум-трем гридням рот серебром заткнув? Я верю ему, дядя! Он девку свою украдом увести хочет, видно, родители благословения молодым не дают! И среди гридней паря белой вороной обитает, сам видел. Нет, верю я ему! Бежать надо! – Верно баешь, Андрюшка! Ну, что ж, коли так… попробуем, благословясь! С недолгой прогулки Иван вернулся сосредоточенно-хмурым. Присел на солому, рукой поманил всех к себе. – Нонче ночью можно отсюда убежать! Человек нашелся верный, запор отомкнет и через стену проведет. А там как Господь даст! – Кто такой? Что взамен хочет? – загомонили было потрясенные друзья, но Иван поднес ко рту указательный палец и попросил: – Тише, други! Не ровен час, другой кто у двери окажется. Сейчас скажу все, что сам вызнал. Со слов старшего выходило следующее. Оноприй брался сегодня ночью, дождавшись удобного часа, выпустить всех на волю. Далее с помощью длинного вервия они преодолевают полуразрушенную стену города, спускаются к реке, садятся в одну из многочисленных лодок, привязанных вдоль берега, и переплывают Днепр. На левом, низменном берегу, где трава была еще сочной, выпасались княжьи конские табуны. Выкрав себе лошадей, москвичи могли бежать далее… – Безоружными? Охлюпкой? – недоверчиво произнесли сразу несколько человек. – С голоду передохнем! – Какое-то оружье будет. С нами гридень, что запор отомкнет, к Москве тож отправится. Остальное в пути имать будем. Решайте сами, братцы, кому здесь оставаться, а кому судьбу пытати?! Желающих остаться не нашлось. Помолясь Господу, москвичи стали ожидать ночного часа и избавления. Сдавленный стон услышали все. Дверь распахнулась. Кто-то схватил огарок свечи, чтобы осветить ступени старой каменной лестницы, но Иван тотчас задул прыгающее пламя: – Сдурел? Скрадом, только скрадом и молча, братцы! У выхода стоял Оноприй с обнаженным мечом. Рядом валялось бездыханное тело. – Пришлось… не захотел смену менять, – словно извиняясь, вымолвил киевлянин. – Затащить бы надобно, позже спохватятся… – Разоблачаем его быстро! – велел Архип. Меч, сулица, засапожник, сапоги – все, что могло пригодиться в дальнем пути, расхватали нетерпеливые руки. Оноприй быстро повел их к намеченной части стены. Яркая луна, словно в насмешку, смотрела на беглецов из звездной выси. – У, волчица! – бормотнул кто-то из москвичей. Стену преодолели без помех. Длинную конопляную прочную веревку взяли с собой, чтобы было из чего сделать простые узды для лошадей. Горизонт едва начал светлеть, когда семь мужчин и одна женщина направили галопом своих скакунов правее яркой Северной звезды… …Слава была единственной дочерью известного коваля, имевшего в Подоле кузню, лавку и добрую избу. В своих мыслях отец мечтал породниться с каким-нибудь купцом или боярином, потому с позором выгнал со двора сватов Оноприя. Девушка же души не чаяла в милом, и именно она подтолкнула парня на рискованный поступок. Слава рассуждала здраво: осядь они поблизости – отец рано или поздно отыщет и жестоко накажет своевольную пару. Бежать же в далекие края вдвоем, без денег, было страшно: Дикое поле привечало немало лихих людей, не служивших ни князю, ни хану, ни царю небесному. Она заранее тайком смогла устроить на берегу великой реки схрон с парой седел, луком и колчаном, полным стрел, несколькими караваями хлеба, трутом и огнивом. Теперь она, одетая в мужскую одежду, скакала рядом с любимым, озаряя порою и его, и новых друзей ясной задорной улыбкой. В полдень, найдя в глубокой балке еще сочную траву и ручей, беглецы остановились на дневку. Огня не разводили, откушали хлеб, соленое свиное сало, запили холодной чистой водицей. Ощущение свободы пьянило не хуже вина, хотелось развалиться, раскинув руки, и долго-долго любоваться бескрайней синевой бездонного неба. Кое-кто даже начал похрапывать. Архип поднялся на гребень балки, осмотрелся окрест и, озабоченный, вернулся назад. – Поблизости небольшие реки будут? – вопросил он Оноприя. – Вроде нет, – неуверенно ответил тот. – Я тута коня не гонял. Иван подошел к своему помощнику. – Пошто тебе река? Воды в ручьях хватит напиться, а рекой правиться – время терять. – След за нами тянется такой, что и плохо зрячий узрит. Будет погоня – переймут, как пить дать! А погоня будет, не простит нам Федор дерзости нашей. На справных конях, даже одноконь, к вечеру уже достигнут. Поди, глянь сам! Иван также поднялся. Действительно, примятая высохшая трава длинной линией уходила к оставленному горизонту. Он понял, почему Архип спросил про реку – водою, пройдя берегом несколько сотен саженей, можно было б сбить со следа или заметно задержать потерявшую след погоню. Без седел их кони не выдержат долгой быстрой скачки: собьют спины. Выходит, все? Сильный ветер трепал его отросшие волосы и бороду, относил пряди в сторону уже далекого Киева. Иван машинально поправил их рукой, задумался, потом, словно не веря ощущениям, поднял в ладони сухую землю и бросил вверх. Пыльный след протянулся в сторону их следа. ЕСТЬ! Бегом, едва не подвернув на крутом склоне ногу, Иван скатился к стану. – А ну, подъем! Готовим из сухой травы факелы! Славушка, милая, где там твое огниво? Какая ж ты золотце, что догадалась имать его с собою! – Факелы? Зачем? Старшой, ты что задумал? – Снимаемся отсюда, не спеша тронем дальше. Кони травы поели, до вечера протянут. А перед отходом пал по степи пустим! Ветер нам встречь, к Днепру пламя погонит. Федоровой погоне самой впору будет ноги уносить! Архип восторженно обнял Ивана, ткнулся губами в его заросшую щеку. Потом принялся деловито командовать. …Восемь всадников неторопливой рысью удалялись в бескрайние просторы. А там, откуда они недавно прибыли, метались дым и пламя, превращая желтизну в черноту, разгоняя все живое ввысь и окрест и надежно пожирая примятую конскими копытами осеннюю траву… Глава 11 Лиха хватили изрядно! Светлая золотая осень, после того как миновали Чернигов, сменилась долгими нудными дождями. Поля раскисли, одежда не просыхала, много времени приходилось тратить на обустройство шалашей, если нужда заставляла ночевать в лесу. Местные мужики, в коих страх к любому пришлому укоренился в крови еще со времен половецких буйных налетов, неохотно привечали голодных, измученных, завшивевших конных. Были б те нищими скитальцами – иное дело! Обидеть странника на Руси всегда почиталось великим грехом! Но, достигнув Стародуба, люди Ивана уже были все вооружены, имели по второй лошади и на сирых и убогих никак не походили, больше смахивали на вольных бродяг-разбойничков. А потому, коли в силах вместе с соседом огрызнуться – рогатину в руки и ворота на засов! Приходилось придерживаться дорог. Вдоль них было больше жилья, проще было напроситься на ночлег с едой, оставляя взамен то подобранного по пути полудикого коня, то наколов дров на зиму, а то и просто христа ради! Позже беглецы уже не скрывали, что они – люди великого владимирского князя (в Стародубе удалось узнать, что Симеон с честью вернулся из Орды, получив вожделенный ярлык, и отправился с сильным войском в Торжок для приведения к покорности вновь проявивших буйный норов новогородцев). Узнав эту весть, Иван с Архипом дружно решили не правиться далее на Москву через Козельск, а повернуть к северу, на Торжок. Знать о литовской грозе с запада и не повестить об этом как можно скорее князя, его ближних бояр – это просто не укладывалось в голове! Ольгерд мог нагрянуть на Москву в любую минуту: крепчали морозы, поля становились проходимыми, реки уже не требовали переправ. Один спутник серьезно простыл, его пришлось оставить у границ Смоленского княжества. Все помыслы только об одном: успеть, успеть!.. Не успели!.. Дорогобужская земля встретила москвичей проклятым местом. Опустелые и разграбленные деревни, пепелища, собаки с отвисшими от мертвечины животами. В одном из сел москвичи наткнулись на страшную картину: несколько мужиков, очевидно, пораненных при стычке, были зверски казнены. Изверги расклинили стену рубленого дома, сунули в щель кисти смердов, выбили клинья и оставили мучительно умирать. Единый крест распятия для всех!.. Двое были в беспамятстве, но еще дышали. Их освободили, от рук уже шел смрадный запах гниющей плоти. Почувствовав на лице струю ледяной воды, один мужик отверз глаза и невидяще поводил зрачками. Затем взор его осмыслился: – Братцы! Откуда вы? – Москва. – Догоните их, окоянных! Полон отбейте, отомстите! Нехристи ордынские так не измывались, как эти! А ведь тоже крест на шее имают… – Кто здесь прошел? – Литва… Ольгерд… будь они прокляты… Пелена беспамятства вновь заволокла глаза. Иван разогнулся, обвел взором спутников. Остановился на племяннике: – Добей их обоих! – Ты что?.. – Добей, это для них избавлением будет. Христа тоже от мук копьем избавили. Остальные гляньте по избам, может, что нужное в дорогу узрите. И… дальше! Повестим князя – рати повернет и переймет этих татей. Иного не мыслю! Неподалеку от села нашли еще одного беглеца, спасавшегося в земляной норе. Рассказав, кто они и куда направляются, Иван попросил страшно оголодавшего мужика провести их кратчайшим путем в нужном направлении. Смерд взялся указать дорогу до Вязьмы, одновременно добившись, чтобы москвичи взяли его с собой и далее. Зимовать в опустошенных местах было смерти подобно. Еще двое суток пути. Вязьма тоже оказалась тронута литовской дланью, но здесь хотя бы многие дома уцелели. Вечерело. Андрей с Глебом были посланы в дозор, остальные пока остались на опушке бора. Парни вернулись вскоре галопом, нещадно охлестывая плетьми впалые бока лошадей. – Ну, что? – Большой рати там нету, пустой городок. Ворота нараспашку, никакой охраны не видно. Люда на улицах нет, только в некоторых домах печи топятся. Вот! – Стало быть, можем все въезжать? – нетерпеливо перебил племянника Иван. – Погодь! Андрей припал к сулее с водой и сделал несколько жадных глотков. Утер губы грязным рукавом тегиля. – Второй дом по главной улице… ратные там на постой встали! – Чьи? – Бог их ведает. Кони свежие, сбруя добрая. С десяток будет… – Свежие? Архип, как мыслишь: новые кони нам не помешают? – Думаешь, литвины? – Кто ж еще? Одна змея проползла, никак не насытится. Онопря, баешь, сам про Можайск на княжем дворе слышал? – Про него парни, что от Миндовга возвернулись, толковали. – Макарка, а где отсюда Можайск, ведаешь? Проводник уверенно показал на запад. – Далеко? – На свежих лошадях суток двое ходу. Это если одвуконь идти. Иван задумался. Успевший хорошо изучить его характер, Архип спросил: – Думаешь путь поменять? – Думаю, литвины полоном, скотом уже себя изрядно огрузили. Скоком не пойдут. Нас не намного опередили. Повестить бы можайцам, чтоб в осаду округу забивали. – А как же Симеон Иванович? – Делиться нам надо, Архип, отсюда и врозь. Я на Можайск, ты в Торжок. Кониками вот чуть погодя разживемся, и разбежимся! Согласен? В словах Ивана был заложен такой глубокий смысл, что Архип кивнул не размышляя. Лишь попросил отправить с ним всех оставшихся дружинников боярина Андрея. Стемнело полностью. Приготовив оружие, москвичи направились к городским воротам. Саженях в ста спешились, оставили коноводом Славу. Иван хорошо запомнил свою оплошность при поимке Романца на берегах Рузы. Тогда жеребцы и кобылы совсем некстати начали перекликаться, повестив предателя о засаде. Здесь им нужно было меньшим числом вырезать десяток спящих. Ранний сполох мог также испортить все дело. У дверей никто не охранял, затянутое бычьим пузырем окошко темно молчало. – Вояки, мать их…! – зло прошептал Иван. – Как у себя дома ночуют! А ну, раздеться всем до исподнего, чтоб белая одежда видна была! Тогда свой своего не порежет. В руки мечи и ножи! Готовы? Макарка, запаляй факел! С богом! Тяжелым ударом ноги рослый Глеб распахнул дверь. Толпою кинулись внутрь, спотыкаясь, нашаривая лежащие на скамьях и соломе тела и начав резать их на ощупь, не дожидаясь света. Криков не было, и это было особенно страшно. Когда же по стенам заплясали отсветы прыгающего пламени, когда Макарий с перекошенным от ярости ртом и длинным узким засапожником в руке словно явил собою символ справедливости всех порубанных, распятых и обездоленных смолян, у очнувшихся и еще живых литвинов не хватило ни духу, ни времени взяться за оружие. Спустя минуты лишь хрипы умирающих и тяжелое дыхание победителей раздавались под низким потолком. – Так вот вам… мать вашу! – сплюнул Макарий. С лезвия его ножа тягуче капали черные капли. – Запалите свечу, что на столе стоит. Спокойно все осмотреть, собрать. Раненые есть? В замятне непонятно кто – свой ли, чужой – полоснул сталью по плечу Глеба. Архип торопливо рвал льняное на убитом, чтобы перевязать друга. Тот же поднес ладонь к разрезу, зачем-то лизнул ее и нервно хохотнул: – Вот же мать меня родила великаном – везде свое огрести сумею! Смех, словно огонь по сухой соломе, побежал по москвичам. Нервное напряжение наконец получило выход, кто-то хохотал басовито, кто-то тонко и взахлеб. Успокоились не сразу. – Онопка, ступай, покличь Славу! Пусть лошадей подгоняет. Макарка, глянь, нет ли в тороках литвинов овса либо ячменя. В амбар загляни. Что найдешь, дай нашим. Енти наверняка уже кормлены. Москвичи выносили добытое добро к коновязи, где уже становилось тесно. Торочили новое добро, оружие, воинскую справу, продукты. Архип поманил Ивана под свет свечи. – Глянь-кось, у этого литвина грамотка в суме была. Важная, с двумя печатями. Вскрыть? – Ты грамоте чтения обучен? Нет? Я тоже едва аз, буки, веди разбираю. Пошто вскрывать, так отвезем. Давай ее сюда. Ночевать в залитой кровью избе не стали, нашли другую. На улице никто так и не показался, лишь несколько собак брехали в разных концах городка. Иван разрешил вздремнуть до первой зари. Еще мерцали звезды на черном бархате декабрьского неба, когда теперь уже два отрядика были готовы к дальнейшему походу и расставанию. Иван разлил найденную в разгромленной избе полупустую корчагу с хмельным медом: – Спасибо вам всем, ребятки, за то, что уже сделали и еще сотворите! Пью за то, чтоб вскоре всем нам снова встретиться живыми и здоровыми! За Русь, братцы! Словно поддерживая москвича, за дверью громко подал голос чей-то жеребец… Глава 12 Лавина окольчуженных конных, бросив повозки и заводных лошадей, с дикими визгами и посвистом накатывалась на городок. Земля содрогалась от ударов тысяч копыт, грохот железа добавлялся в общую какофонию. Деревянная крепость на горе с расчищенными от деревьев склонами настороженно ждала незваных пришельцев. Ольгерд стоял на взгорке, приложив ко лбу одетую в железо ладонь. – Наш будет город! – довольно бросил он подъехавшему воеводе. – Может, не будем с налету? – осторожно ответил Едиман. – Можайск изготовился к осаде. – С чего ты взял? – Посмотри сам, князь! Посад пуст, ближние деревни тоже. Ворота закрыты. Даже бревна успели подвесить над заборолами. Со стен дым идет, смолу и воду кипятят. Повестили их еще вчера, князь, без сомнений. Понимая, что опытный воевода прав, но не в силах расстаться с надеждой на скорый захват Можайска, Ольгерд с досады ударил кулаком по загривку коня. Также спрятанный под кольчатую защиту верный друг затанцевал на месте. – Посмотрим, Едиман. Если отпор знатный будет, вели трубить отход. Навяжем лестниц, помечем стрелы с огнем и с разных направлений – по новой! Я хочу завтра ночевать в боярском доме. Захотят сдать город – будем милостивы. Я б желал, стойно отцу, мирно под себя русские уделы прибирать. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-solovev-2/ne-mir-no-mech-russkiy-lazutchik-v-zolotoy-orde/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Повалуши – горница для приема гостей. 2 Кили-чей – так называли на Руси тех времен послов. 3 Рухлядь – ценные меха. 4 Сом – татарская весовая гривна, содержавшая 185—203 г чистого серебра. 5 Найдено при раскопках Городищенского храма в наше время. 6 Внешность мамонта была знакома резчикам по камню XIII—XIV веков. Так, над входом в Юрьев-Польский храм, возведенный перед самым Батыевым нашествием, были закреплены два барельефа с изображением этих животных. Один из них сохранился до наших дней. 7 Охлюпкой – без седла. 8 Засапожник – нож, хранимый за голенищем сапога, онуча. 9 Казы – мусульманские судьи. 10 Кадий – глава мусульманского духовенства.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб.