Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Немного волшебства Наталья Нестерова Лучшие книги российских писательниц Три самых загадочных романов Натальи Нестеровой одновременно кажутся трогательными сказками и предельно честными историями о любви. Обыкновенной человеческой любви – такой, как ваша! – которая гораздо сильнее всех вместе взятых законов физики. И если поверить в невозможное и научиться мечтать, начинаются чудеса, которые не могут даже присниться! Так что если однажды вечером с вами приветливо заговорит соседка, умершая год назад, а пятидесятилетний приятель внезапно и неумолимо начнет молодеть на ваших глазах, не спешите сдаваться психиатрам. Помните: нужно бояться тайных желаний, ведь в один прекрасный день они могут исполниться! Наталья Нестерова Немного волшебства © Н. Нестерова, 2019 © ООО «Издательство АСТ», 2019 Двое, не считая призраков Не стой над моею могилой в слезах. Меня здесь нет, и я не прах.     Надпись на могильном камне Часть первая Антон Скробов Предыстория Таня и Антон чистили зубы и полоскали рот. Час назад они уже совершили гигиенические процедуры – в плановом вечернем порядке. Теперь им пришлось делать это второй раз, в наказание за плохие слова и под строгим присмотром мамы, которой звук телевизора не помешал уловить, что в детской разгорелась подушечная война. Мама отложила вязанье и пришла к ним. Несколько секунд слушала обмен комплиментами: «дура – сам придурок, дебил – вонючка, гадина – червяк навозный»… Наблюдала за полетом постельных принадлежностей и игрушек, попадавших точно в цель, то есть в лицо сына и тут же в физиономию дочери, по причине близкого расстояния между кроватями. Мама встала на линию огня и противно-строгим голосом (когда строгий, ее голос всегда противный) крикнула: – Прекратить! Это еще что такое! Даже не разобравшись, кто зачинщик и виновный, сразу потащила деток в ванную сдирать с языков и зубов следы бранных слов. Семилетняя Танька, дылда, на голову возвышается над раковиной. А пятилетний Антон подбородком елозит по мокрому холодному краю раковины. Танька незаметно пинает брата ногой и цедит, отвернувшись от мамы, белыми пенистыми губами: – Кретин! У Антона изо рта вырывается фонтан зубной пасты, обильно разбавленный слюной, и он вопит: – Скотина гадская! – Так, – сердится мама, – значит, не хотите успокоиться? Хотите, чтобы плохие слова навечно у вас во рту остались? Тогда будем их глотать. Рыбьим жиром запивать. Каждому по ложке! – Она первая! – Голос у Антона дрожит от подступивших слез. – Танька первая обзывалась! Сволочь! – Две ложки! – Мама неумолима. Она поворачивается и успевает увидеть обидную рожу, которую Танька брату скорчила. – А тебе как старшей сестре, которая должна хороший пример показывать, – три ложки! Антон шмыгает носом, втягивая не успевшие пролиться слезы. Теперь плакать нечего – справедливость восторжествовала, Таньке хуже досталось. Рыбий жир – самая отвратительная вещь на свете. Проглотишь его – и уже ничего не хочется, даже Танькиной смерти. Антон часто думал: почему рыбий жир не используют как смертельное оружие? Им, например, армии противника можно поливать или секретные тайны у шпионов выпытывать. Однажды Антон с сестрой поделился (у них тогда мирный период был), кивнул на экран телевизора, где носились бойцы и стреляли. – Я бы на плохих рыбьим жиром, из шланга. Вж-ж-ж… и готово. – Тогда бы кино быстро кончилось, – разумно заметила Танька. Она права. Рыбий жир в больших количествах способен убить жизнь на планете Земля в считаные мгновения. Вот и сейчас, после тошнотворного наказания, ни у Антона, ни у Таньки нет настроения ругаться. С помощью мамы привели кровати в порядок, накрылись одеялами. Мама присела у Танькиного стола. Танька в школу ходит, ей стол полагается – предмет острой зависти и регулярных налетов Антона. – Итак? – спрашивает мама. – Какова причина боевых действий? – Как она, так мечтает, – бурчит Антон, – а как я, так – нет. – Что делает? – не понимает мама. – Мечтаю-у-у! – гордо и вызывающе нараспев тянет девчушка. – Потому что ду… – Антону хочется сказать «дура», но рыбья отрыжка напоминает о каре за плохие слова, – ду… думать, – выкручивается он, – не умеет. Думать – это когда кто-то внутри твоей головы твоим голосом говорит, – поясняет он. – Ой, удивил! – ехидно кривится Танька. – Думать и мечтать совершенно по-разному надо. – О чем же ты мечтаешь? – спрашивает мама дочь. – Как будто я принцесса или королевна, – хвастается Танька. – У меня платьев много, и карета, и замок, озеро с лебедями и балы, балы!.. – Было бы странно, – мама ласково улыбается Антону, – если бы ты, сынок, тоже мечтал стать принцессой. – А он танкистом не мечтает, водолазом не мечтает, даже космонавтом – никем! – доносит Танька. – Скажи, что не так? Антон обреченно кивает и смотрит с надеждой на маму. – Просто ты еще маленький, – успокаивает она. – Я в его возрасте, – не унимается сестра, – мечтала участвовать в детском эстрадном конкурсе, как я на сцене пою с микрофоном, а все аплодируют, аплодируют… – Гадина! – шепчет Антон, уткнувшись лицом в подушку. Мама решила, что он плачет, подсела, гладит по спине: – Не расстраивайся, мой хороший! Ты обязательно научишься мечтать. Подрастешь и будешь мечтать. – А если не научусь? – допытывается Антон. – Тогда в твоей жизни случится что-то совершенно необыкновенное и волшебное. Мечтать Антон так и не научился. Сестра, в добром расположении духа, его жалела и пыталась обучить нехитрой науке. – Допустим, летчик! – шептала она с соседней кровати. – Ты летчиком хочешь? Закрой глаза и представляй. Вот ты в костюме, весь кожаный, тебе дают шлем, ты идешь по аэродрому, ветер треплет твои волосы и приятно холодит мускулистую спину… – Я же в шлеме и в коже… – Не перебивай! Воображай дальше. Вот ты подходишь к винтокрылой машине, все вокруг отдают тебе честь, ты забираешься в кабину, крутишь баранку и взлетаешь в небо… В самолете нет баранки, хочется сказать Антону, но он молчит, изо всех сил жмурится… Нет, ничего не видит! – Получилось? – Танька приподнимается на локте. Антон качает головой. – Урод! – Сестра падает на подушку. – Ну хоть что-то у тебя стоит перед глазами? – Всё темно и серо, как выключенный телевизор. – Антон делает вид, будто не услышал «урода». – Давай еще раз попробуем? – Ладно, – великодушно соглашается Таня. – Теперь ты ниндзя, неуязвимый японский супермен, весь в черном… Безуспешные попытки разбудить у него воображение они бросили, когда Антону исполнилось тринадцать лет, Татьяне соответственно пятнадцать. Антон прекрасно существовал и без воображения, а Танька теперь решительно отказывалась делиться своими мечтами. Пророческое предсказание мамы о волшебных событиях тоже стерлось в памяти. Но они все-таки случились. Галлюцинации Антон старательно обходил лужи. Почему во всем мире асфальт защищает от грязи, а у нас распределяет ее по коварным ловушкам? Новые туфли, двести долларов пара, промажешь – плакали баксы. Ботинки намокнут, а высохнув, скорчатся, как горбушки бородинского хлеба. Хлеб он, кстати, забыл купить. Есть ли в доме еда? Кажется, в морозильнике сардельки завалялись и брикет фарша полгода каменеет. Еще столько же пролежит, размораживать его и лепить котлеты недосуг. Освещение между домами только то, что льется из окон. Частоколы и зигзаги пятиэтажек, детские площадки, шеренги гаражей-ракушек – здесь ориентируются лишь аборигены. Пришлые могут часами кружить в поисках нужного дома. Лена, последняя пассия Антона, две недели назад, воскресным утром, вышла сигареты купить. И не вернулась. Он телефон отключил, чтобы не названивала и маршрут не выспрашивала. А без лоцмана и точного адреса найти его дом в силах только чемпион по ориентированию на урбанистической местности. Лена не чемпион. Милая девушка, приятная во многих отношениях. Но уж больно серьезная и правильная. Пальчики и кончик носика холодные, губки строгой складочкой, любовью занимается сосредоточенно, будто диссертацию набело перепечатывает. В трусах и с голым пузом при ней не пошастаешь. Антону же хотелось воскресного расслабона – в семейных трусах на диване с газеткой, с глупым боевиком по телику и без умных речей о разнице аудиального и кинесетического типов восприятия вербальной информации. Словом, Леночка ушла и сгинула. Отыскивать ее, каяться, извиняться Антон не торопился. Он долавировал до своего подъезда. Как обычно, рядом прогуливалась Ирина Сергеевна, соседка с первого этажа. Антон поздоровался. – Поздно работаешь, – отозвалась соседка. – Деньги, наверно, гребешь? – Лопатой, – подтвердил Антон. – У порога яма, – предупредила соседка, – сантехники сегодня выкопали, а зароет Пушкин. Не провались! – Спасибо! – поблагодарил Антон. Пиликнул кодовый замок, железно звякнула за спиной Антона дверь, и он резко затормозил у почтовых ящиков. Ирина Сергеевна полгода назад преставилась. Умерла то есть, деньги на похороны собирали. Перепутал! Хорошо по имени не обратился! И голос, как у нее! Впрочем, все старухи друг на друга похожи, как вялые помидоры. Антон жил в родительской двухкомнатной квартире. Танька на втором курсе института выскочила замуж. После смерти отца мама к ней переехала, помогала внуков воспитывать. Антону исполнилось тридцать, когда мама погибла под колесами автомобиля пьяного подонка. Сейчас Антону тридцать пять. Пятилетка без маминых инспекторско-санитарных набегов, хозяйство немудреное и откровенно запущенное. Но сейчас, едва открыв дверь, он унюхал запах, который бывал после маминых визитов. Хлорно-лимонный дух моющего средства, аппетитный аромат борща и запах… отсутствия запаха застарелой пыли. Антон вошел в квартиру. Так и есть, чистота, порядок, постель убрана, подушки на диване в шеренгу, на плите кастрюли с едой, в ванной на веревках белье сушится. Ай да Танька! Что это на нее нашло? Нажал кнопку автоответчика на телефоне. Леночка лениво-деловым тоном: – Кажется, ты мне звонил? Прости, не могла ответить. Сделай еще одну попытку. Целую! Хитрость белыми нитками шита. Женская гордость не позволяет завопить: «Ты меня бросил?», окольными путями добирается к его телу. От Таньки сообщений не было. Антон набрал номер сестры. – Милая! – с искренним чувством благодарности, замешенным на удивлении, проговорил он. – Ты настоящий друг, товарищ и брат! То есть брат – это я, и я люблю тебя всеми клетками своего истерзанного сердца. – Денег надо? – осадила сестра. – Сколько? – Не надо денег! Я хочу выплеснуть на тебя цистерну признательности. Танька! Спасибо! – За что? – За уборку, готовку и скромный сестринский подвиг. Танька, а как часто ты его можешь повторять? – Пьешь? – ответила сестра вопросом на вопрос. – В алкоголика превращаешься? Не женился вовремя, теперь сопьешься. – Трезв, как младенец. Ты же у меня сегодня была? Порядок навела, квартиру вылизала, борщ и – Антон поднял крышку над сковородкой – и, пожалуйста, котлеты… – Проспись! У меня дети гриппуют, третий день из дома не выхожу, хотя на работе завал. – Хочешь сказать, ты ко мне не приезжала и… и ничего тут не делала? – Докатился! Альфонс! Бабы с тобой стираными портками расплачиваются, а ты даже не догадываешься, кто именно! Танька бросила трубку. Антон опасливо огляделся. Он, конечно, не альфонс, а также не монах и не эксплуататор женского труда. К попыткам обустроить его быт относится как к мягко накинутой на шею петле. Еще не дернули, не повесили на перекладине под названием ЗАГС, но петельку затягивают, стульчик из-под ног выпихивают. Кто же здесь похозяйничал? Ключа ни у кого, кроме сестры, нет. Да и представить, что какая-нибудь из знакомых девушек пустилась в авантюру – сняла слепки с ключей, явилась сюда со швабрами и моющими средствами – невозможно. Нет среди его подружек такой тимуровской отличницы. А следы ее подвига есть! Вот под бутылкой с подсолнечным маслом еще утром жирное пятно толщиной в палец красовалось, а ныне отсутствует. И остальное… Антон еще раз обошел квартиру, заглядывая во все углы. Ему стало нехорошо. На земле нет человека, который бы именно так подвязывал лентой занавески, расставлял фужеры в серванте, стирал полиэтиленовые пакеты и лепил их на кафель сушиться. Никто, кроме мамы… Танька пакеты давно не стирает… Затренькал телефон, Антон ответил. – Здорово, старик! Это Витек Федоров. Давно не виделись. Ты как? Нормально, – пролепетал Антон. Витек поболтал о мелочах, вспомнил о книге, которую забыл вернуть. Сказал, что книга завалилась за другие на стеллаже, третья полка снизу. Пусть Антон к его маме наведается, она отдаст. Пожелал здравствовать и отключился. Антон дико смотрел на телефонную трубку, потом отбросил ее, точно трубка раскалилась. Витя Федоров утонул в речке, когда они закончили десятый класс. Сдал экзамены в институт, поступил и… На кладбище весь класс пришел, девчонки рыдали… Почему он не осадил этого кретина? Не сказал: «Розыгрыш не удался!» Струхнул, а тут еще в квартире… Нет, не галлюцинации же это? Тогда что? Антон бросился в комнату, дрожащими руками вытащил том энциклопедического словаря, мял листы, отыскивая статью «Галлюцинации». «Обман чувств, ложное восприятие, возникающее без соответствующих внешних раздражителей. (Раздражителей навалом.) Обычно галлюцинации воспринимаются как реальные явления (реальнее не бывает), но возможно и критическое отношение к ним. (Не надо мне борщей! И книг пропавших не надо!) Различают слуховые (Витек!), зрительные (куда ни глянь!) и др. галлюцинации (еще и другие?!). Наблюдаются главным образом при психических заболеваниях». Галстук давил шею, не хватало воздуха. Антон дернул за ворот рубашки, отскочила верхняя пуговица, покатилась в угол. Она ему тоже кажется? Или натурально катится? Спокойно! Надо разобраться! «В чем разбираться? – визжал в голове панический ужас. – Шиза! Абсолютная шиза! Психическое заболевание», – идиотски прохихикал голос. Два года назад, получая автомобильные права, Антон брал справку в психоневрологическом диспансере. Ему шлепнули печать «На учете не состоит». Теперь, значит, поставят? – Не сдамся! – погрозил Антон пальцем книжному шкафу. Бросился на кухню, стал со сковородки есть котлеты. Запихивал их в рот, хотя аппетит давно пропал. Котлеты были нормального котлетного вкуса. Как мама готовила, как он любил, с чесноком и перцем. Антон подавился, закашлялся от мысли: это и есть «др. галлюцинации»? Распахнул дверцы навесного шкафа, чтобы достать чашку, выпить воды, и… попятился, спиной врезался в плиту. Волосы на голове вдруг словно ожили. Каждый превратился в червяка, задрожал, завибрировал и стал медленно подниматься перпендикулярно черепу. Трубка! Пачка табака «Золотое руно» и курительная трубка. Антон узнал бы ее среди тысячи других – отцовскую трубку… Белесые следы зубов на кончике мундштука, маленький едва заметный сколок – это он, Антон, когда-то стянул трубку, раскуривал, отец его застукал. Антон, испугавшись, разинул рот, трубка упала, и кусочек отбился. Отец его крепко ругал тогда. Антону казалось, что папа более раздосадован порчей любимой трубки, чем фактом мальчишеской проказы. Когда отец умер, видеть осиротевшую трубку, отполированную отцовскими пальцами, стало мучительно больно. Антон сам положил трубку в гроб, рядом с локтем одной из каменно-твердых, по-покойницки сложенных на груди рук отца. Татьяна и мама, опухшие от слез, согласно закивали – пусть вместе с ним… Вместе с гробом трубка уплыла в печь крематория. А теперь нарисовалась в его кухонном шкафу, рядом с чашками, которые только мама (только она!) так расставляла – этажеркой: блюдце, перевернутая чашка, блюдце, чашка вверх дном… Антон взвыл, схватился руками за голову, между пальцев противно шевелились волосы-черви. Сполз на пол. Господи! Как же не хотелось сходить с ума! Почему он? За что? Взглядом уткнулся в сложенную газету и мамины очки. Они лежали на стуле. С позиции «на полу безумно сидя» их было отлично видно. Антон закрыл глаза – одной галлюцинацией больше, одной меньше – значения не имеет. Накатило тупое равнодушие. Пропал ни за грош. В голове что-то – тресь! – и получите шизофреника. Коту под хвост карьера, командировка в Италию… Теперь его карьера в психушке на больничной койке будет протекать. «Сестричка, дай утку, Антоша пи-пи хочет сделать…». Нет! Ну за что? За что? Почему именно он? Звонить в «скорую» или повременить? Действовать или ждать, вдруг рассосется? Антон открыл глаза – декорации не изменились, не рассосались галлюцинации. Как действовать? Скажем, проверить всю эту хрень на ком-нибудь постороннем. «Хрень» вызвала отрыжку противного рыбьего жира. Антон не сквернословил, по причине глубоко утвердившего рефлекса – за плохие слова получишь рыбий жир. Давно канули в Лету те времена, когда мама наказывала, а мерзкий привкус остался. И сейчас не пропал. Значит, прежние условные рефлексы действуют. Будем считать это положительным моментом. На четвереньках он пробрался к телефонному аппарату, стянул трубку, разговаривал сидя под столом. – Леночка! Зайка, куколка, лапонька! Куда же ты пропала? – Истеричный тон давался Антону без труда. И лукавить в отношениях с женщинами он давно научился. Еще один старый рефлекс благополучно процветал. – Не нахожу себе места! Я тоскую, рыдаю и скулю, как бездомный пес! Вот это точно, подумал Антон. – Две недели скулишь? – Лена мумия мумией, а сразу усекла, что он на пузе ползает. Покаяния возжелала. – Да, милая! В свободное от работы время. А работаю двадцать шесть часов в сутки. Леночка, сколько в сутках часов? Еще немножко осталось? Ты приедешь сейчас ко мне? – Право, не знаю, – ломалась Лена, – уже поздно, да и добираться далеко. – На такси, милая, на такси, я оплачу. Если бы она в эту минуту потребовала жениться, Антон безропотно бы дал клятву. Хотя умалишенных, кажется, не расписывают. – Ты доезжай до кинотеатра. А там я встречу, таксист не разберется в наших закоулках. – Да уж! Я вышла за сигаретами и битых три часа блуждала. – А почему не позвонила? – обиженно воскликнул Антон. – Я ждал, терзался. Думал, ты меня бросила. Лен, ты меня не бросила? Лен, приезжай, ладно? – Хорошо. Больше всего Антону хотелось проделать путь до выхода из квартиры на четвереньках или по-пластунски. Но он заставил себя подняться и бочком-бочком, по стеночке рванул к двери. Сдернул с вешалки пальто, выдрав с мясом петельку в виде цепочки. Оделся уже на площадке, затрусил по ступенькам вниз. У подъездной двери снизил скорость – отчаянно не хотелось сталкиваться с почившей в бозе Ириной Сергеевной. Чуть приоткрыл дверь – никого. Понесся пулей. Он выкурил полпачки сигарет, маршируя у кинотеатра. Моросил дождь, углубления на асфальте сливались в одну большую лужу. Зонта у Антона не было, и что станет с дорогущими ботинками – его тоже не волновало. Антон промок, зато дождь прибил шевелящиеся волосы, и они более не совершали попыток встать дыбом. Вот и Лена. Антон запрыгнул в машину и стал возбужденно, с излишним энтузиазмом подсказывать водителю дорогу. У своего подъезда расплатился и как бы галантно, а на самом деле позорно труся, пропустил Лену вперед. Вдруг там ошивается покойная соседка? Но они поднялись в квартиру без приключений. – О! Какой порядок ты навел, – оценила Лена, когда он помог ей снять пальто и она прошествовала вперед. – Правда? – возликовал Антон. – Ты видишь? Натурально видишь? – Конечно. Персонально для меня? – Да, да, да! – Он подскочил к ней и стал осыпать поцелуями. – Пойдем, пойдем дальше! На кухне Антон поднял крышку сковородки: – Леночка, что здесь? – Котлеты. – Ангел! Ты ангел во плоти! Теперь еще один вопрос. Он распахнул дверцу шкафа, сам оставаясь за ней, чтобы не видеть злополучной трубки. – Ну? Что там лежит? – Трубка и табак. Ты стал курить трубку? Антон снова подскочил к ней, захватил лицо ладонями и обильно усеял поцелуями – при известной доле фантазии это можно было принять за любовную страсть. Но когда Лена стала послушно отзываться, Антон ослабил натиск. Никакого желания предаться сексуальным утехам он не испытывал. Напротив, похолодел от мысли, что Лена, возможно, сама чикчирикнутая, и его заразила. – Лен, у тебя в роду больные по умственной части были? – спросил он подозрительно. – Нет, что за странный вопрос, – пожала она плечами. – А шизофрения воздушно-капельным или половым путем не передается? – Бред! – Ты точно знаешь? – К твоему сведению, я вирусолог. Ни микробов, ни вирусов психических заболеваний в природе не существует. Слава богу! – перевел Антон дух. – Тогда еще раз, чтобы точно удостовериться, играем в игру «найдите десять отличий». Леночка, какие отличия в моей квартире по сравнению с прежним визитом ты находишь? Он таскал ее из комнаты в ванную, из ванной в туалет и в другую комнату. Лена методично перечисляла отличия – запущенного логова холостяка от квартиры, убранной заботливой рукой. Пробежка закончилась там, где началась, – на кухне. – Мы видим одно и то же! – радостно подвел итог Антон. – Естественно. Что вообще происходит? Ты какой-то сегодня странный. – Я расскажу. Только тебе, по секрету. Ты умная, трезвая, как птица-секретарь. Это моя любимая с детства птичка, – спохватился Антон. – Садись! Осторожно, там мамины очки. Котлет хочешь? А борща? Не хочешь? Идея! Давай выпьем. У меня есть водка. Тебе коктейль, с соком? Антон достал из морозильника бутылку. Он был готов поклясться – количество спиртного заметно уменьшилось. Была чуть початая бутылка, теперь половина. Кто отпил? – Ты с таким интересом уже минуту рассматриваешь бутылку, – подала голос Лена. – Что в ней особенного? – Ничего, чепуха. Мне водки не жалко. Подумаешь, пусть пьют, если борщи варят. – Я тебя не понимаю. – Лена отхлебнула коктейля. Антон опрокинул рюмку, шумно выдохнул и принялся рассказывать. Он не мог говорить спокойно и взвешенно, пытался шутить, но юмор не давался. Метался по кухне и двадцать раз пересказывал случившееся за вечер, призывал Лену подтвердить, что доказательства потустороннего вмешательства она видит своими глазами. Наконец он затих, рухнул на стул, пристально уставился на Лену: – Что ты думаешь по этому поводу? Она медленно достала из пачки очередную сигарету, прикурила и столбом пустила дым к потолку. Антон курил немного, от сегодняшней ударной дозы его мутило, и он внутренне испытывал брезгливость к курящим женщинам, от которых разило, как из пепельницы с бычками, залитыми духами. Он бы никогда не женился на курящей особе, не завел детей и не доверил заботу о своем драгоценном здоровье. Но в данный момент возьми Лена три сигареты в рот – он бы благословил и спичку поднес. Хотя раньше отмечал, что эта девушка, сделанная из гладкого непробиваемого гранита, имеет только одну трещину – наркотическое пристрастие к табаку. – Итак? – поторопил Антон. – Итак, – повторила Лена, – к тебе приходят покойники, звонят тебе, сталкиваются на улице? – Да! Бред, но так получается. – Ну и что? – Как что? – оторопел Антон. – К тебе, скажем, не приходят, вообще ни к кому. А ко мне почему? – Вопрос «почему?» может быть гносеологически запутан, и без дополнительной информации ответ невозможен. Пока мы способны анализировать факты. – Анализируй, – кивнул Антон. Никакого вреда, ущерба твоему здоровью или психике покойники не нанесли. Более того, они существенно улучшают твою жизнь. Сделали уборку, приготовили еду, выстирали белье, книгу обещали вернуть и предупреждают о вырытых канавах. Прямая польза твоему существованию. – Лен, ты серьезно? – Антон смотрел на нее во все глаза. – Абсолютно! – Лена выпустила очередную порцию дыма. Антон молчал несколько секунд, потом усмехнулся: – Я пошутил, разыграл тебя. – Не очень остроумно, я сразу догадалась. Того, что не может быть, не бывает никогда! – Умница. Матерьялистка. Пошли в койку диалектику метафизикой испытывать. Нет, пожалуй, я сперва борща с котлетами рубану. Рабочий день Антон любил девушек по вечерам и плохо переносил утром. Как по пословице: любовь не дров поленница, за ночку вся сгорит. Женщины рушили его холостяцкие привычки, особо стойкие по утрам. Сидели в туалете, когда ему самому нужно, долго плескались в ванной. Выражение лица у них было капризно-покровительственное. Точно Антон накануне занял миллион долларов и теперь должник до конца дней. Будет за ними с опахалом бегать и каждый каприз исполнять. Всенепременно! Сейчас только битым кирпичом рыцарские доспехи почищу и брошусь служить прекрасной даме! Он, конечно, не хамил. Напротив, мило улыбался и шутил. За свои галантные манеры, вынужденно демонстрируемые, ненавидел партнершу всё больше и больше. Разве она догадывается, что ему хочется в тишине и в одиночестве с газеткой посидеть да чай пить, а не вести глупую беседу? Что ее идиотскую заколку, которую он полчаса на карачках ищет под диваном, он бы с большим удовольствием в помойное ведро отправил? Что все женщины, поодиночке и вместе взятые, кажутся ему с утра тяжкой обузой человечества? Девять тридцать. Вчера за ужином добил остатки водки. Похмелье не жестокое, но голова трансформатором гудит. Он никогда не приходит на работу к девяти. После десяти – нормально. Может вообще не заявиться. Но тогда нужно предупредить, как и в случае, если решит прибыть к обеду. С какой стати ему сегодня отпрашиваться? Туалет занят. Леночка! Из-под двери тянет табаком. – Не куртуазно, – бурчит Антон. Сидит баба на толчке и смолит сигарету. Не куртуазно. Постучать? Неудобно. Можно поторопить человека из ванной, но не из сортира. Прошел на кухню, поставил чайник. Вчерашняя чертовщина и белиберда, помноженная на утреннее дурное настроение, уже не казалась особо страшной. В квартире все-таки Танька могла убраться. Не признается, ведет какую-то игру. Старушку спутал, по телефону разыграли. Трубка, очки мамины? Потом подумаю и наверняка найду разумное объяснение. Нет, ну дизентерия у Ленки, что ли? Прилипла к унитазу? Дождавшись очереди в места сантехнических удобств, затем приняв душ и побрившись, Антон облачился в костюм, повязал галстук. Заявился на кухню при полном деловом параде, мол, тороплюсь на службу. А Леночка сидела в его сорочке, используемой как халатик. Тоже ход: петлю на шею еще не набросила, но уже лассо раскручивает. Курит, естественно. – Малыш? – ласково поинтересовался Антон. – Не слишком ли много ты дымишь? И по утрам? Ведь вредно. – Беспокоишься о моем здоровье? Антон неопределенно повел рукой с бутербродом – считай как хочешь. Сегодня рыцарские доспехи ему решительно жали, давили на все участки тела и вызывали зуд. – Тебе не нравятся курящие женщины? – допытывалась Лена. – Главное, что мне нравишься ты, – улыбнулся Антон с набитым ртом. – Вот только имидж… Твой имидж, по-моему, страдает. – И каким тебе видится мой имидж? «Кроме вопросительных предложений, других не знаем? – внутренне раздражился Антон. – Например, есть хорошее повествовательное: дорогой, я убегаю, позвони, когда сможешь!» – Ленуся, ты идеальная женщина. Само совершенство, физическое и интеллектуальное. Сигарета в твоих чудных длинных пальчиках (вечно холодных сосульках) смотрится элегантно. Но когда ты смолишь одну за другой, это наводит на мысль об изъяне, глубоко спрятанном в недрах твоей милой головки. Вроде психопатии или маниакальной истерии. «Эх, вырвалось! Черт дернул за язык. Не мог потерпеть еще минут десять. Сейчас получу». Лена достала новую сигарету. Прикурила ее и тут же стала торопливо тушить в пепельнице. – Ты ведь совсем не знаешь меня, правда? – Она заглянула ему в глаза с напряженным ожиданием. – У нас всё впереди, – заверил Антон. – Малыш! Горю, как швед под Полтавой. Двинули? – Хочешь, встречу тебя здесь после работы, приготовлю ужин? Лассо кружилось непосредственно над его головой. – Я бы с радостью, милая! Но не уверен, что сегодня придется ночевать дома. Запускаем новый контур, – Антон поднялся, – работы невпроворот. Я тебе обязательно позвоню. – Нет, – она продолжала сидеть, – я чувствую, что не позвонишь. Мы видимся в последний раз. «Первое повествовательное предложение, но какое по смыслу! Выяснять отношения за завтраком – ни в какие ворота! Это для женатых страдальцев, не для меня». Антон шумно выдохнул и выразительно посмотрел на часы. Разубеждать ее и притворствовать, объясняясь в любви, – верных полчаса. Но Лена вдруг резко поднялась, молча протиснулась мимо. Оделась с солдатской быстротой, подхватила сумочку – всё без слов. Антон, дабы не дразнить гусей, тоже не витийствовал. Провел Лену до широкой магистрали. – Тебе направо, к метро, а я на остановку троллейбуса. Пока, малыш! – чмокнул ее в щеку. – Ты славный человечек! Удаляясь от нее, спиной чувствовал – смотрит вслед, дырку на макушке прожигает. Расстояние увеличивалось, лазерный луч терял мощность. Войдя в троллейбус, Антон уже не помнил о Лене. Антон окончил автодорожный институт по специальности «инженер туннельного строительства». Туннели его мало интересовали, в МАДИ поступил потому, что имел хорошие математические способности, папу-доцента на одной из кафедр института и полное отсутствие представления, кем бы ему хотелось стать в жизни. Значит – в инженеры. Как и тысячи юношей, пошел по накатанной мужской стезе, нисколько не беспокоясь о том, где эта стезя пройдет. Туннели, тепловозы, газопроводы, станки, дома, электровеники – один черт что строить. После института несколько лет трудился в пыльном НИИ. «Рыл» на бумаге, вполсилы и почти без зарплаты, туннели в разных точках необъятной родины, отлично понимая, что гений инженерной мысли никогда и никому не понадобится и воплощен на просторах не будет. Просторы скукоживались, братские советские республики отпадали от России, как ступени ракеты от космического корабля. Ржавый корабль крутился на орбите, капитан (он же президент) был вечно пьян, экипаж голодал и с завистью посматривал в иллюминаторы на соседнюю американскую станцию. В ниишный период Антон сделал два приобретения – богатый сексуальный опыт и профессию. Его скоротечные романы с девушкам (а также с замужними женщинами, вдовушками и не пойми кем) носили устойчивый характер погони за количеством при нетребовательном отношении к качеству. «Девушку своей мечты» он не встретил, поскольку мечты не имел, только зверский аппетит на телеса носителей подобной мечты. Директор института путем несложной махинации – продал каким-то чучмекам проект туннеля – приобрел два компьютера. Один поставил у себя в кабинете – для декора и рассуждений о величии кибернетики. Второй достался лаборатории, где работал Антон. Примитивная по нынешним временам айбиэмка прочно приклеила к себе молодых конструкторов. Выстраивались в очередь, по ночам сидели, спорили до хрипоты и увлеченно осваивали новые компьютерные языки для написания программ. Антон, у которого не было ни молодой, ни беременной жены, ни детей, ни проблем с жильем, находился в преимущественном положении и быстро приобрел навыки хорошего программиста. Компьютеры посыпались в Россию как горох из бочки. Специалистов не хватало, и Антон без труда находил хорошо оплачиваемую работу по новой специальности. Разорится одна фирмешка, его уже в другую приглашают. Это было время, когда его сверстники – не все, конечно, но многие – стремительно богатели, строили личные финансовые пирамиды, в отличие от народных, непотопляемые. Теперь они живут в этих золотых пирамидах, далекие, точно египетские фараоны, и такие же чванливо загадочные. Например, глава корпорации, в которой трудится Антон. Между ними дистанция как от Луны до Марса. Антон не выбился в миллионеры, потому что не имел к тому двух основных показателей. Крепких номенклатурных или профессиональных связей и целеустремленности голодного волка. Антон мог просидеть сутки у монитора компьютера, осваивая новую игрушку, но потратить столько же времени на беготню, драку, интриги ему было лень. В карьере за семь лет он добрался до предпоследней из верхних ступеней. Системный администратор в крупнейшей частной корпорации, отвечает за внутреннюю локальную сеть в головном офисе и курирует аналогичные в провинции. Выше него только замдиректора по всему компьютерному хозяйству. Понятно, что толстосумы хозяева относятся к ним как к обслуживающему персоналу – вслед за сантехниками и врачами. Пусть их! У нас своя гордость! Гордость человека, который помнит значение числа «пи» до тринадцатого знака, по сравнению с теми, кто вообще не знает, что такое «пи». Они там, наверху, жилы рвут за каждый миллион, киллеры их отстреливают, партнеры продают, жены с охранниками спят. А у меня, внизу, тишь и благодать. Две тысячи долларов в месяц плюс премии и бонусы… Более чем достаточно. Купил импортный автомобиль, в отпуск езжу за границу, на теплоходе по Америкам катаюсь. Мог бы поднапрячься и сделать хороший ремонт в квартире. Только зачем? Всё равно замусорится. «Не нанять ли мне домработницу? – рассуждал Антон, показывая пропуск охраннику и шествуя в свой кабинет. – Не велики деньги, а комфорт очевиден. Если покойнички перестанут чистоту поддерживать, – мысленно усмехнулся он, – надо найти какую-нибудь тетку надежную. Старенькую или молоденькую? Старенькую! Молоденькая полезет ко мне под одеяло. И прощай котлеты с пирогами и чистыми полами!» Он поздоровался с коллегами, проверил почту – ничего срочного, рутина. У них случались авралы, но редко. Чтобы бегать по кабинетам и чинить машины недоумкам пользователям, у Антона в распоряжении имелось два сотрудника. Сейчас они мирно резались в «стрелялку» на компьютерах. Звякнул внутренний телефон. Серега Афанасьев: – Не занят? Покурить не хочешь? – Иду, – поднялся Антон. С Афанасьевым они дружили. Серега работал в службе безопасности компании. Бывший спецназовец, демобилизованный после ранения в Чечне, на гражданке он растерялся. Наврал в резюме, что владеет навыками оперативно-разыскной и агентурной работы, его приняли в корпорацию охранять внутренние секреты. То есть следить, чтобы сотрудники не вынесли за пазухой или в головах страшные тайны. За пазухой – ладно! Но как влезть в их головы? Вербовать агентов в подразделениях. Эта часть обязанностей Сергею решительно не удавалась. Он приобрел кличку Наш Главный Стукачок, но никого не мог соблазнить косноязычными призывами к корпоративному патриотизму и туманными намеками на карьерный рост. Вызвал и Антона. Мямлил, ходил вокруг да около, вопросы про коллег дурацкие задавал. Антон ему прямо сказал, перейдя на «ты»: – Слушай, не морочь мне голову! Я даже в закрытое КБ после института не пошел, хотя там зарплата в два раза больше была. От внешней, внутренней и межгалактический политики, с ее секретами и тайнами, держусь в стороне. Ясно? – Во бля! – вдруг выругался Сергей. – Ладно, иди. Вылечу я отсюда, как клистир из задницы, – буркнул он сам себе. Антон настроился на долгий разговор, шантаж, выкручивание рук. А всё закончилось неожиданно быстро. Невольно спросил: – Семья есть? – Жена, две дочери, теща-мымра и кошка, сволочь, недавно окотилась. Восемь штук котят! Тебе, случайно, котенка не надо? Восемь слепых котят в обузе почему-то растрогали Антона. Перекинулись еще парой слов, и он предложил Сергею простой и гениальный план наблюдения за сотрудниками без агентурной работы и прочей грязи. Проследить за внутренней электронной почтой, которой обменивается народ. Содержание посланий значения не имеет, важно – кто кому регулярно шлет. Идея в том, что приятели объединяются в неформальные группы, постоянно поддерживающие контакт. Вычислить неформального лидера тоже труда не составляет. Через месяц Сергей положил на стол начальству объемный доклад, со схемами, графиками и аналитическими выводами. Триста сотрудников головного офиса были распределены по группкам и группам, неформальные лидеры выделены жирным шрифтом. Места пересечения групп отмечены как уязвимые точки противника на боевой карте. Докладная записка произвела большое впечатление, ставки Сереги резко взметнулись вверх. Кадровое управление и штатные психологи смотрели на него как на академика от современного менеджмента. Приятельские отношения Сергея и Антона перешли в фазу крепкой мужской дружбы. Сергей оказался отличным парнем, без подлянки и гнили. Лишь одно нельзя было добавить к прочим его достоинствам – надежность. Он боялся начальства! В принципе все люди испытывают естественный трепет, общаясь с вышестоящими. Чем вышестоящее персона, тем трепет сильнее. Бастующие шахтеры могут полгода сидеть на рельсах, колотить касками, посылать президента далеко и нецензурно, но стоит им оказаться лицом к лицу с этим самым президентом, как они немеют от подобострастного восторга. Нормально! По-человечески объяснимо: ученик и директор школы, молодой композитор и прима эстрадная, нареченная невеста и будущая свекровь. Всё дело в дозах. Скручивает тебя от страха в спираль, или ты находишь силы членораздельно говорить и связно мыслить. Серега не находил. Он боялся начальства патологически – до медвежьей болезни, до ступора, до деревянных коленей. И ничего не мог с собой поделать. «Старшим надо подчиняться» – усвоил он еще в колыбели или раньше, в утробе матери, на генном уровне. Самое удивительное, Сергей Афанасьев был по-настоящему смелым и отважным человеком. Его бывшие сослуживцы рассказывали Антону, как Серега не гнулся под пулями, как исключительно благодаря его личному мужеству освободили в Грозном пятнадцать наших солдат. В подвале девятиэтажки чеченские боевики уже приготовили ребят к свежеванию. Серега поднял взвод – минометчики их поддержали, по крыше лупили – и рванул в пекло. В том бою его и ранило – до комиссования. Орден, конечно, тоже дали. Да что там сослуживцы! Уже на памяти Антона этот донкихот трепетный ехал в автобусе, в окно увидел, как в темном парке плохие подростки девушку обижают. Автобус остановил, выскочил, побежал назад. Юной особе девственность сохранил, а сам заработал ножевое ранение. У него на теле столько шрамов и рубцов, что, когда на пляже раздевается, народ со своими ковриками и зонтиками в стороны отползает – подальше от бандита. Они курили в давно выбранном Сергеем месте – в углу площадки запасной пожарной лестницы между седьмым и восьмым этажами. Антон как-то спросил друга: – Это что? Единственное место, где нас не снимают и не подслушивают? Спросил в шутку, увидел на лице Сереги борение – мол, ты меня не вынуждай служебные тайны выдавать – и поразился: – Что, до такой степени дело поставлено? – Сергей ушел от ответа. Антона после вчерашнего еще мутило, он не затягивался, пускал дым. Серега жадно курил: – Ты видел, в юридическое управление новую шмару взяли? Ты видел ее задницу? Вот так, – он зажал сигарету в зубах, ладони развел в стороны, повернул их параллельно земле, – вот так обопрешься! Совершенно африканская задница! Кроме начальства, у Сереги имелся еще один объект постоянного страха – жена Люся. Миниатюрное создание, коренастому Сереге по брови, длинному Антону до подмышек не доходила. Тоненькая, хрупкая, неулыбчивая, с постоянной заботой-печалью на лице – о детях, о муже, о родителях, о приблудившихся кошках. Боялся ли Сергей эту печаль-заботу оскорбить, Антон не знал. Сергей не унизился бы обсуждать мать своих детей, Антон не выспрашивал. Насколько опытным Антон был практиком-бабником, настолько Серега – вдохновенным бабником-теоретиком. Он не мог впасть во грех даже в естественном для мужика грехотребуемом состоянии, то есть в подпитии. После контузии напрочь лишился отличительного признака бравого солдата – крепко вмазать и бабу отъегорить. Выпивал два стакана пива или рюмку водки – и забывался крепчайшим сном. Десяти минут между стаканами слабого алкогольного напитка, не говоря уже о рюмке крепкого, было слишком мало для подвига. Пришлось бросить пить. А трезвый он боялся жены. Люся, служившая в свое время шифровальщицей при штабе дивизии, в отличие от мужа, оперативно-разыскные методы знала прекрасно. – Хочешь познакомиться? – спросил Антон. – Помочь? Спросил для проформы. Серегу с дамами знакомить – что кастрированного кобеля по течным сучкам сводить. – Оно, конечно, да… то есть нет… ну, ты знаешь, Люся и вообще, – горько вздохнул Серега. – Зачем звал-то? – Вырисовывается картина маслом, – Сергей перешел на шепот, – полотно художника БГ. Мастер живописи ББГ всецело поддерживает… БГ – Борис Громов, непосредственный начальник Сереги и замгенерального по безопасности. ББГ – их святейшество, глава и владелец Корпорации, Борис Борисович Горлохватов, известный в народе также как Удав. – Что нарисовали? – БГ в каком-то долбаном журнале «Итоги», «Власть» или «Хрен для наших» вычитал, что шестьдесят процентов менеджеров крупных компаний сорок процентов рабочего времени проводят за компьютерными играми. Представляешь? Антон представлял. Цифры, с его точки зрения, были сильно занижены. Не шестьдесят процентов менеджеров, а все девяносто пять играют. Секретарши пасьянсы «Косынка» раскладывают, а продвинутые ребята рубятся в сетевые игры. Если ты человек, с компьютером кровеносной системой соединенный, если не лох дебильный, то не играть не можешь. Есть, конечно, исключения. Вот Серега – исключение. Порядочный человек, а примитивную бродилку от детской стрелялки отличить не может. Но ребята, которым слегка за двадцать, и даже Серегины дочки девяти и тринадцати лет от роду – это уже наша генерация. Забери у нас игры – и мы непредсказуемы. Мы мир обвалим! Финансовую систему, НАСА, Всемирный банк, Парижский клуб, доллар, евро – нам как плюнуть. Навалимся на Интернет – и плакали ваши денежки, выборы в Думу, в Конгресс и в Большой монгольский хурал. Без нас нефтяные трубы перекроются, алмазы на полустанке аборигены на бусы разворуют, мегаполисы во тьму погрузятся, а в сортирах дерьмо во всемирном масштабе смываться не будет. А мы же игроки тихие. Геймеры – это без достоевщины и литературных страстей. Нас не надо трогать! Самим хуже будет, когда наш интеллектуальный потенциал от игрушек к вашей долбаной политике перекинется. – Ты чего? – насторожился Серега. – Ты чего нервничаешь? Антон опомнился. Не иначе как странный вчерашний вечер подвиг его на революционные размышления. Впрочем, не ошибочные. Даже если брать в рамках данной процветающей компании. Но закуривать сигарету за сигаретой и яростно гасить их в банке от шпрот не следует. – Антош, – теребил его Сергей, – вот мои девчонки играют! Но это же развивает? – Как сказал один мудрый человек, игра в шахматы развивает ум для игры в шахматы. Следовательно, компьютерные игры развивают ум для игры в компьютерные игры. Правильно! – обрадовался Сергей. – Я и сам так в глубине души думал! Со стороны посмотреть на ребят: морда красная, глазами в экран, как в половую щель, уставились. Это же ненатурально? – Серега, а какое у тебя было лицо, когда ты девятиэтажку штурмовал? – Не врубаюсь. Откуда такое сравнение? – Забудь. К слову пришлось. Какие наши действия? – Так всё просто: выявляем, кто играет, сколько времени и прочее. Надо счетчик включить. Я тебя заранее хотел предупредить, что вызовут, задачу поставят. – Спасибо! – Слушай, а еще в той статье было, что некоторые на порносайты захаживают и балдеют. В рабочее время! Антош, ты мне слова спиши? Как туда влезть? Хоть не натурально, а виртуально, – Серега скабрезно хохотнул, – оттянусь. – Легко, – пообещал Антон. Без интриг и хитростей не прожить, как Антон ни старался. Он заглянул к парню, который отвечал за информационную безопасность компании. Коллега, они в равных званиях, два заместителя главного компьютерного начальника. Могут говорить на понятном им языке. Антон, нисколько не терзаясь тем, что друга Серегу закладывает, поведал о безумных планах БГ и ББГ. – Дебилоиды! – заключил коллега. – А то! – согласился Антон. – Слушай, а как у нас с червем Сикватро? Так назывался компьютерный вирус последнего поколения, который рушил корпоративные сети, как молоток орехи. – Понял! Наступает. Я даже знаю, откуда он может влезть, чтобы адреса не увидеть. И пояснил, что имеет в виду. – Класс! – оценил смекалку коллеги Антон и не удержался от извинений: – Приходится работать с гениями мозолистого менеджерского труда, которые при операции более чем в три клика верещат, как гимназистки под биндюжником. – Активируем? – Всенепременно! Так прошел рабочий день. Заработано n долларов и состоялось два важных разговора. Аферистка Антон прятался за деревом. Лет десять назад старые ясени возле их дома остригли бензопилой, спилив ветки толщиной в руку боксера. Уродливые стволы с культями смотрелись обездоленными лихом – как печи сгоревших от фашистского нашествия домов. Но в следующем году они дали буйные побеги и каждую весну стреляли ввысь на метр светло-зелеными ветками, а прошлогодние покрывались шоколадной овражистой корой. Сейчас следов экзекуции и вовсе не видать. Живучесть старых деревьев, их вызов, дружный ответ на человеческое издевательство вызывали у Антона уважение. Впрочем, сейчас он думал не об ясенях. Так и есть! Прохаживается! Покойная Ирина Сергеевна. Нет, скажем правильно: женщина, похожая на Ирину Сергеевну. Ни с той, ни с другой Антон встречаться не хотел. Он подождал, пока тетенька дошла до дальнего угла, и рванул в подъезд. Понимал, что поступает глупо, действуя, точно преступник, бегущий из тюрьмы, или – вариант красивее – мужественный десантник, обманывающий охранника и проникающий на секретную базу. Его дом – не тайный объект, и, если он каждый день будет подобным образом влетать в подъезд, психиатры скоро получат нового пациента. Только сегодня, успокоил себя Антон и кому-то объяснил: «Сглупил, больше не буду, честное пионерское!» Он вошел в квартиру, снял пальто с оторванной вешалкой. Пристраивал его на крючок, когда услышал звуки, совершенно невозможные в данном жилище. Курлыканье, мурлыканье, гуканье, счастливый смех – так сюсюкают с младенцем. Забыл телевизор выключить? Вчера и не включал. Свет из приоткрытой двери гостиной. Утром люстра не горела. Антон подкрался к гостиной. Обстановка в ней не менялась с родительских времен. Шеренга шкафов полированного ДСП – так называемая стенка – по одну сторону, диван, кресла и маленький столик – напротив. Старенький ковер на полу, в углу торшер, телевизор и небольшая этажерка-подставка для горшечных цветов. Цветы давно, по причине отсутствия полива, загнулись, горшки он отправил на помойку. Подставку Антон завалил газетами и журналами. Вчера чья-то заботливая рука уложила прессу аккуратными стопками. Ни торшер, ни люстра не включены. Но комната светилась странным, золотистым, почти материальным светом. И лучился он будто от непрошеных гостей. На них Антон и уставился, забыв закрыть рот от удивления. В центре комнаты на полу, ноги по-турецки, сидела девушка. Держала под мышки голого ребенка, который с веселыми гиканьем прыгал между ее коленями. Необыкновенно красивая девушка, и в то же время совершенно обыкновенная. Лицо без косметики, бархатистая бело-розовая кожа, маленький, точно стесняющийся вырасти носик задрался вверх, и две смешные дырочки смотрели вперед, как у Пятачка, высокие брови, под ними полусферы глаз с бутылочно-зеленым ореолом вокруг зрачков, форму губ определить трудно, потому что они находились в движении. Зато хорошо были видны фарфорово-белые, классической формы, закругленные по краю, зубки. Похоже, кроме мужской сорочки, точно такой, как на Антоне, другие предметы одежды на девушке отсутствовали. – Ах, какой сильный! Ах, какой смелый! – восклицала и смеялась девушка в такт подпрыгиваниям карапуза. Длинные русые волосы спадали на глаза, и она отбрасывала их движением головы, руки-то заняты ребенком. Определять возраст младенцев Антон не умел. Этот находился в периоде, когда еще не ходят, но уже шустро ползают. Крепкий бутуз, кукольные ручки и ножки с перетяжками, слегка выкативший животик мальчик. Светлый пушок на голове, пухлые щечки – малыш точно сошел с коробки детского питания, на которых печатают фото исключительно здоровых и жизнерадостных детей. Антон, незамеченный, несколько секунд наблюдал за ними. Причем глаза его вдруг обрели странную способность: он одновременно видел и общую картину, и крупный план. Рассмотрел носик-пятачок и аккуратные зубки девушки. И хрупкие, точно из мягкого коралла, ушные раковины ребенка увидел. Трогательные маленькие ушки. К младенцам с ушами и без оных Антон был равнодушен, и девушек без отклонения от стандартов тоже хватает. Антон прокашлялся и подал голос: – Привет! Девушка повернулась к нему. Карапуз перестал прыгать, замер и тоже уставился на Антона. – Привет! – радостно улыбнулась девушка. – С работы пришел? Она ловким привычным движением посадила малыша себе на ноги. – Я-то с работы. А вы, позвольте спросить, кто такие и что делаете в моей квартире? Девушка снова улыбнулась, хитро подмигнула ребенку: – Твой папа нас не узнает! – Кто-кто? – оторопел Антон. – Папа? Он лихорадочно перебирал в памяти женские лица. Этого лица в его базе данных не было. – Представь себе! – колокольчато рассмеялась девушка. – Вот ваш наследник, сын вашего императорского величества! Она подняла ребенка и протянула Антону. Карапуз весил немало. Было заметно, что держать его на вытянутых руках девушке тяжело. У нее лоб нахмурился, а плечи напряглись. – Возьми его! Не бойся, он обыкновенный живой мальчик. Такой проказник, я тебе доложу! Антон инстинктивно сделал шаг навстречу, руки взметнулись вперед. Но тут же опомнился и дал задний ход. – Что за бред! Не хотел бы вас разочаровывать, но пока ни брачными, ни внебрачными детьми не обладаю. К счастью! Повторяю свой вопрос: как вы попали в квартиру? – На метле прилетела! – нахально ответила девушка. Она явно насмехалась над Антоном. Но при этом смотрела на него с неподдельным обожанием. Нет, одернул себя мысленно Антон: с мастерски поддельным обожанием. Актриса! – Антон, не будь букой! – потребовала девушка с уверенностью, будто обладает правом приказывать ему. – Илюша, веди себя хорошо, не балуйся! – велела она ребенку и снова обратилась к Антону: – Я назвала нашего сына в честь твоего отца Ильей. – Премного благодарен! – усмехнулся Антон. – Я знала, что тебе будет приятно. – Сейчас лопну от радости! Откуда вы знаете… мое имя… отца… Разведка поставлена… Стоп! Я всё понял! Догадался, как вы бабки заколачиваете! Хотите расскажу? Вы – из бандитской группировки, преступного сообщества, которое в начале своего славного бизнеса шлялось по вагонам метро и электричкам и плакалось, как вас ограбили на вокзале, а ребеночку операцию дорогую надо делать. «Подайте копеечку, граждане дорогие!» – издевательски спародировал Антон попрошаек. – К вашему сведению, я аферистов не подкармливаю. А тех мамаш, которые эксплуатируют младенцев, судил бы по всей строгости. Малыш скривил губы, задрыгал ножками – ему не нравилось висеть над полом. Девушка прижала его к себе, погладила по голове: «Тихо, тихо! Не надо плакать!» Они похожи, отметил Антон, у которого снова включилась камера крупного плана. Разрез глаз – почти правильные полуовалы. Редкая и красивая форма. Пусть у нее будет хоть четыре глаза! Пусть она будет матерью-героиней! К нему, Антону, это не имеет решительно никакого отношения. Девушка так не считала. Губы задрожали от обиды, уголки поползли вниз, словно перед плачем. Прерывистым голосом произнесла: – Ты ерунду несешь! Но мне приятно слушать даже звук твоего голоса! – Не надо! – погрозил пальцем Антон. – Не надо слез и представлений! Я вас раскусил! Тактика ваша понятна. Намечаете квартиру, где живет одинокий мужик, подбираете ключики. Узнаете факты биографии. Уборочка, борщи-котлетки, бельишко постиранное, а тут и девушка чудной красоты с готовым ребеночком, которого якобы я зачал, находясь в невменяемом состоянии в городе Конотоп в командировке. Правильно? – Ребенка ты еще не зачал. И мы с тобой не виделись один год, пять месяцев и четыре дня. – Девушка! – рассмеялся Антон. – Ваша легенда никуда не годится! Надо бы ее подправить с календарем в руках, а заодно повторить арифметику. Ребенок вырвался, встал на четвереньки и шустро двинул в сторону телевизора. Через несколько секунд карапуз врежется головой в этажерку, и на него полетят кипы журналов. – Держите ребенка! – воскликнул Антон. – Куда он уползает? Девушка встала, подошла к малышу, взяла его на руки. Когда она наклонилась (нисколько не смущаясь), предположение Антона подтвердилось: под сорочкой у нее ничего не надето. Девушка дьявольски хороша! Соблазнительна и предательски доступна! У Антона слегка закружилась голова. Он почувствовал себя рыбой, которая плывет на крючок, разевает пасть… Врете, не поймаете! Девушка стояла на фоне окна, за которым творилось что-то непонятное. На улице сыпал нудный октябрьский дождь. Но, падая на стекло, капли светились неоновым лазурным светом, стекали, переливаясь цветами радуги. В давно не крашенных облупившихся рамах жила мозаика, играли краски, менявшиеся каждую секунду. «Завтра в газете прочитаю, – подумал Антон, – что в Москве наблюдалось редкое для наших мест северное сияние». Аферистка о чем-то спрашивала. Занятый борениями с не вовремя вспыхнувшими желаниями, Антон услышал конец фразы: – Я тебе нравлюсь? – Это ничего не значит! – ответил он скорее себе, чем ей. – Свою судьбу с вашей связывать не собираюсь! – И фигурка у меня отличная? – кокетливо поинтересовалась молодая мать. – Отличная, – согласился Антон. – А уж актриса вы – каких поискать. Малый и прочие художественные театры отдыхают. Зачем вам криминальный бизнес? Идите на сцену! Любая прима, глядя на вас, от зависти съест свою шляпку. Но девушка продолжала исполнять роль: поджала губы и обиженно заявила: – Никогда бы не поверила, что ты можешь облить меня сарказмом, оттолкнуть. А я всё равно тебя люблю! Почему-то все девушки, включая талантливых аферисток, считают, что фраза «я тебя люблю» – вроде волшебного ключика, отпирающего мужское сердце. Глупое женское самомнение! Роковое заблуждение! Хотя… если рассмотреть конкретный вариант именно с этой самодеятельной актрисой… Ага! Потом усыновить ее отпрыска (симпатичный карапуз, надо признать…), потом заявятся еще двадцать пять родственников, в том числе настоящий муж и отец ребенка… На что люди только не идут ради московских площадей! Квартирный вопрос испортил нации и народности нашей прежде необъятной родины. – Девушка, – устало проговорил Антон. – Еще раз повторяю: занавес упал, спектакль окончен, публика разошлась. Вас проводить до гардероба? Есть и второй вариант – звонок в милицию. Во всероссийском розыске пребываете? Еще нет? Перспектива очевидна. Ребенок беспокоился, крутил головой, размахивал ручками. Мать его успокаивала, целовала в щечки и макушку. В ее обращении с младенцем было столько нежности, что сомнений не оставалось – это ее чадо, не чужое, навязанное по преступному сценарию. Одновременно девушка бросала на Антона взгляды, которые он назвал бы трогательно-беспомощными призывами родного человека о помощи, не будь особа абсолютно для него чужой. Дальнейшие ее слова слегка напугали Антона: у девушки имелись явные проблемы с психикой. – Ответь мне только на один вопрос! – взмолилась она и понесла бред: – Если живые держат в плену своей памяти мертвых, то и покойники могут не отпускать живых? Приехали, в досаде подумал Антон, только приступа шизофрении не хватало! Или это у них эпилепсией называется? Сейчас на пол рухнет, пена изо рта пойдет. Ребенка покалечит. – Сохраняем спокойствие! – миролюбиво произнес он. – Что нас интересует? Плен? Порядочный человек никого в плен брать не будет. – Ты порядочный? – переспросила девушка. – Клянусь! И прошу очистить помещение. Он остался доволен тем, что нашел быстрое и верное объяснение афере, которую над ним собралась учинить шайка, использующая в преступных целях умственно неполноценную молодую женщину. И в то же время испытывал странную досаду, точнее – жалость к полуголой симпатичной дурочке с ребенком. Малышу не сиделось у мамы на руках, он хныкал, вырывался, вдруг уставился на Антона, на секунду замер и протянул к нему ручки, недвусмысленно предлагая себя: – На! На-на-на! Антон снова невольно дернулся навстречу, но быстро опомнился благодаря мысли: «Мошенники детей, как собачек, натаскивают, чтобы к чужим дядям тянулись. Сволочи!» – Ну, хватит! – рявкнул Антон. – Немедленно убирайтесь! Ребенок испугался, скривился обиженно и заревел. Басовитый голосок у него, не перекричишь. Девушка трясла мальчика, пытаясь успокоить, что-то говорила Антону. Слов он не разбирал, но, если бы у попрошаек в метро было такое выражение глаз – любящее и несчастное, Антон полез бы в карман за деньгами. – Ты хочешь, чтобы я жила без тебя… – услышал Антон. И с готовностью ответил, перебил: – Долго и счастливо! Большому кораблю большое плавание. Но запомните, девушка, порты приписки у нас разные! – Это ты очень верно сказал. Он двумя руками указал на дверь: прошу! «Нам пора?» – прочитал Антон по движению ее губ отчаянно горький вопрос. – Выход показать? В этот момент ребенок затих, и грубое предложение Антона прозвучало особенно хамски, громко. – Ты уже показал выход, спасибо! Принеси, пожалуйста, сыну воды. – Ладно, – кивнул Антон. – Воды, и точка! Пора и честь знать! Он развернулся и вышел из комнаты. Краем уха услышал, что девушка опять завела пластинку про свою неземную любовь к нему. Антон счел за лучшее не реагировать и не оборачиваться. На кухне он схватил стакан, плеснул в него из водопроводного крана. Стоп! Детям нельзя сырую, и стакан грязный. Открыл шкаф, не дотрагиваясь до отцовской трубки, вытащил из пирамидки (только мама так расставляла!) чашку. Утром воду кипятили, из чайника сойдет. Вернулся в гостиную. Пусто. Ни девушки, ни ребенка. И темнота. Антон щелкнул выключателем. Свет люстры по сравнению с тем, что было здесь минуту назад, походил на освещение мертвецкой, куда Антон перенесся сразу из бальной залы. В чем дамочка ушла? В прихожей посторонней одежды не было, младенец вообще голый… Не пропадут. Подельники, наверное, дожидаются этажом выше. С чашкой в руках Антон обошел квартиру. Никаких признаков постороннего присутствия. Входная дверь закрыта на внутреннюю щеколду. Как можно выйти из квартиры, оставив защелку закрытой? Ловкачи! Напоследок он еще раз заглянул в гостиную. По окнам и балконной двери лупил дождь, растекался по стеклам гнойного цвета жижей. Телефонный звонок раздался, когда Антон строил баррикаду у входной двери на случай бандитского натиска сообщников молодой матери. – Да? – ответил он, запыхавшись. – Антошкин, привет! Витек Федоров. Чего дышишь как паровоз? Я грин скрибач с припеком нарушил? Прости! «Грин скрибач с припеком» – этого выражения Антон не слышал лет двадцать. Пацанами они почему-то так называли половой акт – вожделенный и недоступный. – У моих был? – продолжал голос. – Как они? Расскажи. – Послушай ты, козел! – Антон от ярости кипел. – Розыгрыш мимо кассы! Усек? Еще раз сюда позвонишь, я тебя из-под земли достану, на куски порежу и снова закопаю! – Да, из-под земли, – эхом откликнулся голос. – Значит, ты ничего не понял? – Отлично понял! – ревел Антон. – Ваши уловки для придурков! Котлеты, девушки, борщи и младенцы – в гробу! В гробу я их видел! – Не все, – задумчиво протянули на том конце, – не все, что ты видел в гробу, надо воспринимать доверчиво! – и положили трубку. Какая наглость! Антон задохнулся от возмущения и несколько секунд тупо слушал равнодушные гудки «занято». Надо выпить! Водки нет, а также вина, коньяка и даже пива. Минутку! Есть медицинский спирт. Полгода назад он валялся с бронхитом, Танька приезжала, ставила компрессы. Остатки спирта в кладовке рядом с окаменевшими емкостями с олифой и красками – печальными свидетелями нахлынувшего и быстро улетучившегося порыва сделать ремонт в квартире. Прежде чем выпить разбавленного спирта (без закуски! Сами жрите свои котлеты!), Антон проверил надежность баррикады и шпингалеты на окнах. Пусть попробуют влезть! Вставить ему в задницу паяльник и отобрать единственную недвижимость – квартиру. – Выкусите! – показывал Антон кукиш кухонному шкафчику. – Не на того напали! Я буду сопро-жаться! Он хотел одновременно произнести «сопротивляться» и «сражаться». Получилось ловко! И дальше говорил сам с собой, сокращая предложения до нескольких многозначных слогов. Как добрался до постели, не помнил. Родители В качестве дезинфицирующего средства спирт – полезная вещь, в виде напитка – порядочная дрянь. Всю ночь Антону снились несчастные, обездоленные и брошенные им девушки с выводками детей. Точнее, девушка и ребенок были одни и те же, но вариаций, в которых они страдали и рыдали горькими слезами, – в изобилии. Медицинский спирт обладал единственным положительным качеством – отсутствием после него похмелья. Утром Антон разобрал баррикаду, стараясь не думать о том, что столько мебели наворотить в прихожей мог только патологический трус. В газете нашел объявление фирмы, устанавливающей железные двери. Замерщики приехали быстро, Антон выбрал самые дорогие и прочные замки. Слесари сказали, что его дверь стандартная, на складе заготовки имеются, и если Антон доплатит за скорость, то ее через час привезут, а через три установят. Он согласился. Пока рабочие ездили за дверью, он получил в автомастерской свою «ауди» после ремонта, снял в банке деньги, купил продукты. В отделе спиртных напитков замешкался – каждый день поддавать не годится. А галлюцинации на него напускать и воровок подсовывать годится? Купил литровую бутылку водки. После установки двери и отъезда монтажников подмел за ними мусор. Середина дня, ничего толком не делал, а чувствует разбитость. Из-за ночных кошмаров, наверное. Позвонил на работу – сегодня меня не будет – и завалился на диван в одежде подремать. Погружаясь в сон, думал о том, рискнут ли прохиндеи на вторую попытку. Смогут ли проникнуть через стальную дверь, и на какие новые уловки отважится симпатичная молодая мать. Почему-то хотелось снова ее увидеть и даже взяться за ее воспитание – увести с преступной дорожки на тропу чистой совести. Дурные сны Антона не терзали, а радовали счастливые. Ему снились прочно забытые шорохи детства. Бывало, по утрам они проникают в твое сознание, еще одурманенное сном, и ты уже чувствуешь гармонию мира, знаешь – тебя любят, оберегают, жизнь интересна и прекрасна. Шарканье домашних тапочек по коридору, негромкое хлопанье дверей, звяканье посуды на кухне, приглушенный рокот радиоприемника, мурлыкающие отголоски беседы родных… Антон сел на диване, улыбнулся. Славный сон! Наверное, в жизни каждого человека были такие звуки, ведь у всех было детство. И звуки эти невоспроизводимы, как неповторимо детство. Он сладко потянулся, хрустнули позвонки, встал на ноги. Что за чертовщина? Он проснулся, а милые звуки… никуда не пропали, уже не такие они милые… В квартире кто-то есть! Антон оглянулся по сторонам, подыскивая орудие для рукопашного боя. Тихо отодвинул ящик в серванте, вытащил нож. Столовый мельхиоровый, из парадного набора приборов, доставаемых по праздникам. Оружие, конечно, пустяковое, но за неимением другого… Во вторую руку взял вилку и на цыпочках двинул в сторону кухни. Он застыл в проеме. Что там застыл! Прирос! Не к полу, а к земле! От мгновенно отяжелевших ног побежали корни, пронзая этажи и перекрытия, вонзились в почву и помчались далее, к ядру Земли. И Антон превратился в дерево – не в нарядное лиственное, а в корявый ствол с пеньками обрубленных веток, как изуродованные ясени. Дерево имело сердце и глаза. То и другое рвалось наружу: сердце выпрыгивало от щемящей тоски и любви, глаза выкатывались от ужаса. Родители! Мама и папа – в натуральную величину и как бы совершенно живые! Отец сидит на угловом диванчике, читает газету, курит трубку. Мама, в кухонном переднике, стоит у плиты и что-то перемешивает в кастрюле. Антон не знал, сколько времени он простоял в жутком оцепенении. Наверное, минуту. Но если бы ему сказали, что на сто лет впал в кошмарный летаргический сон, – поверил. Его заметила мама. Повернулась к нему. – Проснулся? Кушать хочешь? – кивнула на столовые приборы в его руках. – Хорошо, продукты купил. А то я уже не знала, из чего готовить. – По горизонтали. Житель европейской страны, хранившей нейтралитет во Второй мировой войне. Четыре буквы. – Отец разгадывал кроссворд в газете. – Швед, – выдавил Антон. – Ш-в-е-д, – проговорил отец по буквам и заполнил карандашом квадратики. – Правильно. Швед Антона спас. Если бы у него автоматически не включился нужный участок в мозгу, то голову определенно замкнуло, и она перегорела бы полностью и бесповоротно. Теперь же стал потихоньку оживать. Деревянные ноги подогнулись в коленях, Антон упал на стул. Мама подсела к отцу, смотрела на сына со щемящей жалостью. Такое выражение лица было у нее, когда водила в детстве к зубному врачу. «Надо потерпеть, хотела бы, но не могу взять на себя твою боль и страх. Надо потерпеть». Отец продолжил изображать сцену «все как бы обычно, я вот тут кроссвордом балуюсь». – Один из крупнейших японских островов. Четыре буквы, последняя «ю». Ну? – вопросительно посмотрел он на сына поверх очков. – Кюсю! – стал вписывать. – У тебя трубка погасла, – пробормотал Антон. – Это вы? Откуда? – Да ее что кури, что просто во рту держи! Отец явно уходил от ответа, и мама (или кто они?) тоже. Принялась незлобиво бранить отца: – Только продукты переводишь. Вот позавчера спиртное пил… Антоша, это он твою водку ополовинил. Зачем, спрашивается, если вкуса не чувствуешь? – Привычка – та же натура. – Откуда вы? – перебил Антон. – Отвечайте немедленно, или я сойду с ума! – Известно откуда. – Мама развела руками. – Сам понимаешь. – Нет! – крикнул Антон и почувствовал легкое дуновение уверенности от своего зычного голоса. – Я ничего не понимаю! Мои родители умерли! У-мер-ли! – раздельно повторил он. – Печь крематория – это не холодильник криогенный для миллиардеров. Пепел! Пепел моих родителей покоится на Хованском кладбище. Западное Хованское, седьмой ряд третьей линии, – зачем-то уточнил он. – А помнишь прекрасную легенду, как нашли могилу шотландского воина? – спросил отец. – На ней было написано: «Не стой над моею могилой в слезах. Меня здесь нет, и я не прах!» – Кто вы? – простонал Антон, едва не плача. – Сыночек! – На мамином лице, точно в зеркале, отражались его эмоции. – Это мы, твои родители. Разве не узнаешь? – Водки! – изрек отец. – Света, налей ему водки! – Лучше валерьянки, – подхватилась мама. Она накапала в рюмку лекарства, не протянула Антону, а поставила перед ним. Правильно сделала, потому что он смертельно боялся дотронуться до оживших родителей. Антон залпом проглотил валерьянку. Лучше бы он был лошадью, а снадобье – каплей никотина. Но он был человеком, и лекарство оказало то же действие, что и на большое животное, то есть никакого. – Убедительно прошу! – зло насупился Антон. – Объяснить мне ваше появление и происхождение. В выражениях, понятных с точки зрения физики, биологии или любой прочей материалистической науки. Я не позволю издеваться над памятью моих родителей! Если надо мной в последнее время ставят опыты, облучают неизвестно чем, вызывают дикие галлюцинации, то я заявляю протест! Это нарушение прав человека! Я не подопытная мартышка и не собираюсь служить экспериментальным мясом для гребаных эсэсовцев от науки! Господи! Как же он без них соскучился! Даже не представлял – насколько. Отец (виртуальный) правдиво нервничает. Возьмет погасшую трубку в рот, вынет, переложит из одной руки в другую, в воздухе махнет. Он любил читать морали, готовился к ним, мысленно составляя нравоучительную проповедь, и жестикулировал с трубкой в руке. На мамином лице, родном до остановки сердца, целая гамма чувств: от «рыбий жир за плохие слова» и до «маленький мой страдает». Антон застонал, грохнулся лбом об стол и застыл. Некоторое время молчали. Потом мама тихо подала голос: – Если бы мы могли, разве не рассказали? – Нет, ну если сын не хочет, – так же тихо ответил отец, и Антон отлично представил, как он сейчас жестикулирует трубкой. – Не признает нас, не понимает, что избранный, то, Света, уберемся отсюда? Со Светой на том свете, – горько скаламбурил отец, и по его тону Антон понял, что эту фразу батя произносил много-много раз. – Подождите! – Антон поднял голову и выпрямился. – Значит, я избранный? В чем? Во что? По какой линии? – Тошенька! – быстро заговорила мама. – Никто эксперименты над тобой не ставит. И твое здоровье нам дороже собственного, то есть у нас сейчас нет здоровья, а… – Она тоже запуталась и посмотрела на мужа, словно просила о поддержке. – Мы тебя хотели подготовить, – заговорил отец. – Квартиру драили, Ирина Сергеевна согласилась по-старому у подъезда прогуляться, а Витя Федоров сам настоял. У него ведь мама сейчас тяжело болеет, хотел с твоей помощью облегчить… – Не отвлекайся, – напомнила Светлана Владимировна. – Да. Так вот. Что дальше говорить? – Он вопросительно посмотрел на жену. – Ты же готовился, хотел пример про теорию относительности, – напомнила она. Отец кивнул и сделал новый заход: – Когда тебе было семь лет, ты просил меня объяснить теорию относительности. Я рассказывал три вечера, ты тогда что-нибудь понял? Антон вспомнил ту историю. Отец начал издалека, чертил схемы, писал простейшие уравнения. Антону быстро надоело, он ничего не понимал, хотел убежать во двор к друзьям и не внимать нудным толкованиям, а отец несколько вечеров его мучил. Потом, много лет спустя, Антон услышал анекдот, точно описывающий ситуацию: «Маленький сын спрашивает отца: „Папа, почему, когда яблоко кусаешь, оно темнеет?“ – „Видишь ли, мальчик, яблочный сок, находящийся в клетках этого плода, содержит много элемента под названием железо. Когда ты надкусываешь яблоко, железо в яблочном соке вступает в реакцию окисления с кислородом, который, в свою очередь, содержится в воздухе. В результате получается соединение, которое называется окись железа. Это соединение имеет характерный бурый цвет“. Мальчик помолчал некоторое время, а потом спросил: „Папа, а с кем ты сейчас разговаривал?“ – В теории относительности тогда, – признался Антон, – я не понял ни бельмеса, п… – У него едва не вырвалось «папа». – Вот видишь! – обрадовался отец. – Значит, ты можешь признать, что существуют знания, которые твой ум, не обладающий соответствующим понятийным аппаратом, освоить не способен! – А ужин остывает, – напомнила мама. – Подожди! – хором сказали отец и сын. – Хорошо, – кивнул Антон, – то есть нехорошо, но пока оставим. Вы сказали, что я избранный. Надеюсь, реалии этого, – он двумя указательными пальцами потыкал в пол, – этого мира мне доступны? В чем моя избранность? – Ты же нас видишь, разговариваешь! – удивилась мама. – Можем тебе в хозяйстве помочь. Купи завтра фарш, пельменей налеплю. Только обязательно чтобы и свиной и говяжий. – Куплю, – автоматически согласился Антон, ему очень не понравилось, что отец отвел взгляд. – Очень вас прошу, умоляю, если хотите, объясните мне, что происходит. Отец вопросительно глянул на маму. Они были удивительно гармоничной парой, подумал Антон. Только сейчас заметил или сформулировал: одно сознание на двоих. Не потому, что ущербное, а потому, что союз – настоящий, редкий и счастливый. Один поддерживает, подпитывает другого – руками, мыслями, самим существованием. – Ты всегда был нормальный! – решительно заявила мама, словно до этого утверждалось, что ее сын дебил. – Читать научился в четыре года, математические способности – все учителя восхищались. Никаких отклонений! – Но? – подтолкнул ее Антон. – Но ты не умел мечтать, – выдавила мама как под пыткой. – Отсутствие воображения, мечтаний – это отклонение… это только с психически нездоровыми… Мы консультировались у специалистов… Они сказали… Холера их разбей! – выругалась мама и испуганно захлопнула рот ладошкой. – Ну в самом деле! – оправдывалась она. – Сказать молодой матери, что ее единственный сын без пяти минут умалишенный! А ты как раз олимпиаду республиканскую выиграл! Ничего, говорят, не меняет! – Чувствовалось, мама тревожила былые раны, так и не зажившие. – И все гении были с приветом. Но все, кто с приветом, не обязательно до гениев доживут. – Сынок! – подхватил отец. – Не переживай, ты не гений, беспокоиться не надо. С другой стороны, я тебе скажу со знанием дела. Разговаривал я с Эйнштейном. Самовлюбленный тип! Вроде твоего дядюшки по материнской линии. Дядю Костю помнишь? Он всех видел, он всё знает, выше него только… – Илья, ты опять отвлекаешься! – напомнила Светлана Владимировна. – Мы говорили об Антоне. – А что, собственно, об Антоне? Вот он, вот мы. Уникальная способность общаться с теми, кто покинул земной мир. – Этой способностью, – желал уточнить Антон, – только я обладаю? – Эгоизм – очень плохое качество, – попеняла мама. Она была преподавателем в младших классах. Тридцать лет учила сопливых малышей водить ручкой, складывать в уме двузначные числа, заучивать великие пушкинские и тютчевские строки про раннее весеннее и позднее осеннее утро. Но главной своей задачей считала воспитать достойных граждан и патриотов родной страны. Если без иронии, то делала большое дело, хотя и нелепое по современным меркам. Эгоизм с гражданственностью и патриотизмом никак не сочетался. И он был вторым пороком после сквернословия. – Кроме меня, есть и другие? – допытывался Антон. – Поймите, мне важно знать, чтобы не чувствовать себя свихнувшимся изгоем! Мама и отец посмотрели друг на друга. Первой кивнула мама, вторым отец, согласившись. – Есть и другие, – подтвердил отец. – Но ты не должен… не следует их искать. Здесь не может быть колхоза, компанейщины, бизнеса, выгоды – ничего по вашим, то есть нашим, меркам прибыльным и карьерным. Ты меня не понимаешь! Тогда поверь… – попросил с детской и одновременно стариковской искренностью. Антон пожал плечами. Он желал, но с ходу разобраться в том, что услышал и что творилось в собственной голове, не получалось. – Значит, вы – это точно вы? Мои родители? – Да! – в унисон произнесли они. – Только как бы не по-настоящему живые и прибыли с того света? – Терминология груба и неточна, но за отсутствием иной можешь ею пользоваться, – позволил отец. – Палата номер шесть, – пробормотал Антон. – Ты всегда много читал, – похвалила мама, – а Чехов – мой любимый писатель. – Как мы будем дальше существовать? – перебил Антон. – Жить втроем? Может, мне гостей созвать по случаю прибытия мамы и папы? – Никто нас, кроме тебя, – вздохнула мама, – не увидит. Да и какой нормальный человек поверит? Лучше никому не рассказывай, а то за сумасшедшего примут. Вот девушке, Лене, рассказал, и как плохо всё обернулось! – Почему плохо? – Потом узнаешь. – Минуточку! – возмутился Антон. – Выходит, вы за мной следили? Шпионили? Подсматривали? – В том, что нам небезразлична жизнь собственных детей, – отец тоже повысил голос, но потом взял себя в руки и заговорил спокойнее, – нет ничего предосудительного. Я тебе еще раз повторяю: земные понятия неприемлемы! Шпионили! На какое государство, скажи на милость? – Ты не думай, – подхватила мама, – досаждать тебе не будем. Мы ведь понимаем, со стариками жить – не сахар. «С живыми стариками, – мысленно уточнил Антон. – Каково существовать с покойниками, известного мне человеческого опыта не накоплено». Ему показалось, что мысли его, как и вся предыдущая жизнь, прозрачны для родителей-возвращенцев. И сейчас они усиленно прячут обиду: сын не хочет принять, так скучали, а он – в штыки. Будто из другого города приехали, а не из загробного мира прилетели. Стало их жалко. В самом деле, ведь как настоящие, родные и любимые. Что ему, куска хлеба для них жалко или кровати лишней не найдется? Антон попробовал пошутить: – Случайно, пенсии ваши тоже не нарисовались? – Увы! – Отец развел руками. Я давно замечаю у тебя меркантильные качества! – учительским тоном проговорила мама и тут же поправилась: – Нет, нет! Не думай, воспитывать мы тебя не собираемся, ты уже большой мальчик. – М-мама! – Слово далось ему почти без труда. Он решился: – Мама, дай мне свою руку. – Антон протянул ладонь. – Зачем же?.. Как же… мы ведь сейчас, – испугалась она и все-таки робко накрыла его руку. Когда-то у Таньки была тряпичная кукла. Сестра мечтала в то время стать врачом-хирургом. Бритвой вскрыла кукле руки, ноги и живот, вытащила туго набитую желтую вату, на ее место засунула воздушный синтепон от старой куртки. Наложила «швы» – операция закончена. На ощупь кукла была как мамина рука теперь: ни температуры, ни живого биения плоти – мягкая равнодушная масса. Забытая книга Жизнь Антона раскололась на две части – реальную и мистическую. Днем он общался с живыми людьми, вечером вел беседы с покойниками. Возвращаясь домой, останавливался поболтать с Ириной Сергеевной. Из доброты сердечной останавливался: тетке больше не с кем (из здравствующих) перекинуться парой слов. Если бы Антон точно не знал, что она преставилась, то сказал, что рассуждает Ирина Сергеевна живее всех живых. Клянет окрестных собачников, жэковских работников, собственного зятя-алкоголика и внука-хулигана – всё как при жизни. Выговорившись, спохватывается: – Иди, заболтала тебя. Но хоть душу отвела. У меня, кроме нее, ничего и не осталось. Отец и мать первые дни пребывали в суетливом напряжении: не надоели мы тебе, не мешаем? Да и сам Антон нет-нет да и вздрагивал: форменная паранойя, с кем я общаюсь? Но потом привыкли. Мать с отцом – типичные пенсионеры, интеллигентные, ненавязчивые, гармоничному союзу которых не хватало только общей заботы об отпрыске. Они получили и заботу, и отпрыска. Антона безумно интересовало все, что касалось того света и загробного мира. Есть ли там природа, здания, товарно-денежные отношения, мораль, любовь, языковые барьеры? Тысячи вопросов! Но ответы на них – табу. Причем и отец и мать имели слабинки, за которые журили друг друга. Отца подмывало рассказать о встречах с великими, а маме хотелось с помощью Антона вмешаться в земную жизнь во благо добрых людей. – Ты, случайно, с Ферма не виделся? – спрашивал отца Антон, когда мама выходила из комнаты. – Любитель! – заговорщицки шептал отец. – Гениальный, но любитель. Ни одного доказательства не оставил, только формулировки. Забавлялся, слава ему не нужна, а дразнить коллег – в удовольствие. – А теорема? – подталкивал Антон. – Великая теорема? Бедой отца (и при жизни тоже) была манера заходить издалека. – Как ты знаешь, – начал он лекцию, – Ферма хотелось во что бы то ни стало понять свойства и отношения простых чисел. Как и Пифагору. О чем вы говорите? – Подозрительно нахмурившись, появляется мама, садится рядом с вязаньем. – О Пифагоре? Будь он хоть тысячу раз гением, но не самодуром упрямым! Втемяшил себе в голову, что Вселенной управляют числа – только целые числа. А иррациональные, которые ни целыми, ни дробью не являются, видите ли, были ему отвратительны. Мама почти тридцать лет прожила с математиком. Невольно была в курсе многих проблем, но подходила к ним с бытовой меркой: – Его, Пифагора, ученик Гиппас. Такой славный юноша, семья достойная, невесту сосватали. Ну, забавлялся мальчик на досуге с числом «корень из двух», пытался найти эквивалентную дробь. Так ее же нет – только иррациональное число. Возликовал Гиппас, к учителю побежал. А Пифагор что? Гордыня обуяла, не желал признать новый источник чисел. Гиппаса велел убить, утопили бедняжку. – Вообще-то мы говорили о Ферма, – с тоской напомнил Антон, подозревая, что новую информацию вряд ли удастся выпытать. Отец открыл рот, но мама его быстро перебила: – О Поле Ферма? У них с Луизой пятеро детей было, но только старший, Клеман Самуэль, удачненький. После смерти батюшки опубликовал его работы. Илюша? – повернулась она к мужу. – Как книжка-то называлась? – «Диофантова Арифметика, содержащая примечания Поля де Ферма», – буркнул отец. – Вот и Диофант, – подхватила мама, – тоже не завидная судьба. В Александрии древней жил, личного счастья никакого, только задачки собирал да свои придумывал. Труд выпустил. По тем временам с чудным названием «Арифметика». Из тринадцати томов только шесть пережили средневековое лихолетье. Бился Диофант, бился, а труды его коту под хвост, математику-то ко временам древних вавилонян отбросило. – Я же не прошу на бумажке доказательство теоремы Ферма написать! – обиженно пробурчал Антон. – Трудно вам сказать: есть оно или нет? Четыре века люди бьются! – Да, – горько вздохнула мама, – некоторые так, сердешные, переживали, всё доказывали… На дуэли бились и даже самоубийством жизнь заканчивали. – И как Ферма им на том свете в глаза смотрел? – Антон чуть не подпрыгнул от любопытства. – Совесть его не мучила? Но мама умела ловко уходить от ответа про «на том свете» к фактам «на этом». – Совесть! – махнула она рукой. – Ведь Поль Ферма судьей был. Илюша, в каком городе? Правильно, в Тулузе. Карьеру сделал, но не потому, что особо на службе убивался, а чума тогда свирепствовала, вот он и продвинулся. – Поль де Ферма – величайший ученый! – гневно воскликнул отец. – А кто спорит? – откатывает назад мама. – Я только хотела сказать, что священников провинившихся он на костер с удовольствием отправлял. Суд не затягивал, быстро приговор подписывал. Илюша, не нервничай. Тебе вредно нервничать. То есть уже не вредно, но… – Папа! Одно слово! – умолял Антон. – Просто кивни. Ты видел доказательство? – Илюша, помни, кому ты навредить можешь, – тихо напоминала мама. Отец уже набрал воздуха, но горестный всхлип мамы отрезвил его. Отец нахмурился. – Тебе никто не запрещает включить свой логический аппарат, – сказал он сыну. – Выводы, к которым может прийти один человек, не заказаны для другого. – Ферма ошибся? – быстро и настойчиво спрашивал Антон. – Выдвинул гипотезу и не удосужился ее доказать? Розыгрыш? Такой миленький розыгрыш всего лишь на четыреста лет? Старикашка чуть-чуть пошутил, а мы корячимся? Отец взял газету и сделал вид, будто читает. Мама сочла нужным оправдать гения: – Конечно, у Поля имелись недостатки. Но можно отметить и достоинства. Рене Декарт не совсем прав, называя Ферма хвастуном. Ведь все другие теоремы на полях «Арифметики» доказаны. Ферма и Паскаль вывели правила, которым подчиняются все азартные игры и заключаемые пари. – То есть они, святые угодники, могли озолотиться при жизни? – продолжил мысль Антон. – Но благородно не стали этого делать. А теперь на небесах грызут от досады ногти и исходят желчью? – Где ж там желчь? – хмыкнула мама, вновь настроившаяся на педагогическую волну. – Мой мальчик, ты должен понять, что ты не можешь понять, а то, что поймешь, будет вредно для твоего развития. – Еще раз! – попросил Антон. – Чего вредно понять? – Чтобы тебе стало ясно, – медленно произнесла мама, – я приведу пример. Ты, маленький мальчик, спрашиваешь, откуда берутся дети. Мы тебе правдиво, но конспективно объясняем суть. Ты же начинаешь выпытывать интимные подробности процесса. Их знание может нанести большой вред твоей психике, исковеркать дальнейшую жизнь. – Мама! Я давно не маленький мальчик! – А вот в этом мы позволим себе не согласиться. Правда, Илюша? И принялась усиленно работать спицами – вязать вещь, которая, будто покрывало Пенелопы, не увеличивалась в размерах. Иногда мама бормотала себе под нос: – Особенно детишек маленьких жалко! То есть не их самих теперь, а родителей, особенно мамочек. Вот недалеко, на Третьей улице Октябрьского Поля, мальчонка от скарлатины умер. Мать второй месяц лежит безучастная. Отец, то есть муж, внешне как бы держится, а коронарная артерия у него не толще мизинца стала. Сердце в любой момент может отказать. Да и что надо? Просто прийти и сказать… – Светлана Владимировна! – упрекает отец официальным тоном. – Не забывайтесь! Кто вы и кто ваш сын! – Ой, молчу, молчу! – спохватывается мама. – Значит, – допытывается Антон, – с того света можно легко устанавливать медицинские диагнозы и предсказывать будущее? Папа ребенка тоже скоро в ящик сыграет? – Ты выражаешься вульгарно! – пеняет мама. – Следи за своей речью! Словом, их разговоры ничем не отличались от прежних бесед, за исключением маленькой детали – главными фигурантами были покойники. Информацию, которую Антон получал от мамы и отца, была не уникальной, спрятанной за семью печатями, и легко отыскивалась в простых земных книгах. К родителям Вити Федорова Антон пошел без маминой подсказки. На вопрос «зачем?» Антон не смог бы внятно ответить. Не волю же покойника, по телефону названивавшего, хотел выполнить! Да и ни о чем конкретно погибший не просил. Дом – близнец дома Антона. Даже пахнет так же – воспоминанием о стойких ароматах времен отсутствия кодовых замков. Теперь чисто, моют, но несет неистребимым старым кошачьим туалетом. Антон медленно поднимался по ступенькам. Двадцать лет здесь не был. Детство! Вот на этой площадке они впервые презерватив исследовали. Брезгливо держали двумя пальцами и обсуждали этапы натягивания. Надпись на стене закрашена, но прочитать можно: «Антон плюс Даша равняется лав». Какая Даша? А ведь сам писал. В этом углу Витьку после кубинского рома так тошнило, чуть желудок наружу не выскакивал. Они, сами нетрезвые, до двери его дотащили, позвонили, хотели с рук на руки передать, а Витя шага не смог сделать, рухнул сломанной куклой под ноги мамы. Они почему-то испугались и бросились наутек вниз по лестнице. Нет Витьки. Утонул. Глупая, нелепая смерть. Или есть в ней какой-то смысл? Посланцы с того света неплохо выглядят, на горемык и страдальцев не похожи. Антон смутно помнил маму Витьки, но никогда бы не узнал ее в лежащем на кровати маленьком скелетике, обтянутом кожей. Антон присел на стул рядом, его колени упирались в столик, заставленный батареей пузырьков с лекарствами. В проеме двери маячила хмурая женщина, открывшая на его звонок. У нее Антон уточнил имя матери Витьки – Анна Викторовна. Конечно. – Антошенька! – астматически задыхаясь, радовалась старушка. – Заглянул проведать! Вот спасибо! Сколько же мы не виделись? Наверное, года три? Если быть точными – семнадцать лет, но Антон согласно кивнул. – Я тебя помню совсем маленьким! Люда, Люда! – позвала она. – Принеси Витенькины школьные фото. Это невестка моя, жена старшего сына, – пояснила Анна Викторовна. Она взяла дрожащими руками большую фотографию выпускного класса, где все они, ученики и учителя, были сняты по грудь и заключены в овалы (теперь Антону это напоминало снимки на кладбищенских памятниках), овалы шли в несколько рядов друг над другом. – Вот ты! – Анна Викторовна показала на другого мальчика. – Верно, – подтвердил Антон, чей портрет располагался тремя рядами ниже. – А вот Витенька мой! – Анна Викторовна не ошиблась. Костлявым пальчиком гладила снимок, хотела всплакнуть, поджала губы, но слезы не пролились. Слишком велика радость от нечаянного визитера. Антон видел, что из нее вытекла почти вся жизнь. По капле, ручейком или прорвавшейся плотиной озеро теряло воду, и сейчас осталась небольшая лужа. Но и в этой луже заиграла вода, легкие волны пробежали по поверхности. – Как ты? – спросила Анна Викторовна. – Семья, детки? – Всё как у людей. – Родители живы-здоровы? – Они в полном порядке. – Тут Антон, кажется, не соврал. Он стал вспоминать детство, их проказы – невинные, не способные оскорбить материнское ухо. Анна Викторовна кивала, делала вид, что всё помнит. Хотя на самом деле погибший сыночек жил в ее памяти беспомощным младенцем и крохой, делающей первые шаги. Антон терпеливо выслушал рассказы про то, как Витенька не любил ходить на горшок и до пяти лет требовал пустышку. Невестку их мирная беседа, очевидно, успокоила, Антон уже не казался подозрительным типом. Она вошла в комнату, накапала в стаканчик лекарства, протянула свекрови: – Вам, мама, вредно нервничать! Выпейте! Я в магазин пока схожу. Удалилась она вовремя, Антон смог перейти к делу: – Анна Викторовна! Со мной в последнее время такая петрушка… Словом, Витя мне снится… Почти каждую ночь. – Правда? – обрадовалась, словно речь шла о телефонном общении. Впрочем, так ведь и было. – Что же он говорит, мой мальчик? – Вспоминает о книге, роман Акутагавы, который я ему дал почитать перед… перед… – замялся Антон. – Перед смертью, – легко подсказала старушка. – Дальше-то что? Она не проявляла признаков удивления, подозрительности или участия: мол, мальчик, как у тебя с головкой? Напротив, подалась заинтересованно вперед, на локотках приподнялась. Очевидно, подумал Антон, для людей, которые стоят одной ногой в могиле, граница между мирами размыта. Ты еще не нырнул, но уже раздет. Впереди океан (в него утекают твои жизненные силы?), позади шумный город. В купальном костюме или вовсе нагим можно зайти в воду, но нельзя заявиться на работу или в ресторан. – Дальше… он хочет вернуть книгу. Говорит, она упала за другими книгами на третьей снизу полке. – Это в другой комнате! – произнесла с отчаянием Анна Викторовна и упала на подушки. – Ты… ты иди посмотри, найди. Антон понял, что ей очень хочется присутствовать при изъятии книги, а пройти пять метров туда и обратно сил нет. – Давайте я вас отнесу? – вдруг услышал он свой голос. Анна Викторовна с готовностью откинула край одеяла. Жест истинно женский, в сотнях фильмов обыгранный как эротический. А уж в реальной жизни сколько раз женщины вот так представляли взору свои прелести – не сосчитать. Теперь в действиях Анны Викторовны никакой эротики, естественно, не было. Но воробьиное худенькое ее тельце, покрытое ситцевой сорочкой в мелкий цветочек, отвращения не вызывало. Мысли пронеслись в голове Антона за доли секунды: про истинно женский жест, про неощущение им брезгливости, про эту умирающую женщину, когда-то определенно сбрасывавшую одеяло с другой целью, про себя – идиота, который черт знает чем занимается. Он наклонился, Анна Викторовна воробьиной лапкой захватила его за шею. Правую руку Антон подсунул под ее птичьи острые колени, левой обнял за спину и поднял с постели. Легко, но не сказать, что Анна Викторовна была совершенно невесомой. – Прямо, направо, налево, – командовала старушка. – Открывай дверь, посади меня в кресло. Ищи, вон та полка! Книга находилась, где и предсказывалось. Акутагава. Они увлекались его творчеством в десятом классе. Не столько из любви к мировой литературе, сколько из-за возможности сказать какой-нибудь девчонке: «В последнее время балдею от японского неореализма. Как тебе эссе Акутагавы?» Антон держал книгу в руках. Анна Викторовна смотрела на томик с жадностью старика, которому очень хочется съесть фрукт. Но старик знает, что ему фрукт дней не продлит, а ребенку полезен. – Вот и хорошо! – говорила она булькающим астматическим голосом. – Нашел свою книжку, Витенька вернул ее. Он всегда был очень честным мальчиком. – Возьмите. – Антон протянул ей томик. – У меня есть такая, я давно новую купил. Анна Викторовна прижала книгу к груди, словно дорогой подарок, отнекивалась, благодарила. Потом спросила с затаенной надеждой: – Мне Витенька ничего не просил передать? В твоих снах меня не вспоминал? – Как же, – прокашлялся Антон, прежде чем заговорить, – в том-то и дело, что он… как бы это… беспокоится о вас, переживает… Но в то же время, – Антон стал врать увереннее, – ждет встречи с нетерпением. – Я тоже жду! – всхлипнула старушка. – Просил передать: волноваться и отчаиваться не надо. Условия там комфортные и обстановка вполне благоприятная, – зачем-то добавил Антон. – Спасибо! Спасибо тебе! – торопливо и взволнованно проговорила Анна Викторовна. – Какая радость! Какую радость ты мне принес, Антошенька! Я теперь спокойно свой последний час встречу. Она целовала книгу, снова прижимала ее к груди, смотрела на Антона точно на ангела, посланца небес. «В некотором роде таковым и выступаю», – подумал Антон не без бахвальства. И одернул себя – доморощенный ходячий хоспис! Будешь теперь шляться по умирающим и утешать их? Еще объявление подай в газету: облегчаю отход в мир иной лежащим на смертном одре. Не причастие, не священник. Качество гарантированно. Плата по таксе. Он отнес Анну Викторовну на кровать. Старушка совсем обессилела от переживаний. Глаза закрыты, но книгу цепко у груди держит. Антон тихо попрощался и ушел. Не видел, что Анна Викторовна приоткрыла глаза и перекрестила его спину: «Храни тебя Бог!» Семейный ужин Около своего подъезда, как уже повелось, Антон остановился поболтать с Ириной Сергеевной. Пока она перечисляла, собака из какой квартиры под каким кустом нагадила, Антон думал о том, что в его жизни появилось слишком много старушек. Они вытеснили молодых женщин – живых, полнокровных, в меру темпераментных, не отказавшихся, чтобы их носили на руках. Лена не звонит, характер выдерживает. И та девушка, с ребенком… Воспоминание о ней застряло в мозгу как смутное подозрение о большой ошибке. Точно сплоховал, редкий шанс не разглядел. Нечто подобное, но с крепким меркантильным духом уже было в его биографии. С приятелем шли по улице. Тому вдруг пришла идея приобрести лотерейные билеты. Купил два билета, один протянул Антону. Антон сказал, что достаточно хорошо знает теорию вероятностей, чтобы рисковать полтинником. Билет Антона выиграл мотоцикл. К большой зависти Антона, приятель катался на «его» мотике. Теперь предчувствие намекало не на материальную потерю, а нечто расплывчато судьбоносное. С другой стороны, успокаивал себя Антон, не жениться же ему на аферистке, которая на чистом глазу уверяет, что совершенно посторонний ребенок – его, Антона, сын! В общем-то симпатичный бутуз… здоровенький и потешный… В пролетевшем мимо уха монологе Ирины Сергеевны Антон зацепил слово «девушки» и переспросил: – Что девушки? – Да одна срамота! Идут по улице, папиросу смолят и пиво из бутылки сосут! Каких они после этого детей будут рожать? – Они, Ирина Сергеевна, детей не рожают. Из них исключительно пепельницы и банки джин-тоника выскакивают. Старушка испуганно ахнула, потом махнула рукой: – Шутишь! Ну, иди! Опять заболтала тебя. Дома Антона встретила кромешная темнота и тишина. Не снимая пальто, он побежал по квартире, на ходу включая свет. Родителей не было! Остановился в кухне, покрутился вокруг своей оси – ужин на плите, а родители отсутствуют. Он взвыл от отчаяния: – Да что же это! Так нельзя! Нервы живому человеку рвать! Несколько лет назад он пережил горе, похоронив родителей. Оклемался. Едва не чокнулся, когда они вернулись. И снова потерял? Что за идиотская игра в прятки? Жестокая и грубая, ведь проигравший в ней заранее известен. Верните моих стариков! Маму с вязаньем и морально-нравственным воспитанием. Отца, с его пространными рассуждениями и увлечением кроссвордами. Где они? Где люди, которые любят его пронзительно, иррационально? Пытаются загнать свою любовь в правильные рамки, а она ползет изо всех щелей. Хотят сделать как лучше и усложняют ему жизнь. Никто никогда не любил и не будет любить его так, как отец с матерью. Подлость! Показать их и снова спрятать! Антон услышал звук телевизора. Доплелся до гостиной. Сидят, смотрят «Новости». Живые (как бы) и невредимые. Три минуты назад их здесь не было. Антон молча привалился к косяку двери. Мама сосредоточенно ковыряла спицами. Отец отвел взгляд от экрана и посмотрел на сына: – Снова взрывы в Чечне. Почему мы не интересуемся историей образования своего государства? – Всё нормально, папа, – нервно рассмеялся Антон, – более всего сейчас меня заботит история России. – Но на тех же самых территориях! Генерал Ермолов и прочие, – горячился отец. – Еще Грибоедов писал докладную записку в министерство иностранных дел… – Грибоедов давно не бедствует, – перебила мама, – а ребенок с работы пришел, кушать хочет, про политику стародавнюю потом поговорите. Она отложила вязанье и погнала всех на кухню. Перед ужином Антон с отцом выпили по рюмке водки. Сын с аппетитом уминал натуральные, политые сметаной, голубцы, родители тоже возили вилками по тарелкам и как бы ели. Когда мама накрыла чай, поставила в центр стола пахнущую корицей, не горячую, но теплую, как Антон любил, шарлотку с яблоками, он заговорил о том, что его волновало. Старался не упрекать и неожиданно поймал себя на мысли: в старом, прижизненном, общении нередко уличал их в просчетах. Ты, мама, еще меня не дослушала, а уже решила, что я стекло выбил, когда в футбол играли. Ты, папа, сначала условие задачи посмотри, в ней же элементарная ошибка, а потом меня в неправильном применении формул сокращенного умножения обвиняй. Наверное, все дети после смерти родителей кусают локти: почему я не был с ними добр и ласков ежесекундно? Антону выпала редкая удача – исправить ошибки. – Дорогие мои! – произнес он. – Вы не будете оспаривать тот факт, что я живой человек? Отлично. Идем далее. Мне большого усилия стоило принять ваше возвращение. Ваш спорадический, без предупреждения уход, а тем паче если подобное будет повторяться, обратит меня в руины. Согласны? Давайте выработаем правила: явки, пароли, ответы-отзывы. Только не так, как сегодня вечером. – Что и требовалось доказать! – воскликнул отец и двинул рукой с трубкой. На него посмотреть – они уже долгое время обсуждают проблему общения миров. Ничего подобного не было! Как всегда, мама внесла простую бытовую ясность: – У тебя старухи вытеснили молодых женщин! Умирающих на руках носить – не переносишься. Почти дословно мысли Антона! Значит, и наблюдают, и диагнозы ставят, и мысли читают. – Мы не хотели мешать, – продолжала мама. – Разве мы стали бы тебе во вред? Конечно, эгоизм наш родительский… Жены у тебя нет, а тараканов развел! Они от грязи. Мы всё вымыли, порошок насыпали, три последних дня ни одного не видела… – Света! – перебил отец. – При чем здесь тараканы? Тараканы – сопутствующее. Суть в другом. – В чем? – спросила мама с вызовом. – В том, что он не женится! – Отец тоже повысил голос. – В кого такой? Антон, довожу до твоего сведения, у нас в роду держателей гаремов не было! Все, как люди, в положенное время женились, плодились и поднимали детей. – А твой прадед, Илюша, купец симбирский, – встряла мама, – имел двух любовниц и пятерых детей от них, не считая семерых законных отпрысков. – Вопрос с любовницами мы давно закрыли! – напомнил отец. Так было и раньше со стариками – начнется разговор с озоновых дыр над Антарктидой, закончится проблемами урожайности картофеля. И Антон невольно поддавался смене тем. – Кстати о детях и женитьбе. Симпатичная девушка, то есть женщина, молодая мать, которая сюда заявилась… Такая… вздернутый носик, как у Пятачка? И младенец-здоровяк при ней? Не по вашей части? По тому, как переглянулись растерянно отец и мать, Антон понял, что им о странном визите ничего не известно. И похолодел от страшной догадки: – Может, я сам того… Через некоторое время или уже? А на земле оставил вдову с ребенком? – Не говори глупостей! – нахмурилась мама и «объяснила»: – Если бы так было, то мы бы не так были. – Параллельные миры? – задумчиво проговорил отец. – Эта теория всегда вызывала у меня сомнения ввиду недостаточности доказательной базы. Хотя, надо признать, многие великие умы ее разделяют. – Забудьте! – Антон забеспокоился, что сейчас их уведет далеко в сторону. Девушка с ребенком все-таки больная на голову аферистка. А сейчас надо выяснить другое. – Объясните мне нелогичность следующего: где я был, что я делал и что думал – вам известно. Не спорьте! От кого я не боюсь иметь секретов, так это от своих, извините, усопших родителей. В конце концов, даже приятно – перед кем-нибудь быть кристально прозрачным, обладая гарантией, что твои грешные мысли не будут использованы тебе же во вред. Итак, сканируя меня ежесекундно, как вы могли не знать, что я приду один, без дамы сердца? Что, загробная оптика тоже отказывает? Или на нашей лестнице барахлит? Ответа Антон не добился. У родителей появилось на лице характерное выражение: наш мальчик задает неприличные вопросы. Обычно словоохотливые, тут они поджали губы, враз состарившись на добрых десять лет. – Ладно, – сдался Антон. – Но хотя бы обещайте, что не будете исчезать без предупреждения. – Ты просто позвони по телефону, – предложила мама, – если по каким-либо причинам наше присутствие будет нежелательно. – И вы ответите? – удивился Антон. – Если ты именно нам звонишь, – подтвердил отец, – почему же мы не ответим? – Потому что количество «почему?», папа, переходит границы возможностей даже такого высокоорганизованного ума, как мой. – Шарлотка совсем остыла, – с явной поспешностью увела разговор в сторону мама. – Будете есть или болтать? Ведя двойную жизнь, Антон чувствовал себя приблудой в храме иноверцев. Естественно, хотелось найти братьев по разуму или родного православного попа. Иными словами, поделиться с кем-нибудь обрушившимися на него новыми знаниями и бытием. Как здоровый нормальный человек, Антон понимал, что лучшие подушки для слез – друзья и родные. Представил себе, как приходит к Татьяне и рассказывает, что опять живет с мамой и папой, они по-прежнему забавно препираются и досказывают друг за другом фразы… Или делится с Серегой Афанасьевым, который на лучших фильмах научной фантастики засыпал богатырским сном… Да! Их реакция просчитывается без вариантов. Искренняя печаль, санитары со смирительной рубашкой и регулярные передачки в психлечебницу. Как человек образованный и культурный, Антон знал, что состоятельные современники, заведись у них тараканы в голове, бегут к психоаналитикам. Но к этой категории врачевателей он испытывал большое недоверие после того, как прочитал на одном сайте анализ деятельности некоторых успешных американских (самых прогрессивных) психоаналитиков. Среди прочих наглядных там описывался и такой случай. Пышнотелая девица пришла к аналитику и посетовала, что никак не может завести амурной связи. Вместо того чтобы сказать ей: «Умерь аппетит, займись физкультурой, похудей и веди активный образ жизни!» – врач долго ее тестировал и нашел подсознательное отклонение. Она-де в каждом юноше подозревает недостатки собственного отца, которые так мучили ее в детстве. Ладно бы дело ограничилось несколькими месяцами или годом. Но терапия длилась пятнадцать лет! Девица жирнела и жирнела, врач находил в каждом парне, на которого падал ее вожделенный взгляд, сходство с покойным батюшкой. Все были довольны: старая дева питалась в свое удовольствие, на банковский счет врача капали доллары, на регулярных сеансах они обсуждали, какой из папочкиных недостатков стал роковым на этот раз, возможные претенденты на пышное тело и трепетное сердце не подозревали, что таковыми являются. И все-таки, понимал Антон, хотя специалисты «по бзикам» не лишены меркантильных забот, да и строгой наукой их деятельность не назовешь, но именно они способны дать какие-то ориентиры. В силу множественности случаев, то есть диагнозов. Психиатр не знает, откуда у Тютькина-Пупкина стремление свить гнездо на березе и там ночевать. Что за процессы в мозгу, каков их химизм – мрак. Но таких гнездостроителей в истории психиатрии набралось несколько десятков. Их пороли розгами, жгли огнем, пропускали через мозг электрический ток, вызывали инсулиновый шок – безрезультатно. А потом кто-то догадался перетащить гнездо на семейное ложе, и человек-птица угомонился, зажил нормальной степенной жизнью. Пример образный, но по сути точный. Итак, психоаналитики. Тоже люди. Не исключено, что, как священники-попы в советские времена доносили в партком на каждого родителя, крестившего ребенка, психоаналитики за мзду дают сведения на личностей с отклонениями в какую-нибудь базу, из которой черпают данные крупные работодатели. Антон считал одним из своих замечательных качеств способность предвидеть плачевные последствия. Перестраховка – не очень романтическое свойство, но не раз его выручавшее. Чего мы хотим? Психоаналитика, он же психиатр, он же психолог, он же что угодно, начинающееся на «псих», – человек, обладающий суммой хотя бы конспективных знаний, накопленных в области его профессиональных интересов. Чего требуется избежать? Личного общения, анкетных данных и ковыряния «любил ли ты маму, когда был маленьким, так, чтобы ненавидеть отца?». Маму Антон любил и любит. Папу готов был иногда расстрелять – большей частью, когда отец справедливо порол или, хуже того, читал нудные нотации. Отец у него – мировой мужик! Не о том речь. Задача поставлена, программа запущена. Ждем, появятся ли на мониторе варианты ответа. Антону иногда казалось, что он сроднился с электронными машинами, потому что мозг у него устроен по аналогичному принципу. Загрузить программы: знания из книг, кино, телевидения, человеческого общения, Интернета – всего, что излучает информацию. Возникает проблема – «кликнуть мышкой» на нужную строчку, и пусть жесткий диск варит. Есть! Телефон службы доверия. Когда-то глаз «зацепил» в телефонном справочнике: «Если вы испытываете душевный дискомфорт, если вам необходимо поделиться своими проблемами, позвоните в бесплатную службу срочной психиатрической помощи! Надейтесь на лучшее. Обратитесь к профессионалам!» Звонок врачу Только в третьем интернет-кафе Антон нашел то, что нужно. Первые два предлагали культурный компьютерный отдых и развлечения. Провода и кабели от машин прятались в загородках, обслуживающий персонал бдительно следил, чтобы посетители не резвились на порносайтах. Третье кафе располагалось в подвале, отремонтированном на скорую руку. Сразу за входом за столиком принимал деньги парень с отрешенным лицом мученика хронического похмелья. Антон прошел мимо красноглазых подростков, уставившихся на мониторы с вожделением и возбуждением. Детки играли в компьютерные игры. Антон занял столик в углу. Достал из портфеля тонкие кабели, поколдовал с телефонной розеткой и жестким диском. Запустил нужную программу со своего сиди, подсоединил сотовый телефон. Набрал номер. – Добрый вечер! – ответил приятный женский голос. – Вы позвонили в службу доверия. Слушаем вас! Антон молчал. Он не продумал, с чего начать беседу, и чувствовал себя полным идиотом, готовым с ходу заявить: ко мне покойники зачастили. – Не смущайтесь! Наша служба абсолютно анонимна. Меня зовут Елена Петровна. А как вас зовут? – Ан… Глеб, – откашлялся Антон, сообразив, что настоящее имя выдавать не следует. – Глеб Егорович. – Очень приятно. Глеб Егорович, какие проблемы вас волнуют? Антон неопределенно промекал и пробекал. – Но ведь если вы позвонили, – настаивала Елена Петровна, – значит, испытываете потребность с кем-то поделиться, не так ли? Ну, смелее! – Вы, простите, кто по образованию или по профессии? – решился Антон. – Социальный работник. – А мне нужен психиатр или психолог, – заявил Антон и тут же предупредил: – Но я совершенно ментально здоров! – Вы позвонили по адресу. По образованию я психолог. Итак? Антон шумно выдохнул и проговорил: – Я общаюсь с умершими людьми! – Так, так, – без удивления и подбадривающе отреагировала психолог. – Расскажите подробнее. Как часто, в какой форме происходит общение? – Ежедневно. Со мной теперь живут родители, умершие много лет назад. Еще приятель звонит, который утонул. И соседка, склочная тетка, поболтать любит, ее в прошлом году похоронили. – Очень интересно! Скажите, а не призывают ли вас покойники отправиться вместе с ними? Не рассказывают о прелестях того мира? Проверяет наличие у меня суицидальной направленности, подумал Антон. Точно! Когда-то читал, что все эти службы были задуманы, чтобы выявлять потенциальных самоубийц и быстренько их отлавливать. – Ни в коей мере! – заверил он. – Напротив! Покойники никуда меня не зовут, да и сам я не собираюсь расставаться в ближайшее время с жизнью. А вы, – упрекнул он, – все-таки считаете меня психом! – Напрасно вы так решили, Глеб Егорович. «Кто такой Глеб Егорович? Вы с кем разговариваете?» – едва не воскликнул Антон, потом вспомнил, что это он сам. – Элементарная логика, – усмехнулся Антон. – Если вы, Елена Петровна, по образованию психолог, а на самом деле наверняка психиатр – иначе в данной службе вам делать нечего, – так вот, если бы вы держали меня за нормального, то поинтересовались бы, какие они из себя, ожившие покойники. Согласитесь, тема крайне занимательная, для психически здоровых людей, естественно. – Как раз об этом я и хотела расспросить. Ведь и вам не терпится поведать? – Верно. Но прежде еще один вопрос. Встречались ли в вашей практике люди, подобные мне? Утверждавшие, что существуют в двух мирах? – Неоднократно, – заверила она. – Это достаточно распространенный… – Сдвиг по фазе? – подсказал Антон. – А также вы лечили наполеонов, александров македонских, гнездостроителей и чудиков, втемяшивших себе, что могут дышать под водой. – Глеб Егорович! Вы мне позвонили, – напомнила врач, – а не я вам. Не исключено, что вместе мы сумеем разобраться в ваших проблемах, а одному не получается. Значит, вернулись умершие родители? Как они выглядят? – Как при жизни. Не такие, что были в гробу или во время болезни. Скажем – последний период нормального здравствования. Не постарели, не помолодели и взглядов не поменяли. Форма вполне материальная. Тело на ощупь – вроде ваты, такой же температуры и упругости. Дотрагиваться, признаюсь, удовольствия не доставляет. Что еще их отличает от живых? Не чувствуют вкуса пищи, табака или спиртного. Старики вместе со мной трапезничают, но только, что называется, отбывают номер, всё проваливается как в черную дыру. Туалетом не пользуются – это точно. Мама прекрасно готовит и из тех продуктов, что покупаю. Отличные завтраки и ужины, перестал обедать на работе. В квартире убирают, но мусор не выносят. Телевизор смотрят, но клеточки в кроссворде, которые на моих глазах отец заполнял, утром оказываются пусты. Далее – не спят. В первый вечер я постелил им в гостиной, на подушках утром ни вмятинки, простыни в струнку. Потом вообще перестали тратить силы на раскладывание постели. Делаем вид, что всё самой собой. Я могу им позвонить по телефону. Важная деталь – ответят, если хочу поговорить именно с ними. Звонки посторонних остаются без ответа. Витя, одноклассник утонувший, тоже мне звонил. Поблагодарил, что его маму проведал. – Мама Вити покойница? – Почти. Не сегодня завтра преставится. Обрадовалась приветам с того света, которые я передал. – Продолжайте, Глеб Егорович. Антон вошел в раж, слова сыпались из него легко – наконец-то выпал случай вслух выплеснуть накопившуюся информацию. – Покойники решительно пресекают мои попытки выяснить реалии того света. Согласитесь, интересно узнать, каково нам будет после кончины. Мама к расспросам относится так, словно ее сынок пошел по кривой дорожке и хочет связаться с плохой компанией. Отец давит на полную несовместимость терминов и понятий этого мира и загробного. Как следствие – невозможность вербальной состыковки. Я пытался «расколоть» Ирину Сергеевну, покойную соседку. Она при жизни была недалекого ума и после смерти интеллекта не прибавилось. После моих вопросов уставилась на меня так, будто умоляю провести тайком в женскую баню. Подозреваю, что их боязнь открыться каким-то образом связана с моей безопасностью. Скажем, много буду знать, быстро в ящик сыграю. Антон говорил, Елена Петровна подавала одобряющие «так-так, ага-ага» и при этом сопела как человек, одновременно выполняющий невидимую собеседнику работу. Подобные голоса бывают у телефонных распространителей товаров и услуг. Агитируют тебя и барабанят по клавишам компьютера. – Вы пытаетесь выяснить номер телефона, с которого я звоню? – догадался Антон. – Напрасный труд. Определитель номера не сработал, а служба, в которую вы обращаетесь, получит интернет-провайдера с его несколькими тысячами абонентов. Чтобы меня вычислить, необходимы возможности ФСБ и часов пять работы. Бросьте! Мы же договорились, что будем считать меня нормальным человеком и поговорим как взрослые люди. Елена Петровна! Я понимаю: все, что изложил, отчаянно смахивает на бред. Но вы можете на несколько минут представить, будто всё – правда? – Странно, – пробормотала психиатр. – Простите, это я не вам. Антон понял, что она получила подтверждение его слов – тысячи возможных телефонных номеров. – Не тратьте время даром, – посоветовал он. – Глеб Егорович, в чем ваши проблемы? Покойники есть не просят, давления на вас не оказывают. – Но согласитесь! Это ненормально – видеть усопших и разговаривать с ними! – Только что вы утверждали, что совершенно здоровы. – Я-то здоров, а они… мертвые… были… раньше. – Воскреснув, чего все-таки хотят от вас? – Да ничего не хотят! Ничего выходящего за рамки обычного человеческого общения. Друг книгу вернул, соседка лясы точит, родители заботятся. – Ситуация достаточно сложная, с кондачка ее не разрулить. Что, если нам встретиться? Конфиденциально, с глазу на глаз? А за дверью будут медсестры наготове со шприцами и санитары с носилками, мысленно усмехнулся Антон. – Нет уж, – вслух сказал он, – лучше давайте не с глазу на глаз, а с уха на ухо. – Дяденька! – Его тронул за плечо красноглазый шатающийся геймер. – Одолжите сто рублей, пожалуйста! Если бы парнишке сейчас вложили в руки нож и сказали: «Зарежь дядьку, получишь деньги, продолжишь игру», он бы, не задумываясь, всадил финку. Антон достал бумажник, вытащил купюру и протянул мальчишке. Тот, не благодаря, удалился. – Вы не один? – удивилась Елена Петровна. – Я слышала какой-то разговор. Антон задумался, потом признался: – Большого секрета не будет, если скажу, что звоню из интернет-кафе. Здесь отроки большей частью, но есть и отроковицы, под видом того, что пошли на дополнительные занятия по химии либо в спортивную секцию, режутся в стрелялки и бродилки. Елена Петровна впервые за всю беседу проявила эмоцию, не профессионально выверенную, а простую человеческую, материнскую. Тяжко вздохнула. – Сын или дочь? – спросил Антон. – Дома от компьютера не отлипает, деньги ворует, говорит, в кино пошел, а сам в интернет-кафе бегает? Елена Петровна красноречиво молчала, подтверждая догадку. – Но ведь было бы хуже, свяжись ваше чадо с наркотиками? – успокоил Антон. – Знаете что… дайте ему наиграться до умопомрачения. Мировой рекорд установил румынский парнишка. Пятьдесят три часа просидел за монитором, был отвезен в клинику с сильнейшим нервным и физическим истощением. У вас, скорее всего, подобной крайности не случится. Но от компьютера не отпускайте, пока не свалится. Никаких врачей и капельниц! Везите бесчувственного на природу, в дискотеку, на хоккей – вы лучше знаете своего ребенка и его зародышные пристрастия. Главное – показать прелесть других удовольствий и обязательно на пике перенасыщения компьютерными играми. Того, что окончательно вылечится, гарантировать не могу. Это как малярия – с регулярными приступами, но и с длительными периодами нормального здоровья. От страсти может вылечить только осознание мелкости этой страсти. – Любопытно, – отозвалась психиатр, – такого метода в литературе не… Глеб Егорович! Давайте вернемся к вашим проблемам. – Давайте! – весело согласился Егор. – Какой диагноз вы мне поставили? Вялотекущая шизофрения? – По телефону диагнозы не ставятся! – строго возразила доктор. – Но ведь есть экспресс-методы? Почему не попробовать? Пожалуйста? – канючил он, как мальчишка, почувствовавший слабые стороны взрослого и близкое удовлетворение желания. Следующие несколько минут Антон активно работал: толковал пословицы и поговорки, решал логические задачи, объяснял метафоры и гиперболы. – Удивительно! – призналась Елена Петровна. – Отстраненное мышление как у… – Нормального человека, – договорил Антон. – И ваши видения, фантазии, связанные с покойниками, выстраиваются в стройную систему. Она походит на фантастический роман – плод фантазии… – Мимо цели, – перебил Антон. – Единственное, что меня отличает от остальных людей, – неумение мечтать. – Этого не может быть. Невозможное отклонение. – И тем не менее. – Просто вы свои мечты не ассоциируете как мечты. Скажем, параноидальное сознание или шизофреническое – целиком фантастическое. Великие люди здоровы ментально, но имеют подобного богатства более среднего уровня, потому они и гении. На другом полюсе – нищие духом, мечтающие о примитивных удовольствиях. В центре – подавляющее большинство, которое в меру темперамента и честолюбивых амбиций грезит об удовольствиях, уже освоенных кем-то другим. – Получается, что мое отклонение – от нормы в сторону еще большей нормы? – Вы заблуждаетесь, Глеб Егорович! – Кто? – Я называю вас тем именем, которым вы представились. – Верно. Извините. Представим схему. С одной стороны гении, с другой – вегетативные особи. Внизу – психически больные. Тогда, для равновесия системы, вверху должны быть такие, как я? Сверхнормальные? – Вы очень примитивно толкуете. Человеческая психика не поддается арифметическим действиям сложения и вычитания. Пример с гениями, психически больными и нормальными, я привела для наглядности. Давайте вспомним ваше детство. Вы мечтали стать разведчиком, космическим десантником или, скажем, парикмахером? – Нет! Не мечтал! Но пытался. Даже с помощью сестры. Она мне в красках живописала, как черный кожаный комбинезон холодит мое тело, как лазерным лучом направо и налево я превращаю в дым паукообразных, напавших на планету Земля. Всё напрасно! Тужился, тужился – мрак, выключенный монитор. – Хорошо! – не унималась Елена Петровна. – Но во взрослом возрасте, сейчас, чтобы решить какую-либо проблему, вы включаете свое воображение, и оно подсказывает варианты, рисует возможное развитие событий. – Не рисует! В том-то и дело! Как же вам объяснить? Что такое интерфейс компьютерной программы, знаете? В Windows, например. Всякие иконки, картинки. А в Norton только таблица, заполненная словами и цифрами. Так вот, я – не Windows, я – Norton, голая информация. Есть проблема, я ее принимаю, через некоторое время приходит решение. Может пройти секунда, час, тридцать дней – и выход отыщется безо всяких фантазий и мечтаний. И с покойниками я разберусь, будьте уверены. Конечно, случаются отклонения. Вдруг девушка с ребенком заявилась. Это как вирус. Одна программа тебе говорит: «В систему хочет влезть вирус». А три другие сигнализируют: «Исходя из непроверенных данных, вирус имеет большое позитивное значение». Елена Петровна, бывают полезные вирусы в медицине? – Простите! Одну секунду! – Она зажала рукой микрофон, Антон услышал характерный шорох. Через минуту снова заговорила: – Глеб Егорович, моя смена закончилась. Будете говорить с другим психологом? – Нет, благодарствуйте! – Может, – задумчиво протянула она, – когда-нибудь еще раз позвоните? – Хорошо, – согласился Антон. – А кого спросить? Она тихо рассмеялась – вторая человеческая эмоция за всю беседу. – Меня зовут Елена Петровна, забыли? По тому же телефону, по нечетным дням, с двух до десяти. – Понял. Халтурка во вторую смену. Я позвоню. – Буду ждать. Привет покойникам! Снова простой женский смех, без всяких профессиональных выкрутасов. – Передам! – заверил Антон. Он выбрался из подвального интернет-кафе. Шел по улице и пребывал в самом благостном расположении духа. Черт побери! Не каждый день приходишь к заключению, что ты – избранный, ты – сверхчеловек! К тому же высок, строен и недурен лицом. Супермен! Живые современники должны быть счастливы, что живут в одно время со мной. Покойники уже счастливы. Решение позвонить по телефону доверия было верным. Программа сбоев не дает. Что мама собиралась на ужин приготовить? Вареники с картошкой, посыпанные жареным луком. Вкуснотища! Служба добрых услуг На работе который день был аврал. То, что тревога учебно-тренировочная, что вирус-червяк, атаковавший компьютеры Корпорации, был запущен своею собственной рукой, знали только Антон и его коллега. Остальные стояли на ушах, лихорадочно выясняли: хакер подурачился или конкуренты подсуропили. Ставили защиты, чистили базы, тестировали, грузили программы. Приходилось каждый день являться на службу и барабанить от звонка до звонка. Но своего они добились: руководство забыло про идею прижать к ногтю сотрудников, прожигавших рабочее время за играми. Серега Афанасьев предупредил Антона: – Много треплешься! Это ведь ты присказку про Главный Пенис и маленький член у ББГ пустил! Новое здание Корпорации, двадцатиэтажная башня темного стекла с закругленной крышей и двумя флигелями по бокам, действительно смахивало на гигантский фаллос. Переехали в новый офис полгода назад. Антон в шутку дал имя новому зданию и заметил, что начальство выбрало этот проект не иначе как по причине лилипутских размеров гениталий. С легкой руки Антона главный офис за глаза именовали Главным Пенисом. К большому неудовольствию руководства. – Ты кого-то завербовал? – поразился Антон. – Тебе кто-то стучит? Из нашего отдела? Серега! Строго между нами, на ушко – кто? – Глупостей не говори! – прошептал Сергей и огляделся по сторонам. – Намекни! Игорек? Прошкин? Валентина? Ну? У Сергея глаза забегали, он явно сожалел, что завел разговор. – Строго говоря, – успокоил Антон, – про взаимосвязь маленького члена и любви к большим предметам не я первый придумал, а Фрейд. – Это из какого управления? – оживился Сергей. – Из консалтинга? – Нет, там Фрейдман. А Зигмунд Фрейд – великий австрийский психиатр, давно умерший. Сергей разочарованно хмыкнул и перевел разговор на другое: – В маркетинговое управление перевели из филиала новую референтку. Ты знаешь, я по должностной инструкции каждого нового сотрудника обязан… – Отприходыватъ, – подсказал Антон. – Верно. Она приходит… – Серега вожделенно заулыбался. – Юбка – во! – Он провел у себя чуть ниже живота. – Была бы мужиком, яйца бы светились. Так, говорю, девушка, и личное дело ее перелистываю, образование у вас отличное и послужной список впечатляет. Она не врубается, но трепещет. Тут я тест ей подсовываю. Бросаю на пол карандаш и командным голосом как рявкну: «Поднимите!» Не наклонилась, – уныло сморщился Серега, – присела и быстренько подняла. Но, Антон, она была готова! Зуб даю – готова отдаться! – И ты? – заинтересованно спросил Антон. – Что я? В служебных кабинетах у нас… Да ладно, не о том речь. – Ты ее… или нет? – не понял Антон. – Я ей лекцию прочитал, что она теперь работает в Главном Пенисе, тьфу ты, офисе, и длина юбки должна закрывать колени, чтобы не отвлекать сотрудников от производственных задач на посторонние мысли. – Эх, Серега! – рассмеялся Антон. – Все-таки ты уникальный человек! Бывает платоническая любовь, а у тебя – платонический разврат. Старика Фрейда такой случай наверняка бы заинтересовал. Спросить его при случае? – Он же помер! – удивился Сергей. – Разыгрываешь? Всё тебе хиханьки да хаханьки. – Нет, а если серьезно? Если бы я, например, мог общаться с умершими? – Зачем? – Для блага живущих. Ведь те, кто преставились, много тайн унесли и могут подсказать, как облегчить существование. На лице Сергея отразился тугой мысленный процесс, который закончился приговором: – Такого не может быть? Верно? Значит, и рассуждать нечего. – Но все-таки, – настаивал Антон, – как бы ты отнесся, передай я тебе привет от прадедушки, погибшего в Гражданскую войну? – Не советую! – Серега похлопал его по плечу. – Говорят, в психушках плохо кормят и медсестры там – сплошь каракатицы. Антон не случайно спросил друга о благих посланиях с того света. В последнее время он, Антон, превратился в службу добрых услуг на границе двух миров. Началось с того, что сел после работы в свою машину (предварительно отключив сигнализацию и запоры дверей) и обнаружил внутри здорового лысого детину. Террикон мышц и спичечная головка сверху, интеллект в зародышевом состоянии, как стало ясно из спотыкающейся речи: – Того, мужик, я это… извиняюсь. Ты один… это… вот… можешь помочь. – Вы? – Антон показал на крышу автомобиля. – Оттуда? – Ясен пень, – кивнул детина. – Год назад коньки отбросил. Я Вася. – Приятно познакомиться, – хмыкнул Антон. – Ты… это, если… вообще, то не надо, конечно. – А конкретно? – Я же говорю: сплел лапти неожиданно, то есть в перестрелке. А жена Вика и сын два годика, у него церебере… больной, в общем, пацан. Они нуждаются. Массажи, врачи и вообще. Вика хочет квартиру продать, покупателей нашла. Понятно выражаюсь? – Яснее некуда. – Значит, сделаешь? – Что именно? – Так я же говорю: заначка у меня! В туалете, за унитазом, надо плитку кафеля поднять, там коробка, полная баксов. Коробка от кроссовок, – уточнил Вася. – И что ты от меня хочешь? – разозлился Антон. – Чтобы я по твоим сортирам рыскал? Вася на глазах скис, шмыгнул носом и обиженно забормотал: – Оно конечно, если посмотреть… А в натуре, не заломало бы тебя позвонить… Вика, квартиру не продавай, возьми деньги, на первое время хватит… – Диктуй телефон! – Антон достал ручку и блокнот. Позвонив, он представился старым другом Василия и сообщил о кладе. И дальше пошло-поехало. Старенький профессор, естественно покойный, подкараулил Антона на пустынной улице, долго рассыпался в извинениях и сетовал, что дело его жизни последователь-ученик (талантливейший ученый!) вот-вот загубит на корню. Антон выслушал лекцию про какие-то рецепторы-ферменты, катализаторы-стабилизаторы и судьбоносность открытия. – От меня-то чего хотите? – вздохнул Антон, очумев от молекулярной биологии. – Голубчик! Проблема в том, что мой ученик невнимательно прочитал последнюю главу рукописи. Вернее, не обратил внимания на запись реакции, которую я зачеркнул. Но она абсолютно верна! Вот в чем трагедия! А выводы ошибочны, поэтому он идет неверным путем. Получит благословение академического начальства и станет разрабатывать тупиковую теорию! Вы же понимаете, голубчик, это катастрофа! – Примерно, – согласился Антон, которого данные научные проблемы волновали не более чем погода на Марсе. – Профессор, встаньте на мое место. – Ах, как хотелось бы! «Это я, пожалуй, погорячился», – мысленно одернул себя Антон. – Как, по-вашему, – продолжил он, – я могу сообщить об ошибке? Позвонить по телефону с информацией с того света или письмо написать от вашего имени? – Голубчик! Я всё продумал! Главное – ваша гражданская совесть и, скажу высокопарно, патриотический долг. – Излагайте. Усопший и вполне бодренький профессор поведал о том, что многие научные открытия, вернее – их предвестники, возникают в умах разных людей в разных точках мира. Так, один канадский исследователь подошел к проблеме с другой стороны, но не понял ценности своего труда. От Антона требовалось изъять из Интернета работы этого канадца и под видом веерной рассылки бросить в электронный ящик талантливого ученика-олуха. А уж тот не может не вспомнить о зачеркнутой реакции. Антон просьбу выполнил. Отечественная молекулярная биология могла праздновать победу. Покойники выбирали ситуацию, когда никого не было рядом. Материализовывались в закрытой машине, караулили на лестничной площадке или в пустынном дворе. Отличить их с первого взгляда от живых невозможно, щупать каждого постороннего человека не станешь. Поэтому несколько раз Антон промахивался. Симпатичная молодая женщина сидит на скамейке в легком платьице под дождем со снегом. Рыдает горючими слезами. Антон подумал, что ее ограбили и раздели. – Не волнуйтесь! – успокоил он и стал доставать сотовый телефон. – Сейчас я вызову милицию. – Не-не надо! – заикается. – Не-не поможет! Он пьет! Он пьет каждый день! – Бьет? – переспросил Антон. – Вас кто-то бьет? Муж, приятель? И тут он заметил, что, несмотря на дождь, платье девушки остается сухим. Волосы белым созревшим одуванчиком топорщатся на голове – ни капли влаги. И вся она – точно невидимой пленкой защищена от непогоды. – Простите! – Не дожидаясь ответа, Антон задал следующий вопрос: – Вы, случайно, не… как бы немножко… не умерли? – Да, да! – подняла к нему несчастное лицо. – Два месяца назад. Погибла! Я была в том самолете, который упал! – Новый взрыв рыданий и отчаянная попытка взять себя в руки. – Саша! Мой муж! Он пьет! Ужасно, каждый день, хочет убить себя алкоголем! – Ага! – огрызнулся Антон. – Мне, как посланцу доброй воли, предлагается его утешить? Милая девушка! Неужели вы полагаете, что есть способ, при помощи которого один мужик другого может вытащить из пучины подобного горя? Если он не священник, конечно, а вдовец не ударился в религию. К вашему сведению, я – закоренелый атеист. – Вы можете! – заверила девушка, плакать перестала и быстро заговорила: – Просто вам нужно послать ему на день рождения, у Саши через неделю день рождения, плюшевого медвежонка и записку. – Медвежонка? Прекрасно! И записку. От вас, конечно. Обратный адрес прост – загробный мир. По секрету с того свету. – Как же вы не поймете! – воскликнула погибшая. – Ведь человека спасать надо! – Хотите, – скривился Антон, который не мог развернуться спиной к плачущей женщине, даже если она некоторое время назад преставилась, – за свои деньги я вызову к нему бригаду наркологов? Он представил хлопоты и скривился еще больше. – Нет! – Девушка помотала головой и молитвенно сложила руки. – Заклинаю! Хотите, на колени стану? Я сейчас… пустота… Но ведь у вас есть сердце? – И снова зарыдала. – Всё сначала, – тяжело вздохнул Антон, доставая записную книжку. – Итак, медвежонок плюшевый? – Да! – возликовала покойница. – Это наш талисман… интимный, но, если вы хотите, я объясню. – Не хочу! Размеры, цвет игрушки? – Лучше маленький, – и, точно заправский рыбак, широко развела руки в стороны. – Цвет любой, но мне бы хотелось голубого. – Текст записки? Так. «Милый Саша! – повторял за ней Антон. – Я всегда буду рядом с тобой. Я хочу насладиться твоими успехами. Милый! Проживи жизнь так, чтобы я могла радоваться за тебя. Надя». Все? – Вам кажется, надо что-то добавить? – спросила она озабоченно. – Я долго обдумывала каждое слово. Волновалась. Дело в том, что Саша… Антона не интересовал Саша, а вот выпытать у девушки какую-нибудь информацию он попробовал: – Значит, на том свете эмоции: тревога, волнение, возбужденные планы – всё остается? Девушка на секунду задумалась, а потом ушла от ответа, задав, в свою очередь, вопрос: – Разве мы не жили? Антон пообещал выполнить просьбу, развернулся и пошел прочь. Сделал три шага и оглянулся. На скамейке было пусто. – Эй! – позвал он. – Куда бандероль-то слать? И вздрогнул, потому что девушка стояла под боком. – Я всегда такой рассеянной была! – сообщила радостно. – Запишите, пожалуйста, адрес. Сначала индекс… И происшествия противоположного свойства с Антоном теперь тоже случались. Как-то вечером его окружили ребятишки, человек пять: – Дяденька, помогите нам… – Нет! – закричал Антон в голос. – Только не дети! Если ко мне будут являться мертвые дети, я отказываюсь участвовать! Ему захотелось, как паникующему страусу, зарыться головой в песок, но кругом был асфальт. И Антон потребовал: – Сгиньте! – Чокнутый? – высказался один из малышей. – Крыша поехала, – согласился другой. – Пошли отсюда, – позвал третий. Антон ухватил ближайшего ребенка за плечо. Под курткой прощупывалось нормальное костлявое тельце. – Дети? – спросил Антон. – Вы настоящие? Какого рожна вам надо? – Мы заблудились. На день рождения идем. Дом семнадцать, корпус шесть по Третьей Пролетарской – где? – По этой дорожке идете прямо, – перевел дух Антон, – за третьим домом поворачиваете налево, проходите еще два дома и поворачиваете направо у телефонной будки. Будка – ориентир, запомнили? Далее следуете прямым курсом, пока не упретесь в нужный вам дом. То, что дети оказались вполне живыми и бодрыми, настолько обрадовало Антона, что он заставил их повторять лоцманский курс, пока не стали произносить правильно. Покойники-челобитчики никогда не заявлялись, не имея заготовленной просьбы, которая большого труда для Антона не составляла и инкогнито его не нарушала. Точно существовало какое-то сито для умерших. У всех остались незавершенные дела, несказанные слова, невыполненные обещания. Но приходили только те, кому Антон с гарантией мог помочь. Он быстро понял, кто сидит на диспетчерском пункте. – Мама? – спросил он однажды вечером. – Ведь это ты направляешь ко мне ходоков из загробного мира? По тому, как смущенно затеребила она край кухонного фартука, как затараторила о плохом качестве импортного картофеля, стало абсолютно ясно – она. – Мама! Не отпирайся! – с притворной строгостью насупился Антон. – Ты устраиваешь мне аудиенции с покойниками! По твоей милости я стал их поверенным. Хорошенькое дело! Она присела на краешек стула и начала оправдываться: – Ведь тебе не в тягость, а многим людям помог. Конечно, всех не облагодетельствуешь. Теория малых дел – ее только ленивый не обругал. А я не согласна! Вон и тираны у нас ногти грызут, а… Не о том. Конечно, если ты скажешь, что устал или противно, никто досаждать не будет. Но с другой стороны! Со стороны твоей пользы! Столько хорошего сделал, сколько за всю жизнь не совершить. – Мне зачтется? – Обязательно! – заверила мама. – В какой форме? Мама растерянно хлопнула глазами. – Скажем, я попаду в рай, а не в ад, – подсказал Антон, – по совокупности добрых дел? – Ты попадешь куда хочешь. – На том свете есть свобода выбора? И кто-то добровольно жарится в котле со смолой? Вместо того чтобы нежиться в райских кущах? – Смола, кущи, – скривилась мама. – Какие глупости лезут тебе в голову! – Их авторство мне не принадлежит. – Сыночек! – напомнила мама. – Ведь мы тебя просили! Ведь договорились! Родители вырвали у Антона обещание не расспрашивать про жизнь после смерти. Но разве удержится? Крупицы информации, которые он добыл, в стройную картину не укладывались. Не получалось сконструировать мир, в котором пребывают души умерших, понять его логику и реалии. Но Антон подозревал, что тот мир здорово смахивает на этот, как хорошо выполненный муляж яблока походит на настоящий фрукт, – внешне одинаковые, а по сути различные. Антон пробовал торговаться с родителями: только один вопрос, только один ответ – и я буду нем как рыба. Вопрос был такой: есть ли Бог? Родители переглянулись и ответили: для кого-то есть, для кого-то нет. Всё как на Земле. – Пусть просители как-то обозначаются, – сдался Антон. – Например, говорят: «Мы от Светланы Владимировны». – Договорились, – быстро согласилась мама и тут же развила успех: – Завтра мы с отцом вечером задержимся, а ты… ну, да сам поймешь. Назавтра Антона ждало нашествие покойниц. Вошел в квартиру и увидел, как в гостиную промчались несколько женщин. Точно бродили по его апартаментам, с любопытством заглядывали во все уголки, а с его появлением юркнули в большую комнату. Сколько их? Человек тридцать! Антон стоял в проеме гостиной. Девушки, женщины – разного возраста, внешности, социальных пластов, если судить по нарядам, – сидели, стояли, забрались на спинки дивана, оккупировали всю комнату! А мама обещала не перетруждать его! Если у каждой проблема, ему на полгода внештатная деятельность обеспечена. Тут о его маме и вспомнили. – Мы от Светланы Владимировны! – пропел женский хор. Оказалось, не множественность проблем, а одна на всех. Выродок, сексуальный маньяк, работавший проводником поезда, всех их убил. Следователи не могли связать дела в одну линию, потому что происходили преступления в разных городах, а мразь поганая – проводник – не повторялся в методах. Эта сволочь развивалась в своих злодеяниях. Антон записывал часа два. Хотя пострадавшие женщины подготовились (наставления мамы Антона отчетливо просматривались), они, как и всякий женский коллектив, которому дали право голоса, перебивали друг друга и засыпали несущественными подробностями. Из детективной литературы Антон знал, что подробности могут иметь решающее значение. Но ни покойницы, ни Антон не ведали, какие детали пригодятся. Разброд прекратили, когда решили взять за основу временной принцип: говорят по очереди каждая изнасилованная и убитая. Закончив «сбор показаний», Антон почувствовал, что готов лично найти проводника, кастрировать зверским способом и оставить истекать кровью где-нибудь под насыпью железнодорожного перегона Москва – Тверь. Подобным выродкам не место на земле! Они не должны дышать с ним одним воздухом и смотреть те же передачи по ящику! Но эта падаль продолжает свое черное дело! В данный момент, как сказали потерпевшие, в районе Курска он душит несмышленую девчонку… Мама с отцом, как бы всё время сидевшие на кухне, хотя там света не было, когда он пришел, его пыл остудили. – Ты только письмо в прокуратуру напиши, – посоветовала мама. – Море! – твердил отец. – Море горя и несчастья! Всем спасательный круг не бросишь! Море, омывающее побережья нескольких стран? – уткнулся в кроссворд. – Одиннадцать букв, третья «е»? Средиземное! На следующий день, улучив свободную минуту на работе, Антон запустил редакторскую программу и печатал: «В Генеральную прокуратуру Российской Федерации. Считаю необходимым сообщить вам, что преступления, совершенные…» Текст занял пять страниц. Часть вторая Борис Горлохватов Предыстория Воспитательница группы продленного дня отчитывалась на педагогическом совете: – Борю Горлохватова из первого «Д» класса считаю необходимым перевести в спецшколу для умственно отсталых. У мальчика абсолютно отсутствует воображение. Это верный признак психического отклонения, которое уже сейчас проявляется в неадекватном, социально неприемлемом поведении. Она привела примеры. Играет с детьми в автобус. Выстраиваются в два ряда стулья, рассаживаются «пассажиры». – А ты, Боря, – говорит воспитательница, – представь, что будешь водителем. – Как это «представь»? – спрашивает мальчик. – Разве ты никогда не мечтал быть шофером? – Как это «мечтал»? – Дети! – обращается воспитатель к первоклашкам. – Поднимите руки те, кто мечтает водить машину. Все «пассажиры» взметнули руки вверх. Потом наперебой стали выкрикивать: «Я еще космонавтом хочу быть, стюардессой, клоуном, начальником, врачом, актрисой…» Боря смотрит на мечтателей исподлобья, мрачнеет с каждой секундой и на вопрос воспитательницы «А ты, Боря, кем мечтаешь быть?» выпаливает: – Пошли вы на… Заклеймив всех нецензурным словом, забивается в угол, и его клещами оттуда не вытащишь даже для того, чтобы поставить в соседний угол для наказания. Случай не единственный, воспитатель привела еще несколько примеров, характеризующих Борю как психического уродца. В защиту мальчика выступила учительница первого «Д»: – Да, ребенок сложный! Семья неблагополучная, хотя и полная. Мать и отец есть, но эти люди грубые, неразвитые и сильно пьющие. Трудно ожидать, чтобы в подобной обстановке вырос ангел. Боря плохо читает, не умеет пересказывать текст. Пишет с чудовищными ошибками. Но у него прекрасные математические способности! Он единственный, кто пришел в школу с навыками устного счета, а сейчас легко оперирует трехзначными числами. Разве это не свидетельство одаренного ума? И вспомнила свой разговор с Борей, состоявшийся еще в первой четверти. – Тебя родители учили арифметике? Боря неуверенно кивнул. – Как же они тебя учили? – Ну, – тянет Боря, глядя в сторону. – Ругались. Соседка пятерку заняла, а отдала трешку, два рубля замылила. Или вот еще: если на десятку купить две бутылки водки по три шестьдесят две и две бутылки красного крепкого по рубль двадцать две, то останется тридцать две копейки. Буханка хлеба – восемнадцать копеек, а четырнадцать копеек – это два фруктовых мороженых по семь копеек. – Вы можете себе представить? – обвела учительница взглядом педагогический совет. – Я чуть не заплакала тогда! И этому несчастному мальчику… – Она остановила взгляд на воспитательнице, на секунду замешкалась, понимая, что приобретает злейшего врага, и все-таки продолжила: – Этому ребенку вы хотите навсегда исковеркать судьбу? Возможно, у него талант математический, а мы его к дебилам? Перед ним великое будущее может открыться, а мы сейчас все двери захлопнем? Педагогическая беспомощность – не основание для того, чтобы калечить человеку жизнь! Борю в нормальной школе оставили, во второй класс перевели. Но директор вызвал родителей и провел с ними беседу. Говорил про математические способности сына, про трудный характер и необходимость пробудить образное воображение. Борины родители, в чьих неразвитых душах навсегда остался детский страх перед директором школы, очень нервничали. Про воображение ничего не поняли, но запомнили, что сын матерится и считает по арифметике на бутылки водки. В итоге Борю хорошенько выпороли. По-другому и быть не могло: раз вызывали, значит, надо наказать. – Ах ты, бля, сучий потрох! – стегал ремнем отец. – Ты… матюкаться… вздумал! – И сам после каждого слова вставлял непечатные выражения. – Я тебе… мозги через задницу вправлю! – Про бутылки не забудь! – подсказывала мама. – Тебе водку кто давал? – Отец удвоил силу удара. – Тебе вина кто предлагал? Позоришь нас, недоносок… Боря экзекуцию переносил молча, губу закусил, но из глаз слезы ручьями бежали, как из сорванных кранов. Изловчился и зыркнул на мать. Она испугалась выражения лютой ненависти, остановила отца: – Ладно, хватит! Размахался! Как неродного лупишь, изверг! И потом некоторое время, пока не напилась, испытывала угрызения совести. Заискивала перед сыном: – Ты не обижайся, а выводы делай! Боря хотел ответить привычным «Пошла ты!», но передумал, воспользовался моментом: – Дай двадцать две копейки на эскимо! – Что из тебя вырастет? – вздыхала мама, выуживая из кошелька монетки. – Мелким бандитом станешь! Предсказала она правильно, только ошиблась в масштабах. Семейное общежитие Бориса Борисовича Горлохватова, всесильного главу Корпорации, за глаза величали ББГ и шепотом – Удавом. Прозвище ему подходило. Точно могучий удав, прятался он в листве дерева, сливаясь цветом с ветками, пройдешь – не заметишь. Удары наносил внезапные и смертельные. Резкий взмах хвоста – и противник понять не успеет, что его шандарахнуло по голове. Захват петлей за шею – удушен враг, не пикнул. Имя Горлохватова иногда появлялось в печати. Один-два раза в год, когда иностранные статистики принимались подсчитывать российские капиталы и публиковали списки олигархов-миллиардеров. Наши газеты перепечатывали, однажды поместили фото Горлохватова. Начальник отдела по связям с общественностью Корпорации с треском вылетел с работы. Задачей пиарщиков была не пропаганда светлого облика ББГ, а пресечение любых попыток подобраться к его биографии. Щедро платили газетам и журналам, отваливали телевизионщикам и радийщикам, чтобы те молчали, не ковырялись, не вынюхивали. Строптивые и настырные журналисты, мечтавшие о профессиональной славе и отказывающиеся от взяток, рисковали провести остаток жизни в инвалидном кресле с перебитым позвоночником и навечно перемешанными мозгами. Хотя рыли они не напрасно – биография Горлохватова представляла собой увлекательный материал. Он бы мог стать гвоздем номера, появись под заголовком «Как человек себя сделал» или «Из грязи – в князи». Родители Бори Горлохватова были лимитчиками. Мать в семнадцатилетнем возрасте уехала из заштатного рязанского поселка городского типа в столицу, поступила в строительное ПТУ на маляра. Отец родом с Вологодчины, на московские стройки его завербовали в армии. Он был шофером, на большом «КрАЗе» возил железобетонные панели. Познакомились они в общежитии на новогоднем «голубом огоньке», долго не гуляли, расписались на двадцать третье февраля. Через девять месяцев родился Бориска. Им повезло – дали комнату в семейном общежитии в Капотне. Стать полноценными москвичами светило в очень отдаленном будущем. Прописка временная, только через семь лет работы на одном предприятии давали постоянную. Потом десять лет ждать, чтобы получить право стать в очередь на квартиру. А сколько ждут москвичи квартиру, известно – бывает, по двадцать лет. Семейное общежитие – двухкомнатная квартира на две семьи с маленькой кухней, отдельные ванная и туалет – мало отличалось от коммуналок, где обитали полноценные москвичи. Кроме главного: уверенности собственника в принадлежащем тебе имуществе и в завтрашнем дне. Они были людьми второго сорта, и Борька это рано понял. В первый класс поступил, мать рано будила, чтобы помыться успел и позавтракать, ей с отцом на стройку к восьми. Боря в окно смотрел и удивлялся. Из подъездов соседних домов выходили школьники с ранцами, топали к автобусной остановке. Куда они в такую рань? Школа под боком, звонок на первый урок через час. Как-то днем он подловил во дворе одного такого странного. Боря давно из школы вернулся, а этот только топал с ранцем. – Ты! – перегородил Боря дорогу пацану. – Откуда? Почему в школу не ходишь? – Хожу! – гордо ответил мальчишка. – Моя школа специальная английская в центре Москвы находится. На автобусе надо ехать, а потом на метро. И еще я на музыку хожу и в изостудию. Что такое «изостудия», Боря не знал, уточнять не стал, набрал в рот слюны и плюнул на землю: – За каким чертом? Мальчишка презрительно скривился, кивнув на Борину школу (большое типовое здание на фоне вечно дымящих труб нефтеперерабатывающего завода отлично виднелось с их двора), и тоже спросил: – Ты там учишься? У нас два первых класса «А» и «Б» по двадцать человек. Правда, что у вас пять первых? «А», «Б», «В», «Г», «Д». – Он стал загибать пальцы. Боря как раз учился в первом «Д». И в классе было сорок учеников, сидели тесно, некоторые по трое за партами. Мальчишка, наверное с родительских слов, принялся говорить, что в Бориной школе плохие образование и контингент (этого слова Боря тоже не знал), опять хвастался изостудией и музыкой. «Музыканта» Боря побил. Не сильно, больше в грязи извалял, чтобы не задавался. А вечером слышал, как мать отцу про родительское собрание рассказывала. Учительница жалуется, что дети неразвитые. Она попросила их назвать деревья, которые растут в лесу. Вспомнили только дуб, а как выглядит береза, не представляют, об осине или сосне не слышали. Бориным родителям сетования учительницы казались глупостью. Для чего школа? Чтобы учить! Мы вам привели ребенка – учите, зарплату отрабатывайте. И не морочьте нам голову всякими дубами и березами. Боря с родителями мысленно согласился. Ему никогда не читали книг, не рассказывали сказок, игрушки покупали раз в год на день рождения. За семь лет жизни Боря один раз побывал в центре Москвы на Красной площади, когда приезжала мамина сестра со своим сыном, Борькиным двоюродным братом. Посещение Мавзолея запомнилось долгим и нудным стоянием в очереди, лысый Ленин под стеклом никакого трепета не вызвал. Поразила брусчатка на площади – надо же! Вместо асфальта приволокли кучу кирпичей и друг к дружке уложили. Зачем? Делать идиотам было нечего! Родители считали своим долгом кормить и одевать сына. Как бывает по-другому, Боря не представлял. Единственное, чего он хотел от родителей, – чтобы меньше пили. Пили они ежедневно: по будням просто напивались, в выходные надирались до поросячьего визга. А что еще было делать? Приходили с работы в свою-чужую постылую квартиру-общежитие. На стройке наломались физически – это не книжки в библиотеке выдавать. Садились ужинать с бутылкой. Принимали на грудь – и становилось как бы всё краше и веселее. Куда им податься? Ни огорода, ни хозяйства, ни увлечения. Стремление изменить свою жизнь тоже отсутствовало. В кино идти? По телевизору лучше посмотреть. В театр? Скукотища! На концерт эстрадный, конечно, можно иногда. Чтобы хвастаться перед знакомыми: «На Леонтьева ходили. Он такой маленький! От горшка три вершка, а по телевизору незаметно». И опять-таки по ящику концерт удобнее смотреть. Лицо артиста можно крупным планом рассмотреть, а на сцене он далеко, букашкой прыгает. Пока ужинали-выпивали, вечер наступил. С соседями языками, а то и кулаками сцеплялись, за мировую еще принимали – пора на боковую, утром на работу рано вставать. Соседи Горлохватовых, тетя Люба, крановщица, и дядя Вася, сварщик, тоже пили. Вместе с родителями те составляли ближайший круг Бори, и ему казалось, что живут они естественной и нормальной жизнью. Исключения, как и родители, он ненавидел. Например, по их длинному коридору общежития в двенадцать квартир находились такие, что не пили, учились, придурки, в вечерних институтах, читали книжки и ставили в коридоре горшки с цветами для красоты. Борька эти горшки пинал, как футбольные мячи. Земля рассыпалась, ее затаптывали и выносили на подошвах до лестницы. В гробу он видел красоту! А народ перессорится, кому вне очереди коридор мыть. Мать и тетя Люба правильно кричали: «Кто горшки ставил, тот пусть и грязь убирает!» С люмпенской злобой и завистью относились они к тем, кому быстро давали квартиры. В институтах не обязательно было учиться: для крепкого малопьющего труженика и в СМУ, и в управлении, и в тресте имелись жилищные фонды. Счастливчики не парились десятки лет в очереди. Они были хорошими работниками, ценными кадрами, которые начальство стремилось удержать на производстве. Борька этого не понимал, он видел несправедливость: кому-то дают, а нам нет; они – сволочи, а мы – обиженные. В общежитии задерживались семьи вроде Горлохватовых, да еще новенькие подселялись, среди которых также происходил естественный отбор. Постепенно общежитие превращалось в клоаку, к началу девяностых годов процесс закончился: общежитие стало девятиэтажным рассадником пьянства и хулиганства. Комната у тети Любы и дяди Васи была на четыре квадратных метра больше – восемнадцать против четырнадцати у Горлохватовых. Эти четыре метра, якобы незаконно отхваченные, служили вечным поводом для ссор. Впрочем, и другие находились в изобилии: кто воду в туалете не спустил, кто мимо горшка надул, кто кран должен чинить или окна на кухне на зиму заклеивать, чья очередь лампочку покупать или общий коврик в прихожую стелить – было бы желание, а повод для ругани отыщется. Начинались сражения всегда одинаково. Как правило – женщинами. Разморенные после выпивки, они выходили за чем-нибудь на кухню в благодушном настроении. Но слово за слово, упрек на упрек – и пошла писать губерния. На шум выскакивали мужики с целью утихомирить скандальных баб. Но вскоре тоже оказывались по разные стороны баррикад. Иногда дальше взаимных оскорблений дело не заходило. Чаще – заканчивалось дракой, прибегал комендант, вызывали милицию. Случалось, после мордобоя примирялись и закрепляли мир водкой. Бывало – на недели и месяцы устанавливалась лютая вражда. Но когда их хотели расселить по разным квартирам, и та и другая семья решительно воспротивились. Лора, дочь соседей, на год младше Бори, очень боялась скандалов. Он тоже боялся, но свой страх перед Лорой прятал, хорохорился. Боря был коренастым и крепким, как табуретка. Справиться с ним, даже с малышом, было непросто. Скрутит отец его по рукам и ногам, Борька извернется – зубами вцепится. Зубы у Борьки – редкие, короткие и острые, хватка – как у злого волчонка, не оторвешь. Когда начинались драки, Боря и Лора прятались в ванной. Маленькими были – забьются под раковину, обнимутся и дрожат. Потом Борька придумал: одеяло захватить. Постелют его в ванну, заберутся, сверху накроются и шепчутся. – Рассказывай про мечты, – просит Боря. Он давно заметил, что, когда Лора говорит, перестает дрожать и расслабляется. Сам он мечтать не умел и поражался ее фантазии. Какие-то замки, принцы и принцессы на конях скачут, исключительно мороженым и лимонадом питаются. – Я пельмени люблю! – вставляет он. – Хорошо, – соглашается Лора и продолжает: – Тут слуги им принесли на пир огромное блюдо пельменей. Столько, что съесть невозможно и за три дня. – Я бы съел! – не соглашается Боря. – Еще повара приготовили много эклеров, жареных баранов и гусей, – уставляет Лора воображаемый стол яствами. – Оркестр играл музыку, кружились в длинных платьях дамы и кавалеры… За дверью слышались брань, звуки драки, а у них – в сырой ванной, под одеялом – свой сказочный мир, с поголовно благородными рыцарями, добрыми феями, счастливыми детьми, вкусной едой и множеством веселых желанных игрушек. Когда Лора уставала говорить, она просила: – Теперь ты мне посчитай. – К двум прибавить семь – будет девять, – говорил Боря, – а к девяти пять – четырнадцать… Он не помнил, когда научился считать. Цифры накапливались в его голове, собирались, как горох в мешок, а потом в какой-то момент обнаружилась между ними связь – они состояли друг из друга, могли складываться, отниматься и даже поедать друг друга партиями – называется умножение, и обратное возможно, когда одно число расстреливается на части другим – это деление. Он считал, Лора засыпала под его бормотание. Потом и он отключался. Если после драки никому не требовалась ванная, они могли проспать до утра. На рассвете у Лоры в голове точно будильник включался – надо уходить по своим комнатам. Она предчувствовала родительский похмельный гнев, если их обнаружат в обнимку. Ванная навсегда осталась для Бориса Горлохватова любимым местом в человеческом жилище. Как бы удивились все, узнай, что он, обладатель миллионов, поместий и роскошных квартир, иногда стелет в ванную плед, ложится в одежде, сворачивается клубочком и дремлет. Запах, конечно, не тот. Освежителями воздуха, парфюмерией дорогой несет. А прежде воняло замоченным бельем, хронической сыростью, невыветриваемым перегаром и дешевым отцовским одеколоном. Навороченное джакузи тоже не имеет ничего общего с чугунным корытом, ржавым и треснутым. Нет и Лоры. Нет и никогда не будет. Она – лучшее в его жизни. Если бы не она, появляться на свет вообще не стоило. Лора всегда была очень хрупкой и тоненькой. Родители: тетя Люба – сарделька упитанная на ножках, дядя Вася – жирный боров. А их дочь – тщедушное тельце. Если взять Лору за руку, поднести ладошку к лампе, то пальчики просвечивают, видны маленькие розовые косточки. Она часто болеет: то кашляет, то глотать не может, то сопли из маленького покрасневшего носика в три ручья. Отец Бори называет Лору доходягой, мать злорадно напоминает: недоносок. Боре хочется их убить. Он сжимает кулаки, крепится. Ублюдки! Они не стоят ее мизинца! Ее мизинца – крохотного, с ноготочком, как капелька росы. Друзей у Бори не было. Не нужны, когда есть Лора. Она его понимает, словно живет с ним одной головой. А пацаны? В футбол поиграть можно, а в остальном… Станут они засыпать под его таблицу умножения? И Лора подружек не заводила. Зачем, когда есть Бориска? Да и привести кого-то домой – стыдно. Однажды он упал и сломал руку в двух местах, в гипс заковали. Очень удивился – считал, что у него ничего сломаться не может. Другое дело Лора! Он видел, нутром чувствовал, какая она хрупкая и нежная. Сколько себя помнит – помнит и страх за нее. Тростинка, стебелек! От ветра согнется и шагу ступить не может. Забота о слабой девчонке, зародившаяся, когда они пешком под стол ходили, стала главным тайным смыслом жизни мальчишки Бориса Горлохватова. Он не смог бы сформулировать ее словами, объяснить постороннему. Не было человека, которому бы он открылся. Да и не нужен такой человек. Никто, кроме Лоры, ему не нужен. Борис знал, что отличается от других ребят. У них не было Лоры! Но только через очень много лет он понял суть своего отличия: он стал мужчиной очень рано – раньше, чем научился читать, давить слезы обиды, или понял значение такого оружия, как собственные зубы. Они прятались в ванной долго, лет до десяти. Пьяные родители о детях не помнили. Не крутятся под ногами – и ладно. Перед получкой, когда кончались деньги, тайком варили самогон. Всю квартиру завешивали мокрым бельем – считалось, что оно забирает запах. Но заправские алкаши унюхивали, ползли к ним, стучали в дверь, клянчили бутылку. Почему-то родители окончательно, до белой горячки, не спивались. Здоровьем были не обижены, и в башках сидела крепкая установка – на работу идти, хоть тресни! Жизнь их распадалась на две части, без примесей и оттенков, – работа и выпивка. Знали, если их погонят с работы, то совсем пропадут. Выгнали самогон из какой-то дряни, напились, подрались, а к ночи обнаружилось у всех отравление. Женщин выворачивало на кухне в раковину. Отец Борин захватил унитаз, дядя Вася не мог попасть в ванную и вывалил содержимое желудка в коридоре. Свиньи! Свиньи в человеческом обличье! Они взломали дверь в ванную и увидели детей – мирно спящих в обнимку на боку в ванном корыте. Может, и совесть взыграла от этой картины, но скорее – злое похмелье. Детей примерно наказали, то есть надавали оплеух и пригрозили спустить шкуру, если такое повторится – нечего лапаться в ванне, малы еще! Боря давно замыслил побег. И знал, куда бежать – к Лориной бабушке на Урал. Подружка любила мечтать о своей далекой бабушке: какая она ласковая, добрая, непьющая. Им не приходило в голову: если бабушка такая хорошая, почему ни разу не приехала, пустякового леденца не подарила? Но ведь должно где-то быть место, в котором им будет чуть-чуть лучше? А хуже уже некуда! Для Бори и Лоры, никогда не имевших бабушек и дедушек, понятие «бабушка» было равносильно «волшебной фее». Лора бежать боялась, но подчинилась Боре. Она всегда делала, как он решит. Борька собрал продукты в дорогу – смел из холодильников колбасу, сыр, консервы. Прихватил нож, алюминиевые кружки, хлеб, одежду, согласился, чтобы Лора затолкнула в сумку любимую куклу. Где лежат деньги у родителей и у соседей, он знал. Всё выгреб – пятнадцать рублей. Хватит ли на билеты? Сумка получилась тяжеленной, Борька тащил ее, перекладывая из руки в руку, чуть не по земле волок. Свободной рукой крепко держал Лору. С какого вокзала идут поезда на Урал, он не представлял. Удивился, однажды услышав, что в Москве несколько вокзалов. Спрашивать не хотел. Он редко обращался к людям с вопросами, только в крайнем случае. Они ехали в метро по Кольцевой линии, когда услышали подсказку: «Станция „Комсомольская“. Выход к вокзалам Ярославскому, Казанскому и Ленинградскому». Борька потащил Лору на выход. Она опять плохо себя чувствовала, кашляла, а на бледных щеках пунцово горел румянец. Борька посадил Лору на скамейку в зале ожидания, поставил рядом сумку. Денег было в обрез, но, чтобы ее немного развеселить, Борька купил в буфете пирожок с капустой и мороженое. – Поешь, – протянул он ей гостинцы, – а я сбегаю, насчет билетов узнаю. Лора покорно кивнула. В расписании поездов на Урал не было. Мурманск, Архангельск, много Ленинграда, но ни одного Урала. Боря увидел стеклянную будку с надписью «Справочная», к ней тянулась очередь. Делать нечего – стал в хвост. – Когда поезд на Урал? – спросил он, подойдя к окошку. – Город? – устало переспросила тетка за стеклом. – Какой? – Какой город нужен? – Урал! – Нет такого города. Не балуйся, мальчик. Детям справок не даем. Следующий! Борька долго отсутствовал. Вернувшись в зал ожидания, увидел неладное. Вокруг Лоры толпился народ. Какая-то женщина объясняла милиционеру: – Ребенок совершенно болен, у нее температура. Спрашиваю, где родители, не отвечает. Лора лежала на скамейке с закрытыми глазами. На полу валялся нетронутый пирожок, растеклась белая лужа мороженого. – Девочка! – Милиционер присел на корточки. – Где твои родители? Куда вы едете? Или приехали? – Боря! – тихо проговорила Лора, не открывая глаз. Он рванул вперед, расталкивая зевак. – Лора! Лора! Ты чего? – Ты ее брат? – спросил милиционер. – Ну! – Куда направляетесь? – На Урал. – Ясно! – красноречиво ухмыльнулся милиционер. Он перевидал много беглецов. Лору отвезли в больницу, а Борьку из отделения забрал отец. Сначала Борька не хотел сознаваться, кто он и где живет. Но милиционер разумно заметил, что, пока он будет упрямиться, сидеть в детприемнике, сестричка одна в больнице мучается. Отец был не сильно пьяный, напуган беседой с милиционером и немедленно бить сына не собирался. Сержант сказал отцу, что звонил в их районное отделение, Горлохватова там хорошо знают и плачет по нему сто первый километр. Будет над пацаном издеваться – вылетит из Москвы как пробка. – Чего ты дуришь? – пыхтел отец с тяжелой сумкой. – Мы тебе в чем отказываем? Не кормим, не одеваем? – Пошел ты! – сплюнул Борька. У Лоры оказалось двухстороннее воспаление легких. В больницу к ней никого не пускали. Но Борька прорвался. Неделю разведывал путь, крутился в приемном покое. На стене висел список, из которого было понятно, что Лора в седьмой палате третьего отделения. Это на втором этаже, выяснил Борька, пробраться можно по двум лестницам, лучше – по запасной, вечером, когда студенты-практиканты толпой выкатывают. В кино он видел, что к больным приходят посетители в белых халатах. На их этаже жила буфетчица из стройтрестовской столовой. Борька украл с веревки ее постиранную белую куртку. Утонул в «маскхалате», но другого не было. До палаты прошмыгнул без приключений. Открыл дверь, вошел и замер, сердце остановилось, и ноги окаменели. Лора лежала на высокой кровати, волосы разметались по подушке. Совсем бледная, как простыня, худенькая – одеяло, которое ее накрывало, почти не топорщилось, будто и не было под ним ничего. В обе Лориных руки были воткнуты иголки, от которых шланги тянулись вверх, к подвешенным и перевернутым вниз горлышком бутылкам. Рядом стоял баллон, вроде газового, на столике лежала маска, как у летчиков реактивных самолетов. Кислород, догадался Борька. Ей кислорода не хватает! – Боря! – Она открыла глаза, увидела его, слабо, но счастливо улыбнулась. – Ты пришел? Впервые в жизни он был близок к обмороку. Голова на тяжелом теле стала легкой и кружилась, вызывая тошноту. – Иди ко мне! – позвала Лора. Он судорожно сглотнул набежавшую в рот слюну, шатаясь, добрел до кровати. Вытащил из кармана промасленный бумажный кулек. Лора любила халву. На деньги от школьных завтраков купил ей триста граммов. – Ой, халва! – сморщила она радостно носик. – Спасибо! Тебя не ругали? – говорить ей было тяжело, задыхалась. – Не ругали, что мы убежали? Не били? – Всё нормально, путем! – Борька постарался говорить бодро, хотя его душили слезы. – Садись на краешек. – Она шевельнула пальчиком, показывая на кровать. – Как хорошо, что ты пришел! Он смотрел во все глаза на ее лицо, боясь опустить взгляд на иголки, воткнутые в вены. Какие толстые иголки! Изверги! Фашисты! – Это еще что такое? – раздался за его спиной грозный голос. В палату вошла медсестра. В руках она держала маленький поднос со шприцем, ватой и бутылочкой. Опять иголки и уколы! – Ты как здесь оказался? Немедленно марш отсюда! Борька, откуда силы взялись, вскочил, отпрыгнул в торец кровати, вцепился в поручни. – Не уйду! Режьте! Не уйду! Брызнули слезы, долго сдерживаемые, посыпались ругательства. Сестра испугалась: плачущий мальчишка смотрел на нее с недетскими злобой и отчаянием. – Безобразие! – проговорила она, пятясь к двери. – Сейчас врача позову! Врач, здоровенный дядька в очках, появился вместе с сестрой через минуту. Борька успел ладошкой вытереть слезы. За поручень держался крепко – попробуйте оторвать! – Что у нас здесь происходит? Это что за чудо-юдо? – спросил он, рассматривая Борьку поверх очков. – Не дамся! Не уйду! – Губы у Борьки побелели от напряжения. – Скажите пожалуйста! – весело воскликнул врач. – Игорь Валентинович! – позвала Лора. – Это мой… Боря! Мой друг и… сосед. Я вас очень-очень… прошу! – От волнения она задыхалась еще больше. – Пожалуйста! Пусть… пусть он побудет! – М-да! Ситуация… – Врач почесал затылок. – Ты, Ромео, как я вижу, готов зубами сражаться за право свидания с Джульеттой? Про зубы он правильно догадался, отметил Борька и кивнул. – Ситуация! – повторил врач. – Ладно. Даю вам десять минут. Отвернись, герой, Джульетте укол сделают. Борька отвернулся и зажмурился с готовностью. Видеть, как сестра всаживает иголку в Лору, не мог. Но поручни на всякий случай не отпускал. Сестра вышла, а врач напомнил: – Десять минут! И, Ромео! Лорочка очень слаба, говорить ей много трудно и вредно. Ты уж тут сам исполни рулады. Договорились? О руладах Борька понятия не имел, но человеку, который ласково, как, наверное, только бабушка-фея может, говорит «Лорочка», Борька доверял полностью. Он не дал Лоре рта раскрыть. Не рулады пел, а считал – складывал, множил, делил, вычитал. И был абсолютно уверен: за числами и арифметическими действиями она точно прочитает, что творится в его душе. – Ромео! На выход! – строго приказал врач, распахнув дверь. – Пойдем, я тебя провожу. Борька подчинился. Они шли по коридору, спускались по лестнице, и врач разговаривал с ним, как со взрослым: – Старик! Лорочке всякие потрясения не на пользу. Ты больше вылазок не совершай, пожалуйста. Ребенок одной ногой в могиле стоял. – А сейчас? – затормозил Боря. – Всё будет хорошо. Слушай, а кто ее родители? – Сволочи! – М-да! – согласился Игорь Валентинович. – Если у ребенка такое запущенное малокровие, родители определенно сволочи. – А что? – Борька не привык задавать вопросы, они давались ему с трудом. – Что надо, чтобы больше крови? – Витамины, питание хорошее, фрукты, чистый воздух. – Мы в Капотне живем. – М-да! Чистый воздух отменяется. Вози свою Джульетту в сады и парки. В отношении питания и прочего я с ее родителями поговорю. Пришли. Снимай свой балахон. Где ты его раздобыл? М-да! Определенно стащил. Мужик! – Врач протянул ему руку. – Ну, бывай! Помни, что дал слово разведок боем не предпринимать! Борька впервые в жизни пожал руку и впервые искренне сказал: – Спасибо! Ехал домой почти спокойный, уверенный, что оставил Лору в надежных руках. И какое-то странное чувство, он не знал, что называется оно ревностью, червяком, влезающим в яблоко, тыркалось в его сердце. О Лоре может заботиться только он! Другие им не нужны! Ну… пусть пока… временно… только бы уколов поменьше! Зимой, оказывается, были фрукты! Навалом, то есть пирамидами на рыночных прилавках, за которыми стояли кавказцы, поголовно именуемые грузинами. Борька фрукты воровал – наловчился грушу, яблоко, гранат спереть. Три раза ловили, в милицию отводили, приводы записывали, родителям и в школу сообщали. Плевать! Лоре нужны фрукты! Она есть отказывается, если он хоть кусочек себе не возьмет. И тут придумал: внушил ей, что любит огрызки. Так и повелось: сидят в ванной, она яблоко грызет, Борьку от радости, что ее малокровие ликвидируется, аж распирает. Потом он огрызок хрумкает, Лора над ним смеется. За дверью – пьяный дебош. Теперь они мало сидели дома. Кузьминки, Сокольники, Измайлово, Битцевский и Бирюлевский парки – Москва огромный красивый город. Капотня – зловонное пятно на нем. Лоре нужен чистый воздух! А еще в парках аттракционы, мороженое и катание на лодках. Деньги Борька воровал у родителей, своих и Лориных. У пьяных карманы вывернуть не проблема, главное – всё не забирать, наутро не вспомнят, сколько было. Проблему Лориного малокровия Борька воспринимал как главную задачу в жизни. Статьи в журнале «Здоровье» читал. Пошел в библиотеку и все подшивки перерыл. Разобрался в гемоглобине и эритроцитах. Покупал Лоре в аптеке (там не сопрешь) шоколадный гематоген, витамины и препараты железа. Гематоген Лора терпеть не могла, но послушно ела. И пучки петрушки, на базаре стибренные, как козочка, жевала. Это из «Здоровья» – там целая статья была о пользе петрушки при низком гемоглобине. В другой статье писалось о полезных свойствах черной икры. Как это чудо выглядит, Боря не представлял, ни разу не пробовал, да и в магазинах икра не продавалась. Черная икра для Борьки-мальчишки стала символом счастливой богатой жизни. К семнадцати годам Лора уже не походила на заморыша. Она неожиданно вытянулась, на полголовы Борьку обогнала. Кожа на лице потеряла синюшность, а приобрела матовый бежевый оттенок. Губы стали цвета розового коралла. Борька однажды, как дурак, на уроке химии сидел, уставившись на стену с таблицей цветов, и определял, какого цвета у Лоры губы. Был указан «розовый» и «коралл». У Лоры между ними – розовый коралл. Ключицы, коленки и прочие угловые кости его подружки торчали, как и прежде, но теперь торчали красиво закругленно. Двумя робкими грибочками приподнимали платье маленькие груди. Они в парках видели: опавшая листва бугорком выгнется, раскопаешь – а там грибок. Даже Борина мать признала: «Девка-то разрослась! Была гадким утенком, а теперь товар». Боря-подросток знал, кто из гадкого утенка создал лебедя. Олигарх Борис Борисович Горлохватов предпочитал американские фильмы, в которых играли актрисы с популярным в Голливуде типом внешности. Худенькие длинные узкокостные блондинки: Мерил Стрип, Гвинет Пэлтроу, Мэг Райан… В каждой из них был штришок от Лоры. Но все вместе они не годились ей в подметки. Борис Борисович хорошо представлял, какими были эти девчонки в школьные годы. Сопливые хрупкие создания, малокровные и незаметные. В российском кинематографе такие тоже встречались, но редко. Борис Борисович любил, когда похожие на Лору актрисы были отстраненно-иностранными. Не переваривал говорящих по-русски. Заморские – только бледный образ, наши – болезненное воспоминание. Первый раз попробовав черной икры, Боря поразился примитивности ее вкуса – ничего особенного, солоноватая рыбная каша. Он не полюбил черную икру, но требовал, чтобы холодильник был ею забит. Чтобы в его доме икры этой было, как грязи. Свадьба и похороны Борис не променял бы свое детство в вонючем общежитии на богатое поместье или пажеский корпус. Из-за Лоры. А то, что она подарила ему в юности, не имело цены. Ведь нельзя купить солнце, тайфун в океане или веселый летний дождик. Ее тело для него, как и его собственное для Лоры, никогда не было загадкой. Они не лапали друг друга – просто росли единым организмом. Чем дальше росли – тем больше отличались. В четырнадцать лет она ему радостно сообщила: – У меня пришли! У всех девчонок давно, а у меня только сейчас. Но пришли! – Кто? – не понял Боря. – Да месячные! – Она захихикала. – Мен-стру-а-ци-я! – по слогам проговорила. Боря мысленно перевел: «вот сча-стье-то, я теперь боль-ша-я!» – Представляешь? – Лора дергала его за рукав, призывая разделить радость. – Представляешь? Борька представлял плохо. Слышал, но подробностей не знал. Подробности, сообщенные Лорой, его не порадовали. К их малокровию еще и ежемесячная потеря? Он снова вернулся к подшивкам «Здоровья» в библиотеке. В журнале писали до обидного скудно о таком важном периоде. Помогла книжка «Девушка превращается в женщину», которую одноклассники-мальчишки зачитали до дыр. Все штудировали раздел про половые контакты. А Борю интересовали последствия менструаций для организма. Перевел дух – бить тревогу нужды не было. Природа веников не вяжет. Он, конечно, и остальные главы прочел. Про половые контакты – в жарком волнении. Согласился с главной идеей (точно голосом врача Игоря Валентиновича на ухо сказанной): к девичьему телу-организму относиться надо бережно. Борька и оберегал. Появились охотники Лору в углу прижать, на чердак или в подвал затащить. Он дрался, в кровь носы квасил, пока не поняли: Лора – его! Не приближаться на пушечный выстрел! Природа, с вениками и без веников, брала свое. Лору, вдруг ставшую кокетливо-веселой, ужасно забавляли его борения самого с собой. – Ты чего отодвинулся? А если ты мне руку вот сюда положишь? Чего будет? Ну, не злись! Где, покажи? Боря! Дай посмотреть, так интересно! Она была очень стеснительной и зажатой девушкой. Для всех, кроме него. Борю она провоцировала: щекотала, дурачилась, первой стала целоваться – прижимать губы к его губам и растерянно спрашивать: – А дальше что делать? Он знал, что делать. Не опытом, а инстинктами, раньше, чем у Лоры проснувшимися и железной клешней стиснутыми в кулак. – Ты меня не любишь! – обижалась Лора. – Я для тебя как малокровная сестричка! – «Любишь» нам не подходит, – отвечал Боря, усвоивший из советской книги, что до восемнадцати лет половая жизнь девушкам противопоказана. – Любят все другие. А у нас… у нас только наше. Уй, довела! Отвернись, я холодной водой обольюсь. Они конечно же в ванной находились. Боря подходил к раковине, расстегивал брюки, подставлял бунтующую плоть под холодную воду. Ни раньше, ни потом он не слышал, чтобы молодой парень – не опытный мужчина или мудрый старец – мог проявлять такую выдержку и силу воли. Впрочем, у них с Лорой не могло быть так, как у других. Она нахально заглядывала ему через плечо: – Как интересно! А тебе не мешает с ним ходить? А что под ним? Кошмар! Столько груза между ног! Бедный! Это ужасно неудобно, наверное! – Лора! Заткнись! Отлипни! – Хи-хи! Смотри! Холодная вода не помогает. Ты видишь? Видишь? – изумлялась Лора. – Ой, что с ним делается! Шевелится! Натурально растет! Как живой! До восемнадцати ее лет не утерпел. Теория и воля рухнули. Не в одночасье, а постепенно. Думал: просто ее грудь посмотреть, потрогать, губами прикоснуться. Просто целовать. Целовать всю. Ей нравилось. Говорила, что всегда хотела ему что-то подарить, что-то очень ценное, сделать счастливым. Теперь чувствует, что дарит. А дарить, оказывается, приятнее, чем получать. Лора! Скромница и тихоня! В другой жизни обязательно ставшая бы монахиней или строгой затворницей! Она пьянела от своего «дарения», кружила ему голову, превращала – не в животное, а в сверхчеловека. У других именовалось «секс, занятие любовью». У них… нет такого слова! Две половины одного целого, всю жизнь шли друг к другу. Соединившись окончательно, не с первой попытки, из которых ни одна не была поражением, а только шагом на вершину, они потеряли дыхание и подумали об одном и том же: «Зачем дальше жить? Это – вершина!» Новый день приносил новое открытие. И мощь прилива не уступала тихой прелести отлива. Они могли долго-долго исследовать и рассматривать знакомое и неизведанное любимое тело. Борису хотелось рассмотреть каждую лунку бледного волоска в ее подмышке. Он задирал Лорину руку, водил по волоскам пальцем. Ему казалось, что видит сказочный мир. Лора ползала по нему, на несколько минут уставшему, перебирала пальчиками по миллиметру его тело. Обнаружив малюхонькую родинку на Бориной щиколотке, радовалась, точно открыла Америку. Борис после восьмого класса ушел в строительное ПТУ, которое в свое время окончила мать. В школе перекрестились, избавившись от хулигана. Лора хотела закончить десять классов, потом двухгодичное ПТУ и стать воспитателем в детском саду. Она очень любила маленьких. Полгода у них было два часа каждый день. Два часа для счастья. Борька удирал с практики, Лора – с последних уроков. Два часа до прихода родителей с работы. Боря следил железно: убрать постель и смыться, пока предки не заявились. Он не мог допустить, чтобы их застукали, как тогда в ванной. И опять – волю в кулак! Задушил бы тех, кто мешает им остаться лежать нагишом, исследовать друг друга, но… Четверых родителей-пьяниц не передушишь. Поэтому: встаем – быстро! – одеваемся, посмотрели вокруг, всё нормально. Сматываемся. В Измайлово или в Сокольники? Крепкая оборона, возведенная Борей вокруг Лоры, дала трещину. И виноват был он сам. Положил все силы на то, чтобы защитить Лору от посторонних людей, а про себя забыл. Вылетела из головы такая простая истина: от их восхитительных слияний могут быть дети. Хоть и не дурак, а забыл! И даже когда Лора ему испуганно сказала, что, кажется, немного беременная, он не отнесся с нужным вниманием. Бред! Зачем им это? Все его внутренние силы уходили на то, чтобы обуздать собственный темперамент и оберегать Лору от врагов, которыми были все люди без исключения. – Мне, наверное, к врачу надо сходить? – спрашивала Лора неуверенно. – Ой, Боря! Я боюсь! Я ужасно боюсь! Нас, всех девчонок, водили в начале десятого класса к гинекологу. Там такое кресло! Вот так нужно ноги задирать, а в тебя лезут. Ой, как я боюсь! – Ну и не ходи, – позволил Боря. – Еще не хватало, чтобы в тебя лазили! Как-нибудь само пройдет. И они выкинули из головы досадное подозрение. Зажили, как и прежде: тайно и счастливо. Беременность обнаружила тетя Люба. Мерили платье, купленное на выпускной вечер, Лора стояла у зеркала в лифчике и трусиках, боком к матери. И та увидела выпирающий животик, похожий на половинку длинной самаркандской дыни, спрятанной под кожей. – Да ты брюхатая! – ахнула тетя Люба. – Отец! Отец! – истошно завопила она. – Скорей сюда! Дядя Вася на кухне пил вино с родителями Бориса, который мирно ужинал на краешке стола. Прибежав на зов, получив информацию, врезав по лицу дочери, дядя Вася бросился к Борису. – Ах ты! Сучок! – схватил его за грудки и подхватил со стула. – Девку забрюхатил, подонок! Отец Бориса, вначале ринувшийся на подмогу сыну, услышав, в чем дело, присоединился к избиению. Мать Бориса пьяно причитала и призывала «показать мерзавцу, где раки зимуют». Они орали и ругались в три пьяные глотки. Борис, вначале не понявший, почему они взбесились, растерялся. Отец воспользовался: держал его, вывернув руки за спину, чтобы дяде Васе сподручнее было наносить удары. Мать схватила разделочную доску и норовила огреть сына по голове. Боря решил, что они все вместе сошли с ума, допились до белой горячки. Он не прислушивался к их выкрикам, давно отвык обращать внимание на их алкогольный бред. Он стал вырываться и тут услышал, как в голос плачет Лора: – Мамочка! Пожалуйста! Не бей меня! Борис мгновенно озверел. Размахнулся ногой и врезал дяде Васе в пах. Задохнувшись от боли, тот свалился на пол. Борис вывернул шею под каким-то невероятным углом и вцепился зубами в голое отцовское плечо, ниже полоски майки. Отец заорал благим матом и отпустил руки. У матери Борис выхватил доску, швырнул в сторону, со стола полетели бутылки и стаканы. – Уйди! – прорычал Борис. Она отскочила в угол. Борис ворвался в комнату соседей. Тетя Люба хлестала раздетую Лору белым выпускным платьем: – Шлюха! Проститутка! Девка подзаборная! – Мамочка! Не надо! – рыдала Лора. Краем глаза Боря отметил странное: Лора закрывает руками, точно оберегая самое ценное, живот. Руками обхватила себя за талию, а лицо подставляет. Он подскочил к тете Любе и пятерней захватил ее волосы на макушке. Чуть не сорвал скальп, отбрасывая женщину в сторону. Она полетела под стол, сметая всё на своем пути, и затихла там, скуля, как паршивая собака, смелая на беззащитных, а против пинка – трусиха. – Я с тобой, я с тобой! – быстро говорил Боря, обнимая дрожащую Лору. – Тихо, тихо, тихо! Не плачь! Где твоя одежда? То, что ее били голую, Борю разозлило до умопомрачения. Ему хотелось втоптать обидчиков в землю – ногами, пока не превратятся в кашу. Он то уговаривал Лору успокоиться, то выл от невозможности немедленно выплеснуть ярость. Быстро натягивал на Лору юбку, суетился, разыскивая кофточку. – Они знают, – твердила Лора, – мама увидела, что я беременная. Они всё знают! Боря! Почему у тебя рот в крови? Они тебя ранили? – Нет! Да! – путался он. – Где кофта? Это не моя кровь, отца схватил зубами. Ему точно вогнали спицу в мозг – и всё стало ясно. Лора беременна. Носит ребенка, чтоб он сдох! Что делать? Тетя Люба вылезла из-под стола, когда в комнату протиснулись остальные побитые жильцы, присоединилась к ним. Они стояли как две вражеские группы: четверо пьяных родителей и дети напротив. Боря закрывал спиной Лору. Она была выше ростом, в зеркале трюмо он видел ее испуганные глаза, растрепанные волосы и собственное неузнаваемое лицо – перекошенное от ярости, с кровавыми губами. – Зверь! – обозвала его мать. – Волчара! – подтвердил отец, зажимавший ладонью укушенное плечо. – Ублюдок! – кипятился дядя Вася. – Как он мне врезал! – И мне! – вставила тетя Люба. – Чуть не убил! – Заткнитесь! – рявкнул Боря. Он выставил вперед кулаки. Руки дрожали, и весь он сотрясался от злости. – Только троньте Лору! Сволочи! Разорву на части! Ясно? – Кобель бешеный! – истерически воскликнула тетя Люба. – Дочку испортил! Куда нам теперь с ней? – Мы тебя, поганца, жениться заставим! – угрожал дядя Вася. – Женилка выросла? Девку оприходовал? Неси ответственность! То, что он женится на Лоре, Борис знал всегда. С раннего детства Лора была для него и подругой, и сестрой, и невестой, и женой – единственной избранницей. Что еще прибавить к этому абсолюту, клокочущий мозг Бори понять не мог. Его молчание было истолковано как позорное предательство. Родители Лоры наперебой, с пьяным вдохновением стали его обзывать и стыдить. Мать и отец Бориса не могли сообразить, что им выгоднее, женить сына или отказаться от всего, помалкивали. – Скажи, что мы распишемся, – тихо подсказала Лора. – Мы распишемся! – повторил он, перекрикивая ругань. – Закройте свои грязные пасти! Молчать, я сказал! Все, концерт окончен! Но напоминаю: если кто-то из вас пальцем до Лоры дотронется, в землю урою! – Подарил бог зятька! – всхлипнула тетя Люба. – Ну и невеста у нас не сказать чтоб завидная, – поспешно возразила мать Бориса. Они ушли на кухню: обсуждать молодых, планировать свадьбу и, конечно, обмывать событие. Боря с Лорой тоже говорили о женитьбе. Расписывают в ЗАГСе. До этого, кажется, надо подать заявление. А как его писать? Во многих отношениях они были наивными, не ведающими элементарных правил и реалий окружающего мира детьми. Грибы, выросшие на помойке. На помойке иногда вырастают хорошие съедобные грибы. Лоре оставалось сдать два экзамена за среднюю школу, получить аттестат и сходить на выпускной вечер. Тетя Люба не нашла ничего лучше, как прийти в школу и растрепаться о состоянии дочери. Мать Бори не скупилась на рассказы соседкам и приятельницам: как-де сына, которому только восемнадцать стукнуло, окрутили и завлекли. Боре было плевать на общественное мнение. А Лора, превратившаяся в позорный объект насмешек и косых взглядов, боялась одна, без Бори, выходить на улицу. Им, прежде никогда не сталкивавшимся с бюрократическими бумажными играми, пришлось пройти по кругам ада: объясняться с заведующей ЗАГСа, сидеть, как перед пыткой, в очереди в женской консультации, чтобы получить справку о беременности, потом в другой очереди в райсовете за разрешением на брак, ведь Лоре только через полгода исполнится восемнадцать, потом снова в ЗАГСе… Счастливый кокон их мирка, из которого нужно было выползать, совершать идиотские и необходимые действия, разительно отличался от суетной и нервотрепной действительности. В очередной раз Боря убедился, что все кругом – кретины и дебилы, и только они с Лорой – нормальные и правильные. Родители устроили свадьбу, «чтоб как у людей». Вынесли мебель из большой восемнадцатиметровой комнаты, заставили столами, наварили холодца, нарубили салатов, навертели голубцов, закупили водку и вино – на первые часы, для последующих – самогон. Гости, такая же местная пьянь, как и родители, кричали «Горько!» и скабрезно шутили о скором потомстве. Лора, в выпускном платье, обернувшемся свадебным, с гипюровой фатой на голове, радостно улыбалась. Поэтому Борис терпел свадебку. Но когда дошло до пьяных песен и плясок, утащил жену в ванную – надежное их убежище. – Нам никто не нужен! – в тысячный раз повторял он. – Почему какая-то толстая тетка имеет право сказать «Объявляю вас мужем и женой»? Пошли они к такой-то матери! Нам никто не указ! Чего они лезут? Ненавижу! Ты, я – все! Больше никого! – И ребеночек, – напоминала Лора, – который родится. Ты его будешь любить? Борис неопределенно мычал. Любить кого-то, кроме Лоры, он решительно не мог. Свадьба для Бори, ненавидевшего водку, ни капли не берущего в рот, была очередной попойкой выродков. Лора, мечтавшая о красивом празднике, о воздушном подвенечном платье, сказочной фате, цветах, фейерверках и замках, даже это убогое застолье воспринимала как торжество. Пусть рангом ниже, чем в грезах, но единственным и неповторимым в жизни. Она умела радоваться всякой мелочи, даже чепухе: первому весеннему цветку, счастливому финалу в кино, радуге после дождя, недоступному костюмчику в витрине магазина, победе советских фигуристов на Олимпийских играх. Боря-подросток других девчонок, над пустяками трепещущих, считал недоумками. Борис Борисович в зрелых годах к наивно-восторженным женщинам относился как к глупым дурам. Умом понимал, что в природе человеческий характер лепится из одинакового материала, восторг душевный – он и в Африке восторг. Но сердце восприняло только Лорино щедрое жизнелюбие. Точно был этот орган у него отсутствующий, вроде ноги или глаза. Он родился одноногим или одноглазым. Она подарила ему свои. Пользоваться не мог, но чувствовал себя правильно укомплектованным. Борис ушел из ПТУ, устроился на стройку помощником монтажника. Лора шила распашонки для младенца, училась вязать крючком чепчики. Ждала Борю с работы. Встречала – как после долгой разлуки. Своего угла не было. Спали на кухне, каждый вечер стелили на пол матрас. По углам возились мыши, заползали под одеяло невыводимые тараканы. Лора их боялась до судорожного отвращения, Боря давил тараканов пальцами. Заработать лишних тридцать рублей, чтобы снять комнату, – недостижимая мечта. Опять проблемы с малокровием, нехваткой витаминов и чистым воздухом. Родители после свадьбы в долгах, требуют половинить его скудную зарплату, а у Лоры зубы шатаются – чертов ребенок кальций сосет. Королевны, принцы, бабушка-фея, так, кстати, и не объявившаяся, ушли в прошлое. Теперь Лора ему, засыпающему, шептала про ребеночка: если девочка, то Катя, как любимая кукла, а мальчик пусть тоже Боря, она их будет звать Боря Маленький и Боря Большой. Девочке можно косички плести с бантиками, а мальчику… ой, что же мальчику придумать? И сочиняла про шортики и матроску, как у пятилетнего Славика с третьего этажа. Борис, любивший слушать ее грезы, никогда не относился к ним как к реальным фактам будущего. Никаких отцовских чувств у него не было в помине. Ребенок-помеха, раздувающий Лорин живот, ворующий у нее кальций и гемоглобин, должен был отпочковаться и куда-то сгинуть. Вроде болезненного зуба, который недавно Боре вырвали. Судьба гнилого зуба никого не интересует. Наверное, Лора очень боялась родов. Соседки, молодые матери, с которыми она сошлась в последнее время, живописали процесс в самых мрачных красках. Но Лора ни разу не заикнулась о своих страхах. Боря живо реагировал на любую ее физическую боль, гораздо острее, чем на собственную. Поэтому Лора помалкивала. Преждевременные роды начались в выходные. Боря батрачил на даче у коменданта общежития. Строил дом не за деньги, а за обещание (удача несказанная!) посодействовать в получении комнаты в общежитии. Родилась девочка. Лора умерла. Борис приехал поздно вечером, уставший как собака. На кухне сидели опухшие от слез и водки мамаши и серые лицом папаши. – Сыно-о-о-чек! – заголосила мать. – У тебя девочка! А Лора умерла! Ой, горе-то како-о-о-е! Выражения «Лора умерла» не существовало, Боря его не услышал. Понял, что жену увезли в больницу. – Батя! – обратился он к отцу. – Займи до получки десятку. Хочу Лоре джинсы купить. Джинсы были его главной заботой в последнее время. Потому что Лора как-то сказала, что ей нечего будет носить после родов, хорошо бы джинсы – в них и зимой и летом, в любую погоду. Он копил на джинсы, которые подарит жене, когда спадет ненавистный живот. – Да ты спятил! – возмутился отец. – Кто в джинсах покойницу хоронит? Точно магнитофонная пленка вернулась назад, Боря второй раз услышал: «Лора умерла. Какое горе. Покойницу хоронить» – и понял смысл. Он потерял сознание. Не полностью, а наполовину. Не свалился на пол, а упал спиной на стену и съехал вниз. Не отключился, но предметы, звуки, запахи – всё потеряло резкость, подернулось туманом и расплылось. Туман не рассеивался и в последующие дни. Боря что-то делал, куда-то ездил, о чем-то договаривался, покупал продукты на идиотские, никому не нужные, такие же пошлые, как свадьба, поминки – всё в мороке, в пелене, в дымке. Будто кто-то завладел его телом и распоряжался, как роботом. Он услышал злую сплетню соседки: «Вот молодежь! У него жена преставилась, а с него как с гуся вода!» – и не моргнул. Руку кипятком обварил, пузырями вздулась – ничего не почувствовал. В гробу не его Лора, а какая-то восковая фигура с церковной бумажкой на лбу. Тетки воют-рыдают противными высокими голосами, хорошо, что далеко. Точно из-за гор – едва слышно. Толкают его в спину: иди, простись. – Да пошли вы! – громко выругался Борис. Народ ахнул возмущенно. Борис оттолкнул мать и тещу, вышел из зала крематория на улицу. Октябрьский ветер срывал с деревьев оставшиеся редкие листья, поднимал и кружил те, что валялись на земле. Лора бы сказала: «Они танцуют! Ты видишь, что они танцуют? Почему ты не видишь? Как под музыку кружатся – та-та-та-та! Ведь это вальс! Вальс осенних листьев». Борис развернулся и бросился обратно. Под звуки душераздирающей музыки (далеко-далеко) гроб уплывал вниз, под землю, в печь. Девочка родилась маловесной и слабенькой. Ее месяц держали в больнице под колпаком. Выходили, откормили до двух килограммов ста пятидесяти граммов – сказали: забирайте. Боре выдали на руки сверток с пышным розовым бантом. Он поднял уголок одеяла, увидел сморщенное красное личико двухкилограммового головастика. Почему-то не хотелось шмякнуть головастика о землю, хотя из-за него погибла Лора. Вообще ничего не хотелось, в том числе – жить. Отдал матери сверток, равнодушно и брезгливо. Боря пил. Ежедневно и упорно. Заливал в себя вино и водку. Стойкое отвращение, которое с детства испытывал к спиртному, давало о себе знать. Организм не принимал алкоголя, выплескивал его наружу, выворачивал желудок, выкатывал глаза из орбит, спиралью скручивал кишки. Но Боря упорно пил. Другого способа ухода от действительности он не знал. В тумане и мороке, как пришибленный, а выйти из них… Куда? Лоры нет! Родители, тоже не мыслившие иного утешения в горе, как спиртное, вначале поощряли его возлияния. Потом, увидев нечеловеческое упорство Бори – пить, пить и пить, – стали возникать. Не давали денег, ругались. Он занимал у всех подряд, таскал из дома вещи и продавал за бесценок. Только бы купить водки! Боря стремительно катился вниз. Искуситель Посланец с того света не удивил и не испугал Борю. Его вообще ничто не могло удивить, испугать, тем паче обрадовать. Да хоть марсианин! Пошли вы все! В горле саднило от частой рвоты, в животе плясали сабли и ножи. Чуть подождать и еще полстакана заглотить. – Молодой человек! Ах, как вы расточительно обращаетесь с такой прекрасной физической формой! Это проговорил старикашка, сморчок-боровичок, неизвестно когда вошедший и пристроившийся в кресле. – Иди к черту! – послал Боря. – Можно сказать: только от него! – весело сообщил старикашка. – Только от него, родимого! Он говорил как добрый дедушка, а глаза, хитрые и злые, словно щупали Борю, бегали по телу, оценивали. – Выбирать не приходится, – вздохнул боровичок. – Хоть не имбецил, и на том спасибо. Боря выпил вино. Только опрокинул в рот, оно тут же ринулось наружу. Его выворачивало в туалете. За спиной стоял старикашка и комментировал: – Очень хорошо! Для надежности еще два пальчика в глотку, чтобы вся дрянь выскочила. Без пальчиков Борю со свистом и стоном вывернуло до потрохов. Слюни и сопли повисли длинными вожжами. – Прекрасненько! – радовался старикашка. – А теперь на кухню. Горячий сытный обед, крепкий чай – то, что нам, рефлексирующим идиотам, требуется. Боря вытер ладонью лицо. С размаху, с разворота двинул старикашке в рыло. Тот должен был упасть, отбросить копыта. Но кулак провалился в пух, в мягкую пустую материю. Старик даже не покачнулся. – Что за манеры! – осуждающе попенял голосом оскорбленного аристократа и мгновенно перешел на злой свист лагерного пахана. – Мразь! Шестерка! В мизире утоплю! – Усмехнулся и снова ласково заворковал: – Пойдем, голубчик, ам-ам делать. Добрый дядя приготовил. Из скудных запасов соорудил царский обед. Гречневая каша со шкварками и жареным луком. Наш секрет – капелька чеснока. Чуточка! На кончике ножа: не для вкуса и запаха, а для напоминания, неуловимого, как первый вздох пробудившейся ото сна девственницы. Прямо скажем, раз чеснок, то девственницы еврейской нации… Боря невольно пошел за ним на кухню. Сел за стол, взял вилку и стал есть со сковородки гречневую кашу. Действительно вкусную. Старикашка не закрывал рта. Его несло как болтливого человека, долго и вынужденно молчавшего. – В свое время, оно же время повального рабского дефицита, я, ваш покорный слуга, на серебре, на золоте едал. Крабы, лобстеры, угри копченые, артишоки, трюфеля… Ты, чурбан, поди, считаешь, что трюфеля – это конфеты… Впрочем, из конфет тебе только леденцы и карамельки доставались. Так вот, мои столы ломились от деликатесов! Поддаваясь снобистскому гонору, я их жрал! Но лучше гречневой каши со шкварками и жареным луком, с капелькой толченого чеснока ничего не бывает! Чувствуешь? Скажи! Ну? Боря кивнул. – Вот! – Старикашка сглотнул слюну. – Ты мне начинаешь нравиться. Хи-хи! Богатый импотент платит за подглядывание в публичном доме! Глухой композитор смотрит на оркестр и по движению смычков слышит музыку! Слепой художник кончиками пальцев… Я вижу, голубчик, аллегории вам недоступны. О чем бишь я? Издержки богатства! Оно подчиняет, диктует, управляет тобой! Но это диктат царской власти. Нет более несвободных людей, чем монархи. Когда тебе принадлежат мир и пространство, тебе не принадлежит время – ни секунды времени в личное пользование. Ты куплен, продан, ты родился в золотых оковах… Ай, как хорошо! Мы почти съели кашку. А у нас еще колбаска жареная! Дрянь, которая присвоила себе имя «Любительской». Знал бы ты, дитя подземелья, вкус настоящей «Любительской», из особого цеха, для кормушечной номенклатуры произведенной. То была не колбаса, то была песня из бычков солнечной Аргентины, убитых ласково, под музыку Вивальди и щекотание под брюхом. Запомни! Если убивать жертвенных животных в состоянии эйфории, то у них не свертывается кровь, в мышцы не выбрасываются ударные дозы адреналина, и мясо не становится жестким. Советская говядина последних десятилетий напоминала по вкусу подошву и будила злобу в организмах послушных граждан. Рядовые не подозревали, а командиры хранили секрет. Бык, убитый пошло и жестоко на всплеске агрессии, отдавал свои гормоны рядовым советским едокам, счастливым уже тем, что им достался килограмм костлявого мяса. Покушал борща – и жену поколотил, схарчил котлеты – и рекорд производительности поставил. Впрочем, мы не собираемся есть тех, кого принесем в жертву. Что колбаска? Слопал? Молодец! Теперь чай. Крепкий, свежий, заваренный из мусора, подметенного на вонючей китайской фабрике. Про настоящий чай я бы спел тебе песню, да времени нет. Скоро придет твоя квашня теща, отправившаяся на детскую кухню за молоком для младенца. Давай знакомиться? Харитон Романович, без ложной скромности гений подпольного предпринимательства. Почил в бозе, то бишь был убиен конкурентами пять лет тому назад. Боря нормально не питался больше месяца. Теперь, под гастрономические россказни старичка, набил желудок. От водки не пьянел, а от гречневой каши и жареной колбасы осоловел. – Не понял! – усмехнулся Боря развязно. – Ты что же? Мертвый? С того света явился? – Совершенно верно! Ах, как приятно видеть вашу реакцию! Не обмороки трепетного гимназиста, а цинизм звереныша, выросшего в джунглях! Отличненько! Сработаемся! Молодой человек! Надежда наша! – пафосно воскликнул старичок. И без перехода ехидно прошипел: – Недоносок шлюхин! Кто бы выкобенивался! В дерьме захлебнешься! Сгниешь, как падаль, без нас! У Бори не было воображения, он не умел мечтать и грезить. Но Боря знал! Знал, и точка! Знал, когда его сила и когда его бессилие. Старичок брал на понт. Боря ему очень нужен, а он Боре? Никогда и никто, кроме Лоры, для Бори ценности не имел. Он схватил старика, отвратительно подушечно мягкого, оторванного от земли и ни грамма не весившего, по-петушиному кукарекающего: «Бесполезно! Что вы, право! Мы благородные люди! Фраер меченый!» – и затолкал в открытую форточку. Потеха! В эту стандартную форточку можно было протолкнуть небольшое животное вроде гуся, но не человека, пусть маленького и хрупкого. А старик, пинками упакованный, пролез и сгинул! Туда ему и дорога! Запищал ребенок. Боря прошел в комнату и заглянул в кроватку. Два килограмма живого мяса, завернутого в пеленки. Лицо с Борин кулак. Хныкает, куксится. Щелчок по лбу – и всех делов. Или подушкой накрыть, чтобы не возникала. – Иду, моя лапонька! Иду, моя куколка! – раздался в коридоре голос тещи. – Бабушка сейчас даст нашей девочке молочка! С появлением в доме младенца мать Бори и тетю Любу точно подменили. Они стали меньше пить, наперебой ухаживали за внучкой, соревновались в своей любви и заботе о сиротке. Работали в разные смены, чтобы постоянно кто-то с малышкой находился. Потом теща вовсе уволилась. Прежде, с похмелья, она из башенного крана не вываливалась. А после рождения внучки, с недосыпа, куняла на опасном производстве. Чуть не опустила плиту на голову прораба. Блаженно улыбаясь, теща взяла на руки младенца, стала кормить из бутылочки с соской и приговаривать: – Мы хорошо покушаем, поменяем пеленочки… Боря вышел из комнаты. Делать ему было решительно нечего. Выпить вина? От одного вида бутылки его затошнило. Надел куртку и отправился на улицу. Навязчивый покойный старикашка, вытолкнутый в форточку и нисколько не пострадавший после полета с третьего этажа, подскочил к Боре за углом дома. – Прогуляемся, молодой человек, – предложил он. – Нам есть о чем побеседовать. Он сыпал словами, не закрывая рта. Говорил, что с его помощью Боря станет очень богатым, купаться в золоте начнет и обретет большую власть над людьми. – А мне по фигу, – равнодушно ответил Боря. – Чего ты ко мне прилепился? – Выбирать не приходится. А там, – он неопределенно взмахнул рукой, – скучно без живого, ха-ха… – слово его развеселило, – живого дела. Скучно. С твоей помощью, вернее – ты с моей, мы можем наворотить ой сколько интересного! Кстати, я не одинок. Подобралась теплая компания. Цеховики, директора магазинов, есть министры и партийные работники, выражаясь языком советской юриспруденции: расхитители социалистической собственности. Без бандитов и уголовников тоже не обойтись. Но и среди них встречаются любопытные типусы. – Мне по фигу, – повторил Боря. – Катитесь к чертовой матери! – Чертова мать, – ухмыльнулся покойник, – особа неприятная во многих отношениях. Он вдруг насторожился и прислушался, точно собака. – Навстречу идут люди, – сообщил дедок, – скроемся в подъезде. Распахнул дверь и кивнул Боре, пропуская вперед. Боря вошел. Бродить по улицам, слушать покойника, торчать в чужом подъезде – большой разницы не было. – Нуте-с! – Старикашка потер руки. – Зародился в твоей душонке пожар алчности, корыстолюбия и жажды богатства? – Нет, – огрызнулся Боря. – Плевать на всё хотел! – Тяжелый случай! – задумчиво проговорил старик. – В душе его темно, как в бочке черной ваксы. В ней тонут естественные желания и порывы. Экий ты, братец, чурбан! Ладно! Попробуем зайти с другой стороны. Я тебе устрою свидание. Помни мою доброту! Оглянись! Борис обернулся. По лестнице быстро спускалась Лора. Про бочку ваксы старик правильно сказал. Но как только Боря увидел жену, бочка взорвалась и разлетелась без остатка. Он задохнулся от счастья, стиснул Лору в объятиях. Она была ненастоящей, тряпично-воздушной, сквозь ее тело Борис чувствовал собственные кости. Да какая разница! Главное – Лора, вот она, с ним! – Ты! Моя! – твердил Борис. – Я тебя люблю! Я тебя безумно люблю! Он целовал ее лицо – как подушку лобызал. Не важно! – Не надо! – сопротивлялась Лора. – Боренька, не надо! Ведь я же… ты знаешь. Отпусти меня! – Ни за что! – Боря, у нас мало времени. Я должна тебе обязательно сказать! Боря! Береги Катеньку! – Кого? – Нашу дочь. Умоляю, заклинаю! Береги ее! И еще! Не слушай его! – Она показала на старикашку. – Поклянись, что не станешь делать так, как они предлагают. – Милочка! – возмутился старик. – Мы так не договаривались! Вы ведете себя непорядочно! Раздался какой-то хлопок, совпавший со звуком стукнувшей подъездной двери. Лора и старик исчезли. Борис крутился на месте, хватая руками воздух. – Что вы тут делаете? – опасливо спросила вошедшая женщина с ребенком. Боря бросился по ступенькам вверх. Он несколько раз пробежал по лестнице от первого этажа до последнего. Звал Лору. Бесполезно. Долго сидел под почтовыми ящиками, провожая злым взглядом входящих людей. Лора не появилась. Вернувшись домой, он услышал, как его мать тихо причитает над ребенком: – Вся в покойницу, пусть ей земля будет пухом. Копия! Такая же ледащенькая и слабенькая. Ребенок – копия Лоры? Борю поразила эта мысль. Лора оставила вместо себя другую – маленькую и беспомощную? Умоляла заботиться. Всё сначала? Он с самого начала увидит, как растет копия Лоры, ее ребенок? И его, между прочим, ребенок тоже. Смешение их с Лорой кровей, клеток, плоти – их общее будущее. Отцовские чувства у Бориса не вспыхнули внезапно, не зацвели пышным цветом. Они пробивались из земли, из мрака медленно. Пускали прочные корни, более мощные, чем наземная часть. Так растет дерево, а не однолетний цветок. На следующее утро после открытия, что ребенок – уменьшенная копия Лоры, Боря спросил мать и тещу, с трудом подбирая слова: – Как она… Катя… вообще? – Какая Катя? – удивилась мать. – Моя… дочь. – Сдурел! – оскорбилась теща. – Она ведь Мариночка! Мы ее Мариночкой назвали и зарегистрировали. – Нет! – решительно возразил Борис. – Мою дочь зовут Катя! Так хотела… Лора. И я… хочу. Только Катя! Поняли? Свидетельство о рождении менять не стали. Но девочку звали, как велел Боря. Отец все-таки. Покойный старик Харитон Романович появлялся регулярно, агитировал за богатство. Боря твердил как заговоренный: – Приведите Лору! Без нее шагу не сделаю! Хочу видеть свою жену! – Милый мой! – кипятился Харитон Романович. – Толоконный лоб! С того света привести – это не родственницу из Мариуполя выписать. Невозможно! – Но вы же приходите! – напоминал Боря. – На «вы» перешел? Отличненько, культурка повышается. Зачем тебе покойница, когда кругом живых девок навалом? – Не ваше дело! Хочу видеть Лору! – И увидишь! – Когда? – оживлялся Боря. – Когда коньки отбросишь. Возможно, увидишь, но не факт. Ты, Бориска, уж извини, не вечен и не бессмертен. Лови момент, потому что впереди у тебя вечность. Удивляюсь нелюбопытности современной молодежи! Никогда не поинтересуешься обстановочкой в загробном мире, как мы там существуем-парим. – Мне плевать. А что Лора там делает? – Не владею информацией. Мы с ней, как бы это выразиться, на разных уровнях обитаем. – Почему она не приходит? – Опять двадцать пять! И не придет! Усвой наконец! Не в твоих или моих силах пригласить эту даму на ужин при свечах. – Но ведь один раз после… после ее смерти мы виделись? – стоял на своем Борис. – Любая система дает сбои, даже самая совершенная. Отличие передовой системы от плохо организованной в том, что сбои не повторяются. Мгновенно возникает страховка от подобного в будущем. И потом! Я знаю женщин! Что вы мне говорите? Каждая дура может хоть раз сыграть натурально, переплюнуть великую актрису. Притворщицы! Они облапошат и господа, и дьявола. Твоя тоже, как выяснилось, не лыком шита. Обвела меня, и не только меня, вокруг пальца. Но других сбоев в системе не будет! – Лора в аду или в раю? – Ага, любопытство проснулось? Голубчик! Заруби на носу: во-первых, земные понятия к неземной жизни не подходят; во-вторых, чем меньше будешь знать, тем крепче и, главное, дольше будешь спать на простынях. Чувствовать их крахмальную свежесть! Завалиться после трудового дня с какой-нибудь умелой шлюшкой… Харитона Романовича часто уводило в сторону, он пускал слюни о земных благах, для Бориса вовсе не привлекательных. Подловил его покойник на Кате. – Посмотри на свою жизнь со стороны! – призывал старикашка Бориса. – Что мы имеем? Через полгода из учеников тебя переведут в монтажники. Карьера головокружительная! Сам вырос в трущобах, и дочка здесь сгниет. Лет в четырнадцать за мусоропроводом ее оприходует какой-нибудь пьяный выродок. И пошло по новому кругу. Ты этого хочешь? У нас родительские чувства проснулись? Так ведь? Вершки к солнцу потянулись, корешки в землю зарылись. Как чадо зовут? Катя! Катенька, Катюшка, Котеночек, Котик, Котуля – сколько вариантов! А ты дочь зовешь как подавальщицу в столовой, – Катя! – передразнил Харитон Романович. – И почему я «старикашка»? Что за вульгарность! В свои семьдесят лет я был мужчиной во всех отношениях! Заметь, не прошу тебя мстить той сволочи, которая заложила меня прокурору, из-за которой четырнадцать лет колонии впаяли, там заразился туберкулезом и… Он был прав, радужных перспектив перед Борей и дочерью не просматривалось. Единственный плюс – в армию не заберут как отца-одиночку. Может, на Север завербоваться? – Север! – подхватил Харитон Романович, словно прочитав его мысли. – Суровый край мужественных мужчин! Десять лет горбатиться, чтобы заработать на кооператив. Дочку с собой не возьмешь – она там, в вечной мерзлоте, по причине слабого здоровья не выдержит. Значит – оставить здесь, с алкашами дедушками и бабушками. Уверяю тебя, как только пройдет эйфория жертвенности и умиления, бабули запьют, как прежде. – Что же делать? – невольно вырвалось у Бори. – О! Наконец! – воскликнул Харитон Романович. – Луч света в темном царстве! – Что делать? – упорно повторил Боря. – Учиться, мой друг! Науки юношей питают, ученье – свет, а ты тупой как сибирский валенок. Университеты Родителям и тестю с тещей Борис сказал, что поступил в вечерний техникум. Он действительно учился. Но не в техникуме, а брал уроки у покойников – казнокрадов, спекулянтов и бандитов. За бесценок – квартплату в десять рублей – Борис снял однокомнатную квартиру неподалеку от дома. Это было до крайности запущенное жилище. В нем люди не обитали, а держали свору собак, которая плодилась на продажу. Малые деньги за аренду объяснялись тем, что Боря обещал через полгода привести квартиру в порядок, но держать слово не собирался. Приволок с помойки стол и несколько стульев – университет готов. Харитон Романович брезгливо сморщился: – Дитя трущоб! Твоя бытовая нетребовательность граничит с дикостью. И здесь, наверное, запах, как в свинарнике? – Вам какое дело? – огрызнулся Борис. – Покойник, а выпендриваетесь. Дайте денег, сниму другую. Наверняка припрятали кубышку, прежде чем в ящик сыграть. – Не исключено, – согласился Харитон Романович, – получишь капиталец. Но сначала покажи старательность в овладении бесценными знаниями. Эх, мне бы в свое время таких наставников! Счастливчик! У него конкурс преподавателей на одного ученика! Наставники – мертвецы, в основном старичье, но были и матерые сорокалетние мужики – рьяно взялись за дело. При жизни они отличались бурной энергией, подчас спрятанной за хитрой ленцой, и после смерти, как понял Боря, коммерческо-воровских страстей не утратили. Передавая свой опыт здравствующему ученику, они походили на пенсионеров, задвинутых молодыми в угол, захлебывающихся желчью и пользующихся любой возможностью продемонстрировать свою значимость. Наука, ни в одном из земных университетов не изучаемая, состояла из двух предметов: «как украсть у государства» и «как облапошить людей», то есть извращенного рода экономики и психологии. Сухой, как вобла, дядька, в очках со стеклами в палец толщиной, посвящал Борю в бухгалтерские дебри. При жизни «вобла» трудился малоприметным бухгалтером на деревообрабатывающем комбинате и был подпольным миллионером. Семью держал на воде и хлебе, а деньги и золото в трехлитровых банках закапывал в погребе. Он так умело мухлевал с документами, что его не раскрыли, своей смертью умер в больнице. – Мне скажете, где клад? – прямо спросил Боря. – Ты что же думаешь? Я после смерти стал добряком и простаком? – Так ведь пропадет все! Или случайно кто-нибудь наткнется. – Подумаю, – через силу обещал старикашка. – Сегодня мы с тобой займемся неоприходованием товарно-материальных ценностей и денежной выручки в кассу. А пока домашнее задание. Как в документах готовое сырье отнести на издержки производства?.. Бывшего директора рыбного комбината на Каспии, чернявого азербайджанца, прокуратура арестовала, приговорили к высшей мере, но сгинул он на урановых рудниках. Дело засекретили из-за сокрушительных размеров воровства. Левая черная икра в банках под этикетками «Килька в томатном соусе» рассылалась тоннами. Азербайджанцу удалось просверлить дыры и в железном занавесе, и деликатесная «килька» пришла к потребителю в Европе, Америке. Лопали ее даже в Южной Африке. Мошенник в особо крупных размерах, вспоминая свой бизнес, хвастался с кавказской заносчивостью и неистребимым акцентом: – Я биль гением! Клянусь! Такие людь на меня риботыли! Вертикаль и горизонталь, – он стучал по своему лбу, – воть этими руками построиль! Прокурор нэ знал, что дэлать! Вай! Два мыныстэрства в тюрьму сажать? Ныкто нэ обыжин, все замазаны. У Бориса отношение к черной икре было особым, он стискивал зубы, бормотал ругательства и чертил схему: от браконьерского улова осетров до переклеивания ярлыков в Венгрии, возврата денег и размещения их в швейцарских банках. Схема была разветвленной, напоминала крону дерева без листьев. Слабые места таились в крайних маленьких веточках. Икорный король попался случайно, когда партию икры направили как дешевые консервы в маленький городок на Ставрополье. В первый день продали пять банок, а на второй перед магазином выстроилась огромная очередь. Продавец и заведующая, не будь дурами, заявили, что «кильки» закончились. Народ, как и Боря, отродясь не пробовавший деликатеса, взбунтовался, принялся брать магазин штурмом. Приехала милиция, товар конфисковали. Для каспийского магната три ящика, не по адресу отправленные, – тьфу! Он и знать не знал, что за веревочку уцепились и клубок раскручивают. Почему? Потому что человек, отвечающий за экспедицию, побоялся признаться в ошибке. Два года следствие в строжайшей тайне велось. Потом арест и конфискация. Но всё конфисковать, естественно, не могли. Боря уже понял, что клянчить у прижимистых покойников – только пугать их. В отличие от лесопильного бухгалтера рыбный магнат о семье не забывал. Пообещал: – Будышь хорошо умным быть, нэ обижу. Трэть дам. Остальное – моым детям и вунукам. У литовского цеховика, баскетбольного роста увальня, тоже был акцент, Боре приходилось внимательно слушать и переспрашивать. Прибалт организовал подпольную фабрику трикотажа, которая по объему продукции могла соперничать с большим комбинатом. Идея заключалась в том, что цехи, в каждом не более двадцати работников, были разбросаны по трем республикам – Литве, Латвии и Эстонии. Действовали под вывеской «Ателье по художественному ремонту трикотажа». Сырье, станки, красители, упаковки для готового товара, лекала модных кофточек и прочие средства производства получали из России, Украины, Белоруссии и Казахстана. Как для нормального законного предприятия! То есть горячему литовскому парню удалось обмануть ни много ни мало – Госплан! Когда Боря вник в прибалтийское подпольное чудо, невольно поразился: – Как вам в голову пришло? Покойный цеховик вынужден был признать: – Из русской литературы. Хорошая учительница была в школе. Роман Тынянова про поручика Киже не читал? – Я в литературе не очень. – Там одному нужно было написать «поручики же…», а он ошибся, получилось «поручик Киже…». И появилось новое лицо, на которое выписывались материальные ценности и делалась карьера. Если русский что-то сказал своему царю, то будет страшно бояться в правде признаться. Крест целовать, лбом о землю бить, врать в глаза, но не сознается. – Психология! – скривился Боря. – А что у вас осталось тут, на земле, про черный день? – Нуль! – впервые расплылся в улыбке литовец. Его прикончил конкурент из братской Эстонии. Не поделили модные кофточки и свитера под названием «лапша» – вязанные трикотажной резинкой изделия. Эстонец утопил литовца на территории Латвии. Хутор, где они встречались, был отдаленный, хорошо оборудованный, после баньки ныряли в озеро. Литовца, который не вынырнул, до сих пор числят в пропавших без вести. Родные не особо печалятся. При жизни он накупил им домов, антиквариата, обеспечил безбедное существование. Ныне его сынишки учатся в американских университетах, чтобы потом вернуться подкованными капиталистическими премудростями на родину и добиваться политической власти на первых постах. – Почему тогда со мной возитесь? – спросил Боря. – Другого нет. Почти триста лет не было. А ты… ты много вреда России можешь принести. Боря не был патриотом, но про себя подумал: «Фашистская морда! В войну не добили». Наставники не жаловались на Борю. Он въедался в учебу, как чесоточный клещ в свежее тело. Утром работал на стройке, вечером по пять часов занимался. Физически выматывался, но это было хорошо – не оставалось сил на воспоминания о Лоре. Плохо, что не хватало элементарных географических знаний – в школе, как тогда казалось, за ненужностью пропущенных. Архангельская область с ее лесными богатствами путалась с Астраханской, где водились белуги, осетры и вырастали горы никому не нужных помидоров и арбузов. Незамерзающий порт Мурманск на севере (кладезь для контрабандистов военной техники) и тихий Муром в центре России (обитель псевдонародных промыслов), месторождения апатитов на Урале и на северо-западе, золотые прииски дремучей Сибири и алмазные рудники Якутии, Курская магнитная и Карагандинский обогатительный, нефть бакинская и тюменская, уголь Донбасса, хлопок Узбекистана, природный газ Туркмении, хрустально-чистый Байкал и реки, в которые прет для нереста реликтовая рыба… Ну, страна! Куда ни плюнь – обогатишься! Вина Молдавии и Грузии, украинская и российско-черноземная пшеница плюс хилая, но из-за площадей немалая по количеству рожь Казахстана. Лесу – хоть всю планету застрой! Полезных ископаемых – завались! Точно Боженька отвалил неразумным, на золоте медякам радующимся… Насмехался? Ответа у Бориных наставников – узбекского хлопкового эмира, таджикского наркобарона, первого секретаря Луганского обкома партии (учил иерархии в КПСС), крымского татарина, заведовавшего чумазыми столовыми и после каждого курортного сезона покупавшего по три «Волги», – не было. Они хватали, что плохо лежит. Щипали моськи от слона. Слон велик, но и мосек тьма. Пользы от «психологии», второго изучаемого предмета, Боря поначалу не видел. Люди его не интересовали. То, что человек человеку враг, что люди – мусор, что надо использовать их для собственных целей, Боря знал безо всяких университетов. Зачем время терять? Но Харитон Романович, с энтузиазмом выполнявший функции «заведующего учебной частью» и подбиравший преподавателей, только усмехнулся: – Шпана! Недоросль! Ты на балалайке пиликать не умеешь, а тебя оркестром дирижировать научат. У Харитона Романовича была манера тыкать Боре в лицо плебейским происхождением и тут же рисовать фантастические перспективы. – Кроме кулачного права, – говорил старик, – другого не знаешь. А рубильнички-кнопочки, которые человека в послушного муравья превращают, в головке, в мозгу находятся. – Он хотел постучать по Бориному лбу, на полпути рука остановилась (покойники не любили дотрагиваться до живого), и Харитон покрутил у собственного виска. – Вот мы черепушку-то поднимем и покажем тебе контактики-проводочки. Харитон Романович любил занятия «психологией» еще и потому, что сам часто выступал на них переводчиком и толкователем. Покойников он приглашал занятных – из разных эпох и стран, одетых как на маскараде. Они оторопело оглядывались по сторонам и что-то бормотали на непонятных Борису языках. А с Харитоном Романовичем общались без слов, обмениваясь каким-то шипением-свистением. – Сэр Роберт Гук! – показывал Харитон на длинноволосого горбуна в бархатном камзоле с большим белым отложным воротником. – Выдающийся естествоиспытатель, первый глава Английской академии наук и прочая, прочая. Годы жизни тысяча шестьсот тридцать пятый – тысяча семьсот третий. Вывел закон всемирного тяготения. Вы скажете, честь открытия принадлежит Ньютону. Дудки! Так осталось в истории. На самом деле Гук в письмах Ньютону излагал свои мысли. Исаак быстренько всё раскумекал и тиснул в печати открытие. Закон всемирного тяготения, кстати, не единственный, который он «позаимствовал» у Гука. Ньютон прожил на двадцать пять лет дольше и не уставал чернить светлую память простофили, сидящего перед тобой, даже портреты его старался уничтожить. Впрочем, это только версия мистера Гука. Послушай мы Ньютона, и ситуация выглядела бы с точностью до наоборот. Харитон Романович ласково улыбнулся покойному ученому и что-то чирикнул. Роберт Гук самодовольно закивал. – Я ему сказал, – пояснил Харитон Романович Боре, – что в данный момент мы восхищаемся его открытием клеточного строения растительных тканей. Посмотри на этого гордого индюка! Его ободрали как липку. И поделом! На примере ученых, артистов, писателей отлично видно проявление такого важного человеческого свойства, как зависть. Завидуют все, всем и всегда! Я – тебе, потому что ты жив, ты – мне, потому что я жил богато. Балерина из кордебалета подкладывает кнопки в пуанты приме-солистке. Графоман обвиняет успешного писателя в плагиате. Художники называют друг друга и малярами, и раскрашивателями фотографий, и бездарными рисовальщиками. Сосед втихую ночью спиливает плодовитую яблоню у соседа, мать завидует амурным успехам дочери, отец скрежещет зубами на сына, выигравшего в лотерею. Улыбнись, покивай дяде Гуку! Пусть думает, что мы осанну ему поем. Кретин!.. – Итак, зависть! – продолжал Харитон Романович. – Величайший двигатель жизни! Энергия, которая запускает мотор честолюбия! Рассмотрим зависть в двух аспектах. Первый – ты завидуешь, второй – тебе завидуют. Объект своей зависти ты должен либо получить во владение: украсть, купить, захватить силой, либо оболгать, либо уничтожить. Понятно? В противном случае ты лопух, раззява, холоп и неудачник. Не думаешь же ты, в самом деле, что горшки обжигают боги? Простые смертные. А боги! Ой-ой-ой! – кривлялся Харитон Романович. – Посмотрел бы ты на них! Чванливые актеришки погорелого театра! А туда же! Судьи, раздери их в печенку! Но это я отвлекся. Второй аспект – твои завистники. Их будут тьмы и толпы. С ними следует поступать как с гремучими змеями – вырывать жало. Без ядовитого языка гадюка – безобидный ужик, веревка, тряпка, которая боится всего на свете, включая букашек, которыми питается. Для закрепления материала Харитон Романович еще раз повторил про зависть – двигатель прогресса и ее неотделимость от самой главной человеческой любви. – Более чем маму-папу, девочку-мальчика мы любим кого? Себя родимых. Перманентно! Эта любовь не умирает с годами, не тухнет и не приедается. Самоубийца на краю крыши считает себя пупом земли. Герой, закрывающий грудью амбразуру, слышит песни, которые слагает народ о его подвиге. Любви без ревности не бывает. Зависть – это ревность в самолюбви. Понял? Ты, темная душа, тоже себя любишь. Правда, без взаимности! Харитон Романович рассмеялся, довольный каламбуром. Борис не слушал, отвлекся. Он вспомнил, как Лора писала дома сочинение в десятом классе. Две темы были по произведениям, но она выбрала свободную: «Какие качества я более всего ценю в людях». Лора писала, что больше всего ей нравятся люди, которые умеют радоваться чужому успеху, не завидуют счастливой удаче других, проявляют искреннее, а не показное великодушие. И что все должны относиться друг к другу, будто ты воспитательница в детском саду, а твой товарищ – ребенок. Ведь воспитательница всегда радуется, когда малыш делает успехи, ей и в голову не придет завидовать или строить козни ребенку. «Я очень хочу приобрести профессию воспитательницы, – писала Лора. – И постараюсь на всю жизнь сохранить в себе эти положительные качества, то есть развить». – Не все такие, как вы! – невольно возразил Боря наставнику. – Есть и другие, независтливые. – Конечно! – Харитон Романович только обрадовался выпаду ученика. – В каждом поколении, давно подсчитано, пять— семь процентов тех, кто обладает коммерческой сметкой, предпринимательским даром и не отягощен моральными глупостями. Столько же – блаженных фанатиков. Они всю жизнь ползают на пузе, рассматривая козявок в лупу, за три копейки придумывают атомный реактор или строят самолеты. Интеллектуальная элита! – ехидно усмехнулся Харитон Романович. – Носки в дырках, на штанах заплаты, у жены один тюбик помады на два года, у детей авитаминоз. Пусть пашут, сердешные! Остальные девяносто процентов – быдло, пушечное мясо, смерды. Тебе, горе луковое, повезло, ты родился с задатками упыря-капиталиста. Слушай дядю Харитона и благодари меня в своих молитвах! Взгляд на мир, людей, общество, который проповедовал и внушал дядя Харитон, разительно отличался от всего, что Боря слышал раньше. Было какое-то слово, точно характеризующее теории Харитона, но Борин словарный запас богатством не отличался. Спустя много лет он найдет определение – предельный цинизм. Правильная позиция! Тело людишки прикрывают одеждой, а эгоизм и зависть – болтовней о прекрасных чувствах. Сумей сорвать тряпки – и вот они перед тобой, нагие и послушные. Харитон Романович сто раз сказал, что у Бори отсутствует воображение, но именно это несуществующее воображение стремился поразить, приводя экспонаты из другого мира. Мужик с усами и бородкой в длинном, вроде женского, платье, расшитом золотом, на голове круглая шапка, тоже из парчи, отороченная мехом. – Великий князь Святополк Владимирович по прозвищу Окаянный, – представил Харитон Романович. – Прошу любить и жаловать. Ваше величество! Снизойдите! Мы сегодня проходим животрепещущую тему под названием «нет таких средств, которые не подходят для достижения цели». Расскажите, ваше окаянство, как вы в борьбе за престол киевский двух братьев, не считая всякой мелочи, живота, то бишь жизни, лишили. Боря во все глаза смотрел на великого князя. В убогой квартире тот выглядел как елочная игрушка, закатившаяся под пыльный диван. Князь встал, плечами повел и заговорил гордо: – Не бе бо в неме лети, умом прост и некнижен. Видя же люди суща, радоваши душею и телом. Аще бо истина сущее есть, истины испадение сущаго отвержение есть… – Что он несет? – спросил Борис. – Оправдывается, как водится. Высокими целями братоубийство прикрывает. А дело-то было проще пареной репы. После смерти отца престол киевский захватил, братьям, Борису и Глебу, послал письма, мол, будем править в мире и дружбе, я вам лепший благодетель. Те уши развесили, дружины свои распустили, тепленькими их и прирезали. Правда, позднее канонизировали. Борис и Глеб – первые русские святые. Но это не по теме. Суть! Конкурентов давить, невзирая ни на какие узы. Еще неизвестно, как бы Глебушка с Бориской правили. Врать не буду, незнаком. Этот по шею в крови. Но ведь неплохо сохранился! Ишь, как вещает! Радиотрансляция «Слова о полку Игореве». После великого князя Борис познакомился с современником – Алексеем Сударушкиным – «блестящим детским врачом, доктором наук, к которому мамаши с чадами в очередь выстраивались», как его охарактеризовал Харитон Романович. Доктор, ласковый Айболит, проговорил несколько общих фраз о необходимости внимательного отношения к детскому здоровью и по знаку Харитона удалился. – Зачем он приходил? – удивился Боря. – Ах, какая маскировочка! – восхищенно проговорил Харитон Романович. – Сейчас у вас какой год? Восемьдесят пятый? Значит, четыре года назад, в восемьдесят первом, его казнили. Джек Потрошитель! Девятерых деточек, как свиней, разделал. Маньяк, конечно. Но ты видишь личину? Видишь, как можно самый страшный порок спрятать за ангельской маской? Вывод! Доверять нельзя никому! Никогда! Нигде! Ни при каких обстоятельствах! Использовать, но не доверять! Если бы Борис мог удивляться, он бы поразился не двуличию, а бесконечному многоличию главного наставника. Харитон отпускал комплименты остальным педагогам и смаковал их пороки, рассыпался в любезностях, кланялся и с лилейной улыбкой, обращенной к иностранцу, обзывал его кретином. Могло показаться, что Харитон – ярый русофил. Он говорил о грузинском чайном спекулянте – «наш кавказский брат по разуму», о еврейском ювелире – «пархатый жид пейсами сопли вытирает», об украинском председателе колхоза – «хохол свинье товарищ». Но когда однажды Борис заметил: «Русские, выходит, самые ловкие?» – Харитон рассмеялся: – Русские? Стадо баранов! Баран – самое тупое из домашних животных. Ему нужно жрать, совокупляться и отдавать свою шерсть и мясо. При умелом пастухе баранье стадо приносит большой доход. Но благодаря великой русской литературе мы ловко задурили весь мир. Спасибо Федору Михайловичу, я имею в виду Достоевского. За границей всякий, кто мнит себя просвещенным интеллектуалом, усвоил про загадочную русскую душу. В чем ее загадочность? Не знаешь? С точки зрения реалий, про баранов, я тебе объяснил. А что они вычитали? Русский любит неожиданно убивать, вспомни Раскольникова, презирает деньги – священный для них идол, верит в Бога и черта, при этом оплевывает то, во что верит, а заодно и самого себя; любит каяться в публичном месте, целуя при этом землю; рассуждает о душе, пьянствует, плачет и через мгновение насилует юродивую, блаженную девочку… – И вы такой? – перебил Боря. – Конечно! И я, и ты, и твой отец, и тесть, и великий князь Владимир Красное Солнышко! Мы – баранье стадо! Но в стаде всегда есть пара-тройка баранов, которые покрывают самых красивых самок, которые жрут самую сочную траву, от одного рыка которых остальные самцы бредут прочь. Я прав? – Прав, – соглашался Борис. В калейдоскопе экзотических покойников Борису запомнился китаец, маленький, юркий, с куцей бороденкой и в пестром шелковом одеянии. – После смерти императора Цинь Шихуанди, это еще до нашей эры происходило, – рассказывал Харитон Романович, – сей мандарин по прозвищу Чжао Гао, будучи всего лишь придворным концертмейстером, организовал заговор и посадил на трон младшего сына Цинь Шихуанди. Китаец, услышав знакомые имена, одобрительно закивал. Харитон продолжал: – Потом мальчишку он тоже скинул. Но предварительно интересное мероприятие провернул, на вшивость свиту придворную тестировал. По словам Харитона, Чжао Гао подвел к императору оленя и сказал: – Позвольте, ваше величество, преподнести вам этого коня. – Я вижу перед собой оленя, – рассмеялся император. – Почему вы говорите о коне? Однако Чжао Гао продолжал уверять, будто дарит лошадь. Тогда позвали придворных, спросили их мнение. Кое-кто насмешливо признал оленя, другие отмолчались, третьи согласились, что видят лошадь. Впоследствии узурпатор Гао расправился со всеми, кроме третьих. – Вывод? – спрашивал Харитон Романович Бориса. – Уничтожать противников? – Тепло, близко, но не точно. Твое окружение, соратники, ну? Какими они должны быть? – Какая разница? – Большая, олух! – возмущался Харитон. – Отметем детали, оставим два главных признака: самостоятельно мыслящие и лично тебе преданные. Каким должно быть процентное соотношение? Без умных дело не сделается, без преданных самого схарчат, ну? – Пятьдесят на пятьдесят? – предположил Боря. – Дурья башка! – возмутился Харитон. – Давай спросим императора. – И что-то прочирикал. Чжао Гао, который до этого настороженно смотрел на них сквозь прорези узких азиатских глаз, оживился, замяукал: кау-мау-ау-яу. – Послушай умного человека, – удовлетворенно кивнул Харитон Романович, – обезьяна желтая, а котелок хорошо варит. – Что он сказал? – Он сказал, что на тысячу преданных должно быть два умных, но предварительно кастрированных. Не обязательно натурально, можно и фигурально. Забрать любимого ребенка или жену, посадить в тюрьму и шантажировать хорошим обращением в темнице и угрозой казни. Парализовать волю обещанием сказочного богатства или возможностью опубликовать труд всей жизни. Словом – короткий поводок. Лично преданные могут гулять на длинном, умные – только на коротком. Их должно быть очень мало! Ты понял? Статистически незаметно! Китаец продолжал мяукать. Харитон прислушался, перевел: – Древняя притча? Нет, это он сейчас придумал. Они-то в простоте слова не могут сказать, всё через аналогии. Значит, так. Дрессированные тигры. При чем здесь тигры? Ага! Тигр поддается воле укротителя либо если он целиком внутренне раздавлен, в домашнюю кошку превращен, либо если после представления получит самку, или шмат мяса, или просто ведро чистой воды. Мудро! Согласись, мудро. Строптивый умный тигр нужен в труппе только в том случае, если его трюки значительно превосходят актерские данные кошек. Они занимались человеческой психологией, но очень часто вспоминали о животных. Поведение диких зверей было лучшим объяснением мотивов человеческого поведения. Борис, от природы, воспитания и прожитых лет жадный, не мог согласиться с абсолютной необходимостью давать взятки. И Харитон Романович театрально вопил, руки вверх взметал: – Жаба! Самый страшный зверь – жаба! Она стольких задушила! И вдалбливал, вбуровливал, вбивал необходимость давать взятки. Они были смазкой, без которой от бюрократического трения механизм бизнеса скоро изнашивался, ломался и пропадал. На «академической теме» взяток сидели два месяца, никакую другую прижимистый курсант Боря так долго не постигал. Не мораль, а примитивная жадность тормозила учебный процесс. В конце концов он принял термин «прививка». Взятки – это прививка. Противно, когда в тебя иголками тыкают. Перетерпеть, зато потом не заболеешь и не сгинешь. Да и кто кого прививает? Он, Борис, пираний дрессирует! Борис Горлохватов научился давать взятки. Не фунт изюма, а наука! Не подношение, а дьявольский крючок! Дать мзду можно по-разному. Христа ради с согбенной спиной или как монарший подарок. Дал усмехаясь, не прогнулся, значит – купил с потрохами. Те, кто берут, в душе рабы, свой грех желают чужой волей оправдать и подчиниться ей. За рубль охранник спит, когда кирпич вывозится ночью со стройки, за трешку бригадир «теряет» накладную, за червонец прораб закрывает глаза на вопиющую недостачу. Через десяток лет Борис Борисович Горлохватов станет не за копейки, за стотысячные долларовые счета в зарубежных банках покупать депутатов и членов правительства. Но и они, как былые прорабы и охранники, будут смотреть на него точно на барина-покровителя. Карьера Будь студент семи пядей во лбу, обучай его великие злодеи-педагоги, но, если он трудится рабочим на стройке, рассчитывать на карьеру большого воровского масштаба не приходится. Пока Харитон Романович ломал голову, как вывести Борю в люди, тот самостоятельно сделал первый шаг. Случайно зашел в бытовку за схемой чердачных перекрытий, там прораб, брызгая слюной, разорялся, чихвостил бригадира, перепутавшего накладные. Боря ждал, когда они закончат ругаться, согревал дыханием застывшие руки. Бросил взгляд на бумаги, присмотрелся, переложил несколько листов и хмыкнул: – Чего тут сложного? Смотрите… Он в уме сосчитал цифры в накладных, показал, где ошибка. Прораб с бригадиром переглянулись, схватили калькулятор, проверили. Всё точно! – Ну, ты феномен! – воскликнул прораб. – Эйнштейн! И перевел Борю в учётчики. Ребята из бывшей бригады насмехались: сидишь в тепле, бумажки перекладываешь, как баба на сносях, легкотрудница. Борис отвечал лаконичным и привычным: пошли вы… Освоившись через две недели на новой должности, Борис провернул то, что Харитон Романович назвал «практические лабораторные работы». Сначала полтонны кирпича, потом сто листов стекла, десять унитазов со сливными бачками и прочий дефицит улетучились со стройки. К документам было не подкопаться, охранник, бригадир и прораб, купленные по дешевке, помалкивали. Отставной генерал, на дачу которого уплыли стройматериалы, и кавказский проныра-снабженец были очень довольны. Стройка – это дойная корова махинаций. Недаром во всем мире мафиози держались рядом с нулевыми циклами и башенными кранами. Но бесконечно и, главное, тайно доить отдельно взятую стройку семнадцатиэтажного жилого дома невозможно. Боре требовалось подниматься по карьерной лестнице. Покойнички, имевшие компромат на всех живущих и почивших, пришли на помощь. У начальника строительного управления был день приема по личным вопросам. Боря отсидел в очереди два часа. Вошел в кабинет, сел на стул, предложенный взмахом руки. Красномордый начальник управления, отгороженный от посетителей огромным письменным столом, недобрым голосом произнес: – Слушаю! – Вот мои документы. – Боря протянул паспорт и фиктивный диплом об окончании строительного института. – В данный момент работаю учетчиком, объект триста пятый в Бирюлеве. – Ну? – Дядька листал паспорт, недоуменно хмурился, сравнивая с дипломом. – Хочу перейти в управление на должность вашего заместителя по снабжению. От его наглости начальник захлебнулся слюной, закашлялся: – Во нахал! Ты откуда, чмо, взялся? – Объект триста пятый, – повторил Боря. – А вам требуется заместитель. – Мальчишка! Аферист! Да я тебя! Посмотрите на него! – Начальник управления сотрясал в воздухе двумя книжицами. – Родился в шестьдесят шестом, а институт окончил в восьмидесятом! Прямо из детсада на студенческую скамью? Молокосос! Ты кого этими филькиными грамотами хотел обмануть? Я сейчас милицию вызову, и тебя под белые рученьки в каталажку уведут! – Любая экспертиза, – спокойно ответил Боря, – подтвердит законность документов. Милиция? Вызывайте. Только у меня тоже есть что им сказать, – открыл блокнот и стал зачитывать: – Кустанайспецмонтаж, там вы работали с шестьдесят второго по шестьдесят седьмой. В степном Казахстане лес дорог. Двадцать кубометров бруса двенадцать на пятнадцать, обрезная доска десять кубометров, необрезная семь кубометров ушли налево, списаны как технологический брак, возникший после транспортировки. Далее Смоленскдомстрой, куда вас перевели. Плиты перекрытия, блоки бетонные, рамы оконные… Борис читал и читал, начальник управления, и без того краснолицый, пунцовел до сизости. Да, он жухлил: списывал, продавал, дарил государственное добро. Если бы он кустанайскому начальнику колонии лес не дал, тот бы зэков на горящие объекты не предоставил. И тюремный начальник не баню себе рубил, а для тех же заключенных летнюю столовую строил. Они летом, в пекло, от тепловых ударов валились как подкошенные. Каждый пункт, который этот, неизвестно откуда взявший молокосос зачитывал, был правдой и неправдой одновременно. Потому что иначе нельзя было работать! Ну, не получалось, как в прекрасном советском кино про социалистическое соревнование! Но он свято верил, что делает правое дело, что когда-нибудь партия ликвидирует перекосы и заживут его потомки честно и счастливо. А пока строить, строить и строить! Да, воровал, но не под задницу себе складывал, для дела старался. На пятидесятилетнем юбилее сотрудники подсчитали – город на миллион жителей за трудовую деятельность построил! Это вам не хрен с приветом! И разве он один такой? С секретарем Кадиевского горкома партии из Донбасса в одном номере гостиничном жил. Выпили, разговорились. Тот чемоданами взятки в Москву возил, чтобы в Кадиевке, сто тридцать тысяч жителей, запланировали открыть какое-нибудь производство, вроде швейной фабрики, чтобы женщин занять. Мужики на шахтах и заводах, а бабам некуда податься, за почтальонскую должность патлы друг другу рвут. Или коллега с БАМа! Списал на три сибирские магистрали! Иначе бы не построили… Кадиевский секретарь в тюрьму загудел, бамовца обвешали наградами… Теперь его очередь? За что? – Вам плохо? – Борис прервал чтение. – Выпейте воды, или лекарство, или чего вам надо. В мои планы не входит ваша скоропостижная кончина. – А что входит в твои планы? – прохрипел начальник управления. Он достал из стола бутылку коньяка и отхлебнул прямо из горлышка. – Я уже объяснил, – отозвался Боря. – Вы назначаете меня на должность своего заместителя. Могу обещать, что никогда об этом не пожалеете. И ваши близкие, – прервался, перелистнул несколько страниц в блокноте, – сын Игорь двадцати семи лет от первого брака, из университета отчислен за неуспеваемость, дочери Ирина и Лена от второго брака, двенадцати и четырнадцати лет – все они не будут забыты. В положительном и в отрицательном смысле слова. Зависит от вас. – Шантаж? – навалился грудью на стол начальник управления. Он был близок к апоплексическому удару, разрыву сердца. В систему его, матерого жесткого производственника, координат не входили типусы вроде этого щенка Бориса Горлохватова. Одна фамилия чего стоит! Схватил, удав, за горло – лениво и равнодушно сжимает, кислород перекрывает, нечем дышать. Но были еще нюх и инстинкт, без которых начальниками столичных управлений не становятся. Инстинкт безоговорочно подсказывал: сдайся, это новые пришли, они тебя сожрут и не заметят! Слов произнесено не было. Но по выражению лица начальника управления Борис понял, что договоренность достигнута. Всё оказалось просто и легко, как и предсказывал Харитон. – Завтра я выхожу на работу? – поднялся Борис. Не услышав ответа, добавил: – Распорядитесь насчет кабинета, оформления в кадрах и прочего. Вы знаете. В строительном управлении легкий шок, вызванный назначением на высокую должность вчерашнего студента (Боря подправил документы и приписал себе лишние года), быстро прошел. Молодой специалист показывал чудеса работоспособности и отличался поразительным умением решать проблемы, долгое время числящиеся в неразрешимых. Начальник управления сменил гнев на милость, потом на уважение, потом на льстивое угодничество, потом вовсе стал лебезить и заглядывать Боре в рот. На шестом десятке у начальника иссяк романтический настрой, жизнь катилась к закату, а дети-внуки наследовали гулькин нос. Молодой зам помог исправить положение – щедро отваливал крупные суммы. Боря воровал много, с размахом и так, что не подкопаешься. Точнее – копать надо было долго, Боря всегда успевал выстроить на пути «копателям» бетонную стену – грызите, или напустить болото – плывите, если можете. В крайнем случае подсовывал следователям жертвенного барана – мелкую сошку в сложной системе Бориных махинаций. Таким бараном стал и начальник управления. Надоел! Всё ему мало! Раньше бил себя в грудь – я честный производственник, а теперь от жадности трясся – дай, еще дай, опять дай! После суда в колонии у начальника случился инфаркт, помер старик. Боря ждал, что придет после смерти отношения выяснять или клянчить по привычке. Но тот не являлся. Боря даже поинтересовался у Харитона Романовича: – Где начальничек? Крышкой гроба придавило? Харитон пожал плечами: – Понятия не имею. Не в нашем секторе, так сказать, пребывает. – Вроде как ад и рай, только больше делений? – Много будешь знать, скоро рядом со мной очутишься. Раньше у тебя не наблюдалось интереса к… – Харитон покрутил рукой в воздухе, подыскивая слово, – к потустороннему миру. – Да и сейчас мне на него плевать, – честно ответил Боря. Он давно понял, что Лоры, даже ватно-ненастоящей, ему не видать. Откуда берутся остальные покойнички? Какая разница? Главное, что службу несут исправно, из кожи (или чего у них там вместо кожи) лезут, чтобы в Бориных шахер-махерах поучаствовать. Хотя однажды (уже во времена современные, когда из щелей повылезали аферисты, целители и экстрасенсы всех мастей) он невольно притормозил (велел шоферу остановиться), увидев объявление на обшарпанной стене: «Кондратий чудотворец. Связь с усопшими. Контакт с покойными. Решение ваших проблем, ответы на ваши вопросы». Борис вошел в офис чудотворца. Маленькая комнатка-приемная, стены окрашены в темно-кровавый цвет, разрисованы непонятными знаками. Освещение тусклое, за столом с вполне современным компьютером секретарша немолодых лет, с распущенными седыми волосами, на шее бусы в десять ниток, на костлявых руках браслеты чуть не до локтей, в ушах цыганские серьги – баба-яга на шабаш нарядилась. Она пыталась задурить голову Боре, рассказывая про необычные способности Кондратия. – Сколько? – перебил Боря. – Сколько времени длится сеанс? – уточнила баба-яга. – Нет. Сколько он стоит? – Видите ли, возможно погружение, когда вы почти осязаемо встречаетесь с усопшим… – Максимальная ставка? – снова перебил Боря, который давно избавился от привычки терять время на пустые разговоры. – Триста долларов! Сказала и испугалась, что клиент с возмущением уйдет. Стала теребить бусы на плоской груди, говорить, что, если погружения не получится, часть денег обязательно вернут. Боря швырнул на стол три купюры и показал на дверь за спиной бабы-яги: – Сюда? Не дожидаясь ответа, поняв, что он положительный, по алчному всплеску в глазах секретарши, Боря сделал несколько шагов и распахнул дверь. В первые секунды ничего не увидел, в комнате было еще темнее, чем в приемной. Потом глаза привыкли. За маленьким столом сидел здоровый мужик – груда жира в черном балахоне и с большим крестом на груди. Кажется, он перекусывал: торопливо дожевывал, что-то прятал под столешницу и вытирал рот. На столе два канделябра со свечами, между ними хрустальный шар на подставке играет сотнями блесков. Всё остальное черно – стены, пол, потолок. – Присаживайтесь, друг мой! – пророкотал чудотворец. Боря сел на стул. Крохотная надежда – если я с покойниками общаюсь, то, может, и этот толстяк тоже? В другом секторе, где такие, как Лора, чистые и невинные? – С кем бы ты хотел встретиться, раб Божий? – спросил Кондратий. – Я не раб! И не тыкай! Брось свои штучки! Мозги не пудри! Ты правда с… с покойными в контакте? – Всенепременно! Смотрите на шар, пожалуйста, не отводите от него взгляда. Тихо заиграла нежная музыка, очевидно, Кондратий нажал на потайную кнопку. – Расслабьтесь, но глаз не закрывайте, – руководил чудотворец. – Смотрим только на шар. Хорошо! Вы легки, ваше тело невесомо… Смотрим на волшебный шар! Вы уходите из этой действительности, я переношу вас в другой мир… Вам хорошо, легко… С кем мы ждем встречи? Кто у вас умер? – Жена, – трезво ответил Боря, которого ни музыка, ни бархатный голос, ни волшебный шар не трогали. – Бедняжка, – говорил нараспев Кондратий. – Она погибла? – Он полуспрашивал, полуутверждал. – В катастрофе? Для Бори смерть Лоры была самой страшной из катастроф, поэтому он коротко согласился: – Да. – Вижу… автомобильная авария… прелестная женщина в расцвете своей редкой красоты… – Какая авария? Она при родах умерла! – Я же и говорю! Смотрите на шар! В родах… и ребенок тоже… вы пережили страшную трагедию… Смотрите на шар! Сейчас я постараюсь установить между ней и вами контакт. Расслабьтесь! Только шар! В нем вы всё увидите! Несколько минут Боря послушно пялился на хрустальный шар. Ничего не происходило. Шар играл огнями, чудотворец вещал – говорил, что ангелы подведут Борину жену, пахло свечами, колбасой, еще какой-то едой, мужицким потом, замаскированным одеколоном. – Ну? – не выдержал Боря. – Где Лора? – Ее звали Лариса, всё правильно. Смотрите на шар! Лариса в пути к вам. Но вы не хотите расслабиться! Последнюю фразу чудотворец произнес с обидой и досадой. Боря подождал еще несколько минут. Пусто! Схватил шар и запустил его в черный угол. Послышался звон разбитого стекла. Боря встал, взял канделябр со свечами и осветил стены. Нашел выключатель, щелкнул. Не черным шелком были задрапированы стены и потолок, а выкрашены копеечной краской-грунтовкой. Загадочная комната на поверку оказалась дешевкой. – Фуфло! – обругал Боря и антураж, и чудотворца. – Как вы себя ведете? Что вы себе позволяете? – фальцетом верещал толстяк, бархатного баритона как не бывало. При нормальном освещении он выглядел болезненно жирным и неопрятным. Крест – медная подделка со стекляшками, балахон усыпан перхотью и крошками. Весь колышется в возмущении – от двойных подбородков до живота и ляжек. – Фуфло! – повторил Боря. Бросил подсвечник на пол и направился к выходу. Но перепутал дверь, оказался в маленьком помещении, в туалете и одновременно гардеробной – на плечиках висела цивильная одежда чудотворца гигантских размеров. В углу рядом с умывальником неестественно стиснутая стояла женщина. Из мертвяков, определил Боря. Потому что только мертвецы могли упаковать свое ватное тело в столь маленькое пространство. – Умоляю! Заклинаю! Помогите! – быстро заговорила женщина. – Какое счастье, что ВЫ, ВЫ пришли! – Ты кто? – спросил Борис. – Жена Коли, то есть Кондратия, как он сейчас себя зовет. Вдова… то есть Коля вдовец, я умерла пять лет назад. А он! Вы же видите! Умоляю! Помогите! Скажите ему! Покойники нередко обращались к Борису с просьбами. Чадолюбивые желали помочь деткам, любящие мужья – женам, почившие в бозе дамы мстили бывшим любовникам. У Бори был железный принцип – дашь на дашь. Хотите сыночку открыть, где кубышка зарыта? Договоримся, если восемьдесят процентов мои. Нищим просителям путь был заказан. – Освоил примитивные методы гипноза и дурачит людей! – быстро говорила покойница. – Он связался с этой мерзавкой! – Баба-яга в приемной? – Да! Вы же ее видели! Старуха, ведьма, гадина! Она Колю кормит, закармливает! Он всё время ест! Жирное, хлеб, сладости! Поправился на сорок килограммов! Представляете? Она убивает его, потому что у него аппетит как у собаки, пресыщения не бывает. Пока он ест, ничего не соображает. Я держала Колю на диете и упражнениях. Он у меня ластик жевал. Понимаете? Резиновый школьный ластик! Чтобы отвлечься и без калорий. Я его любила! – Ластик? – Колю! Кондратия! – Жевать ластик? – усмехнулся Борис. – Это любовь! – Вот видите! Вы понимаете! Мне так с вами повезло! Я же не могла просто к вам заявиться, меня бы не пустили… – Короче! Чего хотите? – Скажите Коле, только строго скажите, чтобы он прекратил есть, дурачить людей с покойниками и гипнозом… Ах, это я сама виновата… Научилась во снах к нему приходить… Знаете, это не у всех получается, только если очень большая любовь, а у живущего, извините, хорошее образное воображение. Лора не снилась Боре ни разу. И он тут же остро невзлюбил эту женщину и ее мужа-проходимца с его больным воображением. – Во сне уговорить не удалось? – Нет, только хуже сделала, потому что Коля… Слушать про Колю Борис не желал. – Значит, так! – перебил он. – Вы мне устраиваете свидание с Лорой, а я делаю так, как вы просите. – Ах! – изумленно-испуганно всплеснула руками женщина. Звука шлепка не было, только едва слышный шелест. – Я не могу! Это не в моей власти! – А в чьей? Картина была отвратительной, но Боря уже такое видал. Когда покойники мечутся от крайних чувств, их корежит, как мягкую куклу гнет и плющит. – Ой! Ну, пожалуйста! – хныкала женщина. – Помогите! Хотите, я для вас… гипнозу обучу? – Чихал я на гипноз! – Что вы там делаете? – в дверь просунулся Коля-Кондратий. – С кем разговариваете? Борис на секунду отвлекся, а когда повернулся, покойница уже исчезла. Он рывком распахнул дверь, протиснулся мимо чудотворца, в ноздри ударил запах пота, разбавленного одеколоном. – С твоей женой общался. Просила передать: жри побольше. А когда преставишься, будешь на небесах ластик жевать. – Ластик? Откуда вы знаете… Теперь Боря не ошибся дверью, вышел в приемную. Баба-яга вскочила, бренча бижутерией. – Уже закончили? Надеюсь снова увидеть вас… – Деньги! – Что? – Деньги назад! – Если у вас не получилось полного контакта… – Деньги, я сказал! – Отдай ему, – послышался из-за спины голос Кондратия. – Всё отдай! – Но как же! – противилась баба-яга. – У нас за аренду… – Еще две секунды, – предупредил Боря, – и вы заплатите в десятикратном размере. Завтра – в стократном, считая ваши органы, если они годятся для пересадки. Секретарша выдвинула ящик и достала купюры. Не протянула их Боре, а испуганно положила на стол. – Фуфло! – привычно выругался Боря. Забрал деньги, скомкал их и засунул в карман. Вечером он лег в одежде в пустую ванну. Накрылся пледом с головой. «Лора, ты никогда не придешь, – бормотал. – Знаю, никогда! Я не могу вспомнить твоего лица, не могу увидеть! Но я помню прикосновение твоих рук. Давай как раньше? Я буду тебе считать… Трижды восемь двадцать четыре…» Эротические фантазии Бориса Горлохватова были незамысловаты, не менялись во времени и удовлетворялись примитивным способом. Наследница миллионов Когда умерла Лора, Борино сердце разорвало, в пыль разнесло. В груди образовалась большая черная дыра. Призыв покойника Харитона Романовича – О дочери подумай! – нашел слабый отклик только потому, что мертвая Лора во время единственного свидания просила о том же. Через месяц или три после рождения (он не помнил точно когда) младенец побелел, налился молочной пухлостью, однажды – вдруг! – улыбнулся Боре. Катя (он раньше просто не замечал) улыбалась всем – сюсюкающим бабушкам, пьяным дедушкам, телевизору, бутылочке с молоком, погремушке. Этот веселый, жизнерадостный малыш легко отзывался на гукание, ласку и щекотание. Боре неожиданно захотелось собрать ее улыбки, сфокусировать их только в одном направлении – на себя, на черную дыру в груди. Лучик в темном царстве разгорался, увеличивался, заполняя черную дыру. Катя научилась сидеть, шлепать себя по губам, пускать пузыри, крутила поднятыми ручками с растопыренными крошечными пальчиками под бабушкино «А как у нас девочка танцует? Тра-ля-ля-ля!». Она безошибочно смотрела в сторону названного человека: «А где у нас деда Вася? А где баба Люба?» В восемь месяцев, это Боря точно запомнил, Катенька на вопрос «А где наш папа?» протянула к нему ладошки и громко сказала «ПА!». И потом, когда он приходил с работы, дочь его видела, заводила веселую пластинку: «Па-па-па-па-па…» – и улыбалась, и смеялась, и валилась на спину, дрыгая ножками. – Прям выделяет тебя, – ревниво говорила теща. – И за что? Бирюк бирюком!! Слова доброго от тебя не слышали! Боря работал как проклятый: днем на стройке, до поздней ночи в «частном университете» грыз гранит специальной науки. Боря похудел, почернел, крепкий костяк его тела был покрыт твердыми веревками мышц без грамма жира. Глаза под низкими бровями, в которых и прежде не было доброго света, смотрели прямо и жестко, словно бойницы. Боря нагружал себя, чтобы не продохнуть, не думать о Лоре. Но от воспоминаний деться некуда – живое их воплощение лежало в кроватке и пачкало пеленки. Боре не нужен был ребенок, он не мечтал о продолжении себя. Но Катя – это та же Лора, только еще маленькая. Ему, Боре, предстоит пройти всё с самого начала, воспитать вторую Лору. В конце не будет свадьбы-женитьбы, не будет ласк и неги. До Кати вообще никто никогда с похабными желаниями не дотронется! Исключено! С божеством не совокупляются! Он не любил, когда Катю брали на руки, ревновал. Но маленького ребенка не запретишь укачивать, пеленать, одевать, купать. Даже свои руки Боря считал недостойными обнимать малышку. Прижимал ее к груди и чувствовал себя вампиром, который питается, забирает тепло у дорогого существа. Маленькая проказница не подозревала о своей сакральной сущности. Она тянула вверх ручонки и приказывала: – Прыгай меня! Это означало подбрасывать ее к потолку под счастливые визги. В выходной, когда Боря мог поспать на час дольше, двухлетняя Катя забиралась к нему в кровать. Ныряла под одеяло, кусала за палец большой ноги – я пришла, просыпайся, – ползла по его телу к голове. Устраивалась на груди, захватывала в кулачки его уши и тянула в стороны: – Жубы! – Это не зубы, – мотал головой Боря, – это уши. – Нет! Ухи тут! – Два маленьких пальчика вонзались в его ноздри. Боря чихал, из глаз катились слезы. – Папа плачет? Папе Бабай бо-бо сделал? Ой, сиротиночка! Ой, пожалею! – И принималась быстро целовать его лицо, шлепала мокрыми губками. «Ухи, сиротиночка, Бабай» – это из лексикона бабушек. Они очень любили внучку, но как воспитатели никуда не годились. Еще больше, чем внучку, они любили выпить. Борис возвращался поздно, нередко заставал картину: ребенок в кроватке мокрый, холодный, ревет, а бабки пьяно храпят, ничего не слышат. Боря будил их грубо, ругался отчаянно. Да что возьмешь с пьяных дур? Харитон Романович соблазнял Борю, рисовал перспективы: ты из своей дочери можешь принцессу, королеву сделать. Как воспитывать принцесс, Боря не знал, но уж точно не в капотненской клоаке девочка жить должна. Он купил однокомнатную квартиру (по документам получил, тогда не покупали официально) и перевез в нее дочь и тещу тетю Любу в качестве няньки. Через месяц стало ясно, что проблема не решена. Тетя Люба пила, регулярно заявлялась мать Бори «сиротиночку проведать», квасили на пару. Боря выгнал обеих, нанял молодую женщину-лимитчицу смотреть за Катей. В отсутствие Бори бабушки и дедушки наведывались, Катя им радовалась и плакала, когда уходили. Боря родителей подкупил – вот вам деньги, но чтобы духу вашего не было. Старики возмутились, но деньги взяли, запили с новой силой. Кажется, потеряли работу. Боря не интересовался. Вскоре переехал в новую квартиру, большую, в тихом центре, адреса не оставил, родители сгинули. Боря никогда о них не вспоминал. До пяти лет у Кати перебывало много нянек. Выбирать их Борис не умел, и ему решительно не везло. Молодые девицы на первых порах клялись-божились, что за ребеночком будут ходить как за родным. Но вскоре оказывались ночью в постели Бориса. Он их не звал, не тянул, не сильничал, сами в койку прыгали. Для него все бабы – только бабы. Красивая, дурнушка, брюнетка, блондинка, худая, толстая, Таня, Валя – значения не имело. Для них же постельная прописка становилась правом собственности на Борю и на его кошелек. Купи мне шубу (кольцо, сережки), дай денег, своди в театр, поехали в санаторий. У Бори был один ответ: «Обойдешься!» Раздражение скупым любовником, который и не мыслил о женитьбе, перекидывалось на ребенка. Сыпались жалобы: девочка избалованная, непоседа, капризная, вредная. Следовала отставка няни-проститутки, появлялась новая. Боря стал приглашать старух. Внук одной из них чуть не ограбил его квартиру, а другую няню Боря выкинул с лестницы. Пришел домой, у Кати щечка красная. Почему? «Я хотела свою кашу кушать, а тетя Лиза говорила, чтоб из ее тарелки доедать. Она меня учила. Папа, когда я чего-то плохо делаю, меня всегда по лицу будут учить?» Борис распахнул дверь на лестничную площадку, схватил «тетю Лизу» за шиворот, выволок и перебросил через перила. – Катя! Никто до тебя не смеет пальцем дотронуться! Поняла? Он будет убит на месте! Мною! Дочь поняла, что папа не шутит, но не испугалась, потому что в ее представлении «убит на месте» вовсе не означало абсолютную кончину. И она спросила: – А ты можешь попросить тетю Лизу дочитать мне сказку про Карлсона? Сказку читал сам Боря. Тетя Лиза осталась жива. Сломала обе ноги и три позвонка, пыталась подать в суд, но ей популярно объяснили, что инвалиды дышат кислородом, а покойникам сие не дано. Харитон Романович, дожидавшийся Борю, который укладывал дочь (теперь их свидания происходили в кабинете), велел записать адрес новой няни: – Троекуровское кладбище, колумбарий… – Мою дочь мертвецы воспитывать не будут! – рявкнул Боря. – Сие и невозможно, – задумчиво проговорил Харитон. – Хотя… странная девочка… нет, конечно, и боги ошибаются, а также в игры играют. Играют? – спросил он Борю, словно у того был ответ. Общение с покойниками обернулось для Бори большой пользой. Но он решительно не желал, чтобы Катя зналась с мертвяками! – У нее воображение! – Боря волновался и заикался. – Во-воо… Ну, ты, труп, понял? Она мечтает! Она это… сказку сочинила, сейчас мне рассказывала, как Чебурашка подружился с Карлсоном. Сейчас рассказывала! – повторил Боря. – Не кипятитесь, юноша! – На, выкуси, падаль! – Боря скрутил фигу, покрутил перед носом Харитона и ткнул в гуттаперчивое лицо. – Убил бы тебя! – Опоздал. Фу, какие манеры! Учишь, учишь тебя… Быдло! В навозе родился, в гробу вонять будешь! – Но ты-то свое отвонял. Тебя уже черви съели. У них нередко случались подобные неаристократические беседы. Боря понимал, что кипятится понапрасну, что Харитону в удовольствие лишний раз исторгнуть желчь, но ничего поделать не мог, только давил на самое больное: ты труп, а я пью чай и баб имею. – Хватит базара! – первым пришел в себя Боря. – Что с моей дочерью? – Говорю же, не знаю! И никто не знает. – А боги? – Помолись им, спроси! – издевательски усмехнулся Харитон Романович. – Слушай внимательно, покойник! Или ты сейчас мне объясняешь всё про дочь, или я с тобой больше дела не имею. – Без нас ты ноль! – Уже не ноль! И неплохо проживу, знаю. А вы – к едрене фене! С феней на небесах или в кочегарке, где вы там обитаете, и ведите беседы. Харитон Романович любил актерствовать, кривляться, от елейного тона переходить к черному мату, от благодушия к сарказму, от высоких размышлений к похабному цинизму. Наверное, настоящим (насколько настоящим мог быть мертвец), искренним он выступал в темной фазе, когда пульверизатором разбрызгивал вокруг яд. Но теперь испугался – увидел, что Боря не шутит. Заюлил, как трусливая собака, которой наступили на хвост. – Не знаю, голубчик! И поклясться нечем. Ну не жизнью ведь, ха-ха. И слов не подобрать… вот, например, амфибия. Она и в воде и на суше дышит… нет, не то… Переводчик? Есть два народа, два языка, а третий как бы переводчик… нет, опять мимо! Ну, не знаю! – Харитон почти верещал. – Поставим вопрос по-другому. Что угрожает моей дочери? – Насколько я информирован, ничего, кроме детских инфекций, вроде ветрянки. – Сколько она проживет? – Понятия не имею. Биологически – за сотню лет, но пьяного водителя, который может задавить ее на улице, извини, остановить не могу. – Пьяных водителей не будет, – решительно заявил Борис. – К Кате могут прийти покойники… даже… например… мама? – Пока твою дочь не… пока она… слово забыл, вылетело, из-за редкого употребления. Девственна! Вот! Пока она в девах, бояться нечего. – Такой она будет всегда. – Ну да! – ухмыльнулся Харитон Романович. – Как же! Любящий папочка думает, что его доченька всю жизнь будет в куклы играть. Не зеленей, спокойно! Мы и так много времени потеряли, тебе скоро спать. Эх, что может быть лучше сна после тяжелого дня? Постельная утеха – это ведь не про баб или не только про них. – Короче! – Нам давно уже пора заняться валютными операциями, переводить рублики деревянные в зелененькие доллары. Два типуса, наш валютчик известный и американский брокер, ждут не дождутся встречи с тобой. Но вначале твои, кормящий отец, скорбные дела. Няня. Повторяю, Троекуровское кладбище, колумбарий. Да не мертвая! Нормальная живая тетка, не старая, образование педагогическое, морально кристально чистая, без вредных привычек и матримониальных планов, чадолюбива в последней степени. У нее ребенок умер, подробности опускаю. Каждый день приезжает на кладбище и стоит свечкой в колумбарии. Пока окончательно не свихнулась, бери ее. Лучшей няни не найдешь. А теперь к делу! Вопрос первый: чем доллары лучше рублей и других бумажек стран социалистического содружества?.. Боря приехал на кладбище, легко нашел колумбарий и сразу увидел женщину, о которой говорил Харитон Романович. Середина рабочего дня, кроме нее, никого у колумбария нет. В темном пальто, черном платке, руки по швам, стоит приклеившись взглядом к мраморному прямоугольнику на стене с детской фотографией и букетиком пластиковых цветов на маленькой полочке под плитой. Сама как памятник – будто вечно тут стоит и останется навсегда. – Почему ребенка не хоронили, а сожгли и в стенку? – спросил Боря. С таким же успехом он мог бы обращаться к статуе. – Отвечайте, когда я вас спрашиваю! – Боря повысил голос. Она повернулась к нему. Лицо сухое, без слез, взгляд совершенно отсутствующий, не из этого момента жизни, как пожелтевший снимок из старого альбома. Несколько секунд смотрела на Борю, но не видела и не слышала, понял он. Боря по себе подобное знал: Лора умерла, весь мир перешел в параллельную плоскость. Будто ты сидишь, а перед тобой, сзади, по бокам – мимо – несутся поезда. Люди в них беззвучно разевают рот, смеются, едят, пьют, стелют постели – живут своей, недоступной ему жизнью, да и не желанной. Боря не испытывал сострадания к женщине, только подумал: «На могиле Лоры я ни разу не был. Наверное, там травы по пояс, всё заросло. Ну и черт с ним!» Общаясь с покойниками, к земной кладбищенской атрибутике он относился с презрением. – Пойдемте! – Борис взял женщину за руку и потянул за собой. – Вы мне нужны. Она покорно подчинилась, не вырывалась, шагала рядом. Для нее не существовало опасностей. Если этот человек ее убьет, он только облегчит страдания. Борис открыл заднюю дверцу служебной «Волги», посадил женщину, сам сел рядом с водителем и назвал домашний адрес. В машине не разговаривали. Борис злился, что снова вынужден отдавать дочь в руки чужой женщине. Без нянек не обойтись, как ни крути. Но ни одна из нянек недостойна прикасаться к Кате, поэтому в душе он их ненавидел. Эту рекомендовал Харитон Романович. Его характеристикам можно верить. Злобный мертвый старикашка ни разу не подводил. Борис заговорил у входа в свою квартиру. Кивнул на дверь: – Там девочка, Катя. Моя дочь, пять лет. Мать умерла. Вы будете при Кате нянькой или гувернанткой, как хотите называйтесь. Но с головы моей дочери ни один волос не должен упасть. Упадет – я сверну вам шею. Что еще? Зарплата. По школьной ставке, сто двадцать рублей в месяц. – Я не могу, – с видимым усилием проговорила женщина. – Не могу видеть детей. – Сможете! – твердо возразил Борис и открыл дверь. В нос ударил запах больницы. Борис бросился в квартиру. С утра Катя одна дома, он трижды звонил, дочь отвечала, что жива-здорова. Ее нигде не видно. В детской на полу груда кукол и плюшевых игрушек, все перемазаны зеленым, светлый ворс ковра тоже в пятнах. – Катя! Катя! Ты где? – звал Борис. – Я не виноватая! – послышался глухой детский голосок. – Зиёнка сама разлилась. Я в больницу играла, а зиёнка кончилась, и пузыёк не закрывался. Из платяного шкафа высунулась лохматая головка, лицо перемазано зеленкой. – Ты не порезалась? – спросил Борис. – Выходи! – Не-ка! Меня только Гена укусил. Вот! – Катя выбралась из шкафа и показала грязный пальчик. – Гена не хотел лечиться и уколы делать. Геной звали плюшевого крокодила. Катя сморщилась, пытаясь выдавить слезу, дула на пальчик, хныкала, но слезы не катились – внимание отвлекала новая тетя. – Вы опять новая за мной воспитывать? – спросила Катя. Женщина не отвечала, пристально, с удивленным восхищением смотрела на девочку, словно впервые увидела ребенка (не Катю, а ребенка вообще, как существо). – Я вам не понравилась, – шмыгнула носом девочка, и теперь на глаза навернулись настоящие слезы. – А если меня отмыть, я буду хорошо себя вести! – Ты мне очень понравилась, – хрипло произнесла женщина. – Тогда почему вы пальто не снимаете? – Пойдем, – женщина протянула Кате руку, – покажешь, куда мне повесить пальто. И где у вас ванная, в которой можно отмыть зеленую девочку, чтобы она хорошо себя вела? Перед уходом Борис заглянул в ванную. Голая Катя в мыльной пене, женщина стоит на коленях, трет девочку мочалкой и приговаривает: – Моем, моем трубочиста! Чисто, чисто! Чисто, чисто! – Как вас зовут? – спросил Боря. Женщина повернулась к нему. Теперь ее лицо нельзя было назвать старым фото. Это было лицо живого человека, получившего неожиданный подарок. – Алла. – Вернусь поздно, укладывайте Катю, меня не ждите. До свидания, утром увидимся. Борис не знал и никогда не интересовался, какую трагедию пережила Алла, сколько лет было ее погибшему ребенку, мальчик это был или девочка, замужем ли Алла. Привез ее с кладбища, и она осталась навсегда. Сказать, что Алла полюбила Катю, – значит сильно приуменьшить. Алла отдала его ребенку свою жизнь, отказалась от личных амбиций, собственной судьбы, от честолюбивых устремлений, от женских радостей – от всего. И при этом не потакала Кате, не баловала безумно. Алла была не только прекрасной матерью, но и замечательным педагогом. Не только санитарным уходом за ребенком была озабочена, но развитием Катиного ума, воображения, образования. По субботним утрам, как и прежде, Катя забиралась к отцу в кровать и сообщала: – Мы начали заниматься биологией. Ты знаешь, что все организмы состоят из клеточек? Маленьких-маленьких? Алла говорит, что меньше клеточек ничего не бывает. Теперь смотри: берем клеточку и сажаем туда, например, мышонка. Кто будет меньше, клетка или мышонок? Вот! Я сама придумала. В следующий раз она делилась новым «открытием»: – Сложение проверяется вычитанием. Ты знаешь? Проверяется – это как бы все игрушки убрали по местам, а потом снова разбросали, чтобы их посчитать. Такое глупое занятие! Мне проверять не нравится! Только просто складывать и вычитать. Дочь унаследовала от него способности к устному счету, но числа у нее ассоциировались с животными, предметами и буквами. Двойка – жираф, восьмерка – медвежонок, пятерка – буква «б», единица – инвалид с палочкой, девятка – воздушный шарик, а тройка – голая попа. Арифметические действия были окрашены в разные цвета. Сложение – желтое, вычитание – зеленое, умножение – синее, деление – красное. Боря не мог быстро решить задачу: «Два инвалида на воздушном шарике покрасились синим жирафом. Что получилось?» – Ну, папа! – качала головой дочь. – Как ты долго думаешь! Сто девятнадцать умножить на два. Сколько получится? – Двести тридцать восемь. – Правильно, жираф голой попой сел на медвежонка! И для Аллы, и для Бориса маленькая Катя была существом уникальным, единственным, юным божеством. Когда пришло время, они не могли отправить ее в простую советскую школу, пусть даже элитную, специальную с иностранными языками, где учились внуки партийных бонз и народных артистов. Божество не должно сидеть за партой в классе на тридцать человек. Алла выяснила, что при московских посольствах Англии и Соединенных Штатов есть специальные школы для детей дипломатов, где обучают по программам начальной школы этих стран. Но русскому ребенку путь туда заказан, даже внукам министров. Для Бориса слова «нет», если касается дочери, не существовало. Катю приняли. И оказалась она в тяжелейшем положении – хуже, чем двоечница. Год занятий с репетитором английским языком дал скудные знания бытовой лексики, чего было совершенно недостаточно для учебы в первом классе. Катя выглядела глупой, тупой, немой в среде щебечущих на иностранном детей. На нее показывали пальцем, смеялись, учительница пожимала плечами. Катя, оранжерейный ребенок, впервые вышла на волю и получала болезненные удары один за другим. Первые две недели она ревела в школе и дома. Алла уговаривала потерпеть и упорно заниматься. Борис не знал, что делать. Не идти же Кате в простую школу в соседнем дворе? Следующие две недели Катя рыдала только дома, а в школе стискивала зубы. Через месяц слезы прекратились. Репетитор, которая делала с девочкой домашние задания, потребовала дополнительной платы, потому что Катя не отпускала ее по четыре часа и выжимала как губку. Катя, не без грусти отмечал Борис, унаследовала от него железную волю. В Кате не было Лориной беспомощности и трогательной слабости. Вернее, казалось, что были. Внешне. Его дочь, с виду милый веселый ангел, обладала целеустремленностью и пробивной силой пистолетной пули. «Нежная, как зефир, – думала Алла. – Зефир в шоколаде. А попробуй ее укусить, внутри – камень». Катя осталась на второй год, но этот второй год в первом классе окончила на отлично. И следующие четыре года была лучшей ученицей. Свободно, без акцента говорила по-английски, много читала и была первой в школе по математике. Окруженная броней папиного и Аллиного обожания, Катя, однако, не росла избалованной, капризной или вздорной. У маленькой девочки был твердый характер, но все ее устремления были подчинены одной цели – радовать папу и Аллу. Катя до седьмого пота делала упражнения на растяжку, чтобы легко садиться на шпагат, – папа и Алла будут в восторге. Заучивала наизусть стихотворения на трех языках, декламировала, и награду получала достойную – счастливые восхищения папы и Аллы. Отдельный шкаф был выделен под маскарадные костюмы – Катя устраивала веселые моноспектакли: танцевала перед двумя зрителями в образе снежинки, скакала белым зайчиком, косолапила мишкой, Красной Шапочкой брела по воображаемому лесу. Катя росла, менялся размер костюмов, но увлечение домашним театром с одним актером оставалось, шкаф не пустовал. Когда накануне каникул, которые, планировалось, Алла с девочкой проведут в Карлови-Вари, выяснилось, что с чужой тетей ребенка за границу вывезти нельзя или очень хлопотно, и подобные хлопоты обещали повторяться ежегодно, Борис (уже не сомневавшийся, что лучшая воспитательница для его дочери найдена) вступил с Аллой в брак. Их расписали, Алла стала Горлохватовой, но удочерять Катю Борис ей не позволил. В образе жизни ничего не изменилось. Алла никогда не переступала ночью порог Бориной спальни, он не ограничивал ее в тратах, потому что Алла тратила на себя мизер, годами ходила в одних и тех же черной юбке и черной кофте. С траурными нарядами она так и не рассталась. Желая польстить Борису, подъехать к нему с традиционной взяткой, некоторые ловкачи подсовывали подарки: – А вот колье для вашей жены! – Какой жены? – удивлялся Борис. – А! Для Аллы. Нет, заберите, ей ничего не нужно. Про Аллу ходили слухи один нелепее другого. Будто Горлохватов украл монашку из монастыря, обесчестил, ее от церкви отлучили, а он и рад, так и задумывал, чтобы воспитывала дочь от первого брака и боялась нос на улицу высунуть. Ни Борису, ни Алле до слухов дела не было. Он работал как буйвол, она заботилась о ребенке. В их доме, в странной семье со странными отношениями, сохранялось душевное равновесие, центр которого обеспечивало маленькое божество. Английская школа закончилась, и пять лет Катя училась дома с приходящими учителями по программе, разработанной Аллой. Программа была насыщенной, кроме школьных предметов, в нее входили бальные танцы, гимнастика, занятия живописью и музыкой, немецкий и французский языки, история искусств. В квартире оборудовали и художественную студию, и балетный зал. Чего девочка не умела совершенно, так это пришить пуговицу, постирать носочки или заварить чай. Нецарским заботам принцессу не обучали. И подруг у нее не было, отец и Алла не потерпели, чтобы внимание, улыбки Кати доставались еще кому-то. Девочку загрузили выше головы, свободное время – только на прогулки с Аллой и чтение, до которого Катя была большой охотницей. Катя очень старалась не разочаровать папу и Аллу, трудилась изо всех сил и даже не подозревала, что обделена простыми девчоночьими радостями своих сверстниц. Когда Кате исполнилось шестнадцать, она отправилась на два года в Швейцарию, в пансионат, где окончательную шлифовку перед выездом в свет проходили принцессы крови и наследницы миллиардных состояний. Стоимость обучения была астрономической, одного годового взноса за одну воспитанницу хватило бы, чтобы позолотить все унитазы и дверные ручки в пансионе. Катя не сошлась ни с чванливыми арабскими принцессами, ни со снобствующими американками. Единственной ее подругой была лошадь по кличке Салли, конная выездка стала любимым спортом. Алла жила в доме рядом с пансионом. Катя приходила к ней в выходные и бегала в «самоволки». Борис отчаянно скучал без дочери и утолял скуку новым увлечением – строительством для своей королевы дворцов. Как-то они путешествовали по США и посетили несколько загородных домов, построенных в начале прошлого века Рокфеллерами и Вандербильтами. Семейства, быстро и сказочно разбогатевшие, строили для себя дворцы вызывающе роскошные. – Это пародия на королевские палаты восемнадцатого века, – пожала плечами Алла. – Но ни французские короли, ни русские цари не стали бы жить в окружении подобного китча. А Борису понравилось. И бальные залы в три этажа высотой, и спальни, где можно кататься на велосипеде, и столовые, в которых над потолком висела люстра как из оперного театра, обитые шелком стены, и мрамор, и лепнина, и позолота – всё это явное стремление втиснуть как можно богатства на квадратный метр Борису пришлось по душе. И он начал строить поместья для Кати. На Французской Ривьере, в Шотландии, в Подмосковье поднимались дворцы, обустраивались гектары газонов и насаживались английские парки. Архитекторы хватались за голову, и окончательные проекты никогда не выставляли на конкурсы, потому что заказчик отличался не просто дурным вкусом, а дурным вкусом нувориша – требовал как можно больше роскоши на единицу площади. В его представлении роскошь – это золото повсюду, бархатные портьеры на пятиметровых окнах, хрусталь, канделябры, мебель в мещанском стиле бидермейер, но обитая шелком и гобеленами, античные статуи и картины на религиозные темы в пышных рамах. Подмосковный дворец Борис собирался подарить Кате на восемнадцатилетие. Ее день рождения – единственный, который отмечался. Свои Борис не праздновал, понятия не имел, когда родилась Алла, и за десять лет не подарил ей копеечной безделушки. Он был очень богат и очень жаден. Реального богатства Бориса не знал никто. Корпорация состояла из сотен мелких предприятий с подставными директорами-собственниками (на самом деле единственным владельцем заводов и пароходов был Борис), за которыми нужно было следить. В покойниках-надзирателях недостатка не было, но не хватало времени в сутках. За Борисом давно закрепилась специфическая репутация, которая четко укладывалась в формулировку «лучше не связываться». Еще говорили, что он заговоренный, что ему дьявол помогает. Горлохватов наводил ужас и страх, близкие к мистическим. Он всегда выигрывал тендеры. Знал о планах противников, точно присутствовал на их тайных совещаниях. Если его хотели надуть, даже по мелочи, он мстил по-крупному, подосланные киллеры вместе с заказчиками оказывались за решеткой, строптивые министры летели со своих постов, неуступчивые директора предприятий заканчивали жизнь в нищете, у честных депутатов находились дурно пахнущие факты биографий. У Горлохватова не было проигрышей и промахов. Простить, понять, принять покаяние, дать второй шанс – это не про Горлохватова. Люди были для него одноразовым материалом и повторно не использовались. Поэтому в ближайшем окружении собрались не просто лично преданные, а преданные со всеми потрохами, фанатично, как муллы живому Аллаху. Начальник службы безопасности, в прошлом генерал КГБ, не мог не видеть, что Горлохватов параллельно корпоративной системе имеет свою, тайную и очень профессиональную шпионскую сеть. Например, вечером случилась проблема, а наутро ББГ подробно, с именами и фактами досье, рассказывает, как проблему решить. Откуда информация? БГ, то есть Борис Громов, генерал, как-то предложил: хватит играть втемную, почему не объединить две службы или хотя бы установить между ними тесные контакты? Характерно, что ББГ не отрицал наличие второй системы. Но и откровенничать о ней не спешил. Сказал только: – Ешь, что дают, и скажи спасибо. Как, когда, где встречался Горлохватов со своими агентами? Уж точно не по телефону связывался и не пользовался электронной почтой. В компьютерах ББГ практически не разбирался. И по явочным квартирам не ездил, подметных писем не получал, домой к нему никто не приходил. Загадка. И вместо отгадки только идиотское мистическое заключение – рукой Горлохватова черт водит. Никто не мог предположить, как это близко к истине. Часть третья Враги Предыстория Антону было лет девять, когда он принялся ухлестывать за девочкой из соседнего двора. Про девочку-пятиклассницу ходили слухи, будто она «показывает и дает». Подробности сообщались самые невероятные и притягательные. Пацаны к ней липли, как мухи к меду. Антон всех оттеснил, «культурно» носил портфель девочки после школы, рассказывал эпизоды из прочитанных Жюля Верна и Стивенсона. Девочка на «давай дружить» ответила согласием. Но как только Антон попробовал развить успех, получил портфелем по голове, слезы и обвинения – «все вы гады». Слухи действительности не соответствовали, кто-то пустил сплетню, которая пошла гулять, а девочка оказалась самая нормальная и заурядная. Антон нажил кровных врагов в соседнем дворе – простить ему заигрывания «с нашей» не могли. Официально было объявлено о «дуэли» – в среду после физкультуры, на огороженном пустыре, где новый дом будут строить. Мериться с Антоном силой выставили второгодника-переростка, тупого сильного болвана, который лбом кирпич расколачивал. Соблазн избежать поединка был очень велик. Проще простого: вид сделать, что заболел, пожаловаться родителям, просто не явиться на пустырь. И страшно было отчаянно – казалось, смерти не избежать, очень болезненного и долгого умирания. В ночь перед дуэлью Антон не спал. Чего только не передумал! Испариной покрывался от страха, проклинал себя: зачем с этой дурой связался, она мне сто лет не нужна. А потом вдруг понял! Подскочил на кровати от мысли простой и верной: я не за девчонку драться буду, а за себя! И все дуэли, книжные и киношные, не ради прекрасных дам, а за себя – за свою честь, лицо и гордое имя. А девчонки? При чем тут они? (Строго говоря, так он сформулировал свои настроения много позже, часто возвращаясь мысленно к тем событиям, радуясь и гордясь, что пацаном не оплошал, правильную стезю увидел.) На пустырь Антон пришел вместе с секундантами – дюжиной друзей. С другой стороны не меньше выстроилось. Они сошлись с противником в центре площадки, покрытой рыжей глиной, схваченной первым морозцем, похожей на окаменевший ковер. Ни один, ни другой размахивать кулаками с бухты-барахты не решался. – Ну, ты чё, козел, к нашим девчонкам липнешь? – цвыркнув сквозь зубы на землю, спросил верзила. – От козла слышу. Ваши девчонки мне дают, а вам – фиг! Антон поразился своей смелости. И почувствовал сладостное ощущение безрассудной отваги. – А-а-а! Гад! – Противник пошел на него, опрометчиво подняв два кулака и открыв живот. Антон пригнулся, захватил его за талию и повалил на землю. Какое-то время они катались, не причиняя друг другу вреда. Секунданты не выдержали и пошли стенка на стенку. Какая драка была! Песня! На всю жизнь воспоминание. Полгода обсуждали, как кто кого приложил. Разняли их взрослые. Телесный ущерб был (как им тогда казалось) очень велик: три расквашенных носа, несколько выбитых зубов и синяков без счета. Больше всех пострадал Витя Федоров (который после школы утонул) – фингалы под левым и правым глазом, выбитый передний зуб (отлично свистел через дыру) и вывих коленки. А кровищи больше всех пустил Антон – ему кто-то зубами надорвал мочку уха, пришивали потом в больнице. Драка наделала много шума. Мама Антона, Светлана Владимировна, выступила на педсовете и заявила, что побоище – наглядное свидетельство ошибочности мнения, будто дети перегружены в школе. Срочно организовали спортивные секции, куда всех мальчишек сначала загнали насильно, а потом они сами с удовольствием ходили – отжимали штанги, били по баскетбольному кольцу, осваивали приемы самбо. В школе ввели добровольно-принудительные факультативы по математике, физике и литературе (для девочек). Кулачные бои прекратились. Боря был самым сильным из сверстников – и в школе, и в общежитии. Но против банды старших – допризывников, из которых только половина уходила в армию, а вторая садилась за решетку, – Боря оказывался бессилен. Старшие заставляли «мелких» воровать, отдавать им добычу, в награду «мелкие» получали сигарету или стакан вина. Боря не считал воровство плохим делом, но воровал он для Лоры, только для нее. А старшие несколько раз отбирали у него стыренные на рынке фрукты. Борю били незлобливо и потому оскорбительно. Ни вина, ни сигарет, ни похвалы старших Боре не требовалось, в шестерках ходить он не желал. Хотя, по общему мнению, Боре с его характером и наклонностями была прямая дорога в банду. Его гнули, учили, дрессировали как норовистого жеребца, избивали практически ежедневно. Глядя на его синяки, родители говорили: «Бандит», не уточняя, дрался сын или его побили. Лора плакала, предлагала заявить в милицию или рассказать директору и завучу школы об ужасном поведении старшеклассников. Боря отмахивался – сам справлюсь. Но как остановить травлю, он не знал. По вечерам затачивал кухонный нож, водил лезвием по бруску с тупым упорством. Лора тряслась от страха и говорила, что, если он кого-нибудь зарежет, его отправят в колонию, она останется одна и погибнет. Только правда ее слов удерживала Борю от применения самодельной финки. Лора умоляла не носить финку с собой, заворачивала в тряпку и прятала под ванной. Уходя в школу, обязательно проверяла, не взял ли Боря оружие. Главарь дворовой банды учился в последнем классе, во вторую смену, пятиклассник Боря – в первую. В день мести Боря удрал после первого урока, пришел домой, достал финку, спустился на второй этаж общежития, где жил его враг, позвонил в дверь. Враг был спросонья, в трусах и грязной майке, на две головы выше Бориса. Не дав опомниться, Борис приставил финку к его животу, почувствовав, как острие уперлось в тело. Борис шипел ругательства и подталкивал финкой своего врага, который испуганно отступал спиной в прихожую. – Убью! Зарежу! – говорил Боря. И враг видел: точно зарежет, глаза у «мелкого» как у бешеного пьяного мужика в беспамятстве. Пьяных буянов в общежитии водилось немало, и подобное выражение лица всем хорошо знакомо. Они дотопали до комнаты, враг свалился на кровать, закрыл голову руками, подтянул к ней голые острые коленки и пронзительно закричал: – Не надо! Не трожь! Мамочка! На секунду Боря замер: решил, что враг зовет мать на помощь. Но в квартире никого, кроме них, не было. Трусы на парне вдруг потемнели, по простыне растеклась лужа – обмочился. Боря понял, что победил, но бешеная энергия требовала выхода. На столе в большой миске лежал полосатый арбуз. Боря принялся бить арбуз финкой, с каждым ударом выкрикивая: – Ты понял, сучок! Ты понял, гад!.. Остановился, когда от арбуза осталось мокрое крошево. Боря вернулся домой, убрал на место финку, вымыл руки и пошел в школу. Больше его не били, с ним не связывались. Главарь шайки, естественно не посвящая никого в подробности, сказал своим дружкам: Борька психический, себе дороже с уродом дело иметь. Как его обзывали за спиной, Бориса никогда не волновало. Задачи для детей и взрослых Борис Горлохватов внимательно читал пятистраничный документ – письмо одного из сотрудников Корпорации в прокуратуру, раскрывающее серийного убийцу и насильника, проводника в поездах дальнего следования. Полчаса назад начальник службы безопасности, заканчивая доклад, заглянул в папку и захлопнул ее: – В основном все, остались мелочи. – Какие мелочи? – машинально спросил ББГ. – Завелся у нас юный друг прокуратуры, накатал туда письмо на пяти страницах. К фирме это отношения не имеет, чистая уголовщина. – Чистосердечное признание? – В том-то и дело, что нет. Сам он вроде не подельник, но излагает так, будто со свечкой стоял. Откуда у парня информация, непонятно. Но, повторяю, промышленным шпионажем тут не пахнет. – Дай мне письмо. – Борис протянул руку. – С собой нет. – Так принеси! – грубо приказал Горлохватов, которому неприятно было убирать пустую ладонь. Дочитав письмо до конца, Борис остался равнодушен к душераздирающим подробностям преступлений, но надолго задумался. Письмо дурно пахло, и запах был знакомым – несло могилой, общением с загробным миром. Факты, изложенные в письме, могли знать только покойницы. «Неужели этот тип… – Борис перевернул стопку первой страницей кверху и прочитал на маленьком листе, пришпиленном скрепкой: „Антон Ильич Скробов, системный администратор, департамент информационных технологий“. – Неужели он, как и я… Нет, не может быть. Покойники не раз подчеркивали, что я уникален, второго такого не имеется… Был бы, многие из мертвецов переметнулись, потому что в чем, в чем, а уж в пылкой любви ко мне их заподозрить нельзя. Дохляки! „Ты обращаешься с нами как с рабами!“ – вспомнил Боря упреки. – А как еще с вами обращаться? Падаль вековая! Спасибо скажите, что дело с вами имею». Слово «рабы» увело мысль в сторону. Вспомнил, как дочь ходила по квартире и учила стихотворение… Никифорова? Некрасова? – «Люди холопского званья сущие псы иногда, – повторяла Катя. – Чем тяжелей наказанье, тем им милей господа». Папа, холопское званье – это про военных? Борис тогда не сразу ответил. Думал о том, что советчики с того света, да и помощники на этом – и есть псы, все. Через неделю у Кати день рождения, восемнадцать лет. Совсем большая. Очень красивая, как мама… как Лора… Стоп! Не отвлекаться! Борис нажал кнопку переговорного устройства. В другом конце коридора, в своем кабинете быстро поднял трубку начальник службы безопасности. – Полную разработку на… – Борис еще раз прочитал фамилию на листочке, – Скробова. Быстро! «Этот компьютерщик или может знаться, как и я, с покойниками, или не может. Скорее – второе. Аферист, вроде того великомученика?., чудотворца?., жирного с крестом, к которому по глупости заглянул несколько лет назад. Если афиширует свои „связи“ – точно шаромыжник. А если нет? Избранный? Рассматриваем этот вариант. Скробов может выступать либо моим соратником, либо противником. Был бы противником, я бы давно учуял, что под меня копают, и Харитон донес бы. Харитон молчит. Конспирирует, гад? Один умелый „связист“ с тем миром, вкупе с трупами, легко подложит под меня атомную бомбу, после взрыва молекул не останется. Значит, Скробова нужно немедленно убирать? Заранее, на всякий случай, пусть даже он ни сном ни духом. А второй вариант? Помощник? Ах, как бы пригодился! Взять его в долю, швырнуть кусок… Каких дел наворочали бы!» Борис посмотрел на часы. Задание БГ он дал пятнадцать минут назад, еще рано требовать ответа, через полчаса. Как выяснить наличие особых способностей у Скробова? Не спрашивать же его, точно в сумасшедшем доме: «Вы с покойниками не видитесь?» Должны быть косвенные улики. Какие? Думай! Задание Горлохватова БГ спустил своему подчиненному, тому, кто принес в клюве странное письмо в прокуратуру. Сергей Афанасьев, друг и приятель Антона, переживал плохие минуты. Он заложил Антона, то есть передал начальнику письмо, вытащенное стукачком из компьютера Антона. Стукачок, девушка-программист, через плечо Антона, проходя мимо его стола, заглянула на монитор. Ее заинтересовала фраза «В прокуратуру Российской Федерации…». Когда Антон ушел с работы, девушка забралась в его компьютер, и, хотя письмо было стерто, ловкачка вытащила его из «корзины». О наличии в компьютере корзин Сергей не подозревал. Но лучше бы они не существовали! Вот у них в отделе! По старой чекистской традиции всё пишется от руки, потом отдается машинистке-секретчице, проверенной и надежной, как мама Сталина. Сергей мучился предательством, но письмо начальнику отдал. В конце концов, ничего, компрометирующего Антона, в том письме не было! И вот теперь новое задание. Разработка на Антона. Сергей переписал на отдельный листок сведения из личного дела Антона. Число и место рождения, домашний адрес, в подозрительных связях не замечен… Дальше – ступор, затык. Доносить на друга… легче пытку выдержать – дыбу, каленое железо… или ранение, пусть самое тяжелое… Да пошли вы все! Зазвонил телефон, Сергей снял трубку. – Готово? – спросил начальник (которого минуту назад призвал к ответу Горлохватов). – Да я, да только… – мямлил Сергей. – Сопли жуешь?! – рявкнул БГ. – Бумаги под мышку и пулей ко мне! Нет, встретимся у кабинета ББГ. – Где? – опешил Сергей. – В приемной Горлохватова. Что, в штаны наложил? Утрись и на ковер! Сергей видел могущественного ББГ, Бориса Борисовича Горлохватова, только издалека, порога его кабинета никогда не переступал. Сергей почувствовал, как по спине течет предательский трусливый пот. В штаны не наложил, но близко. Страх перед начальством, природный, в крови живущий, набирал силу. Сергей встал из-за стола и заплетающейся походкой двинул к выходу. Нестерпимо хотелось в туалет по-маленькому. Не утерпеть. Задержусь, но хотя бы не опозорюсь. В туалете у писсуара стоял Антон. – Привет! – весело поздоровался он и застегнул штаны. – Как дела? Ты чего-то в последние дни букой ходишь. Дома неприятности? Люся тебя наконец застукала с дамой? Сергей тужился, глаза лезли на лоб, но ничего не текло. – Извини! – Антон решил, что, находясь в непосредственной близости, мешает процессу. Отошел к раковине, стал мыть руки. Продолжал балагурить: – Кстати, если у тебя проблемы с испусканием мочи, могу порекомендовать свою сестру. Ха-ха-ха! Во ляпнул! Я имел в виду, что Танька фармацевт. У ее муженька тоже как-то трудности возникли, так она его лечила какой-то синькой, ну препарат такой. И на выходе наш Ваня, это Танькин супруг, давал нежно-фиолетовую струю. Представляешь? Мочится мужик фиолетовым! Улет! У кого кровь голубая, а у него… Сергей кое-как справился, резко дернул замок на «молнии» брюк. Ни слова не говоря, глядя в сторону, не моя рук, быстро пошел к выходу. – Ты чего? – слышался из-за спины голос Антона. – Обиделся? «Почему, собственно, я его закладываю? – думал Сергей, поднимаясь на лифте. – Что я такого про Антона знаю? Ничего не знаю! Я выполняю свои должностные обязанности. Свой долг!» В кабинете Горлохватова БГ сел на стул, а Сергей стоял, по стойке «смирно» вытянулся. – Афанасьев, – представил его БГ, – наш сотрудник, непосредственный куратор департамента, где работает Скробов. БГ им прикрывался, ясно как божий день. Никто за полчаса не может сделать тщательную разработку на рядового, одного из тысяч, сотрудника. Сергея начальник двинул на передний край, чтобы тот основной залп принял на грудь. Убьют – не велика потеря. Сергей это понимал, но держал руки по швам. – Докладывайте! – велел Горлохватов. Хриплым от волнения голосом Сергей поведал анкетные данные Антона, личное дело которого лежало перед ББГ, и он листал его. – Дальше! У Сергея по спине снова побежал пот, заныла раненая нога, на исполосованном животе шрамы напряглись, точно их свело судорогой, и резиновая эластичность рубцов болезненно окаменела. – Еще по личной жизни? – уточнил Сергей. – Да, – ответил Горлохватов. – Скробов женат? – Никогда не был. Связей множество, но ничего постоянного, женщин меняет часто. – Близкие родственники? – Сестра Татьяна, фармацевт, владеет небольшой компанией, производящей пищевые добавки, двое детей. – У Скробова? – поднял голову ББГ. – Нет, извините, неточно выразился. Это его племянники, дети сестры, мальчик четырнадцати лет, Петр, девочка двенадцати, Светлана. Имена племянников Антон упоминал как-то раз, Сергей давно забыл. Но сейчас, в перенапряжении нервов, вдруг многое вспомнилось. – Родители умерли, – докладывал он. – Отец был преподавателем института, мать школьной учительницей. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48786443&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 419.00 руб.