Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Открытие природы: Путешествия Александра фон Гумбольдта

Открытие природы: Путешествия Александра фон Гумбольдта
Автор: Андреа Вульф Жанр: Биографии и мемуары, книги о путешествиях Тип: Книга Издательство: КоЛибри, Азбука-Аттикус Год издания: 2019 Цена: 379.00 руб. Просмотры: 4 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 379.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Открытие природы: Путешествия Александра фон Гумбольдта Андреа Вульф Имя этого человека звучит повсюду: от течения Гумбольдта у берегов Чили и Перу до десятков памятников, парков и горных хребтов в Южной Америке, включая Сьерра-Гумбольдт в Мексике и пик Гумбольдта в Венесуэле. В его честь назван город в Аргентине, река в Бразилии, гейзер в Эквадоре, залив в Колумбии. В Гренландии есть мыс и ледник Гумбольдта, горы Гумбольдта мы находим на картах Северного Китая, Южной Африки, Новой Зеландии, Антарктиды, реки и водопады Гумбольдт – в Тасмании и в Новой Зеландии, парки его имени есть в Германии, по Парижу пролегает улица Александра фон Гумбольдта. В одной Северной Америке именем Гумбольдта названы четыре округа, тринадцать городов, горы, заливы, озера и одна река, природный парк в Калифорнии, парки в Чикаго и в Буффало, а штат Невада в 1860-х годах едва не стал штатом Гумбольдт. Его имя носят около 300 растений и более 100 животных, в том числе калифорнийская лилия Гумбольдта, южноамериканский пингвин Гумбольдта и свирепый хищник – двухметровый кальмар Гумбольдта, встречающийся в водах течения Гумбольдта. Он увековечен в названиях шести минералов – от гумбольдтита до гумбольдтина, а одна из областей на Луне называется Mare Humboldtianum. В честь Гумбольдта названо больше мест, чем в честь кого-либо еще. Отмеченная блистательным созвездием наград и престижных премий от самых уважаемых западных научных сообществ и СМИ, книга рассказывает о жизни и деятельности этой выдающейся личности – немецкого ученого-энциклопедиста Александра фон Гумбольдта (1769–1859), натуралиста, зоолога и ботаника, путешественника и географа, одного из основателей физической географии как самостоятельной науки, а также ландшафтоведения, экологической географии растений, геомагнетизма и климатологии. Его идеи имели огромное значение для развития науки, сферы защиты природы, понимания связи человека и природы, искусства и природы, поэзии и природы, политики и природы. На основе множества документальных источников, дневников, обширной переписки, отчетов о поездках ученого, а также собственных путешествий и изысканий автора раскрыты не только главные вехи научной биографии, но и характер Гумбольдта, его эмоции, стремления и слабости. Захватывающая интеллектуальная биография, наиболее полный портрет одного из самых многогранных натуралистов в мире. Андреа Вульф Открытие природы: Путешествия Александра фон Гумбольдта Andrea Wulf THE INVENTION OF NATURE This edition published by arrangement with Conville & Walsh Ltd., PEW and Synopsis Literary Agency © Andrea Wulf, 2015 © Кабалкин А. Ю., перевод на русский язык, 2019 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019 КоЛибри® * * * НАГРАДЫ И ТИТУЛЫ, КОТОРЫХ УДОСТОИЛАСЬ КНИГА #2 Spiegel Bestseller (Германия) Cundill Prize in Historical Literature Recognition of Excellence Award 2016 IBW Book Award, Adult Category Ness Award 2016, Royal Geographical Society New York Times Bestseller Smart Book Awards 2017, Jagiellonian University & Euclid Foundation (Польша) The QI Book of the Year Award 2016 Победитель Acqui Storia Award 2017 (Италия) Победитель Bayerischer Buchpreis 2016 (Германия) Победитель China Nature Book Award 2018 Победитель Costa Biography Award 2015 Победитель Dingle Prize British Society for the History of Science 2017 Победитель Inaugural James Wright Award for Nature Writing 2016, Kenyon Review & Nature Conservancy Победитель LA Times Book Prize 2016, Science & Technology Победитель Le Priz du doyen Jean de Feytaud 2018, Acadеmie nationale des sciences, belles-lettres et arts de Bordeaux (Франция) Победитель Lichtenberg-Medaille Academy of Sciences G?ttingen 2019 (Германия) Победитель Royal Society Science Book Prize 2016 Победитель Sarah Chapman Francis Medal for outstanding literary achievement 2017, Garden Club of America Финалист Andrew Carnegie Medals for Excellence in Fiction & Nonfiction 2016 Финалист Kirkus Prize 2015 ИЗБРАННЫЕ ПОЧЕТНЫЕ СПИСКИ 10 Best Books of 2015 (New York Times) Best Biographies of 2015 (Daily Beast) Best Biographies of 2015 (The Economist) Best Books of 2015, Non Fiction (Kirkus) Best Books of the Year (The Australian) Best Science Books of 2015 (The Telegraph) Books Are My Bags Readers Award shortlist (The Booksellers Association) Notable Books, Sigurd F. Olson Nature Writing Award (SONWA) Закройте глаза, напрягите слух, и от нежнейшего звука до самого дикого шума, от простейшего полутона до наивысшей гармонии, от самого надрывного страстного крика до самых вкрадчивых слов разума – все это речь природы, которая обнаруживает свое бытие, свою силу, свою жизнь и свои отношения так, что слепой, которому закрыт бесконечный видимый мир, может в слышимом уловить мир беспредельной жизни.     Иоганн Вольфганг Гёте.     К учению о цвете (Перевод И. И. Канаева) Карты Пролог Они ползли на четвереньках вдоль высокого узкого гребня, который местами достигал всего двух дюймов в ширину [1 дюйм = 2,54 см]. Тропа, если ее можно было так назвать, состояла из слоев песка и осыпавшихся при малейшем прикосновении камней. Слева внизу был крутой склон, покрытый коркой льда, который сверкал, когда солнце пробивалось сквозь густые облака. Взгляд направо, в пропасть в тысячу футов [1 фут = 0,3 м], не был лучше. Здесь темные, почти перпендикулярные стены завершались уступами, напоминавшими лезвия ножей. Александр фон Гумбольдт и трое его спутников медленно продвигались вперед гуськом. Без надлежащего снаряжения и одежды это было опасное восхождение. От ледяного ветра у них немели руки и ноги, тонкая обувь промокла от талого снега, и кристаллики льда повисли на волосах и бородах. На высоте 17 000 футов над уровнем моря они с трудом дышали разреженным воздухом. По мере продвижения путешественники порвали подошвы об острые камни, и их ступни начали кровоточить. Было 23 июня 1802 г., когда они совершали восхождение на Чимборасо – красивый куполообразный потухший вулкан Анд высотой без малого 21 000 футов, где-то в сотне миль [1 миля = 1,61 км] к югу от Кито в нынешнем Эквадоре. В те времена Чимборасо считался высочайшей горой мира. Неудивительно, что их ошарашенные носильщики испугались и покинули смельчаков у границы вечных снегов. Вершина вулкана была окутана густым туманом, но Гумбольдт упорно продолжал подъем[1 - AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 48. См. также: Kutzinski 2012, p. 135–55; AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 100–109.]. Перед этим Александр фон Гумбольдт три года путешествовал по Латинской Америке, проникая вглубь территорий, где до него побывала лишь горстка европейцев. Одержимый научными наблюдениями 32-летний естествоиспытатель привез из Европы огромный набор наилучших для того времени приборов. Что касается восхождения на Чимборасо, он оставил бо`льшую часть вещей внизу, кроме барометра, термометра, секстанта, искусственного горизонта и так называемого «цианометра» – прибора, которым он мог измерить «голубизну» неба. В то время как они карабкались вверх, Гумбольдт замерзшими пальцами возился со своими инструментами: пристраивал их у шатких узких пластов пород, чтобы определить высоту, силу тяжести, влажность. Он тщательно записывал любые встречающиеся виды: здесь – бабочку, там – крохотный цветок. Все заносилось в его блокнот. Гумбольдт и его спутники при восхождении на вулкан Пико-дель-Тейде (Тенерифе) © Wellcome Collection / CC BY На высоте 18 000 футов смельчаки увидели на камне последний клочок лишайника, приникший к валуну, после чего все признаки органической жизни исчезли, так как на такой высоте не живут ни растения, ни насекомые[2 - AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 49.]. Пропали даже кондоры, сопровождавшие их в прежних восхождениях. Так как туман забелил воздух, превратив его в непонятное пустое пространство, Гумбольдт чувствовал себя совершенно оторванным от обитаемого мира. «Казалось, – писал он, – что мы были заперты внутри воздушного шара»[3 - Kutzinski 2012, p. 143.]. Затем внезапно туман рассеялся, обнаружив снежную вершину Чимборасо на фоне синего неба. Первой мыслью Гумбольдта было: «Великолепный вид!»[4 - Ibid., p. 142.] Но потом он увидел необъятную трещину напротив них (в 65 футов шириной и около 600 футов глубиной)[5 - Гумбольдт дает другие цифры: глубина 400 футов, ширина 60 футов (ibid., p. 142).]. Путь к вершине пролегал только через нее. Гумбольдт измерил высоту, на которой они находились, – 19 413 футов[6 - Высота, приведенная Гумбольдтом? – 5917,16 м. См.: AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 106.], до вершины оставалась какая-то тысяча футов. Никто еще не покорял такую высоту и никогда не дышал настолько разреженным воздухом. Взгромоздившись на вершину мира, глядя вниз на раскинувшиеся под ним горные хребты, Гумбольдт по-другому стал видеть мир. Он видел землю как единый огромный живой организм, в котором все взаимосвязано. Так зарождался смелый взгляд на природу, который все еще влияет на наше понимание живого мира. Названный современниками знаменитейшим человеком после Наполеона[7 - Ralph Waldo Emerson to John F. Heath, 4 August 1842, Emerson 1939, vol. 3, p. 77.], Гумбольдт был одним из самых вдохновляющих людей своего времени. Появившись на свет в 1769 г. в состоятельной семье прусских аристократов, он пренебрег привилегиями рождения, чтобы стать первооткрывателем устройства мира. Будучи молодым человеком, он предпринял пятилетнее исследование Латинской Америки, много раз рисковал жизнью и вернулся с новым пониманием мира. Это было путешествие, сформировавшее его жизнь и мышление, превратившее его в легенду планетарного масштаба. Он жил в таких столицах, как Париж и Берлин, но равным образом чувствовал себя как дома на берегах далеких притоков Ориноко и в казахской степи на русско-монгольской границе. На протяжении большей части своей долгой жизни он оставался средоточием научного мира, написав около 50 000 писем и получив вдвое больше. Гумбольдт верил, что знаниями надо делиться, обмениваться, делать доступными для всех. Кроме того, он был противоречивым человеком. Суровый критик колониализма и сторонник революций в Латинской Америке, он одновременно был камергером двух прусских королей. Восхищаясь Соединенными Штатами с их принципами свободы и равенства, он неустанно выступал против рабовладения. Он называл себя «наполовину американцем»[8 - Rossiter Raymond, 14 May 1859, AH Letters USA 2004, p. 572.], но в то же время сравнивал Америку с «картезианской воронкой, все засасывающей и все доводящей до тоскливого однообразия»[9 - AH to Karl August Varnhagen, 31 July 1854, Humboldt Varnhagen Letters 1860, p. 235.]. Он был самоуверен, но постоянно нуждался в одобрении. Широта его познаний вызывала восхищение, а острый язык – опасение. Книги Гумбольдта были изданы более чем на десятке языков и пользовались такой популярностью, что люди подкупали книготорговцев, чтобы получить первые экземпляры, но умер он в бедности. Он мог быть тщеславным, но мог также отдать свои последние деньги нуждающемуся молодому ученому. Его жизнь была заполнена путешествиями и неустанным трудом. Ему всегда хотелось испытать что-то новое, и, как он говорил, для него идеально было бы делать «три дела одновременно»[10 - Leitzmann 1936, p. 210.]. Гумбольдт прославился своими знаниями и научным мышлением, но он никак не был кабинетным ученым. Не ограничиваясь своими научными работами и обществом книг, он сознательно изнурял свой организм физическими нагрузками, проверяя его возможности. Он, рискуя, забирался вглубь загадочных чащ венесуэльских джунглей, пробирался вдоль скальных пород над головокружительными пропастями Анд, чтобы посмотреть на пламя действующего вулкана. Даже шестидесятилетним, он преодолел более 10 000 миль к самым удаленным уголкам России, посрамив более молодых спутников. Неравнодушный к научным приборам, всяческим наблюдениям и измерениям, он равным образом был направляем чувством изумления. Разумеется, природу следовало измерять и исследовать, но он также верил, что бо`льшая часть нашего восприятия мира природы должна опираться на чувства и эмоции. Он стремился выразить «любовь к природе»[11 - Arnold Henry Guyot, 2 June 1859, Humboldt Commemorations, Journal of the American Geographical and Statistical Society, vol. 1, no. 8, October 1859, p. 242; Rachel Carson’s The Sense of Wonder, 1965.]. В то время как другие ученые искали универсальные законы, Гумбольдт настаивал, что природу надо познавать через чувства[12 - AH to Goethe, 3 January 1810, Goethe Humboldt Letters 1909, p. 305.]. Гумбольдт как никто другой был способен помнить годами даже мельчайшие подробности: форму листа, цвет почвы, показания термометра, слоистость горной породы. Эта незаурядная память позволяла ему сравнивать наблюдения, которые он делал по всему миру на территориях, отстоявших друг от друга на несколько десятков или тысяч миль. Гумбольдт был способен «проследить цепь всех событий мира одновременно»[13 - Matthias Jacob Schleiden, 14 September 1869, Jahn 2004.]. Когда другим приходилось рыться в памяти, Гумбольдт, «чьи глаза настоящие телескопы и микроскопы», как восторженно выразился американский писатель и поэт Ральф Уолдо Эмерсон[14 - Ralph Waldo Emerson, notes for Humboldt speech on 14 September 1869, Emerson 1960–92, vol. 16, p. 160.], мог любую крупицу знаний сразу же применить. Стоя на вершине Чимборасо, Гумбольдт, утомленный восхождением, любовался видом. Здесь растительные пояса укладывались один к верхней границе другого. В этих долинах он проходил через пальмовые и влажные бамбуковые леса, где яркие орхидеи льнули к стволам. Поднявшись выше, он наблюдал хвойные деревья, дубы и кустарники, напоминающие барбарис, – все это было ему знакомо и схоже с растительностью европейских лесов. Потом пришла очередь альпийских лугов с растительностью, очень похожей на ту, которую он собирал в горах Швейцарии, и лишайников, которые напоминали ему экземпляры Заполярья и Лапландии. Никто еще не смотрел так на растения. Гумбольдт видел их не как узкие категории классификации, а как типичных представителей, соответствующих месту и климату обитания. Это был человек, который видел в природе масштабную силу, расположившую климатические зоны вдоль всех континентов, – глубокая для его времени концепция и одна из немногих до сих пор влияющая на наше понимание экосистем. Распределение растительности в Андах Книги, дневники и письма Гумбольдта остаются дальновидными, принадлежащими мыслителю, сильно опередившему свое время. Он изобрел изотермы – линии температуры и давления, которые мы видим на нынешних картах погоды; он также открыл магнитный экватор. Он выступил с идеей растительных и климатических зон, опоясывающих земной шар. Но самое главное, Гумбольдт произвел революцию нашего ви?дения мира природы. Он нашел взаимосвязи везде. Ни один, даже самый мелкий организм не рассматривался обособленно. «В этой огромной цепи причин и следствий, – говорил Гумбольдт, – ни один отдельный факт нельзя рассматривать изолированно»[15 - AH Geography 2009, p. 79; AH Geography 1807, p. 39.]. С этой догадкой он изобрел паутину жизни – концепцию природы, какой мы знаем ее сегодня. Когда природа воспринимается как паутина, ее беззащитность сразу становится очевидной. Все тесно взаимосвязано. Потянешь за одно звено – вся мозаика может развалиться. После того как он увидел опустошительное действие колониальных плантаций на природную среду около озера Валенсия в Венесуэле в 1800 г., Гумбольдт стал первым ученым, заговорившим о пагубности человеческой деятельности для климата[16 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 140ff.; AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 216.]. Вырубка лесов приводила там к истощению земли, уровень воды в озере снижался и с исчезновением подлеска проливные дожди вымывали почвенные слои к склонам близлежащих гор. Гумбольдт первым объяснил способность леса обогащать атмосферу влагой и его охлаждающий эффект, так же как и важность леса для влагоудержания и защиты от почвенной эрозии[17 - AH, September 1799, AH Diary 2000, p. 140; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 126–127; AH Views 2014, p. 83; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 158; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 477.]. Он предупреждал, что, влияя на климат, человечество вмешивается не в свое дело и это может привести к непредсказуемому влиянию на «будущие поколения»[18 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 143.]. В этой книге прослеживаются невидимые нити, связывающие нас с этим необыкновенным человеком. Гумбольдт оказал влияние на многих величайших мыслителей, художников и ученых своего времени. Томас Джефферсон назвал его «одним из лучших украшений века»[19 - Thomas Jefferson to Carlo de Vidua, 6 August 1825, AH Letters USA 2004, p. 171.]. Чарльз Дарвин писал: «Ничто так не подстегивало меня, как чтение “Личного повествования…” Гумбольдта»[20 - Darwin to Alfred Russel Wallace, 22 September 1865, Darwin Correspondence, vol. 13, p. 238.]. Он утверждал, что, не будь Гумбольдта, он не поплыл бы на «Бигле» и не задумал бы своего «Происхождения видов». Уильям Вордсворт и Сэмюэл Тейлор Кольридж использовали в своих поэмах гумбольдтовскую концепцию природы. Самый почитаемый в Америке писатель-натуралист Генри Дэвид Торо нашел в книгах Гумбольдта ответ на свою дилемму, как быть одновременно поэтом и натуралистом: без Гумбольдта его «Уолден» получился бы совсем другой книгой. Симон Боливар, революционер, освободивший Южную Америку от испанского колониального владычества, назвал Гумбольдта «первооткрывателем Нового Света»[21 - Bol?var to Madame Bonpland, 23 October 1823, Rippy and Brann 1947, p. 701.], а величайший поэт Германии Иоганн Вольфганг фон Гёте признал, что провести несколько дней с Гумбольдтом было для него все равно, что «прожить несколько лет»[22 - Goethe to Johann Peter Eckermann, 12 December 1828, Goethe Eckermann 1999, p. 183.]. 14 сентября 1869 г. во всем мире праздновалось столетие Александра фон Гумбольдта. Торжества охватили Европу, Африку, Австралию, обе Америки. В Мельбурне и Аделаиде люди собирались, чтобы послушать речи в честь Гумбольдта, то же самое происходило в Буэнос-Айресе и Мехико[23 - Melbourner Deutsche Zeitung, 16 September 1869; South Australian Advertiser, 20 September 1869; South Australian Register, 22 September 1869; Standard, Buenos Aires, 19 September 1869; Two Republics, Mexico City, 19 September 1869; New York Herald, 1 October 1869; Daily Evening Bulletin, 2 November 1869.]. В Москве на празднике в память о Гумбольдте его назвали «Шекспиром наук»[24 - Herman Trautschold, 1869, Roussanova 2013, p. 45.], в египетской Александрии небо расцветилось фейерверками в его честь[25 - Ibid.: Die Gartenlaube, no. 43, 1869.]. Наибольший размах торжества приобрели в Соединенных Штатах: от Сан-Франциско до Филадельфии, от Чикаго до Чарльстона устраивали уличные парады, с именем Гумбольдта пировали и закатывали концерты[26 - Desert News, 22 September 1869; New York Herald, 15 September 1869; New York Times, 15 September 1869; Charleston Daily Courier, 15 September 1869; Philadelphia Inquirer, 14 September 1869.]. В Кливленде на улицы высыпало 8000 человек, в Сиракузах праздничная колонна из 15 000 человек растянулась на целую милю[27 - New York Herald, 15 September 1869.]. На праздничном собрании в честь Гумбольдта в Питтсбурге присутствовал президент Улисс Грант, и весь город замер, когда восславить юбиляра собралось 10 000 жителей[28 - Desert News, 22 September 1869.]. Мощенные булыжником улицы Нью-Йорка украсились флагами. Ратуша скрылась под праздничными плакатами, огромные портреты Гумбольдта загораживали целые фасады. В празднике участвовали даже проплывавшие по Гудзону корабли, расцветившиеся гирляндами. Утром тысячи людей проследовали за десятью оркестрами по Бродвею от Бауэри до Центрального парка, отдавая должное человеку, чью славу, как написала на своей первой странице New York Times, не могла присвоить себе ни одна страна[29 - New York Times, 15 September 1869; New York Herald, 15 September 1869.]. Днем в Центральном парке собралось 25 000 человек, слушавших речи, сопровождавшие открытие бронзового бюста Гумбольдта. Вечером, когда стемнело, по улицам, под разноцветными китайскими фонариками, прошла факельная процессия из 15 000 участников. Один из ораторов предложил представить его «стоящим на вершине Анд», выше которых парил его могучий разум[30 - Franz Lieber, New York Times, 15 September 1869.]. Во всех речах по всему миру подчеркивалось, что Гумбольдт прозрел «внутреннюю взаимосвязь» всех явлений природы[31 - Norddeutsches Protestantenblatt, Bremen, 11 September 1869; Glogau, Heinrich, ‘Akademische Festrede zur Feier des Hundertj?hrigen Geburtstages Alexander’s von Humboldt, 14 September 1869’, Glogau 1869, p. 11; Agassiz, Louis, ‘Address Delivered on the Centennial Anniversary of the Birth of Alexander von Humboldt 1869’, Agassiz 1869, p. 5, 48; Herman Trautschold, 1869, Roussanova 2013, p. 50; Philadelphia Inquirer, 15 September 1869; Humboldt Commemorations, 2 June 1859, Journal of American Geological and Statistical Society, 1859, vol. 1, p. 226.]. В Бостоне Эмерсон сказал городским вельможам, что Гумбольдт был «одним из тех чудес света»[32 - Ralph Waldo Emerson, 1869, Emerson 1960–1992, vol. 16, p. 160; Agassiz 1869, p. 71.]. Его слава, писали в лондонской Daily News, была «в некотором роде тесно связана с самой вселенной»[33 - Daily News, London, 14 September 1869.]. В Германии были праздники в Кёльне, Гамбурге, Дрездене, Франкфурте и множестве других городов[34 - Jahn 2004, p. 18–28.]. Самые бурные немецкие чествования были в Берлине, родном городе Гумбольдта[35 - Illustrirte Zeitung Berlin, 2 October 1869; Vossische Zeitung, 15 September 1869; Allgemeine Zeitung Augsburg, 17 September 1869.]: там, несмотря на проливной дождь, собралось 80 000 человек. Власти распорядились закрыть в тот день все учреждения и правительственные службы. Ливень и порывы холодного ветра не мешали выступлениям и массовым песнопениям, не утихавшим несколько часов. Идеи Александра фон Гумбольдта, ныне почти забытые за пределами академической среды, все еще формируют наше мышление. Его книги пылятся в библиотеках, зато его имя звучит повсюду: от течения Гумбольдта у берегов Чили и Перу до десятков памятников, парков и горных хребтов в Южной Америке, включая Сьерра-Гумбольдт в Мексике и пик Гумбольдта в Венесуэле[36 - Oppitz 1969, p. 281–427.]. В его честь назван город в Аргентине, река в Бразилии, гейзер в Эквадоре, залив в Колумбии[1 - По сей день во многих «немецких» школах Латинской Америки дважды в год проводятся спортивные соревнования Гумбольдта – Гумбольдтовские игры. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.]. В Гренландии есть мыс и ледник Гумбольдта, горы Гумбольдта мы находим на картах Северного Китая, Южной Африки, Новой Зеландии, Антарктиды, реки и водопады Гумбольдт – в Тасмании и в Новой Зеландии, парки его имени есть в Германии, по Парижу пролегает улица Александра фон Гумбольдта. В одной Северной Америке именем Гумбольдта названы четыре округа, тринадцать городов, горы, заливы, озера и одна река; в Калифорнии есть природный парк Гумбольдт-Редвудс, в Чикаго и в Буффало – парки Гумбольдта. Когда Конституционный совет решал в 1860-е гг., как назвать нынешний штат Неваду, он чуть не стал Гумбольдтом[37 - Рассматривались варианты «Уошо», «Эсмеральда», «Невада» и «Гумбольдт». См.: Oppitz 1969, p. 290.]. Имя Гумбольдта носят около 300 растений и более 100 животных, в том числе калифорнийская лилия Гумбольдта (Lilium humboldtii), южноамериканский пингвин Гумбольдта (Spheniscus humboldti) и свирепый хищник – шестифутовый кальмар Гумбольдта (Dosidicus gigas), которого можно встретить в водах течения Гумбольдта в Тихом океане. Он увековечен в названиях шести минералов – от гумбольдтита до гумбольдтина, а одна из областей на Луне называется Mare Humboldtianum. В честь Гумбольдта названо больше мест, чем в честь кого-либо еще[38 - Egerton 2012, p. 121.]. Экологи всех мастей и писатели-натуралисты черпают мысли из наследия Гумбольдта, пусть большинство и неосознанно. «Безмолвная весна» Рейчел Карсон основана на гумбольдтовской концепции взаимосвязанности, знаменитая «гипотеза Геи» Джеймса Лавлока – Земли как живого организма – имеет ряд примечательных сходств с трудами Гумбольдта. Описывая Землю как «естественное целое, оживленное и движимое внутренними силами»[39 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 45; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 52.], Гумбольдт более чем на 150 лет предвосхитил идеи Лавлока. Свою книгу, предлагавшую новую концепцию, он назвал «Космос», отбросив первый вариант – «Гайя»[40 - AH to Karl August Varnhagen, 24 October 1834, Humboldt Varnhagen Letters 1860, p. 18.]. Мы сформированы прошлым. Николай Коперник указал наше место во Вселенной, Исаак Ньютон объяснил законы природы, Томас Джефферсон определил понятия свободы и демократии, Чарльз Дарвин доказал, что все виды происходят от общих предков. Эти идеи определяют нашу связь с окружающим миром. Гумбольдт подарил нам нынешнее представление о самой природе. По иронии судьбы его взгляды стали настолько очевидными, что большинство из нас забыло о человеке, который впервые их высказал. Эта книга – попытка исследовать гумбольдтовскую концепцию природы и жизнь этого удивительного человека. Путешествие по миру привело меня в архивы Калифорнии, Берлина и Кембриджа. Я проштудировала тысячи писем; в Йене я видела развалины «анатомической башни», где Гумбольдт неделями препарировал животных; на вершине вулкана Анстисана в Эквадоре, на высоте 12 000 футов, под парящей в небе четверкой кондоров, в окружении диких лошадей, я нашла остатки хижины, где Гумбольдт переночевал в марте 1802 г. В Кито я держала в руках подлинный испанский паспорт Гумбольдта – тот самый, с которым он странствовал по Южной Америке. В Берлине я поняла наконец, как он мыслил; для этого пришлось открыть ящики с его заметками – тысячами бумаг, записок, колонок цифр. Ближе к дому, в Британской библиотеке в Лондоне, я неделями читала книги Гумбольдта – те, что держал рядом со своим гамаком на «Бигле» Дарвин. Они испещрены карандашными пометками Дарвина. Чтение этих книг сродни подслушиванию беседы Дарвина и Гумбольдта. В венесуэльских джунглях мне не давали уснуть крики обезьян-ревунов, на Манхэттене, куда я приехала для ознакомления с кое-какими документами в Нью-Йоркской публичной библиотеке, я сидела без электричества во время урагана «Сэнди». Я восхищалась замком X в. в деревушке Пьобези под Турином, где в начале 1860-х гг. Джордж Перкинс Марш писал «Человека и природу» – книгу, вдохновленную идеями Гумбольдта, которая послужила началом американского природоохранного движения. Я бродила вокруг Уолденского пруда, воспетого Торо, по глубокому свежевыпавшему снегу, а в Йосемитском парке вспоминала мысль Джона Мьюра о том, что «чистейший путь во Вселенную пролегает через лесную чащобу»[41 - Wolfe 1979, p. 313.]. Самым волнующим моментом стало для меня восхождение на Чимборасо, вершину, сыгравшую важнейшую роль в мировосприятии Гумбольдта. Я медленно карабкалась вверх по голому склону, судорожно ловя ртом воздух – до того разреженный, что на каждый шаг уходила, казалось, вечность; ноги налились свинцом и стали чужими. Восхищение Гумбольдтом росло с каждым шагом. Он взошел на Чимборасо с раненой ногой (и, конечно, не в таких удобных и прочных ботинках, как у меня), нагруженный приборами, притом что постоянно останавливался для замеров. Результатом исследований, созерцания пейзажей, изучения писем и дневников стала эта книга, целью которой было вернуть Гумбольдту принадлежащее ему по праву почетное место в пантеоне природы и науки и понять, почему мы, живущие в XXI в., воспринимаем мир природы именно так, а не иначе. Часть I Начало пути: Зарождение идей 1. Первые шаги Александр фон Гумбольдт появился на свет 14 сентября 1769 г. в состоятельной семье прусских аристократов, зимовавшей в Берлине, а на лето выезжавшей в семейное имение Тегель – небольшой замок в десяти милях к северо-востоку от города[42 - AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 50ff.; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 3ff.; Geier 2010, p. 16ff.]. Его отец, Александр Георг фон Гумбольдт, был армейским офицером и камергером прусского двора, пользовался доверием будущего короля Фридриха Вильгельма II. Мать Александра, Мария Елизавета, была дочерью богатого фабриканта, принесшей в семью деньги и земли. Фамилия Гумбольдт пользовалась в Берлине уважением, будущий король был даже крестным отцом Александра[43 - С 1786 г. – король Фридрих Вильгельм II.]. Но привилегированное воспитание не сделало детство Александра и его старшего брата Вильгельма менее несчастным[44 - AH to Carl Freiesleben, 5 June 1792, AH Letters 1973, p. 191ff.; WH to CH, April 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 134.]. Братья рано лишились отца, в котором души не чаяли, а мать не проявляла к сыновьям сильной нежности. В отличие от отца, внимательного и полного дружелюбия, мать была холодной и отстраненной. Вместо материнского тепла она постаралась дать сыновьям наилучшее образование. Роль их наставников по очереди исполняли мыслители Просвещения, прививавшие воспитанникам любовь к истине, свободе и знаниям[45 - Frau von Briest, 1785, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 55.]. Особенное влияние на мальчиков оказал Готтлиб Иоганн Христиан Кюнт, много лет ведавший их образованием, причудливо сочетая проявления недовольства и неодобрения с созданием у подопечных чувства зависимости[46 - WH to CH, 2 April 1790, ibid., p. 115–116; Geier 2010, p. 22ff.; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 6ff.]. Нависая над двумя братьями и пристально следя, как они считают, переводят латинские тексты или учат французский, Кюнт не переставал их поправлять. Он был вечно недоволен их результатами. На любую их ошибку Кюнт реагировал так, словно они ошиблись намеренно, с целью оскорбить его или причинить боль. Как вспоминал потом Вильгельм, они отчаянно стремились порадовать Кюнта, жили в «постоянной тревоге», только о том и думая, как бы доставить ему удовольствие[47 - WH to CH, 2 April 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 115.]. Особенно трудно давалась эта учеба Александру, вынужденному заниматься наравне с не по годам развитым братом, будучи на два года младше его. В итоге он решил, что отстает от него по способностям. Вильгельму отлично давались латынь и греческий, Александр же чувствовал себя по сравнению с ним туповатым тугодумом. Он так мучился, что, как потом признавался другу, наставники «сомневались, что в нем когда-нибудь разовьется даже заурядный ум»[48 - AH to Carl Freiesleben, Bruhns 1873, vol. 1, p. 31; AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 50).]. Вильгельм увлекся древнегреческой мифологией и историей Древнего Рима[49 - Geier 2010, p. 29.], Александра же книги не влекли. Он пользовался любой возможностью улизнуть из класса, чтобы побродить по окрестностям, собирая и зарисовывая растения, живность, камешки. За вечно набитые насекомыми и растениями карманы его прозвали в семье «маленьким аптекарем»[50 - Bruhns 1873, vol. 1, p. 20; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 10.], не принимая его интересы всерьез. Как гласит семейное предание, однажды прусский король Фридрих Великий спросил мальчика, намерен ли он, подобно своему тезке Александру Великому, завоевать весь мир. «Да, государь, – ответствовал юный Гумбольдт, – но моей головой»[51 - Walls 2009, p. 15.]. Большую часть ранних лет, как признавался потом Гумбольдт близкому другу, он провел среди людей, любивших его, но не понимавших. Учителя были требовательны, мать отстранилась от общества и от сыновей. Главной заботой Марии Елизаветы фон Гумбольдт было, по словам Кюнта, пестование «умственного и нравственного совершенства» Вильгельма и Александра[52 - Beck 1959–1961, vol. 1, p. 6.]; их эмоциональное благополучие, стало быть, в центре внимания не находилось. «Меня принуждали к тысяче ограничений»[53 - AH to Carl Freiesleben, 5 June 1792, AH Letters 1973, p. 192.], – сетовал Гумбольдт; он страдал от одиночества и прятался за стеной притворства, ибо не чувствовал возможности быть самим собой с суровой матерью, следившей за каждым его шагом. Выражение возбуждения или радости считалось в доме Гумбольдтов неприемлемым. Александр и Вильгельм были очень разными[54 - WH to CH, 9 October 1804, WH CH Letters 1910–1916, vol. 2, p. 260.]. Александр любил приключения и прогулки, Вильгельм отличался серьезностью и усердием. Александра часто разрывали противоречивые чувства, в характере же Вильгельма главной чертой было самообладание[55 - WH 1903–1936, vol. 15, p. 455.]. Братья искали убежища в собственных мирах: миром Вильгельма были книги, Александр предпочитал одинокие прогулки по густым лесам Тегеля, где росли завезенные из Северной Америки деревья[56 - AH to Carl Freiesleben, 5 June 1792, AH Letters 1973, p. 191; Bruhns 1873, vol. 3, p. 12–13.]. Пока он странствовал среди пестрых американских кленов и величественных белых дубов, Александр ощущал покой и умиротворение от природы[57 - AH to WH, 19 May 1829, AH Letters Russia 2009, p. 116.]. А еще среди этих деревьев из Нового Света он начал мечтать о дальних странах. Гумбольдт вырос в привлекательного юношу. Он был ростом 5 футов, но держался прямо и с достоинством, так что казался выше[58 - Bruhns 1873, vol. 1, p. 394.]. Он был строен и подвижен, обладал стремительной походкой и ловкостью[59 - Karoline Bauer, 1876, Clark and Lubrich 2012, p. 199; AH’s hands, Louise von Bornstedt, 1856, Beck 1959, p. 385.]. По отзыву одного из друзей, у него были маленькие и нежные, как у женщины, руки. Взор у него был пытливый, не ведавший скуки. Его внешность отвечала идеалу того времени: кудрявые волосы, полные выразительные губы, подбородок с ямочкой. При этом он часто болел, страдал горячкой и неврастенией; Вильгельм объяснял это «ипохондрией» и тем, что «бедняга несчастлив»[60 - WH to CH, 2 April 1790, p. 116. См. также: WH to CH, 3 June 1791, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 116, 477. О болезни см.: AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 24, 25, 27 February 1789, 5 June 1790, AH Letters 1973, p. 39, 92.]. Пряча свою уязвимость, Александр прикрывался щитом сообразительности и честолюбия. В детстве он внушал страх своими острыми высказываниями, один друг семьи даже прозвал его petit esprit malin[2 - Маленький злюка (фр.).][61 - Dove 1881, p. 83. См. также: Caspar Voght, 14 February 1808, Voght 1959–1965, vol. 3, p. 95.], и он всю жизнь оправдывал эту репутацию. Даже лучшие друзья упрекали Александра за злой язык[62 - Араго о Гумбольдте, см.: Biermann and Schwarz 2001b.]. Вильгельм уточнял, правда, что злобным его брат никогда не был – разве что немного тщеславным, обуреваемым стремлением блистать и быть лучше всех[63 - Dove 1881, p. 83.]. С ранних лет Александр разрывался, кажется, между тщеславием и одиночеством, между жаждой славы и стремлением к независимости[64 - WH to CH, 6 November 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 270.]. Неуверенный, но при этом не сомневающийся в силе своего ума, он не мог выбрать между потребностью в одобрении и чувством своего превосходства. Родившись в один год с Наполеоном Бонапартом, Гумбольдт взрослел в мире все возраставшей глобальной доступности. Показательно, что за несколько месяцев до его рождения ученые мира впервые сумели наладить сотрудничество: астрономы из десятков стран договорились вместе наблюдать за прохождением Венеры, а затем обменяться результатами наблюдений. Была решена наконец задача расчета долготы, и на картах XVIII в. стремительно исчезали белые пятна. Мир менялся. Гумбольдту еще не исполнилось 7 лет, когда американские революционеры провозгласили свою независимость, а незадолго до его 20-летия за ними последовали французы, устроив в 1789 г. свою революцию. Германия пока что пребывала под зонтиком Священной Римской империи – как выразился Вольтер, «не священной, не римской и не империи». Еще не единая нация, она состояла из множества государств – одни были крохотными княжествами, в других правили могучие династии, как Гогенцоллерны в Пруссии и Габсбурги в Австрии, продолжавшие бороться за преобладание и за территории. В середине XVIII в., при правлении Фридриха Великого, Пруссия утвердилась как крупнейшая соперница Австрии. К моменту рождения Гумбольдта Пруссия уже славилась своей грозной регулярной армией и эффективностью государственного управления. Фридрих Великий, правивший как абсолютный монарх, все же проводил кое-какие преобразования, включая введение всеобщего начального образования и скромную аграрную реформу. В Пруссии предпринимались первые шаги в направлении религиозной терпимости. Фридрих Великий был известен своей любовью к музыке, философии и учености. И хотя современные ему французы и англичане часто с пренебрежением отзывались о немцах как об отсталых грубиянах, университетов и библиотек в германских государствах было больше, чем где-либо еще в Европе[65 - Watson 2010, p. 55ff.]. Книгоиздание и периодическая пресса переживали бум, резко росла грамотность. В Британии тем временем развивалась экономика. Благодаря аграрным новшествам – севообороту, новым методам орошения – росли урожаи. Охваченные «канальной лихорадкой» британцы создавали у себя на острове современную транспортную систему. Промышленная революция принесла механический ткацкий станок и прочие механизмы, города превращались в центры производства. Британские земледельцы переходили от натурального хозяйства к прокорму людей, живших и трудившихся в новых городских центрах. Человек начал овладевать природой с помощью новых технических средств, таких как паровые машины Джеймса Уатта, а также новых медицинских достижений, ведь были привиты от оспы первые жители Европы и Северной Америки. Когда Бенджамин Франклин в середине XVIII в. изобрел молниеотвод, человечество начало укрощать то, что считалось проявлениями Божьего гнева. Приобретая такое могущество, человек терял свой страх перед природой. Два предыдущих столетия в западном обществе преобладала мысль, что природа работает как сложное устройство – «огромная и трудная для понимания Машина Вселенной», как сказал один ученый[66 - George Cheyne, Worster 1977, p. 40.]. Более того, если человек мог создать замысловатые часы и автоматические устройства, насколько великие творения мог создать Бог? По мысли французского философа Рене Декарта и его последователей, Бог дал нынешнему материальному миру его исходный толчок, тогда как Исаак Ньютон рассматривал Вселенную скорее как священный механизм, в работу которого продолжает вмешиваться его Создатель. Изобретение таких приборов, как телескопы и микроскопы, открыло новые миры и с ними убеждение, что законы природы могут быть раскрыты. В Германии конца XVII в. философ Готфрид Вильгельм фон Лейбниц предлагал идеи универсальной науки, основанной на математике. Тем временем в Кембридже Ньютон открывал механизмы Вселенной, применяя математические законы к природе. В результате мир начали видеть все более предсказуемым, по мере проникновения человечества в его естественные законы. Математика, объективное наблюдение и плановые эксперименты прокладывали тропу разума в западных странах. Ученые стали гражданами своего самопровозглашенного «ученого сословия»[67 - Это был широко используемый термин, см., например: Joseph Pitton de Tournefort to Hans Sloane, 14 January 1701/2, John Locke to Hans Sloane, 14 September 1694, MacGregor 1994, p. 19.] – интеллектуального сообщества, которое было вне национальных, религиозных и языковых границ. Пока их письма пересылались через Европу и Атлантику, формировались научные открытия и новые идеи. Это «ученое сословие» было страной без границ, управляемой разумом, а не монархами. В эту новую эпоху Просвещения, когда западное общество, казалось, твердо взяло курс на достоверность и прогресс, Александр фон Гумбольдт мужал. Девизом столетия был прогресс, каждое поколение завидовало следующему. Никого не волновало, что природа сама по себе может быть уничтожена. Как представители молодежи Александр и Вильгельм фон Гумбольдты примкнули к берлинским интеллектуальным кружкам, где они обсуждали важность образования, терпимости и независимости мысли. По мере метания братьев между читательскими группами и философскими салонами Берлина их учеба, бывшая раньше, в Тегеле, уединенным занятием, приобретала коллективный характер[68 - Bruhns 1873, vol. 1, p. 33.]. Летом их мать часто оставалась в Тегеле, позволяя обоим юным братьям жить под надзором их наставников в семейном доме в Берлине. Увы, эта свобода оказалась недолгой: мать дала ясно понять, что видит сыновей государственными служащими. Те зависели от нее материально и были вынуждены подчиняться ее воле[69 - 28. AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 50, 53; Holl 2009, p. 30; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 11ff.; WH to CH, 15 January 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 74.]. Восемнадцатилетнего Александра Мария Елизавета фон Гумбольдт отправила в Университет Франкфурта-на-Одере, что примерно в 70 милях от Берлина[70 - AH to Ephraim Beer, November 1787, AH Letters 1973, p. 4; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 14.]. В этом провинциальном учебном заведении постигали премудрости всего 200 студентов, и она выбрала его скорее за близость к Берлину, чем из почтения к образованию, которое там давали. На протяжении семестра Александр учился там государственному управлению и политэкономии, после чего было принято решение перевести его в Гёттингенский университет, один из лучших во всей Германии, где учился Вильгельм[71 - Holl 2009, p. 23ff.; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 18–21.]. Тот изучал право, Александр же сосредоточился на науке, математике и языках. Живя теперь в одном городе, братья тем не менее проводили вместе не много времени. «У нас такие разные характеры!» – говорил Вильгельм[72 - WH, Geier 2009, p. 63.]. Он усердно учился, Александр же грезил о тропиках и приключениях[73 - AH, Mein Aufbruch nach America, Biermann 1987, p. 64.]. Он мечтал уехать из Германии. В детстве он зачитывался дневниками Джеймса Кука и Луи Антуана де Бугенвиля, совершивших кругосветные плавания, и воображал себя в дальних краях. Любуясь в Ботаническом саду Берлина тропическими пальмами, он желал одного – увидеть их в естественной среде[74 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 2, p. 92; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 51.]. Эти незрелые грезы приобрели серьезность, когда Гумбольдт отправился со своим старшим другом Георгом Форстером в четырехмесячную поездку по Европе. Форстер, немецкий натуралист, сопровождал Кука в его втором кругосветном путешествии. Познакомившись в Гёттингене, они подолгу обсуждали ту экспедицию, и захватывающие рассказы Форстера об островах южной части Тихого океана делали еще острее жажду Гумбольдта отправиться в дальний путь[75 - AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 36ff.]. Весной 1790 г. Форстер и Гумбольдт поехали в Англию, Нидерланды и Францию. Больше всего их манил Лондон, где все наводило Гумбольдта на мысли о дальних краях. Темза была запружена судами с товарами со всех концов света. Ежегодно порт принимал 15 000 судов с пряностями из Ост-Индии, сахаром из Вест-Индии, чаем из Китая, винами из Франции, древесиной из России[76 - White 2012, p. 168. См. также: Carl Philip Moritz, June 1782, Moritz 1965, p. 26.]. Река от берега до берега представляла собой «черный лес» мачт[77 - Richard Rush, 7 January 1818, Rush 1833, p. 79.]. Между большими торговыми кораблями теснились сотни барж и корабликов помельче. Все это скопление было впечатляющим портретом могущества Британской империи. Вид на Лондон и Темзу. Акватинта Р. Хейвелла, 1836 г. © Wellcome Collection / CC BY В Лондоне Гумбольдт познакомился с ботаниками, путешественниками, художниками, философами[78 - AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 20 June 1790; AH to Paul Usteri, 27 June 1790, AH to Friedrich Heinrich Jacobi, 3 January 1791, AH Letters 1973, p. 93, 96, 117; AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 39.]. Он виделся с капитаном Уильямом Блаем (командовавшим бунтом на «Баунти») и Джозефом Бэнксом, ботаником Кука в первом кругосветном плавании, теперь ставшим президентом Королевского общества (Royal Society) – самого крупного объединения ученых Британии. Гумбольдт пришел в восторг от очаровательных рисунков и набросков, привезенных художником Уильямом Ходжесом из второго плавания Кука. Ранним утром, открывая глаза, Гумбольдт видел на стене своей комнаты гравюры с судами Ост-Индской компании, что часто служило ему тягостным напоминанием о его несбывшихся надеждах[79 - AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 38.]. «Меня обуревает такое нетерпение, – записал он, – что мне часто кажется, что я схожу с ума»[80 - AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 23 September 1790, AH Letters 1973, p. 106–107.]. Когда грусть становилась невыносимой, он предпринимал в одиночестве длительные прогулки. Однажды, бродя по сельскому Хэмпстеду к северу от Лондона, он увидел на стволе дерева объявление о вербовке моряков[81 - AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 38.]. На короткий миг ему показалось, что нашелся ответ на его желания, но, вспомнив о суровости матери, он опять затосковал. Гумбольдт испытывал необъяснимую тягу к неведомому, то, что немцы называют Fernweh – тоской по дальним краям, – но он был «слишком послушным сыном»[82 - AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 51; AH to Joachim Heinrich Campe, 17 March 1790, AH Letters 1973, p. 88.], он признавал себя неспособным пойти против материнской воли. Считая, что постепенно сходит с ума, Александр стал писать своим немецким друзьям «сумасшедшие письма»[83 - AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–90, Biermann 1987, p. 40.]. «Мои несчастные обстоятельства, – писал он другу накануне отъезда из Англии, – принуждают меня хотеть того, что мне недоступно, и делать то, что мне не нравится»[84 - AH to Paul Usteri, 27 June 1790, AH Letters 1973, p. 96.]. При этом он пока не осмеливался обмануть ожидания матери, стремившейся дать ему элитарное прусское образование. По возвращении домой тоска Гумбольдта сменилась неутомимой энергией. Его сжигало «постоянное нетерпение», как будто за ним гнались «10 000 свиней»[85 - AH to David Friedl?nder, 11 April 1799, AH Letters 1973, p. 658.]. Он хватался то за одно, то за другое, перепрыгивая с одного предмета на другой. Он больше не чувствовал неуверенности в собственных умственных способностях или отставания от старшего брата. Теперь он доказывал самому себе, друзьям, родным, насколько он умен. Форстер был убежден, что «ум Гумбольдта чрезвычайно перегружен», это мнение разделяли и другие[86 - Georg Forster to Heyne, Bruhns 1873, vol. 1, p. 31.]. Даже невеста Вильгельма фон Гумбольдта, Каролина фон Дахрёден, была встревожена, хотя познакомилась с Александром совсем недавно. Симпатизируя ему, она боялась, что он «сломается»[87 - CH to WH, 21 January 1791, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 372. Впервые они встретились в декабре 1789 г.]. Многие знавшие его часто обращали внимание на его неугомонную активность и ускоренную речь, со «скоростью скаковой лошади»[88 - Alexander Dallas Bache, 2 June 1859, ‘Tribute to the Memory of Humboldt’, Pulpit and Rostrum, 15 June 1859, p. 133. См. также: WH to CH, 2 April 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 116.]. В конце лета 1790 г. Гумбольдт приступил к изучению финансов и экономики в Академии торговли в Гамбурге. Всевозможные цифры и счетные книги он ненавидел[89 - AH to William Gabriel Wegener, 23 September 1790, AH Letters 1973, p. 106.]. В свободное время он погружался в научные трактаты и отчеты путешественников, изучал датский и шведский языки – лишь бы отвлечься от учебных предметов[90 - AH to Samuel Thomas S?mmerring, 28 January 1791, AH Letters 1973, p. 122.]. Он пользовался любой возможностью выйти на берег Эльбы в Гамбурге и провожать там глазами большие торговые суда с грузами табака, риса и индиго из Соединенных Штатов. «Зрелище кораблей в гавани», признавался он друзьям, помогало ему держаться, символизируя его надежды и мечты[91 - AH to William Gabriel Wegener, 23 September 1790, AH Letters 1973, p. 106.]. Он не мог дождаться, когда станет наконец «хозяином собственной судьбы»[92 - AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH Letters 1973, p. 47.]. Ко времени окончания учебы в Гамбурге Гумбольдту исполнился 21 год. Снова уступая воле матери, он записался в июне 1791 г. в престижную Горную академию во Фрайберге, городке близ Дрездена[93 - AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 54.]. Это был компромисс: там он готовился к карьере в прусском Министерстве недр, чтобы успокоить мать, и одновременно получал возможность заниматься интересовавшими его науками и геологией. Академия была передовым заведением этого рода, там преподавали последние геологические теории в разрезе их практического применения в горнодобывающей отрасли. Кроме того, там образовалось собственное научное сообщество, привлекавшее лучших студентов и профессоров со всей Европы. За восемь месяцев Гумбольдт освоил учебную программу, рассчитанную на три года[94 - AH to Archibald MacLean, 14 October 1791, AH Letters 1973, p. 153.]. Просыпаясь каждое утро до рассвета, он ехал на одну из шахт в окрестностях Фрайберга, где по пять часов проводил в забоях, изучая конструкцию шахт, методы работы, горные породы. Вот где пришлись кстати его жилистость и гибкость: он легко перемещался по узким проходам, под низкими сводами, где высверливал и выколачивал образцы, чтобы забрать их с собой[95 - AH to Dietrich Ludwig Gustav Karsten, 25 August 1791; AH to Paul Usteri, 22 September 1791; AH to Archibald MacLean, 14 October 1791, AH Letters 1973, p. 144, 151–152, 153–154.]. Работа так его увлекала, что он часто не обращал внимания на холод и сырость. К полудню он выбирался на свет, отряхивал пыль и торопился в академию, на семинары и лекции по минералогии и геологии. Вечерами, часто до глубокой ночи, Гумбольдт сидел за рабочим столом, склоняясь при свете свечей над книгами: читал, занимался. В свободное время он изучал влияние света (или его отсутствия) на растения, собирал гербарий, в котором насчитывались уже тысячи образцов, измерял их, описывал, классифицировал. Он был подлинным человеком Просвещения. Через считаные недели после переезда во Фрайберг ему пришлось скакать в Эрфурт, что в 100 милях западнее, на свадьбу своего брата и Каролины[96 - AH to Dietrich Ludwig Gustav Karsten, ibid., p. 146.]. Но и тут, как не раз уже бывало, Гумбольдт сумел соединить приятное – семейное торжество с полезным – работой. Он не просто поздравлял молодых в Эрфурте, но и предпринял 600-мильную геологическую экспедицию по Тюрингии. Новоиспеченный деверь веселил Каролину своей непоседливостью, но к этому добавлялась и тревога. Она одобряла его энергичность, но порой над ним подшучивала, как может подшучивать сестра над младшим братом. К причудам Александра надо относиться снисходительно, говорила она Вильгельму, но ее беспокоило его душевное состояние, его одиночество[97 - CH to WH, 14 January 1790, 21 January 1791, CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 65, 372.]. Во Фрайберге единственным другом Гумбольдта был соученик, у родителей которого он снимал комнату. Юноши были неразлучны днем и ночью, не могли наговориться, вместе учились[98 - AH to Archibald MacLean, 14 October 1791, AH Letters 1973, p. 154.]. «Я никогда никого так не любил»[99 - AH to Carl Freiesleben, 2 March 1792, ibid., p. 173.], – признавался Гумбольдт, но при этом корил себя за такую сильную привязанность[100 - AH to Archibald MacLean, 6 November 1791, ibid., p. 157.], ибо знал, что, отучившись, будет вынужден покинуть Фрайберг и тогда почувствует себя вдвойне одиноким. Впрочем, напряженный труд в академии принес плоды, когда Гумбольдта, завершившего учебу, назначили инспектором шахт, начальником над солидными людьми, – это в двадцать два-то года! Он был смущен таким резким взлетом, но тщеславие не позволяло ему умерить самовосхваление в длинных письмах друзьям и родным[101 - AH to Freiesleben, 7 March 1792, ibid., p. 175.]. А главное, это назначение давало возможность много разъезжать, преодолевая тысячи миль ради изучения пород, забоев и залежей – от бранденбургских углей и силезских руд до золотых жил в горах Фихтель и залежей соли в Польше. В этих поездках у Гумбольдта было много встреч, но он редко раскрывал встречным душу[102 - AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, ibid., p. 47.]. Он был более-менее доволен жизнью, о чем писал друзьям, но далеко не счастлив. Поздним вечером, после дня в шахтах или тряски в повозке по дурной дороге, он вспоминал тех немногих, с которыми его связывали дружеские отношения[103 - AH to Archibald Maclean, 1 October 1792, 9 February 1793, Jahn and Lange 1973, p. 216, 233. См. также письма Гумбольдта Карлу Фрейслебену, относящиеся к тому времени, например письма от 14 января 1793 г., 19 июля 1793 г., 21 октября 1793 г., 2 декабря 1793 г., 20 января 1794 г. См.: AH Letters 1973, p. 227–229, 257–258, 279–281, 291–292, 310–315.]. Он ощущал себя «обреченным, постоянно одиноким»[104 - AH to Archibald Maclean, 9 February 1793, 6 November 1791, AH Letters 1973, p. 157, 233.]. Утолив голод в убогой таверне или на постоялом дворе в пути, он порой чувствовал такую усталость, что не мог ни писать, ни говорить[105 - AH to Carl Freiesleben, 21 October 1793, ibid., p. 279.]. Но чувство одиночества бывало вечерами настолько сильным, что усталость уступала тяге к общению. Тогда он хватал перо и сочинял пространные письма, в которых находилось место всему: и подробным описаниям его работы и научных наблюдений, и эмоциональным всплескам, признаниям в дружеском расположении и в любви. Он писал другу во Фрайберг, что отдал бы два года жизни за память о проведенном вместе времени[106 - AH to Carl Freiesleben, 10 April 1792, ibid., p. 180.], и признавался, что провел в его обществе «сладчайшие часы своей жизни»[107 - AH to Carl Freiesleben, 6 July 1792, ibid., p. 201; 21 October 1793, 20 January 1794, ibid., p. 279, 313.]. Некоторые из этих писем, написанные в глухие ночные часы, пропитаны глубоким чувством и отмечены острым одиночеством. Страница за страницей Гумбольдт изливает в них душу, а потом просит прощения за такие «глупые письма»[108 - AH to Carl Freiesleben, 13 August 1793, ibid., p. 269.]. Назавтра он погружался в работу, и тогда все забывалось, и проходили порой недели, а то и месяцы, прежде чем он снова садился за письма. Даже те немногие, кто хорошо знал Гумбольдта, не могли разобраться, что он за человек. Тем временем его карьера шла в гору, и круг его интересов становился все шире. Гумбольдт теперь также приглядывался к условиям труда шахтеров, которые каждое утро медленно спускались в недра земли. Для того чтобы повысить их безопасность, он изобрел дыхательную маску, а также фонарь, способный светить даже в самой глубокой шахте, бедной кислородом[109 - AH, ?ber die unterirdischen Gasarten und die Mittle, ihren Nachteul zu vermindern. Ein Beytrag zur Physik der praktischen Bergbaukunde, Braunschweig: Vieweg, 1799, Plate III; AH to Carl Freiesleben, 20 January 1794, 5 October 1796, AH Letters 1973, p. 311ff., 531ff.]. Пораженный невежеством рудокопов, Гумбольдт стал писать для них руководства, основал горную школу[110 - AH to Carl Freiesleben, 20 January 1794, AH Letters 1973, p. 311.]. Догадавшись, что исторические документы могут оказаться полезными при разработке заброшенных или обедневших забоев, так как в них часто упоминались богатые рудные жилы и давно забытые находки, он посвящал недели расшифровке рукописей XVI в. о горных выработках[111 - Ibid., p. 310ff.]. Он работал и разъезжал с такой маниакальной скоростью, что некоторые коллеги считали, что у него должно быть «8 ног и 4 руки»[112 - AH to Carl Freiesleben, 19 July 1793, ibid., p. 257.]. От нечеловеческого напряжения он в конце концов занемог, давно мучавшие его приступы жара и нервные срывы усилились[113 - AH to Carl Freiesleben, 9 April 1793, 20 January 1794; AH to Friedrich Wilhelm von Reden, 17 January 1794; AH to Dietrich Ludwig Karsten, 15 July 1795, ibid., p. 243–244, 308, 311, 446.]. По его мнению, объяснялось это переработкой и долгим нахождением в холодных глубоких шахтах. Но болезнь и чрезвычайно насыщенное рабочее расписание не помешали Гумбольдту издать две первые книги: трактаты о базальтах, разведанных им на берегах Рейна[114 - AH, Mineralogische Beobachtungen ?ber einige Basalte am Rhein, 1790.], и о подземной флоре Фрайберга[115 - AH, Florae Fribergensis specimen, 1793. Вдохновленный работами французского химика Антуана Лорана Лавуазье и британского ученого Джозефа Пристли, Гумбольдт тоже стал изучать влияние света и водорода на выработку кислорода растениями. См.: AH, Aphorismen aus der chemischen Physiologie der Pflanzen, 1794.] – причудливой плесени и губчатой растительности в сырых углах горных выработок. Он сосредоточился на том, что можно было измерять и наблюдать. В XVIII в. «естественная философия» – то, что мы назвали бы нынче «естественными науками», – постепенно отпочковалась от метафизики, логики и нравственной философии и превратилась в независимую дисциплину с собственными подходами и методологией. Новые направления естественной философии сами вырастали в отдельные дисциплины: ботанику, зоологию, геологию, химию. Эта углубляющаяся специализация позволяла сосредоточиваться на мелких подробностях, однако при этом остро не хватало обобщающего взгляда – того самого, который впоследствии станет отличительной чертой научного подхода Гумбольдта. В то время Гумбольдт очень заинтересовался так называемым «животным электричеством», или гальванизмом, от имени итальянского ученого Луиджи Гальвани. Гальвани умудрился заставить сжиматься мускулы и нервы животных при приложении к ним различных металлов. Он предполагал, что нервы животных содержат электричество. Увлеченный этой идеей, Гумбольдт затеял длинный цикл экспериментов – 4000, в котором он резал, тыкал, колол, бил током лягушек, ящериц и мышей. Не довольствуясь опытами только на животных, он начал ставить эксперименты также на собственном теле[116 - AH to Johann Friedrich Blumenbach, 17 November 1793, AH Letters 1973, p. 471; AH 1797, vol. 1, p. 3.], всегда захватывая в поездки по Пруссии личные инструменты. По вечерам, когда его служебные обязанности были выполнены, он брал в руки разного рода электрические приспособления в арендуемых тесных комнатушках. Железные стержни, пинцеты, стеклянные блюдца и колбы, наполненные всеми видами химикатов, соседствовали на его столе с бумагой и пером. Скальпелем он делал надрезы у себя на руках и теле. Потом он осторожно втирал химикаты и кислоты в открытые раны или колол железками, проволочками или электродами свою кожу или засовывал их себе под язык. Любое ощущение, судорога, чувство жжения или боли аккуратно записывалось. Многие его раны воспалялись, и иногда под кожей проступали багровые рубцы. По его словам, он становился похож на «уличного оборванца»[117 - AH to Johann Friedrich Blumenbach, June 1795, Bruhns 1873, vol. 1, p. 150; Bruhns 1872, vol. 1, p. 173.], но при этом гордо записывал, что, невзирая на сильную боль, все идет «на славу»[118 - AH to Johann Friedrich Blumenbach, 17 November 1793, AH Letters 1973, p. 471.]. В процессе своих опытов Гумбольдт заинтересовался одной из самых горячих тем научного мира: о понятиях органической и неорганической «материи» и о том, содержит ли та и другая «силу» или «активный элемент». Ньютон предлагал идею о фактической инертности материи, приобретающей остальные свойства по воле Бога. Однако те ученые, что были заняты классификацией флоры и фауны, были больше заинтересованы приведением хаоса к порядку, чем мыслью, что растениями и животными должны управлять иные, нежели неживыми предметами, законы. В конце XVIII в. некоторые ученые уже ставили под вопрос эту механическую модель природы, указывая на ее неспособность объяснить существование живой материи. К тому времени, когда Гумбольдт начал свои опыты с «животным электричеством», все большее число ученых считали, что материя не безжизненна, что должна существовать сила, запускающая жизненную активность. По всей Европе ученые начали отвергать представления Декарта о животных как, по сути, о машинах. Французские врачи, как и шотландский хирург Джон Хантер и в особенности бывший профессор Гумбольдта из Гёттингена, ученый Иоганн Фридрих Блюменбах, – все начали формулировать новые теории жизни. Когда Гумбольдт учился в Гёттингене, Блюменбах опубликовал второе, дополненное издание своей книги «О формообразующем стремлении» (?ber den Bildungstrieb)[119 - Первое издание вышло в 1781 г., второе – в феврале 1789 г. Гумбольдт приехал в Геттинген в апреле 1789 г. См. также: Reill 2003, p. 33ff.; Richards 2002, p. 216ff.]. Там он представил концепцию существования в живом организме – растении, животном – нескольких сил. Самую важную из них он называл «образующей энергией» – силой, формирующей строение тел. Каждый живущий организм, от человека до плесени, имеет эту образующую энергию, писал Блюменбах, и это было важнейшим обстоятельством для сотворения жизни. Для Гумбольдта цель его экспериментов заключалась ни много ни мало в том, чтобы разрубить «гордиев узел жизненных процессов»[120 - AH to Freiesleben, 9 February 1796, AH Letters 1973, p. 495.]. 2. Воображение и природа Иоганн Вольфганг фон Гёте и Гумбольдт В 1794 г. Александр фон Гумбольдт ненадолго прервал свои опыты и инспекционные поездки по шахтам, чтобы навестить брата Вильгельма, его жену Каролину и двух их маленьких детей в Йене, в 150 милях юго-западнее Берлина[121 - Гумбольдт впервые приехал в Йену в июле 1792 г. и остановился вместе с братом Вильгельмом в доме Шиллера, но с Гёте мельком повстречался только в марте 1794 г., а потом снова в декабре. См.: AH to Carl Freiesleben, 6 July 1792, AH Letters 1973, p. 202; Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 303.]. Йена была тогда городком с населением всего 4000 человек в герцогстве Саксен-Веймар – маленьком государстве, которому повезло с правителем – просвещенным Карлом Августом. Это был центр учености и литературы, которому суждено было вскоре стать местом рождения немецкого идеализма и романтизма. Университет Йены стал уже к тому времени одним из крупнейших и известнейших во всех немецкоязычных областях, туда, на свет либерализма, влекло прогрессивных мыслителей из более отсталых германских государств[122 - Merseburger 2009, p. 113; Safranski 2011, p. 70.]. По словам тамошнего жителя, поэта и драматурга Фридриха Шиллера, не существовало другого места, где так много значили бы свобода и истина[123 - Schiller to Christian Gottlob Voigt, 6 April 1795, Schiller Letters 1943–2003, vol. 27, p. 173.]. В 15 милях от Йены находился Веймар, столица герцогства, родной город величайшего поэта Германии Иоганна Вольфганга фон Гёте[124 - Merseburger 2009, p. 72.]. В Веймаре не набиралось и тысячи домов, городок был так мал, что там, как говорили, все друг друга знали. По булыжным мостовым брела домашняя скотина, почту доставляли так нерегулярно, что Гёте было проще отправлять письма своему другу Шиллеру, работавшему в Университете Йены, с зеленщиком, развозившим свой товар, а не дожидаться почтового дилижанса. В Йене и в Веймаре, как выразился один приезжий, самые блестящие умы сходились, как лучи солнца в увеличительном стекле[125 - De Sta?l 1815, vol. 1, p. 116.]. Вильгельм и Каролина переехали в Веймар весной 1794 г. и стали участниками дружеского кружка, в центре которого находились Гёте и Шиллер. Они поселились на рыночной площади напротив Шиллера, настолько близко, что могли, жестикулируя из окна, условиться с ним об очередной встрече[126 - Вильгельм жил по адресу Unrerm Markt 4, Шиллер – Unterm Markt 1. См.: AH Letters 1973, p. 386.]. Когда приехал Александр, Вильгельм отправил в Веймар записку с приглашением Гёте в Йену[127 - WH to Goethe, 14 December 1794, Goethe Letters 1980–2000, vol. 1, p. 350.]. Гёте с радостью приехал и остановился, как всегда, в герцогском замке, расположенном совсем рядом, всего в двух кварталах севернее рыночной площади. Пока Гумбольдт гостил у брата, он ежедневно встречался с Гёте. Собиралась веселая шумная компания, много спорившая и громко смеявшаяся, часто до поздней ночи[128 - Maria K?rner, 1796, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 222.]. Гумбольдт, несмотря на свою молодость, часто выступал заводилой. По одобрительному замечанию Гёте, он «натаскивал» собеседников в естественных науках, заводя разговор о зоологии и вулканах, ботанике, химии, гальванизме[129 - Goethe, 17–19 December 1794, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 116.]. «За восемь дней чтения из книг не узнать столько, сколько ты узнаешь от него за час», – удивлялся Гёте[130 - Goethe to Karl August, Duke of Saxe-Weimar, March 1797, ibid., p. 288.]. Декабрь 1794 г. выдался очень холодным[131 - Goethe, December 1794, Goethe’s Year 1994, p. 31–32; December 1794, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 116–117, 122; Goethe to Max Jacobi, 2 February 1795, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 194, 557; AH to Reinhard von Haeften, 19 December 1794, AH Letters 1973, p. 388.]. Замерзший Рейн стал удобной дорогой для наступавших на Европу наполеоновских войск[132 - Boyle 2000, p. 256.]. Герцогство Саксен-Веймар укутал глубокий снег. Но каждое утро, еще до восхода солнца, Гумбольдт, Гёте и еще несколько друзей-ученых брели в темноте, по сугробам, через рыночную площадь Йены. Кутаясь в толстые шерстяные пальто, они миновали сохранившуюся городскую ратушу XIV в. по пути в университет, где они посещали лекции по анатомии[133 - Goethe, December 1794, Goethe’s Year 1994, p. 32.]. В почти пустой аудитории в круглой средневековой башне, бастионе старинной городской стены, тоже властвовал холод, зато при таких необычно низких температурах гораздо дольше сохранялись трупы, подвергавшиеся препарированию. Гёте, ненавидевший холод и при обычных условиях отдавший бы предпочтение жару потрескивающей печки[134 - Goethe to Schiller, 27 February 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 257.], был в восторге и говорил не переставая, так его вдохновляло общество Гумбольдта[135 - Goethe, December 1794, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 122.]. Гёте, находившийся тогда на середине пятого десятка, был самым знаменитым литератором Германии. Ровно за двадцать лет до этого он снискал мировую славу «Страданиями юного Вертера» – романом о несчастном влюбленном, кончающим с собой, – воплощением сентиментализма того времени. Он стал главной книгой целого поколения, и многие симпатизировали главному герою. Роман вышел на большинстве европейских языков и снискал такую популярность, что многие, включая молодого сакс-вермарского герцога Карла Августа, начали одеваться, как Вертер, в желтый камзол, бриджи и синий фрак, носить коричневые сапоги и круглую фетровую шляпу[136 - Merseburger 2009, p. 67.]. Люди обсуждали вертеровскую лихорадку[137 - Friedenthal 2003, p. 137.], и китайцы даже производили вертеровский фарфор для продажи в Европе. К моменту знакомства с Гумбольдтом Гёте уже не был чарующим молодым поэтом периода «Бури и натиска» (Sturm und Drang). Период немецкого предромантизма характеризовался прославлением индивидуальности и полного спектра крайних чувств – от трагической любви до черной меланхолии – в полных страсти романтических поэмах и романах. В 1775 г. 18-летний Карл Август впервые пригласил Гёте в Веймар, где они долго предавались любовным увлечениям, пьянству и всяческим шалостям. Обмотавшись белыми простынями, поэт и герцог слонялись по улицам Веймара, пугая тех, кто верил в привидения. Они воровали у местного торговца бочки и скатывали их вниз по склону, приставали к крестьянским девушкам – все это во славу гениальности и свободы. Пожаловаться на проказников никто не смел – не делать же выговор самому молодому правителю Карлу Августу![138 - Merseburger 2009, p. 68–69; Boyle 1992, p. 202ff., 243ff.] Но те сумасшедшие годы давно миновали, остались в прошлом театральные признания в любви, слезы, битье стекол и плавание голышом, возмущавшие местных жителей. В 1788 г., за шесть лет до первого приезда Гумбольдта, Гёте еще раз шокировал веймарское общество, взяв в любовницы необразованную Христиану Вульпиус[139 - Гёте женился на Кристине Вульпиус в 1806 г.]. Меньше чем через два года она произвела на свет сына Августа. Пренебрегая условностями и не слушая злые сплетни, Христиана и Август жили с Гёте. Иоганн Вольфганг фон Гёте в 1787 г. Картина Иоганна Генриха Вильгельма Тишбейна Ко времени знакомства с Гумбольдтом Гёте успокоился и раздобрел, приобрел двойной подбородок и брюшко, безжалостно описанное одним знакомым как «у женщины на сносях»[140 - Botting 1973, p. 38.]. Его красота миновала: его прекрасные глаза исчезли в «жире его щек»[141 - Karl August B?ttiger, mid?1790s, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 354.], и многие замечали, что он больше не «Аполлон»[142 - Maria K?rner to K. G. Weber, August 1796, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 223.]. Гёте оставался конфидентом и советчиком саксен-веймарского герцога, наградившего его дворянством (отсюда частица «фон» в полном имени). Он был директором придворного театра и занимал сразу несколько хорошо оплачиваемых административных постов, в том числе возглавлял надзор за шахтами и мануфактурами герцогства. Подобно Гумбольдту, Гёте обожал геологию (и горное дело) – настолько, что по подобающим случаям наряжал своего маленького сына шахтером[143 - Goethe’s Day 1982–96, vol. 3, p. 354.]. Гёте превратился в Зевса немецких интеллектуальных кругов, возвышаясь над всеми поэтами и прозаиками, но мог при этом быть «холодным, односложным богом»[144 - Jean Paul Friedrich Richter to Christian Otto, 1796 (см.: Klauss 1991, p. 14). о высокомерии Гёте см.: Friedrich H?lderlin to Christian Ludwig Neuffer, 19 January 1795, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 356.]. Одни называли его меланхоличным, другие – высокомерным гордецом, полным горечи. Гёте никогда не хватало терпения выслушивать рассказы на не занимавшие его темы, он мог резко прервать спор, ясно дав понять, что ему неинтересно, или резко поменяв тему. Он бывал так груб, особенно к молодым поэтам и мыслителям, что бедняги регулярно от него сбегали[145 - Goethe Encounters 1965–2000, vol. 6, p. 4.]. Его почитателей все это не удивляло. Раньше воспламенявший души Гомера, Сервантеса и Шекспира «священный огонь поэзии», как выразился один побывавший в Веймаре британец, теперь делает то же с Гёте[146 - Henry Crabb Robinson, 1801, Robinson 1869, vol. 1, p. 86.]. Но Гёте не был счастлив. «Никто не был более одинок, как я тогда», – признавался он[147 - Goethe, 1791 (см.: Safranski 2011, p. 103).]. Он был более пленен природой – «великой Матерью», чем людьми[148 - Goethe, ibid., p. 106.]. Его большой дом в центре Веймара отражал его вкусы и положение. Изящная обстановка, произведения живописи и итальянские скульптуры соседствовали там с большими коллекциями камней, ископаемых и засушенных растений. В глубине дома было несколько комнат попроще, которые Гёте использовал как кабинет и библиотеку – выходившие окнами в сад, который он разбил для научных целей. В одном из уголков сада было небольшое строение, приютившее его внушительную геологическую коллекцию[149 - Klauss 1991; Ehrlich 1983; Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 295–296.]. Его любимым местом, однако, был его Садовый домик у реки Ильм в герцогских владениях, за пределами старых городских стен. Расположенный всего в 10 минутах ходьбы от его главной резиденции, этот маленький уютный домик был его первым жилищем в Веймаре, а теперь служил убежищем, где он спасался от непрерывного потока посетителей. Здесь он писал, садовничал или принимал самых близких друзей. Виноград и благоухающая жимолость взбирались вдоль стен и окон. Рядом были огородные грядки, фруктовые деревья и длинная дорожка, обсаженная любимыми Гёте штокрозами. Когда Гёте впервые приехал сюда в 1776 г., он не только посадил свой сад, но также уговорил герцога переделать разбитый в стиле барокко сад замка в изысканный английский ландшафтный парк, где вразнобой посаженные куртины деревьев создавали эффект естественности. Гёте «утомился от мира»[150 - Goethe to Johannn Peter Eckermann, 12 May 1825, Goethe Eckermann 1999, p. 158.]. Первоначальный идеализм Французской революции 1789 г. сменился террором с его кровавой реальностью – массовыми казнями десятков тысяч так называемых врагов революции. Эта свирепость, а также волна насилия, катившаяся по Европе вместе с Наполеоновскими войнами, развеяли иллюзии Гёте и погрузили его в «самое печальное настроение»[151 - Goethe, 1794, Goethe’s Year 1994, p. 26.]. Марширующие по Европе армии внушали ему тревогу за будущее Германии. По его словам, он вел затворническую жизнь, где был один свет в окошке – научные занятия[152 - Goethe, 1790, ibid., p. 19.]. Наука для него была как «доска при кораблекрушении»[153 - Goethe, 1793, ibid., p. 25.]. Сегодня Гёте известен своими литературными произведениями, но он был также страстным ученым, увлекавшимся историей Земли наряду с ботаникой. У него была коллекция камней, в которой в конце концов насчитывалось 18 000 экземпляров[154 - Ehrlich 1983, p. 7.]. Пока Европа скатывалась к войне, он спокойно занимался сравнительной анатомией и оптикой. В год первого приезда Гумбольдта он заложил Ботанический сад при Университете Йены. Он написал эссе «Метаморфоз растений» (Metamorphosis of Plants), в котором доказывал, что существовала архетипичная, или первоначальная, форма, давшая начало сегодняшним растениям[155 - Goethe, Versuch die Metamorphose der Pflanzen zu erkl?ren, 1790.]. Идея состояла в том, что каждое растение было вариацией такой древней формы. За многообразием было единство. Согласно Гёте, лист был этой древней формой, от которой базовое строение получили все остальные – лепестки, чашечки и прочее. «Усложненное или упрощенное, растение всегда – не что иное, как лист», – говорил он[156 - Goethe, Italienische Reise, Goethe 1967, vol. 11, p. 375.]. Это были захватывающие идеи, но у Гёте не было собеседника из мира науки для доработки теорий. Все это переменилось, когда он встретил Гумбольдта. Казалось, Гумбольдт разжег искру, которой так долго недоставало[157 - Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 260–261.]. Гёте доставал давние блокноты, книги, рисунки. Бумаги разрастались горами на столе, пока они обсуждали ботанические и зоологические теории. Они делали пометки и зарисовки, читали. Гёте интересовался не классификацией, а, как он пояснял, силами, которые формируют животных и растения. Он различал внутреннюю силу – древнюю форму, – от которой в целом зависела форма живого организма, и окружение – внешнюю силу, формировавшую сам организм[158 - Richards 2002, p. 445ff.; Goethe, 1790, Goethe’s Year 1994, p. 20.]. У тюленя, например, туловище приспособлено к его среде обитания (внешняя сила), объяснял Гёте, но в то же время его скелет соответствует общему плану строения (внутренней силе) наземных млекопитающих. Подобно французскому натуралисту Жану Батисту Ламарку и позднее Чарльзу Дарвину, Гёте понимал, что животные и растения приспособлены к своей среде обитания. Древняя форма, писал он, может быть найдена у всех живущих организмов на разных стадиях развития, даже от животных до людей. Слушая Гёте, воодушевленно, взахлеб излагавшего свои научные идеи, Гумбольдт советовал опубликовать его теории сравнительной анатомии[159 - Goethe, 1795, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 122.]. Гёте принялся работать с бешеной скоростью: ранние утренние часы он теперь посвящал диктовке помощнику прямо в спальне[160 - Goethe to Jacobi, 2 February 1795, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 194; Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 122.]. Еще не встав, подперев спину подушками и завернувшись в одеяла, чтобы не мерзнуть, Гёте работал напряженнее, чем годами до этого. Времени у него было немного, так как в 10 утра приезжал Гумбольдт и их дискуссии продолжались. В этот период Гёте стал на любых прогулках размахивать обеими руками, вызывая тревожные взгляды своих соседей. По его словам, подобное размахивание руками позаимствовано у четвероногих животных и потому служит доказательством, что они и люди имели общего предка. «Ходить так для меня естественнее», – заявил он и более не беспокоился о том, что веймарский свет считал такое странное поведение некорректным[161 - Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 123.]. На протяжении следующих нескольких лет Гумбольдт регулярно ездил в Йену и в Веймар, когда находил время[162 - Приезды Гумбольдта в Йену и Веймар: 6–10 марта 1794 г., 15–16 апреля 1794 г., 14–19 декабря 1794 г., 16–20 апреля 1795 г., 13 января 1797 г., 1 марта – 30 мая 1797 г.]. Они с Гёте подолгу гуляли, вместе обедали. В новом Ботаническом саду Йены они проводили опыты и следили за их результатами. Вдохновенный Гёте легко перескакивал с темы на тему: «Ранним утром правил поэму, потом анатомия лягушек» – такова типичная запись у него в дневнике во время одного из приездов Гумбольдта[163 - Goethe, 9 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 100.]. Гёте признавался другу, что от идей Гумбольдта у него идет кругом голова. Таких разносторонних людей ему еще не доводилось встречать. По словам Гёте, Гумбольдт был так увлечен, «с такой скоростью рассуждал о науках», что за его мыслью трудно было следовать[164 - Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–76, vol. 2, p. 260–261.]. Через три года после первого посещения Гумбольдт приехал в Йену на трехмесячный отдых. И снова Гёте присоединился к нему. Вместо того чтобы ездить из Веймара туда и обратно, Гёте поселился на несколько недель в своих комнатах в Старом замке Йены[165 - Гёте оставался в Йене до 31 марта 1797 г. См. его дневник того времени, а также: Goethe Encounters 1965–2000, p. 288ff.; Goethe, March – May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 99–115; Goethe’s Year 1994, p. 58–59.]. Гумбольдт задумал цикл экспериментов с «животным магнетизмом», так как пытался закончить посвященную этому книгу[166 - AH, Versuch ?ber die gereizte Muskel- und Nervenfaser (Experiment on the Stimulated Muscle and Nerve Fibre); AH to Carl Freiesleben, 18 April 1797, AH to Friedrich Schuckmann, 14 May 1797, AH Letters 1973, p. 574, 579.]. Почти каждый день – часто вместе с Гёте – Гумбольдт прогуливался на небольшое расстояние от дома брата до университета[167 - AH to Carl Freiesleben, 18 April 1797, AH to Friedrich Schuckmann, 14 May 1797, AH Letters 1973, p. 574, 579.]. Он проводил шесть-семь часов в анатомическом театре и читал лекцию на эту тему[168 - Goethe, 3, 5, 6 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 99.]. Когда однажды теплым весенним днем налетел страшный ураган, Гумбольдт выскочил наружу, чтобы измерить приборами атмосферное электричество. Хлынул ливень, грянул гром, городок озарили небывалые молнии. Гумбольдт был в своей стихии. На следующий день, услышав, что молния убила фермера и его жену, он бросился за их телами, водрузил их на стол в круглой анатомической башне и стал все тщательно изучать. Кости ног погибшего выглядели так, словно их «продырявили из дробовика», возбужденно записал Гумбольдт; но сильнее всего пострадали гениталии[169 - AH to Friedrich Schuckmann, 14 May 1797, AH Letters 1973, p. 580.]. Сначала он подумал, что вспыхнули лобковые волосы, что вызвало ожоги, но подмышки не пострадали, и от этого предположения пришлось отказаться. Невзирая на сгущавшийся отвратительный запах смерти и жженой плоти, Гумбольдт наслаждался каждым мгновением этого жуткого исследования. «Не могу жить без экспериментов», – говорил он[170 - Ibid., p. 579.]. Любимым экспериментом Гумбольдта был тот, который он впервые случайно поставил вместе с Гёте[171 - AH, Versuch ?ber die gereizte Muskel- und Nervenfaser, 1797, vol. 1, p. 76ff.]. Как-то утром Гумбольдт положил лягушачью лапку на стеклышко и стал по очереди соединять ее нервы и мускулы с разными металлами: серебром, золотом, железом, цинком и так далее. Пока что результат был обескураживающий – слабое сокращение мышц. Но когда он нагнулся к лапке, чтобы еще раз поменять металл, она так дернулась, что упала со стола. Сначала оба экспериментатора были поражены, а потом Гумбольдта осенило: необычная реакция была вызвана влажностью его дыхания. Капельки влаги, попав на металл, вызвали разряд тока. Это был самый чудесный эксперимент из всех когда-либо поставленных им, решил Гумбольдт: подышав на лягушачью лапку, он «вдохнул в нее жизнь»[172 - Ibid., p. 79.]. Прекрасная метафора для появления новой науки о жизни. В этой связи они также обсуждали теории бывшего гумбольдтовского профессора Иоганна Фридриха Блюменбаха о силах, формирующих организмы, – так называемых «образующей энергии» и «жизненных силах». Восхищенный Гёте затем применил эти идеи к собственным, о древней форме. Образующая сила, писал Гёте, запускает развитие схожих частей в древней форме. Змея, к примеру, имеет бесконечно длинную шею, потому что «ни материя, ни сила» не расходовались без нужды на ее конечности[173 - Goethe, Erster Entwurf einer Allgemeinen Einleitung in die Vergleichende Anatomie, 1795, p. 18.]. У ящерицы, напротив, шея короче, так как у нее есть лапы, у лягушки еще короче, так как ее лапы длиннее. Затем Гёте начал объяснять свое представление: в противоположность декартовской теории животных-машин, живой организм состоит из частей, которые действуют как единое целое[174 - Richards 2002, p. 450ff. См. также: Immanuel Kant, Kritik der Urteilskraft, Kant 1957, vol. 5, p. 488.]. Проще говоря, машину можно разобрать и снова собрать, тогда как части живого организма работают только во взаимосвязи друг с другом. В механической системе части формируют целое, в то время как в органической системе целое формирует части. Гумбольдт расширил эту концепцию. И хотя его теории «животного электричества» в конце концов оказались неверны, они послужили фундаментом того, что стало его новым пониманием природы[3 - Итальянский физик Алессандро Вольта доказал неправоту Гумбольдта и Гальвани, показав, что нервные волокна животных не содержат электрического заряда. Сокращения мышц животных, которых добивался Гумбольдт, на самом деле вызывались контактом с металлами – догадка, приведшая Вольту к изобретению в 1800 г. первой батареи.]. В отличие от Блюменбаха и других ученых, применявших идею сил к организмам, Гумбольдт применил их к природе в гораздо более широком масштабе: он понимал мир природы как единое целое, движимое взаимодействующими силами. Этот новый способ мышления поменял его подход. Раз все взаимосвязано, то важно изучать различия и сходства, стараясь не терять из виду целое. Сравнение, а не математические числа и абстракции, стало для Гумбольдта значащим средством понимания природы. Гёте отдавал должное интеллектуальной виртуозности своего молодого друга и писал об этом друзьям[175 - Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 260–261.]. Недаром пребывание Гумбольдта в Йене совпало с одним из самых плодотворных за много лет периодов творчества Гёте. Он не только приходил к Гумбольдту в анатомическую башню, но и сочинял эпическую поэму «Герман и Доротея» (Herman and Dorothea), снова взялся за свои теории оптики и света. Он изучал насекомых, препарировал червей и улиток, продолжал свои геологические штудии. Теперь он трудился день и ночь[176 - Goethe 1797, Goethe’s Year 1994, p. 59; Goethe, March – May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 99–115.]. «Наша маленькая академия», как называл это состояние Гёте, не знала отдыха[177 - Goethe to Karl August, 14 March 1797, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 291.]. Вильгельм фон Гумбольдт трудился над стихотворным переводом одной из древнегреческих трагедий Эсхила, который обсуждал с Гёте[178 - WH, Aeschylus and Goethe: 27 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 103.]. Вместе с Александром Гёте сконструировал оптический аппарат для анализа света[179 - Goethe, 19, 27 March 1797, ibid., p. 102–103.] и изучал свечение фосфора[180 - Goethe, 20 March 1797, ibid., p. 102.]. Бывало, они встречались днем или вечером в доме Вильгельма и Каролины, но чаще – в доме Фридриха Шиллера на рыночной площади, где Гёте декламировал свои поэмы, а остальные до поздней ночи знакомили слушателей со своими работами[181 - Goethe, 25 March 1797, ibid., p. 102.]. Гёте так утомился, что сознался в желании сбежать на несколько спокойных дней в Веймар, чтобы «прийти в себя»[182 - Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 260.]. Гёте говорил Шиллеру, что тяга Александра фон Гумбольдта к знаниям так заразительна, что пробудила от зимней спячки и его собственные научные интересы[183 - Goethe to Friedrich Schiller, 26 April 1797, Schiller and Goethe 1856, vol. 1, p. 301.]. Шиллер даже тревожился, что Гёте слишком отдаляется от увлечения поэзией и эстетикой[184 - Biermann 1990b, p. 36–37.]. По его мнению, повинен в этом был Гумбольдт. Шиллер полагал, что Гумбольдт никогда не добьется великих результатов, потому что слишком распыляется, слишком увлекается измерениями и, при всем богатстве своих знаний, грешит в своей работе «бедностью смысла»[185 - Friedrich Schiller to Christian Gottfried K?rner, 6 August 1797; Christian Gottfried K?rner to Friedrich Schiller, 25 August 1797, Schiller and K?rner 1847, vol. 4, p. 47, 49.]. В этой отрицательной оценке Шиллер был одинок. Даже друг, с которым он поделился этим своим суждением, не поддержал его: да, Гумбольдт с увлечением пускался в измерения, но они являются строительными блоками для широкого понимания природы. Проведя месяц в Йене, Гёте вернулся в Веймар, но там быстро соскучился по новообретенному вдохновителю и немедленно пригласил Гумбольдта в гости[186 - Goethe to AH, 14 April 1797, AH Letters 1973, p. 573. См. также: Goethe, 19–24 April 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 106; AH to Johannes Fischer, 27 April 1797, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 306.]. Через пять дней Гумбольдт приехал в Веймар и провел там неделю. В первый вечер Гёте не отпустил гостя от себя, но уже назавтра они обедали в замке с Карлом Августом, потом в доме Гёте был устроен большой ужин. Гёте показывал все, чем был богат Веймар: он взял Гумбольдта посмотреть на полотна пейзажей в герцогской коллекции и некоторые недавно привезенные из России геологические образцы. Почти каждый день они пировали в замке, куда Карл Август приглашал Гумбольдта для проведения опытов в присутствии любопытствующих гостей. Гумбольдт не мог отказать герцогу, хотя считал время, проведенное в замке, потраченным зря. Весь следующий месяц, пока Гумбольдт окончательно не покинул Йену, Гёте сновал между своим домом в Веймаре и апартаментами замка в Йене[187 - Goethe, 25, 29–30 April, 19–30 May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 107, 109, 115.]. Они вместе читали книги по естественной истории, предпринимали длительные прогулки. По вечерам они ужинали и разбирали последние философские тексты. Теперь они часто встречались в недавно приобретенном Шиллером садовом доме за городскими стенами[188 - Goethe, 19, 25, 26, 29, 30 May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 109, 112, 113, 115.]. Позади сада Шиллера текла речка, над ней стояла беседка, где любили сидеть друзья. Круглый каменный стол посредине беседки был заставлен бокалами и тарелками с едой, здесь же лежали стопки книг и бумаг[189 - Goethe to Johannn Peter Eckermann, 8 October 1827, Goethe Eckermann 1999, p. 672.]. Стояла великолепная погода, теплые вечера раннего лета были упоительны. Вечером тишину нарушало только журчание потока и соловьиные трели[190 - Friedrich Schiller to Goethe, 2 May 1797, Schiller and Goethe 1856, vol. 1, p. 304.]. Друзья беседовали об «искусстве, природе и уме», как записал Гёте в своем дневнике[191 - Goethe, 16 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 101.]. Шиллер (слева), Вильгельм и Александр фон Гумбольдты и Гёте в саду Шиллера в Йене Идеи, которые они обсуждали, занимали умы ученых и мыслителей всей Европы: они сводились к тому, как понимать природу. В широком смысле за первенство боролись две школы мысли: рационализм и эмпиризм. С точки зрения рационалистов, всякое знание проистекает от разума и рационального мышления, эмпирики же доказывали, что познание мира возможно только через опыт и что в голове нет ничего, что не было бы подсказано органами чувств. Некоторые доходили до утверждения, что при рождении человеческое сознание подобно чистому листу бумаги, лишено всяких предвзятых суждений, но за жизнь оно заполняется знаниями, приобретаемыми только через чувственный опыт. Для науки это означало, что эмпирикам необходимо проверять свои теории наблюдениями и опытами, тогда как рационалисты могут строить тезис на логике и разумности. За несколько лет до знакомства Гумбольдта и Гёте немецкий философ Иммануил Кант провозгласил философскую революцию, которую он дерзко уподоблял произошедшей за 250 лет до этого революции Коперника[192 - Kant, Preface to the second edition of the Critique of Pure Reason, 1787.]. Кант занял позицию между рационализмом и эмпиризмом. Законы природы, как мы их понимаем, писал Кант в своей знаменитой «Критике чистого разума», существуют только потому, что их интерпретирует наш мозг. Подобно Копернику с его выводом, что солнце не может вращаться вокруг нас, Кант говорил, что нам придется полностью изменить наше понимание природы[193 - AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 February 1789, AH Letters 1973, p. 44.]. Дуализм между внешним и внутренним миром занимал философов тысячелетия. Что есть дерево, которое я вижу у себя в саду: идея этого дерева или настоящее дерево? Для такого ученого, как Гумбольдт, пытавшегося понять природу, это был главнейший вопрос. Человечество представляет собой жителей двух миров, занимающих и мир Ding an sich (вещи в себе) – внешний, и внутренний мир индивидуального восприятия (того, как вещи «понимаются» отдельными людьми). По Канту, «вещь в себе» никогда не будет познана, ибо внутренний мир всегда субъективен. Кант предлагал так называемый трансцендентный уровень – концепцию, согласно которой когда мы познаем, испытываем объект, он становится «вещью, какой она нам является». Наши чувства, как и наш разум, подобны окрашивающим очкам, через которые мы смотрим на мир. Хотя мы можем считать, что то, как мы упорядочиваем и понимаем природу, основано на чистом разуме – на классификации, законах движения и так далее, Кант полагал, что этот порядок создан нашим умом, через те самые окрашивающие очки. Мы навязываем этот порядок природе, а не она его нам. Так «самость» становится творческим эго – почти что законодателем природы, даже если из этого следует, что мы никогда не будем иметь «истинного» знания «вещи в себе». В результате главной становилась эта самая «самость». Но Гумбольдта занимало не только это. Один из самых популярных циклов лекций Канта в Кёнигсберге (теперь это российский Калининград, но тогда город принадлежал Пруссии) был посвящен географии. Более чем за сорок лет Кант прочитал этот цикл лекций 48 раз[194 - Elden and Mendieta 2011, p. 23.]. В своей «Физической географии» – так назывались лекции – Кант утверждал, что знание – системная концепция, в которой отдельные факты должны быть элементами более широкой структуры, иначе они лишаются смысла. Для объяснения он прибегал к образу дома: прежде чем возводить дом кирпич за кирпичом, часть за частью, необходимо представить все здание, каким оно будет. Именно эта системная концепция впоследствии стала стержнем последующего мышления Гумбольдта. В Йене с этими идеями нельзя было разминуться: все говорили только о них, и, как заметил один приезжий британец, «городок был самым модным центром этой новой философии»[195 - Henry Crabb Robinson, 1801, Stelzig 2010, p. 59. Обсуждалась также «Доктрина науки» Иоганна Готтлиба Фихте. Фихте взял кантовские идеи субъективности, самосознания и внешнего мира и продвинулся дальше, убрав кантовский дуализм. Фихте работал в Университете Йены и стал одним из основателей немецкого идеализма. По Фихте, «вещи-в-себе» не существует: все сознание опирается на Самость, а не на внешний мир. Так Фихте провозгласил субъективность первейшим принципом познания мира. Если Фихте был прав, то это влекло бы колоссальные последствия для науки, так как тогда независимость объективности была бы невозможна. См.: Goethe, 12, 14, 19 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 101–102.]. Гёте восхищался Кантом и прочел все его труды; Вильгельм был так увлечен, что Александр беспокоился, как бы его брат «не заработался до смерти», засиживаясь над «Критикой чистого разума»[196 - AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 February 1789, AH Letters 1973, p. 44.]. Один из учеников Канта, преподававший в Йенском университете, сказал Шиллеру, что через столетие Кант будет известен как Иисус Христос[197 - Morgan 1990, p. 26.]. Больше всего участников кружка в Йене интересовало соотношение между внутренним и внешним миром. В конечном счете это приводило к вопросу: как оказывается возможным знание? В эпоху Просвещения внутренний и внешний миры рассматривались как совершенно разные явления, но потом английские романтики, такие как Сэмюэл Тейлор Кольридж, и американские трансценденталисты, такие как Ральф Уолдо Эмерсон, заявили, что раньше человек был един с природой – в давно завершившемся золотом веке. Это утраченное единство они и мечтали возродить, настаивая, что сделать это можно только средствами искусства, поэзии и чувств. По мнению романтиков, природа может быть понята только через самопознание. Гумбольдт был поглощен теориями Канта, и позднее он поставит у себя в кабинете бюст философа и станет называть его «великим философом»[198 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 197. См. также: Knobloch 2009.]. Даже спустя полвека он еще будет повторять, что внешний мир существует в том виде, в каком мы представляем его «внутри себя»[199 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 64; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 69–70.]. Как он сформировался у нас в мозгу, так он и формирует наше понимание природы. Внешний мир, мысли и чувства «переходят друг в друга», – напишет Гумбольдт[200 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 64; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 70.]. Гёте тоже не оставляли равнодушным эти идеи «самости» и природы, субъективности и объективности, науки и воображения. Он развил, например, теорию цвета, в которой объяснял, как воспринимается цвет, – концепция, в центре которой оказалась роль глаза, приносящего во внутренний мир мир внешний. Гёте утверждал, что объективная истина достижима только посредством совмещения субъективного опыта (например, зрительного восприятия) и силы мысли наблюдателя. «Обманывают не чувства, – настаивал Гёте, – обманчиво суждение»[201 - Goethe, Maximen und Reflexionen, no. 295, Buttimer 2001, p. 109. См. также: Jackson 1994, p. 687.]. Это усиливающееся внимание к субъективности стало коренным образом менять мышление Гумбольдта. В то время, находясь в Йене, он смещался от чисто эмпирического исследования к своей интерпретации природы – концепции, сводившей воедино данные точных наук и эмоциональный отклик на то, что он видел. Гумбольдт уже давно сознавал важность тщательного наблюдения и точных измерений, твердо следуя методам Просвещения, но теперь начинал ценить индивидуальное восприятие, субъективный подход. Два-три года назад он признавался, что его «смущает буйная фантазия»[202 - AH to Johann Leopold Neumann, 23 June 1791, AH Letters 1973, p. 142.], теперь же пришел к мнению, что воображение так же необходимо для понимания мира природы, как и рациональное мышление. «Природу надо познавать и испытывать через чувство», – писал Гумбольдт Гёте, подчеркивая, что те, кто стремится описывать мир, просто классифицируя растения, животных и минералы, «никогда к нему не приблизятся»[203 - AH to Goethe, 3 January 1810, Goethe Humboldt Letters 1909, p. 305. См. также: AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 73; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 85.]. Примерно тогда же они оба прочли популярную поэму Эразма Дарвина «Любовь растений» (Loves of the Plants). Эразм, дед Чарльза Дарвина, был врачом, изобретателем и ученым, переложившим линнеевскую систему классификации растений на язык поэзии. В поэме фигурировали влюбленные фиалки, ревнивые первоцветы-баранчики и краснеющие от стыда розы, рогатые улитки, трепещущие листы, серебряный свет луны и любовь на «вытканных мхом ложах»[204 - Darwin (1789) 1791, line 232.]. Ни об одной поэме в Англии не говорили столько, сколько о «Любви растений»[205 - King-Hele 1986, p. 67–68.]. По прошествии четырех десятилетий Гумбольдт напишет Чарльзу Дарвину о своем восхищении его дедом, доказавшим «силу и результативность» любви к природе и воображения[206 - AH to Charles Darwin, 18 September 1839, Darwin Correspondence, vol. 2, p. 426. Гумбольдт имел в виду книгу Эразма Дарвина «Зоономия», изданную в Германии в 1795 г. См. также: AH to Samuel Thomas von S?mmerring, 29 June 1795, AH Letters 1973, p. 439.]. Гёте его восхищение не разделял. Ему понравилась идея поэмы, но ее воплощение он посчитал слишком педантичным и рыхлым; Шиллеру он сказал, что в поэме нет даже следа «поэтического чувства»[207 - Goethe to Friedrich Schiller, 26–27 January 1798, Schiller Letters 1943–2003, vol. 37, pt. 1, p. 234.]. Гёте верил в союз искусства и науки, и снова проснувшееся в нем преклонение перед наукой не вырвало из его пальцев пера, вопреки опасению Шиллера. Гёте говорил, что слишком долго поэзия и наука считались «величайшими антагонистами»[208 - Goethe Morphologie 1987, p. 458.], но теперь он начинает наполнять свой литературный труд наукой. В «Фаусте», знаменитейшей пьесе Гёте, главный герой драмы, неутомимый ученый Генрих Фауст, заключает пакт с дьяволом, Мефистофелем, в обмен на бесконечное знание. Напечатанный в двух отдельных частях («Фауст I» и «Фауст II») в 1808 и 1832 гг., «Фауст» создавался Гёте во время периодов наивысшей работоспособности, часто совпадавших с приездами Гумбольдта[209 - Работа над «Фаустом»: Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 117; Goethe, 1796, Goethe’s Year 1994, p. 53; WH to Friedrich Schiller, 17 July 1795, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 393; Safranski 2011, p. 191; Friedrich Schiller to Goethe, 26 June 1797, Schiller and Goethe, 1856, vol. 1, p. 322. Первоначально задумано как Urfaust в начале 1770-х гг., в 1790 г. Гёте также опубликовал короткий «фрагмент» драмы в 1790 г.]. Фауста, как и Гумбольдта, обуревала неутолимая тяга к знаниям, «лихорадочное беспокойство», как он говорит в первой сцене пьесы[210 - Faust I, Scene 1, Night, line 437, Goethe’s Faust (trans. Kaufmann 1961, p. 99).]. Во время работы над «Фаустом» Гёте сказал о Гумбольдте: «Никогда не знал кого-либо, кто бы сочетал такую намеренно нацеленную активность с таким множеством умственных устремлений»[211 - Goethe to Johann Friedrich Unger, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 558.]. Этими же словами можно было бы описать Фауста. Оба, Фауст и Гумбольдт, верили, что неустанная деятельность и пытливость приносят понимание, и оба черпали силы в мире природы, не сомневались, что природа едина. Фауст, подобно Гумбольдту, пытался открыть «все потайные силы природы»[212 - Faust I, Scene 1, Night, line 441, Goethe’s Faust (trans. Kaufmann 1961, p. 99).]. Когда в первой сцене Фауст провозглашает свое желание («Чтоб мне открылись таинства природы, / Чтоб не болтать, трудясь по пустякам, / О том, чего не ведаю я сам, / Чтоб я постиг все действия, все тайны, / Всю мира внутреннюю связь; / Из уст моих чтоб истина лилась…»)[4 - Перевод Н. Холодковского.][213 - Ibid., lines 382ff. (p. 95).], то это могли бы быть речи Гумбольдта. То, что в Фаусте Гёте есть что-то от Гумбольдта – или что-то от Фауста в Гумбольдте, – было очевидно для многих, причем настолько, что сразу после публикации пьесы в 1808 г. пошли разговоры об этом сходстве. Аналогию между Гумбольдтом и Мефистофелем видели и другие. Племянница Гёте говорила, что Гумбольдт являлся ей, «как Мефистофель – Гретхен»[214 - Goethe’s Day 1982–1996, vol. 5, p. 381.] – не самый приятный комплимент, ведь Гретхен, возлюбленная Фауста, в конце драмы понимает, что Мефистофель – дьявол, отворачивается от Фауста и обращается к Богу. Существуют и другие примеры слияния искусства и науки у Гёте. Для своей поэмы «Метаморфоз растений» он перевел в стихотворную форму свое прежнее эссе о древней форме у растений[215 - Гёте сочинил и опубликовал поэму в 1797 г. См.: Goethe, 1797, Goethe’s Year 1994, p. 59.]. Для названия «Избирательного сродства», романа о браке и любви, он выбрал современный научный термин, описывающий способность некоторых химических элементов к соединению[216 - Pierre-Simon Laplace, Exposition du syst?me du monde, 1796. См.: Adler 1990, p. 264.]. Теория о «сродстве» химических веществ – их способности активно соединяться с другими веществами – имела важное значение для кружка ученых, споривших о жизненной силе материи. Например, французский ученый Пьер Симон Лаплас, пользовавшийся огромным уважением Гумбольдта, объяснял, что «все химические соединения являются результатом сил притяжения». Лаплас рассматривал это не менее как ключ ко вселенной. Гёте использовал свойства этих химических связей как средства для передачи отношений и переменчивых страстей четырех героев своего романа. То была химия, записанная средствами литературы. Природа, наука и воображение сближались, как никогда прежде. Фауст утверждает, что знания о природе нельзя получить благодаря одним лишь наблюдениям, экспериментам или опытам: Не смейтесь надо мной деленьем шкал, Естествоиспытателя приборы! Я, как ключи к замку, вас подбирал, Но у природы крепкие затворы. То, что она желает скрыть в тени Таинственного своего покрова, Не выманить винтами шестерни, Ни силами орудья никакого[5 - Перевод Б. Пастернака.][217 - Faust I, Act 1, Night, lines 672–5, Goethe’s Faust (trans. Luke 2008, p. 23).]. Гумбольдт считал описания природы, которые находил в пьесах, романах и стихах Гёте, такими же правдивыми, как открытия лучших ученых мужей. Он всегда помнил, что Гёте побуждал его сочетать природу и искусство, факты и воображение[218 - AH to Goethe, 3 January 1810, Goethe Humboldt Letters 1909, p. 304.]. Именно этот новый упор на субъективность позволил Гумбольдту увязать прежний механистический взгляд на природу, разрабатываемый такими учеными, как Лейбниц, Декарт и Ньютон, с поэзией романтиков. Таким образом, Гумбольдт связывал «Оптику» Ньютона, объяснявшую, что радуги создаются светом, отражаемым дождевыми каплями, с такими поэтами, как Джон Китс, утверждавший, что Ньютон «разрушил всю поэзию радуги, низведя ее к призме»[219 - John Keats, 28 December 1817 (Benjamin Robert Haydon, Haydon 1960–1963, vol. 2, p. 173).]. Сам Гумбольдт позже вспоминал, как «сильно повлияло» на него время, проведенное в Йене[220 - AH to Caroline von Wolzogen, 14 May 1806, Goethe AH WH Letters 1876, p. 407.]. Общение с Гёте, говорил он, наделило его «новыми органами чувств», позволившими разглядеть и понять мир природы[221 - Ibid.]. Именно при помощи этих новых органов чувств Гумбольдту предстояло увидеть Южную Америку. 3. Поиск предназначения Перемещаясь по обширной территории Пруссии для инспекций шахт и встреч с друзьями-учеными, Гумбольдт не переставал мечтать о дальних странах. Эти мечты никогда его не покидали, однако он знал, что Мария Елизавета фон Гумбольдт, его матушка, совершенно не одобряет его тягу к приключениям. Она ждала от него восхождения вверх по ступенькам прусской административной лестницы, и он чувствовал, что «скован» ее желаниями[222 - AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH Letters 1973, p. 47.]. Но все изменилось после ее смерти от рака в ноябре 1796 г., последовавшей после более чем года сражения с недугом. Вряд ли приходится удивляться тому, что и Вильгельма, и Александра не сильно опечалила смерть матери. Она всегда находила изъяны во всем, что бы ни предпринимали сыновья, как признавался Вильгельм своей жене Каролине. Как бы ни преуспевали они в учебе, а потом в карьере, она неизменно проявляла недовольство[223 - WH to CH, 9 October 1818, WH CH Letters 1910–16, vol. 6, p. 219.]. Когда она заболела, Вильгельм как послушный сын перебрался в Тегель[224 - Geier 2009, p. 199.], а оттуда в Берлин, чтобы за ней приглядывать, но там ему очень недоставало атмосферы Йены, раззадоривавшей научную любознательность. Мать действовала на него так угнетающе, что он не мог ни читать, ни работать, ни даже думать. «Чувствую себя словно разбитым параличом», – писал он Шиллеру[225 - WH to Friedrich Schiller, 16 July 1796, Geier 2009, p. 201.]. Александр, ненадолго к ним наведавшийся, поспешил уехать, предоставив брату и дальше заботиться о матери[226 - AH to Carl Freiesleben, 7 April 1796, AH Letters 1973, p. 503.]. Продержавшись 15 месяцев, Вильгельм не смог дальше нести вахту и вернулся в Йену. Через две недели мать скончалась. Сыновей у ее изголовья при этом не было. Не было их и на похоронах. Другие заботы казались им важнее[227 - AH to Carl Freiesleben, 25 November 1796; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 December 1796, ibid., p. 551–554, 560.]. Через четыре недели после смерти матери Александр объявил, что готовится к «большому путешествию»[228 - AH to Abraham Gottlob Werner, 21 December 1796, ibid., p. 561.]. Много лет дожидаясь возможности самому решать свою судьбу, он наконец-то, в возрасте 27 лет, чувствовал себя освобожденным[229 - AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, ibid., p. 47; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см: Biermann 1987, p. 55).]. Смерть матери не слишком его опечалила, в чем он признавался старому другу из Фрайберга, так как они с ней были «чужими друг другу»[230 - AH to Carl Freiesleben, 25 November 1796, AH Letters 1973, p. 553.]. В последние годы Гумбольдт старался проводить в семейном доме как можно меньше времени и всякий раз покидал Тегель с чувством облегчения[231 - AH to Archibald Maclean, 9 February 1793, ibid., p. 233–234.]. Один близкий друг даже написал Гумбольдту: «Ты, должно быть… приветствовал ее смерть»[232 - Carl Freiesleben to AH, 20 December 1796, ibid., p. 559.]. Менее чем через месяц Александр подал в отставку с должности горного инспектора. Вильгельм не так спешил, но и он через два-три месяца отправился в Дрезден, а оттуда в Париж, где вместе с Каролиной превратил свой новый дом в салон для писателей, художников и поэтов[233 - Gersdorff 2013, p. 65–66.]. После смерти матери братья оказались состоятельными людьми. Александр получил в наследство около 100 000 талеров[234 - Eichhorn 1959, p. 186.]. «Денег у меня столько, – хвастался он, – что я мог бы позолотить себе нос, рот и уши»[235 - AH to Paul Christian Wattenback, 26 April 1791, AH Letters 1973, p. 136.]. Он был достаточно богат для того, чтобы отправиться куда пожелает. Прежде он всегда вел довольно скромный образ жизни, не интересуясь роскошью, разве что книгами в богатых переплетах или дорогими научными приборами, элегантные же наряды и модная мебель нисколько его не занимали. Другое дело – экспедиция: на нее он был готов потратить немалую часть своего наследства. Он испытывал такой подъем, что никак не мог решить, куда отправиться, и перечислял так много направлений, что понять его планы не мог никто: он говорил о Лапландии и Греции, о Венгрии и Сибири, о Вест-Индии и Филиппинах. Определение точного направления было делом будущего, сначала нужно было хорошенько подготовиться, чем он и занялся с деятельной педантичностью[236 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 December 1796, ibid., p. 560; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см.: Biermann 1987, p. 55–58).]. Предстояло проверить (и купить) все необходимые ему приборы, а также поездить по Европе, чтобы побольше узнать о геологии, ботанике, зоологии и астрономии. Его ранние публикации и растущий круг знакомств открывали двери, и его именем даже назвали новый вид растений: Humboldtia laurifolia – «роскошное» дерево из Индии, писал он другу, «разве не сказка?»[237 - AH to Carl Freiesleben, 4 March 1795, AH Letters 1973, p. 403.]. Несколько месяцев он посвятил расспросам геологов во Фрайберге[238 - AH to Schuckmann, 14 May 1797; AH to Georg Christoph Lichtenberg, 10 June 1797; AH to Joseph Banks, 20 June 1797, ibid., p. 578, 583, 584.], учился в Дрездене пользоваться секстантом[239 - AH to Carl Freiesleben, 18 April 1797; AH to Schuckmann, 14 May 1797, ibid., p. 575, 578.]. Он поднимался в Альпы, исследуя горы, – чтобы потом их сравнивать, как он объяснял Гёте[240 - AH to Goethe, 16 July 1795, Goethe AH WH Letters 1876, p. 311.]; проводил в Йене опыты с электричеством. В оранжереях императорских садов в Вене он изучал тропические растения[241 - Personal Narrative 1814–1829, p. 5; AH to Carl Freiesleben, 14, 16 October 1797, AH Letters 1973, p. 593.] и уговаривал молодого директора Йозефа ван дер Шота отправиться с ним в экспедицию, расписывая достоинства совместного будущего[242 - AH to Joseph van der Schot, 31 December 1797. См. также: AH to Carl Freiesleben, 14 October 1797, AH Letters 1973, p. 593, 603.]. Холодную зиму он скоротал в Зальцбурге[243 - AH to Joseph van der Schot, 31 December 1797; AH to Franz Xaver von Zach, 23 February 1798, ibid., p. 601, 608.], на родине Моцарта, где измерял высоту окрестных Австрийских Альп и проверял свои метеорологические инструменты, бросая вызов ледяным дождям: в бурю он держал приборы на весу, измеряя атмосферное электричество. Он читал и перечитывал все рассказы путешественников, какие только мог раздобыть, и корпел над ботаническими трактатами. Письма Гумбольдта, переезжавшего из одного центра учености в Европе в другой, полны неиссякаемой энергии. «Я таков, и я поступаю так – необдуманно и порывисто», – признавался он[244 - AH to Joseph van der Schot, 28 October 1797, ibid., p. 594.]. Не существовало одного такого места, где бы он мог узнать все, и одного такого человека, который научил бы его всему. После без малого года лихорадочных приготовлений до Гумбольдта дошло, что, несмотря на то что его сундуки набиты всем необходимым, а голова – последними научными познаниями, политическое положение в Европе делает осуществление его мечтаний невозможным. Французские революционные войны охватили уже почти всю Европу. Казнь французского короля Людовика XVI в январе 1793 г. привела к объединению против французских революционеров европейских государств. В послереволюционные годы Франция объявляла войну одной стране за другой: Австрии, Пруссии, Испании, Португалии, Британии. Стороны одерживали победы и терпели поражения, подписывали и разрывали договоры; к 1798 г. Наполеон захватил Бельгию, забрал у Пруссии Рейнскую область, у Австрии – Нидерланды и большую часть Италии. Куда бы Гумбольдт ни обратил взор, повсюду ему мешали войны и армии. Даже Италия, манившая геологическими изысканиями на вулканах Этна и Везувий, оказалась недоступной из-за Наполеона[245 - AH to Heinrich Karl Abraham Eichst?dt, 19 April 1798, ibid., p. 625.]. Humboldtia laurifolia Гумбольдту нужно было найти государство, которое впустило бы его для путешествия или, по крайней мере, пропустило бы в свои колониальные владения. Он просил о помощи британцев и французов, потом датчан. Он рассматривал возможность плавания в Вест-Индию, но его надежды были отброшены затянувшимися морскими сражениями. Тогда он принял приглашение сопровождать британского графа Бристоля в Египет, несмотря на то что этот старый аристократ прославился своей эксцентричностью[246 - AH to Count Christian G?nther von Bernstorff, 25 February 1798; AH to Carl Freiesleben, 22 April 1798, ibid., p. 612, 629.]. Но и эти планы рухнули, потому что французы арестовали графа по подозрению в шпионаже[247 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, ibid., p. 661; AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 96).]. В конце апреля 1798 г., через полтора года после кончины матери, Гумбольдт решил податься в Париж, где теперь жили Вильгельм, с которым они не виделись больше года, и Каролина[248 - AH to Heinrich Karl Abraham Eichst?dt, 19 April 1798; AH to Carl Freiesleben, 22 April 1798, AH Letters 1973, p. 625, 629.]. Там он писал письма, встречался с разными людьми, льстил и упрашивал, заполняя тетради адресами бесчисленных ученых, а также без устали приобретая книги и приборы[249 - Moheit 1993, p. 9; AH to Franz Xaver von Zach, 3 June 1798, AH Letters 1973, p. 633–634; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см.: Biermann 1987, p. 57–58); Gersdorff 2013, p. 66ff.]. «Вокруг меня бурлит наука», – радостно писал Гумбольдт[250 - AH to Marc-Auguste Pictet, 22 June 1798, Bruhns 1873, vol. 1, p. 234.]. Ему повезло повстречать героя своего детства Луи Антуана де Бугенвиля, путешественника, первым ступившего на остров Таити в 1768 г. В преклонном возрасте – ему исполнилось 70 лет – Бугенвиль замышлял вояж в немыслимую даль, к Южному полюсу. Молодой прусский ученый произвел на него впечатление, и он позвал Гумбольдта с собой[251 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 661.]. Там же, в Париже, Гумбольдт столкнулся с молодым французским ученым Эме Бонпланом: они снимали комнаты в одном и том же доме[252 - Biermann 1990, p. 175ff.; Schneppen 2002; Sarton 1943, p. 387ff.; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 662.]. Бонплан, как и Гумбольдт, интересовался растениями. Он учился в Париже у лучших французских натуралистов и, как узнал Гумбольдт, сам был способным ботаником, поднаторевшим в сравнительной анатомии и служившим врачом во французском военном флоте. Уроженец Ла-Рошели, портового города на атлантическом берегу, 25-летний Бонплан происходил из семьи моряков, любовь к приключениям и к дальним походам была у него в крови. Сначала Бонплан и Гумбольдт часто сталкивались в коридоре, потом разговорились и быстро поняли, что их объединяет пылкая любовь к растениям и к путешествиям в дальние страны. Как и Гумбольдту, Бонплану не терпелось повидать мир. Гумбольдт решил, что из него выйдет превосходный спутник. Он не только сходил с ума по ботанике и тропикам, но и обладал приятным добродушным нравом. Плотное сложение и сила этого здоровяка позволяли надеяться, что он окажется выносливым и надежным в пути. Во многом он был полной противоположностью Гумбольдту: тот проявлял лихорадочную непоседливость, Бонплан же отличался спокойствием и кротостью. О таком напарнике можно было только мечтать. Эме Бонплан © Marzolino / shutterstock.com Но в разгар приготовлений Гумбольдт испытал приступ угрызений совести из-за покойной матери. Ходили слухи, рассказывал Фридрих Шиллер Гёте, что «Александр не может избавиться от тоски по матери»[253 - Friedrich Schiller to Goethe, 17 September 1800, Schiller Letters 1943–2003, vol. 30, p. 198. См. также: Christian Gottfried K?rner to Friedrich Schiller, 10 September 1800, Schiller Letters 1943–2003, vol. 38, pt. 1, p. 347.]. Видимо, ему стал являться ее «призрак». Общий знакомый поведал Шиллеру, что Гумбольдт участвует в Париже в неких сомнительных сеансах по вызыванию призраков. Его всегда преследовал страх привидений, в чем он сам признавался другу несколькими годами раньше[254 - AH to Carl Freiesleben, 19 March 1792, AH Letters 1973, p. 178.]; теперь положение усугубилось. Сколько он ни убеждал себя, что, как рациональный ученый, должен гнать подобные страхи, его не оставляло чувство, что дух матери постоянно за ним наблюдает. Спасти его могло только бегство. Но внезапно возникло препятствие. Командиром экспедиции Бугенвиля был назначен молодой малоопытный капитан Николя Боден[255 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, ibid., p. 661; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см.: Biermann 1987, p. 58).]. Гумбольдта заверили, что он сможет присоединиться к Бодену в пути, но все предприятие рухнуло из-за нехватки государственного финансирования. Гумбольдт отказывался опускать руки. Теперь он надеялся примкнуть к двумстам ученым, сопровождавшим наполеоновскую армию, которая в мае 1798 г. отплыла из Тулона и направилась в Египет[256 - AH to Heinrich Karl Abraham Eichst?dt, 21 April 1798; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 627, 661.]. Но как туда попасть? Мало кто, сетовал Гумбольдт, «сталкивался с такими трудностями»[257 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 2.]. Не оставляя поисков подходящего судна, Гумбольдт обратился к шведскому консулу в Париже[258 - Ibid., p. 8; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 662.], и тот пообещал устроить ему плавание из Марселя к побережью Северной Африки, в Алжир, откуда он мог бы посуху добраться до Египта. Кроме того, Гумбольдт просил своего лондонского знакомого Джозефа Бэнкса добыть паспорт для Бонплана на случай встречи в море с английским военным кораблем[259 - AH to Banks, 15 August 1798, BL Add 8099, ff. 71–72.]. Он пытался застраховаться на случай любой неприятности. Сам он путешествовал с паспортом, выписанным послом Пруссии в Париже[260 - Bruhns 1873, vol. 1, p. 394.]. Кроме имени и возраста, этот документ содержал довольно подробное, хотя и не вполне объективное описание обладателя: серые глаза, широкий рот, большой нос, «оформленный подбородок». Гумбольдт в шутку нацарапал на полях: «широкий рот, толстый нос, но подбородок bien forme[6 - Оформленный (фр.).]». В конце октября Гумбольдт и Бонплан устремились в Марсель, готовые к немедленному отплытию. Но какое там! На протяжении двух месяцев, не пропуская ни одного дня, они поднимались на холм, к старой церкви Нотр-Дам-де-ла-Гард, чтобы осмотреть гавань[261 - Ibid., p. 239; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 662.]. Каждый белеющий на горизонте парус вселял в них надежду. Потом до них дошло известие, что обещанный им фрегат сильно потрепал шторм, и тогда Гумбольдт решил зафрахтовать собственное судно. Увы, быстро выяснилось, что, сколько бы денег он ни сулил, ввиду недавно отгремевших морских сражений найти судно не представлялось возможным. Куда бы он ни сунулся, «все надежды разлетались вдребезги», писал он старому другу в Берлин[262 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 661.]. Он был близок к отчаянию: карманы топорщились от денег, голова переполнялась прогрессивными научными знаниями, но путешествие все еще оставалось невозможным. Война и политика, жаловался Гумбольдт, остановили все, и «мир закрылся»[263 - AH to Joseph Franz Elder von Jacquin, 22 April 1798, ibid., p. 631.]. Наконец, в конце 1798 г., почти через два года после смерти матери, Гумбольдт махнул рукой на французов и отправился попытать счастья в Мадрид. Испанцы приобрели дурную славу тем, до чего неохотно они пускали на свои территории чужеземцев, тем не менее, прибегнув к своему умению очаровывать и к полезным связям при испанском дворе, Гумбольдт все-таки умудрился добыть разрешение. В начале мая 1799 г. испанский король Карлос IV повелел выдать Гумбольдту паспорт для посещения южноамериканских колоний и Филиппин при условии самостоятельного финансирования им этого путешествия[264 - AH to David Friedl?nder, 11 April 1799; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799; AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, ibid., p. 657, 663, 680. См. также: Holl 2009, p. 59–60.]. В обмен Гумбольдт давал обещание снабдить королевский кабинет и сад образцами флоры и фауны. Никогда еще иностранцу не предоставлялось такой свободы исследовать принадлежавшие испанцам территории. Даже сами испанцы удивились решению короля. Гумбольдт не собирался и дальше тратить время зря. Спустя пять дней после получения паспортов Гумбольдт и Бонплан выехали из Мадрида в Ла-Корунью, порт на северо-западной оконечности Испании, где их ждал фрегат «Писарро». В начале июня 1799 г. они были готовы к отплытию, несмотря на предостережения о близости британских военных судов. Ничто – ни пушки, ни страх неприятеля – не могло испортить счастливый момент. «У меня от радости кружится голова», – записал Гумбольдт[265 - AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, AH Letters 1973, p. 680.]. Он закупил солидный набор новейших приборов, начиная от телескопов и микроскопов до больших часов с маятником и компасов, в общей сложности сорок две штуки, по отдельности упакованных в прочные, выстланные бархатом ящики, а также склянки для хранения семян и образцов почв, рулоны бумаги, весы, несчетный инвентарь[266 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 33–39; Seeberger 1999, p. 57–61.]. «Настроение у меня приподнятое, – отметил Гумбольдт в своем дневнике, – как и должно быть, когда начинается большая работа»[267 - AH, 5 June 1799, AH Diary 2000, p. 58.]. В письмах, написанных накануне отплытия, он объяснял свои намерения. Подобно прежним исследователям, он соберет растения, семена, минералы и животных. Он измерит высоту гор, определит широту и долготу и измерит температуру воды и воздуха. Но истинной целью путешествия, подчеркивал он, было открыть то, как «все силы природы переплетены и сплетены», как взаимосвязана органическая и неорганическая природа[268 - AH to David Friedl?nder, 11 April 1799, AH Letters 1973, p. 657. В другом письме Гумбольдт писал о «взаимодействии сил», см.: AH to Karl Maria Erenbert von Moll, 5 June 1799, ibid., p. 682.]. Человек нуждается в стремлении к «добру и величию», писал Гумбольдт в своем последнем письме из Испании, «все остальное зависит от хода событий». В плавании в направлении тропиков Гумбольдта охватывало все более сильное возбуждение[269 - AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, ibid., p. 680.]. Они ловили и изучали рыб, медуз, водоросли и птиц. Он испытывал свои приборы, измерял температуру и высоту солнца. Однажды ночью вода, показалось, была в пламени от фосфоресценции. Все море, записал Гумбольдт в дневнике, было как «съедобный раствор, наполненный органическими частицами»[270 - AH, 6 June 1799, AH Diary 2000, p. 424.]. После двухнедельного плавания они сделали недолгую остановку на острове Тенерифе, крупнейшем в архипелаге Канарских островов[271 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 110ff.]. Причалили они в густом тумане, но когда он рассеялся, Гумбольдт увидел освещенную солнцем и сверкающую снегом вершину вулкана Пико-дель-Тейде. Он поспешил на нос корабля, чтобы затаив дыхание любоваться оттуда первой горой за пределами Европы, на которую ему предстояло взойти. Их корабль должен был простоять у острова Тенерифе всего пару дней, поэтому времени было в обрез. Следующим утром Гумбольдт, Бонплан и несколько местных проводников отправились на вулкан без палаток и плащей, только лишь с охапкой «тонких факелов»[272 - Ibid., p. 153–154.]. В долинах было жарко, но лишь только они приступили к подъему, температура стала быстро падать. На вершине, на высоте более 12 000 футов, дул такой ветер, что трудно было устоять на ногах. Их лица мерзли, но ступни горели от жара, исходящего от горячей земли[273 - Ibid., p. 168, 189–190.]. Гумбольдт не обращал внимания на боль. По его словам, в воздухе было разлито нечто придававшее ему «волшебную» прозрачность, и это предвещало новые диковины[274 - Ibid., p. 182, 188. См. также: AH to WH, 20–25 June 1799, AH WH Letters 1880, p. 10.]. Он охотно провел бы на вершине гораздо больше времени, но пора было возвращаться на судно. «Писарро» поднял якорь и продолжил плавание. Гумбольдт был счастлив. Посетовать он мог только на одно: в темноте им не разрешалось зажигать фонари и даже свечи, чтобы не привлечь внимание неприятеля[275 - AH, Mein Aufbruch nach America (см.: Biermann 1987, p. 82).]. Для такого человека, как Гумбольдт, нуждавшегося всего в двух-трех часах сна, было пыткой лежать без света, вместо того чтобы читать, препарировать, заниматься научной работой. Чем дальше на юг они плыли, тем короче становились дни, так что вскоре всякая его работа стала прекращаться в 6 часов вечера. Оставалось наблюдать за ночным небом; подобно многим исследователям и морякам, пересекавшим экватор, Гумбольдт восхищался появлением новых звезд – созвездий, присущих небу Южного полушария, еженощно напоминавших путникам, как далеко они забрались. Впервые увидев Южный Крест, Гумбольдт понял, что исполнились мечты его «ранней юности»[276 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 20.]. 16 июля 1799 г., через 41 день после отплытия из испанской Ла-Коруньи, на горизонте показался берег Новой Андалусии – нынешней Венесуэлы. Их первым видом Нового Света стала сочно-зеленая полоса пальмовых и банановых рощ, тянувшихся вдоль побережья, позади которых Гумбольдт мог различить высокие горы, их отдаленные вершины проглядывали сквозь слои облаков. На милю вглубь берега, окруженный какао (шоколадными деревьями), лежал Кумана – город, основанный испанцами в 1523 г. и почти полностью разрушенный землетрясением в 1797 г., за два года до приезда Гумбольдта[277 - Ibid., p. 183ff.]. На предстоящие месяцы городу предстояло стать их домом. Небеса радовали прозрачной голубизной, в воздухе не было и намека на туман. Стояла жара, слепило солнце. Едва ступив на берег, Гумбольдт поспешил погрузить термометр в белый песок. «37,7 °C», – записал он в блокноте[278 - Ibid., p. 184.]. Страницы из испанского паспорта Гумбольдта с подписями нескольких администраторов колоний Кумана была столицей Новой Андалусии, провинции в составе генерал-губернаторства Венесуэла, бывшего частью испанской колониальной империи, простершейся от Калифорнии до южной оконечности Чили. Все испанские колонии управлялись из Мадрида, испанской короной и Советом Индий[279 - Arana 2013, p. 26ff.]. Это была система абсолютистской власти, где вице-короли и губернаторы напрямую подчинялись Испании. Колониям запрещалось торговать друг с другом без специального разрешения. Все коммуникации находились под строжайшим надзором. Для печатания книг и газет требовались лицензии, печатные станки и мануфактуры на местах находились под запретом, владеть кораблями и шахтами в колониях дозволялось только уроженцам Испании. Когда в последней четверти XVIII века по британской Северной Америке и Франции прокатилась волна революций, колонистов в Испанской империи стали держать в узде. Им приходилось платить метрополии умопомрачительные налоги, не имея ни малейших перспектив занять какие-либо места во власти. Все неиспанские корабли считались неприятельскими, ни у кого, в том числе у испанцев, не было права появляться в колониях без королевского разрешения. Результатом стало растущее недовольство. В условиях напряженности между колониями и испанской метрополией Гумбольдт понимал необходимость соблюдать осторожность. Невзирая на его паспорт, выданный испанским королем, местные власти могли серьезно испортить ему жизнь. Он не сомневался, что должен «внушить личный интерес тем, кто управляет колониями», иначе столкнется в Новом Свете с «неисчислимыми неудобствами»[280 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 2, p. 188–189.]. Но прежде чем вручить свои документы губернатору Куманы, Гумбольдт решил насладиться тропическими пейзажами. Все было так ново и блистательно. Каждая птица, пальма или волна «доносили величественный облик природы»[281 - Ibid., p. 184.]. То было начало новой жизни, пятилетнего периода, за который Гумбольдт превратился из любознательного и талантливого молодого человека в самого выдающегося ученого своего времени. Именно здесь Гумбольдт постиг природу одновременно мыслью и чувством. Часть II Прибытие: Накопление идей 4. Южная Америка Куда бы ни обратились Гумбольдт и Бонплан в их первые недели в Кумане, что-то новое завладевало их вниманием. Ландшафт продолжал зачаровывать его, сообщал Гумбольдт[282 - AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 11.]. Пальмовые деревья были украшены великолепными алыми цветами, птицы и рыбы, казалось, соревнуются калейдоскопом окрасок, и даже речные раки были небесно-голубыми и желтыми. Розовые фламинго стояли на берегу на одной ноге, и развевающиеся на ветру листья пальм испещряли белый песок мозаикой тени и солнца[283 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 183–184; AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 13.]. Там были бабочки, обезьяны и так много различных видов растений, что Гумбольдт писал Вильгельму: «Мы носимся круго?м как сумасшедшие»[284 - AH to WH, 16 July 1799, ibid., p. 13.]. Даже обычно невозмутимый Бонплан высказывал опасение, что «повредится умом, если вскоре чудесам не настанет конец»[285 - Ibid.]. Гумбольдту, всегда гордившемуся своим систематическим подходом, теперь трудно было найти рациональный способ изучения всего его окружающего[286 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 239.]. Их коллекции росли так стремительно, что приходилось заказывать пачки бумаги для гербариев; и иногда они находили так много образцов, что с трудом могли донести их назад домой[287 - Ibid., vol. 3, p. 72.]. В отличие от других натуралистов Гумбольдта не интересовало заполнение таксономических пробелов – он собирал скорее идеи, чем просто объекты естествознания. Это было «впечатление о целом», писал Гумбольдт, которое пленяло его более, чем что бы то ни было[288 - AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 13.]. Гумбольдт сравнивал все, что видел, с тем, что прежде наблюдал и изучил в Европе. Что бы он ни поднимал – растение, камешек или насекомое, – его память спешила назад к тому, что он видел дома. Деревья, росшие на равнинах вокруг Куманы, с ветвями, образующими подобные зонтикам навесы, напоминали ему итальянские сосны[289 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 183.]. Наблюдаемое на расстоянии море кактусов создавало тот же эффект, что и травы низинных болот в северных широтах[290 - Ibid., p. 194.]. Здесь была долина, напомнившая ему английский Дербишир[291 - Ibid., vol. 3, p. 111, 122.], и пещеры, похожие на таковые в немецкой Франконии и Карпатских горах в Восточной Европе[292 - Ibid., p. 122.]. Все казалось так или иначе связанным – идея, которая начнет формировать его представление о мире природы всю последующую жизнь. Никогда еще Гумбольдт не был таким счастливым и работоспособным[293 - AH to Reinhard and Christiane von Haeften, 18 November 1799, AH Letters America 1993, p. 66; AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 13.]. Жара шла ему на пользу, лихорадка с нервным истощением, преследовавшие его в Европе, исчезли. Он даже набрал некоторый вес. Днем он и Бонплан собирали образцы, по вечерам они вместе писали свои заметки, а ночью занимались астрономическими наблюдениями. Одной такой ночью они просидели в трепете несколько часов, наблюдая метеоритный дождь, исчертивший небо тысячами белых полос[294 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 332ff.]. Письма Гумбольдта домой полны восторга, они привнесли этот диковинный мир в элегантные салоны Парижа, Берлина и Рима. Он писал об огромных пауках, пожирающих колибри, и о тридцатифутовых змеях[295 - AH to Reinhard and Christiane von Haeften, 18 November 1799, AH Letters America 1993, p. 66.]. Одновременно он впечатлял жителей Куманы своими приборами – его телескопы приближали к туземцам Луну, а микроскопы превращали вшей из их волос в страшных зверей[296 - Ibid., p. 65.]. Гумбольдт в Южной Америке. Картина кисти Фридриха Георга Вейча, 1806 г. Но кое-что омрачало радость Гумбольдта: невольничий рынок на главной площади Куманы напротив арендованного ими дома. С начала XVI века испанцы завозили в свои южноамериканские колонии рабов и продолжали это делать. Каждое утро на продажу приводили молодых африканских мужчин и женщин. Их заставляли натирать себя кокосовым маслом, чтобы сделать кожу блестящей. Затем их демонстрировали потенциальным покупателям, заставлявшим рабов раскрывать рот и рассматривавшим их зубы, как «у лошадей на базаре»[297 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 246.]. Это зрелище сделало Гумбольдта противником рабства на всю жизнь. Настало 4 ноября 1799 г., когда, менее чем через четыре месяца после прибытия в Южную Америку, он впервые понял, что существует угроза его жизни и планам. Был жаркий и влажный день. Внезапно земля заходила ходуном, и Бонплан, наклонившийся к столу, чтобы рассмотреть растения, чуть не шлепнулся на пол, а Гумбольдта, отдыхавшего в гамаке, сильно затрясло[298 - Ibid., vol. 3, p. 316–317; AH, 4 November 1799, AH Diary 2000, p. 119.]. Дома на улицах рушились, люди с криками выбегали наружу, но Гумбольдт сохранил спокойствие и, покинув гамак, стал настраивать свои приборы. Даже землетрясение не могло помешать его наблюдениям. Он определял продолжительность толчков, отмечал их направленность с севера на юг, проводил электрические измерения. Но при всей своей внешней невозмутимости внутренне он испытал потрясение. Он писал потом, что движение земли под ногами разрушало иллюзию всей его жизни. Подвижной средой была вода, но не земля. Это походило на внезапное болезненное пробуждение от сна. До сих пор он был непоколебимо убежден в прочности и неизменности природы, и вот она его подвела: «Мы впервые испытываем недоверие к почве, в которую так долго и так уверенно упирались ногами»[299 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3., p. 321.]. Но даже это не повлияло на его решимость продолжить путешествие. Он много лет ждал, когда сможет посмотреть мир, и, даже зная, что его жизнь подвергается опасности, жаждал увидеть больше. Через две недели, получив от губернатора деньги из его личных средств[300 - AH, November 1799, AH Diary 2000, p. 166.], Гумбольдт и Бонплан отправились из Куманы в Каракас. В середине ноября они, захватив с собой слугу-индейца по имени Хосе де ла Крус[301 - В июне 1801 г. Гумбольдт записал в дневнике, что Хосе сопровождает его с августа 1799 г. См.: AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 85.], наняли открытую тридцатифутовую лодку и отплыли на ней под парусом на запад[302 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 347, 351–352.]. Они везли с собой многочисленные приборы и сундуки, в которые были сложены блокноты, таблицы измерений и более чем 4000 образцов растений и насекомых[303 - AH, 18 November 1799, AH Diary 2000, p. 165.]. Расположенный на высоте 3000 футов над уровнем моря Каракас населяло 40 000 человек. Этот город, основанный испанцами в 1567 г., был теперь столицей генерал-губернаторства Венесуэла. 95 % белого населения города были креолами, или «испано-американцами», как называл их Гумбольдт, – белыми колонистами испанского происхождения, родившимися в Южной Америке[304 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 435.]. Несмотря на то что эти южноамериканские креолы численно преобладали, их десятилетиями не пускали на высокие административные и военные посты. Испанская корона присылала для управления колониями испанцев, многие из которых были хуже образованны, чем креолы. Состоятельных плантаторов-креолов приводила в бешенство необходимость подчиняться купцам из далекой метрополии. Некоторые креолы жаловались, что испанские власти обращаются с ними как с «ничтожными рабами»[305 - Juan Vicente de Bol?var, Mart?n de Tobar and Marquеs de Mixares to Francisco de Miranda, 24 February 1782, Arana 2013, p. 21.]. Каракас располагался в зажатой горами долине недалеко от берега. Гумбольдт снова снял дом, сделав его базой для коротких вылазок. Отсюда Гумбольдт и Бонплан наблюдали двуглавую гору Силья: она высилась совсем близко, тем не менее, к удивлению Гумбольдта, на нее никогда еще не взбирался никто из жителей Каракаса[306 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 379.]. Как-то раз двое ученых нашли в предгорьях чистый источник. Наблюдая за стайкой девушек, бравших там воду, Гумбольдт вдруг затосковал по дому. Вечером он записал в дневнике: «Воспоминания о Вертере, Гёте и королевских дочерях», имея в виду «Страдания юного Вертера», где Гёте запечатлел похожую сцену[307 - AH, 8 February 1800, AH Diary 2000, p. 188.]. Ему могло показаться знакомым дерево особой формы, гора определенных очертаний. При этом зрелище звезд в южном небе и форма кактуса на горизонте напоминали, в какую даль его занесло. А когда спустя мгновение звенел колокольчик на шее у коровы или ревел бык, ему казалось, что он снова вернулся на луга Тегеля[308 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 90.]. «Природа повсюду говорит с человеком голосом, знакомым его душе», – записал Гумбольдт[309 - Ibid., p. 160.]. Эти звуки были подобны голосам с другого берега океана, в одно мгновение переносившим его в другое полушарие. Подобно карандашным штрихам на эскизе, постепенно оформлялось его новое понимание природы, основанное на научных наблюдениях и чувствах. Гумбольдт понимал, что воспоминания и эмоциональный отклик всегда будут составными частями человеческого опыта и понимания природы. Он называл воображение «бальзамом с чудодейственными целебными свойствами»[310 - AH, 22 November 1799–1797 February 1800, AH Diary 2000, p. 179.]. Вскоре наступило время сниматься с места. Гумбольдта гнали в дорогу рассказы о загадочной реке Касикьяре. За пятьдесят с лишним лет до этого один иезуит сообщал, что эта река соединяет друг с другом две величайшие речные системы Южной Америки: Ориноко и Амазонку. Ориноко, зарождаясь на юге, близ нынешней границы Венесуэлы и Бразилии, описывает дугу и образует дельту, впадая в Атлантический океан на северо-востоке Венесуэлы. Почти в тысяче миль южнее по побережью находится устье могучей Амазонки – реки, пересекающей почти весь континент, зарождаясь на западе Перуанских Анд, менее чем в ста милях от берега Тихого океана, и достигая Атлантического побережья Бразилии на востоке. Ходили слухи, что в глубине джунглей, в тысяче миль от Каракаса, река Касикьяре объединяет притоки этих двух великих рек в одну систему[311 - Holl 2009, p. 131.]. Ее существование никто еще не смог доказать, и мало кто верил, что такие великие реки, как Ориноко и Амазонка, могут соединяться. Из бытовавшего в те времена миропонимания вытекало, что между бассейнами Ориноко и Амазонки должны существовать водоразделы, потому что сама мысль о естественном водном пути между двумя великими реками противоречила всем эмпирическим данным. Географы еще не находили нигде на земном шаре ничего подобного. На самой актуальной карте региона красовалась горная гряда – тот самый предполагаемый водораздел: именно там, где, согласно дошедшим до Гумбольдта слухам, протекала мифическая Касикьяре. Виды Кордильер. Гумбольдт – справа, между деревьями – зарисовывает гору Силья © Wellcome Collection / CC BY Предстояла тщательная подготовка. Необходимо было отобрать небольшие приборы, которые поместились бы в узких каноэ. Нужны были деньги и товары, чтобы расплачиваться с проводниками, и еда, чтобы не голодать даже в самых глубоких джунглях[312 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 307. В английском издании о деньгах не упоминается, в отличие от французского, см.: AH, Voyage aux rеgions еquinoxiales du Nouveau Continent, vol. 4, p. 5.]. Прежде чем отправиться в путь, Гумбольдт написал в Европу и в Северную Америку, попросив своих адресатов опубликовать его письма в газетах[313 - AH to Ludwig Bolmann, 15 October 1799, Biermann 1987, p. 169.]. Он понимал важность рекламы. Например, перед отплытием из испанской Ла-Коруньи Гумбольдт успел написать 43 письма[314 - AH Letters America 1993, p. 9.]. Если бы он погиб в океане, то, по крайней мере, не был бы забыт. 7 февраля 1800 г. Гумбольдт, Бонплан и Хосе, их слуга из Куманы, выехали из Каракаса на четырех мулах, оставив в городе большую часть имущества и коллекций[315 - AH, 7 February 1800, AH Diary 2000, p. 185.]. Чтобы добраться до Ориноко, им предстояло двигаться строго на юг через необъятную область льянос – равнину размером с Францию. По плану, в 200 милях к югу от Каракаса они должны были добраться до притока Ориноко – реки Апуре. В Сан-Фернандо-де-Апуре, миссии монахов-капуцинов, они намеревались обзавестись лодкой и провизией для своей экспедиции. Но сначала они решили отклониться на 100 миль на юг и побывать в плодородных долинах Арагуа, одной из самых зажиточных сельскохозяйственных областей в колониях. Сезон дождей остался позади, стояла жара, земли, по которым они двигались, были по большей части безводны. За горами и долинами, после семидневного утомительного пути, они увидели наконец «улыбающиеся долины Арагуа»[316 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 107.]. На запад тянулась бесконечными аккуратными рядами кукуруза, сахарный тростник, индиго. Кое-где видны были рощицы, деревушки, фермы, сады. Фермы соединялись дорогами, обрамленными цветущими кустарниками, домики прятались в тени деревьев – высокого хлопка, одетого густыми желтыми цветами, переплетающегося ветвями с ярко-оранжевыми цветами коралловых деревьев[317 - Ibid., p. 132.]. В центре долины находилось окруженное горами озеро Валенсия. Около дюжины скалистых островков усеивала его, на достаточно крупных пасли коз и что-то выращивали. На закате тысячи цапель, фламинго и диких уток оживляли небо, пролетая над озером, чтобы устроиться на ночлег на островах. Картинка была идиллическая, но местные жители рассказали Гумбольдту о резком падении уровня воды[318 - Ibid., p. 131ff; AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 215ff.]. Обширные земли, всего два десятилетия назад находившиеся под водой, теперь активно возделывались. Прежние острова превратились в холмы на суше, береговая линия озера продолжала понижаться[319 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 141.]. Озеро Валенсия также обладало уникальной экосистемой: не имея оттока в океан, с незначительным притоком воды, уровни его воды регулировались исключительно испарением. Местные жители верили, что озеро питает подземное русло, но Гумбольдт имел другие объяснения. Он приступил к измерениям, изучал ситуацию, задавал вопросы. Обнаружив на островных возвышенностях мелкий песок, он понял, что раньше эти места находились под водой[320 - Ibid., p. 140.]. Кроме того, он сравнил среднегодовое испарение рек и озер по миру, от юга Франции до Вест-Индии[321 - Ibid., p. 145ff.]. Сделанный им вывод состоял в том, что падение уровня воды в озере вызвано сведением окрестных лесов[322 - Ibid., p. 142.] и отводом воды в целях орошения[323 - Ibid., p. 148–149.]. Так как в долине процветало сельское хозяйство, плантаторы часть ручьев осушили, а другую часть, раньше впадавшую в озеро, использовали для обводнения полей. Они вырубили деревья для расчистки земли[324 - AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 215.], в результате исчез и подлесок (мхи, кустарники и корневые системы), освободив нижележащие грунты природным стихиям и лишая их способности удерживать воду. Жители окрестностей Куманы уже говорили ему о высыхании их земель одновременно со сведением старых рощ[325 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 24–25.]. По пути из Каракаса в долину Арагуа Гумбольдт обращал внимание на высохшие почвы и сетовал на то, что первые колонисты «опрометчиво извели леса»[326 - Ibid., vol. 4, p. 63.]. По мере падения плодородия почв и снижения урожаев в полях плантаторы, продвигаясь все дальше на запад, уничтожали все вокруг себя. «Леса сильно пострадали», – записал он в дневнике[327 - AH, 7 February 1800, AH Diary 2000, p. 186.]. Всего за несколько десятилетий до этого горы и предгорья вокруг долины Арагуа и озера Валенсия еще были покрыты лесами. Теперь их почти не осталось, и почва смывалась сильными ливнями. «Все это взаимосвязано» – таким был вывод Гумбольдта[328 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 144.]. В прошлом леса загораживали почву от солнца и тем самым уменьшали испарение влаги[329 - Ibid., p. 143.]. Здесь, на озере Валенсия, Гумбольдт сформулировал свои идеи об изменении климата под влиянием человека[330 - См. различные труды Гумбольдта, но также: Holl 2007–2008, p. 20–25; Osten 2012, p. 61ff.]. Когда его наблюдения были опубликованы, не осталось сомнений, каким был ход его мыслей: Когда вырубаются леса, как это делают повсюду в Америке с необдуманной поспешностью европейские плантаторы, ручьи либо полностью пересыхают, либо мельчают. Речные русла, часть года остающиеся сухими, при сильных дождях в горах превращаются в бурные потоки. Травяной покров и мхи вместе с ветками смываются со склонов гор, и выпавшей в виде дождя воде уже ничто не препятствует, и, вместо медленного наполнения уровня воды рек постепенной фильтрацией, они сильными потоками бороздят горные склоны, разрушая грунты и приводя к внезапным наводнениям, опустошающим страну[331 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 143–144.]. За несколько лет до этого, еще в бытность инспектором шахт, Гумбольдт уже обращал внимание на избыточную вырубку лесов для древесины и топлива в горах Фихтель под Байройтом[332 - Weigel 2004, p. 85.]. В его письмах и отчетах того времени не было недостатка предложений по сокращению потребности горнодобывающей отрасли и металлургии в древесине. Он был не первым, кто писал об этом, но раньше причины озабоченности были не экологическими, а экономическими. Древесину сжигали как топливо, однако она была не только важным строительным материалом, но шла также на строительство кораблей, которые, в свою очередь, были важны для мощи имперской и военно-морских сил. Древесина играла в XVII–XVIII вв. ту же роль, которую нынче играет нефть, и всякая ее нехватка порождала те же тревоги в топливной, производственной и транспортной отраслях, что сегодня – перебои с поставками нефти. Еще в 1664 г. английский садовод и писатель Джон Ивлин стал автором популярнейшей книги о лесоводстве – «Сильва, рассуждение о лесных деревьях» (Sylva, a Discourse of Forest Trees), – в которой уподоблял перебои с поставками древесины общенациональному кризису. «Лучше остаться без золота, чем без древесины», – провозгласил Ивлин, ибо без нее не будет ни металлургии, ни стекла, ни огня, согревающего дома холодными зимними ночами, ни военного флота, защищающего берега Англии[333 - Evelyn 1670, p. 178.]. Через пять лет в 1669 г. министр финансов Франции Жан Батист Кольбер почти полностью отменил право деревенских коммун на пользование лесами и стал высаживать деревья для будущих нужд военного флота. «От нехватки древесины Франция погибнет», – предостерег он, вводя свои суровые меры[334 - Jean-Baptiste Colbert, Schama 1996, p. 175.]. Даже на бескрайних просторах колоний Северной Америки раздавались похожие одинокие голоса. В 1749 г. американский фермер и ботаник-коллекционер Джон Бартрэм сетовал, что «от деревьев скоро мало что останется»[335 - Bartram 1992, p. 294.]; эту тревогу разделял его друг Бенджамин Франклин, тоже боявшийся «потери лесов»[336 - Benjamin Franklin to Jared Eliot, 25 October 1750; Benjamin Franklin, ‘An Account of the New Invented Pennsylvanian Fire-Places’, 1744, Franklin 1956–2008, vol. 2, p. 422, vol. 4, p. 70.]. Франклин даже предложил решение проблемы – экономичный камин собственного изобретения. Теперь, на озере Валенсия, Гумбольдт начинал понимать уничтожение лесов в более широком контексте и, анализируя конкретную ситуацию, предостерегал, что существующие в сельском хозяйстве приемы могут привести к разрушительным последствиям. Поступки людей по всему миру, предупреждал он, могут повлиять на будущие поколения[337 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 143.]. Увиденное на озере Валенсия в том или ином варианте он будет наблюдать снова и снова – от итальянской Ломбардии до Южного Перу, а потом, спустя десятилетия, – в России[338 - Ibid., p. 144.]. Описывая то, как человечество изменяет климат, Гумбольдт, сам того не зная, стал предтечей экологического движения. Гумбольдт первым объяснил фундаментальное значение леса для экосистемы и климата[339 - AH, September 1799, AH Diary 2000, p. 140; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 477.]: способность деревьев накапливать воду и обогащать атмосферу влагой, их роль в защите почв, их охлаждающее действие. (Гумбольдт позднее выразил это лаконично: «Лесистые районы оказывают троякое влияние на снижение температуры: прохладной тенью, испарением, отражением (солнечного света)»[340 - AH Aspects 1849, vol. 1, p. 126–127; AH Views 2014, p. 82; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 158.].) Он также говорил о влиянии деревьев на климат выделением кислорода[341 - AH, September 1799, AH Diary 2000, p. 140.]. Эффект вмешательства человечества уже «не поддается исчислению», бил тревогу Гумбольдт, и может обернуться катастрофой, если люди продолжат так «жестоко» беспокоить окружающий мир[342 - AH, 4 March 1800, ibid., p. 216.]. Углубившись в джунгли Ориноко, Гумбольдт стал свидетелем очередного случая нарушения людьми природного баланса, он увидел, как испанские монахи удаленной миссии используют для освещения своих ветхих церквей масло из черепаховых яиц. Местная популяция черепах из-за этого резко сократилась[343 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4. p. 486; AH, 6 April 1800, AH Diary 2000, p. 257.]. Каждый год черепахи откладывали яйца вдоль речного берега, но миссионеры, вместо того чтобы оставить несколько яиц для появления будущего поколения, собирали так много, что с каждым годом, по словам местных жителей, их численность сокращалась. Раньше, на побережье Венесуэлы, Гумбольдт уже обращал внимание, что произвольный лов жемчуга крайне сократил запас жемчужниц[344 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 147.]. Реакция отмечалась по всей экологической цепочке. «Все, – заключал позже Гумбольдт, – взаимодействует и взаимосвязано»[345 - AH, 2–5 August 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 258.]. Гумбольдт отвернулся от сосредоточенного на человеке подхода к природе, господствовавшего тысячелетиями – от Аристотеля, писавшего, что «природа создала все специально ради человека»[346 - Aristotle, Politics, Bk.1, Ch.8.], до ботаника Карла Линнея, повторявшего те же самые убеждения по прошествии более 2000 лет, в 1749 г., настаивая, что «все сотворено для блага человека»[347 - Carl Linnaeus, Worster 1977, p. 37.]. Долго считалось, что Господь отдал природу под управление человека. Разве не сказано в Библии, что человеку надлежит «плодиться и размножаться, и наполнять землю, и обладать ею, и владычествовать над рыбами морскими и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землею, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»?[348 - Genesis 1:27–8.] В XVII в. британский философ Фрэнсис Бэкон провозгласил, что «мир создан для человека»[349 - Francis Bacon, Worster 1977, p. 30.], в то время как Рене Декарт утверждал, что животные – по сути, автоматы, возможно сложные, но неразумные, и потому стоят ниже людей. Люди, писал Декарт, – «господа и обладатели природы»[350 - Renе Descartes, Thomas 1984, p. 33.]. В XVIII в. в западной мысли преобладало представление о совершенстве природы. Считалось, что человечество улучшит ее окультуриванием, слово «улучшение» звучало как заклинание. Упорядоченные поля, прореженные леса и чистенькие деревни превращали первобытную дикость в приятные взгляду продуктивные ландшафты. Девственные леса Нового Света были, наоборот, «глухой чащей», подлежавшей покорению[351 - Rev. Johannes Megapolensis, Myers 1912, p. 303.]. Хаос требовал упорядочения, зло – преобразования в добро. В 1748 г. французский мыслитель Монтескье написал, что человечество «сделало землю более подходящей для проживания», заселив ее трудом собственных рук, при помощи своих орудий труда[352 - Montesquieu, The Spirit of Laws, London, 1750, p. 391.]. Сады, ломящиеся от плодов, аккуратные огороды и луга с пасущимся скотом представлялись в те времена идеалом природы[353 - Chinard 1945, p. 464.]. Это был образец, надолго утвердившийся в западном мире. Почти через столетие после формулировок Монтескье, в 1833 г., французский историк Алексис де Токвиль, во время посещения Соединенных Штатов, подумал, что именно «идея подрыва» – тесак человека в американской глуши – придает пейзажу его «трогательную прелесть»[354 - De Tocqueville, 26 July 1833, ‘A Fortnight in the Wilderness’, Tocqueville 1861, vol. 1, p. 202.]. Некоторые североамериканские мыслители высказывались даже в том смысле, что после прибытия первых поселенцев сам климат поменялся к лучшему. Срубание каждого дерева в непроходимом лесу, утверждали они, делает воздух здоровее и пригоднее для дыхания. Отсутствие доказательств не смущало их и не мешало пропагандировать свои теории. Например, Хью Вильямсон, врач и политик из Северной Каролины, напечатал в 1770 г. статью, в которой восхвалял сведение больших участков леса, шедшее, по его уверениям, на благо климату[355 - Hugh Williamson, 17 August 1770, Chinard 1945, p. 452.]. Некоторые считали, что вырубка лесов усилит ветры, которые станут разносить по стране более здоровый воздух. Всего за шесть лет до того, как Гумбольдт побывал на озере Валенсия, один американец предлагал валить лес в глубине континента, чтобы осушать болота вдоль океанского побережья[356 - Thomas Wright, 1794, Thomson 2012, p. 189.]. Немногочисленные тревожные голоса не были слышны, несогласие выражалось разве что в частной переписке и в разговорах. В целом большинство соглашалось, что «покорение дикой природы» было «фундаментом будущих выгод»[357 - Jeremy Belknap, Chinard 1945, p. 464.]. Больше всего, видимо, постарался ради распространения этого взгляда французский натуралист Жорж Луи Леклерк, граф де Бюффон. В середине XVIII в. Бюффон изображал первозданный лес как жуткое место, полное гниющих древесных стволов, разлагающейся листвы, растений-паразитов, смердящих стоячих водоемов и ядовитых насекомых[358 - Judd 2006, p. 4; Bewell 1989, p. 242.]. Дикая природа, учил Бюффон, давно не та, какой была некогда. Он умер за год до Французской революции, но его представления о Новом Свете преобладали еще долго. Красота уравнивалась с пользой, каждый акр [1 акр = 4046,86 м?], отнятый у чащи, объявлялся победой цивилизованного человека над дикой природой. «Красивой» Бюффон называл только «окультуренную природу»[359 - Buffon, Bewell 1989, p. 243. См. также: Adam Hodgson, Chinard 1945, p. 483.]. Однако Гумбольдт предупреждал, что человечеству необходимо понять, как работают силы природы, как связаны все эти разнообразные нити. Люди не могут просто менять естественный мир по своей воле и к своей выгоде. «Человек способен только воздействовать на природу и использовать ее силы в своих целях»[360 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 37; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 36.]. Позднее Гумбольдт исправил окончание этой фразы: «…понимая ее законы». Человечество, предупреждал он, обладает силой и властью уничтожать окружающую среду, и последствия могут быть катастрофическими[361 - AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 216.]. 5. Льянос-Ориноко После трех недель напряженных исследований на озере Валенсия и в окружающей его долине Гумбольдт завершил свои наблюдения. Пора было двигаться дальше на юг, к Ориноко, но для этого предстояло пересечь льяносы. 10 марта 1800 г., почти ровно через месяц после отъезда из Каракаса, Гумбольдт и его маленький отряд ступили на открытую всем ветрам бугристую равнину – льянос[362 - Там, где нет других указаний, см.: AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 273ff.; AH, 6 March – 27 March 1800, AH Diary 2000, p. 222ff.]. Под ногами скрипела пыль. Равнины тянулись до горизонта, качавшегося от зноя. Они видели клочки сухой травы и пальмы, но редко. Земля от неумолимого солнца превратилась в потрескавшуюся твердую корку. Гумбольдт измерил температуру верхнего слоя почвы: 50 °C. Оставив слева позади густонаселенную долину Арагуа, Гумбольдт вдруг ощутил себя «погруженным в бескрайнюю глушь»[363 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 263.]. Несколько дней воздух был так неподвижен, что он записал в дневнике: «Все кажется застывшим»[364 - Ibid., p. 293.]. В небе не было ни облачка, приходилось, ковыляя по твердой земле, засовывать в шляпы листву, спасаясь от испепеляющего солнца. На Гумбольдте были свободные широкие штаны, жилет и простая льняная рубаха. Для более прохладной погоды у него был в запасе плащ, шею он всегда повязывал мягким белым платком[365 - Портрет Гумбольдта кисти Фридриха Георга Вейча, 1806 г.; хранится в Alte National Galerie в Берлине.]. Он выбрал самую удобную европейскую одежду, доступную в то время (тонкую и легко стирающуюся), но, будучи одетым таким образом, все равно находил ее нестерпимо жаркой. В льяносах нередкими бывали пыльные смерчи и миражи, безжалостно манившие прохладой и чистой водой. Порой они шли ночами, а невыносимую дневную жару коротали в тени. Часто их мучила жажда и голод. Как-то раз они набрели на маленькую ферму – одинокий домик и горстку хижин вокруг[366 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 319ff.; AH, 6–27 March 1800, AH Diary 2000, p. 223–234.]. Путешественникам, покрытым пылью и изжарившимся на солнце, отчаянно хотелось вымыться. Хозяин фермы отсутствовал, а управляющий указал им на близлежащий пруд. Вода в нем была мутная но, по крайней мере, прохладнее, чем воздух. Воодушевленные, Гумбольдт и Бонплан скинули грязную одежду, но стоило им войти в пруд, как лежавший неподвижно на противоположном берегу аллигатор решил к ним присоединиться. За считаные секунды двое выпрыгнули из воды и, схватив одежду, убежали, спасая жизнь. При всей негостеприимности льяносов Гумбольдт был заворожен их необъятностью. Характеризуя этот необозримый плоский ландшафт, он писал, что такой вид «наполняет сознание чувством бесконечности»[367 - AH Views 2014, p. 29; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 2; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 4; AH Ansichten 1808, p. 3.]. Но в самом центре равнины их поджидал торговый городок Калабосо. Услышав от тамошних обитателей, что местные мелкие водоемы кишат электрическими угрями, Гумбольдт не мог поверить своей удаче. Со времени экспериментов с животным электричеством в Германии он всегда мечтал изучить эту невероятную рыбу. До него доходили басни о существах длиной в пять футов, способных производить электрический разряд в 600 вольт[368 - AH Aspects 1849, vol. 1, p. 22–23; AH Views 2014, p. 39–40; AH Ansichten 1849, p. 32–4; Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 347ff.]. Бой лошадей и электрических угрей Сложность состояла в поимке угрей, живших в иле на дне озер; сеть для этого не годилась. К тому же разряд от этих угрей был так силен, что прикосновение к ним означало немедленную гибель. Но у местных жителей имелся собственный способ ловли. Они связали вместе тридцать диких лошадей из льяносов и загнали табун в озеро. Конские копыта взрыли ил, и угри ринулись к поверхности, извергая сильные электрические разряды. Гумбольдт, раскрыв рот, наблюдал чудовищную картину: лошади истошно ржали от боли, угри сновали у них под брюхами, вода кипела. Некоторые лошади падали и тонули, затоптанные другими. Со временем электрические удары ослабли, и обессилевшие угри снова попрятались в ил, откуда Гумбольдт выковыривал их деревянными шестами. Ему не терпелось приняться за препарирование. Разрезая нескольких угрей, они с Бонпланом пострадали от сильных разрядов. Четыре часа они проводили опасные опыты, например держали угря двумя руками или прикасались к нему одной рукой и куском железа, зажатым в другой; Гумбольдт придумал трогать угря, держа за руку Бонплана (тому доставался разряд). Они стояли то на сухой земле, то на влажной; присоединяли к угрям электроды, прикладывали к ним мокрый сургуч, мокрую глину, пальмовое волокно – ни один материал не остался неиспробованным. Неудивительно, что к концу дня Гумбольдт и Бонплан чувствовали себя больными и обессиленными. Угри также навели Гумбольдта на мысли вообще об электричестве и магнетизме. Наблюдая трагическое столкновение угрей и лошадей, Гумбольдт размышлял о силах, порождающих молнии, притягивающих металл к металлу, двигающих стрелку компаса. Как часто бывало, Гумбольдт, начав с частностей, с наблюдений, переходил к широким обобщениям. «Все вытекает из одного источника, – записал он, – и все сплавляется в вечной всеобъемлющей силе»[369 - AH Views 2014, p. 40; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 23; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 34.]. В конце марта 1800 г., почти через два месяца после отъезда из Каракаса, Гумбольдт и Бонплан добрались наконец до миссии капуцинов в Сан-Фернандо-де-Апуре на реке Апуре. Оттуда им предстояло идти на веслах по Апуре, направляясь через джунгли в низовья Ориноко. По прямой это было всего миль сто, по извилистой реке – вдвое дальше. Достигнув места впадения Апуре в Ориноко, они намеревались плыть по последней на юг, преодолеть большие пороги Атурес и Майпурес и проникнуть в места, куда еще почти не ступала нога белого человека. Здесь они надеялись обнаружить Касикьяре – легендарный канал между великими реками Амазонкой и Ориноко[370 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 390ff., vol. 5.]. Приобретенная ими в Сан-Фернандо-де-Апуре лодка, тяжело груженная провизией на четыре недели, была спущена в реку Апуре 30 марта; на всю протяженность экспедиции этого не хватило бы, но это все, что они смогли впихнуть в посудину. Они купили у монахов-капуцинов бананы, корни кассавы, цыплят, какао, похожие на стручки плоды тамариндового дерева, превращавшие, как их уверяли, речную воду в прохладительный лимонад. Остальную еду им предстояло добывать – рыбу, черепаховые яйца, птиц и иную дичь и обменивать у туземных племен на спиртное, упакованное с собой[371 - AH, 30 March 1800, AH Diary 2000, p. 239.]. В отличие от большинства европейских землепроходцев Гумбольдт и Бонплан не путешествовали с большой свитой – только четыре туземца-гребца и один туземец для управления лодкой, их слуга Хосе из Куманы и зять губернатора провинции, присоединившийся к ним[372 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 419.]. Гумбольдт не возражал против одиночества. Наоборот, оно имело достоинства: ничто не мешало его научным занятиям[373 - AH to WH, 17 October 1800, AH WH Letters 1880, p. 15.]. Природа вдохновляла его сильнее всего остального. И у него был Бонплан в качестве коллеги-ученого и друга. Прошедшие несколько месяцев сделали их верными спутниками в путешествии. Интуиция не подвела Гумбольдта, когда он встретил Бонплана в Париже. Бонплан был идеальным полевым ботаником, который не думал о тяготах их путешествия и сохранял спокойствие в самых неблагоприятных ситуациях. Но важнее всего было, как говорил Гумбольдт, то, что Бонплан был всегда весел[374 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 310.]. На реке Апуре, а потом на Ориноко им открылся совершенно новый мир. С лодки было очень удобно наблюдать за берегами. Там лежали с распахнутыми пастями сотни крокодилов, часто длиной в 15 и более футов. Совершенно неподвижные, они смахивали на стволы деревьев – до того, как внезапно соскальзывали в воду. Этих тварей было такое количество, что в поле зрения всегда находилась хотя бы одна. Своими толстыми зубчатыми хвостами они напоминали Гумбольдту драконов из детских книжек[375 - AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 241–242.]. Огромные обыкновенные удавы плыли вслед за лодкой, но тем не менее путешественники ежедневно купались: один человек мылся, в то время как остальные бдительно следили за животными[376 - Ibid., p. 255.]. Путешествуя вдоль реки, они также встречали большие стада капибар – самых крупных в мире грызунов, живших многочисленными семьями и по-собачьи барахтавшихся в воде. Капибары выглядели как огромные, со сплюснутыми носами морские свинки весом около пятидесяти килограммов или больше. Еще крупнее были тапиры размером со свинью (робкие, живущие поодиночке в зарослях вдоль речного берега) и пятнистые красавцы ягуары, которые на них охотились. Иногда ночами Гумбольдт мог слышать сквозь непрекращающийся гул насекомых фырканье речных дельфинов. Они проплывали острова, где жили тысячи фламинго, белых цапель и розовых колпиц с широкими лопатообразными клювами. Лодка на Ориноко Днем они плыли, на ночь останавливались на песчаном берегу, всегда складывая приборы и коллекции в центре круга, образованного гамаками и кострами[377 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 433, 436, 535, vol. 5, p. 442.]. Гамаки они подвязывали к деревьям, а за их отсутствием – к вертикально воткнутым веслам. Трудной задачей было отыскать в сырых джунглях сухой хворост для костра – главной защиты от ягуаров и прочих животных. Путешествие по джунглям таило неисчислимые опасности. Как-то ночью индейца-гребца разбудила змея, заползшая под шкуру, на которой он растянулся[378 - Ibid., vol. 5, p. 287.]. В другой раз весь лагерь был поднят на ноги криками Бонплана: когда он крепко уснул в гамаке, на него с шумом свалилось что-то тяжелое, мохнатое, с острыми когтями. Ягуар, подумал Бонплан, обмирая от страха. Но Гумбольдт, подобравшись ближе, убедился, что это всего лишь кошка из соседнего поселения туземцев[379 - AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 244.]. Всего через два дня Гумбольдт сам напоролся на прятавшегося в густой листве ягуара. Сначала он перепугался, но потом вспомнил советы проводников и медленно, не переходя на бег и не размахивая руками, попятился от опасности[380 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 446; AH, 2 April 1800, AH Diary 2000, p. 249.]. Угроза для жизни проистекала не только от животных: однажды Гумбольдт едва не погиб, случайно прикоснувшись к кураре – смертельному парализующему яду, полученному от туземного племени и вытекшему из склянки ему на одежду. Туземцы окунали в этот яд наконечники стрел для своих луков, и Гумбольдт был потрясен его силой[381 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 528.]. Он был первым европейцем, описавшим его приготовление, что чуть не стоило исследователю жизни. Если бы пролилось больше яда, то его ждала бы мучительная смерть от удушья, так как кураре парализует диафрагму и мышцы. Несмотря на все опасности, Гумбольдт был заворожен джунглями. Ночами он любил слушать обезьяний хор, пытаясь различить в нем арии отдельных исполнителей разных видов, от оглушительных партий ревунов, разносившихся на огромные расстояния, до «нежной флейты» и «храпа» других обезьян[382 - AH Aspects 1849, vol. 1, p. 270; AH Views 2014, p. 146; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 333.]. Лес был насыщен жизнью. «Бесчисленные голоса напоминают нам о дыхании всей природы», – писал Гумбольдт[383 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 505.]. Здесь, в отличие от сельскохозяйственного района озера Валенсия, раскинулся первозданный мир, где «человек не нарушает естественного течения жизни»[384 - AH, 31 March 1800, AH Diary 2000, p. 240.]. Здесь он мог всерьез изучать животных, которых раньше видел только в виде чучел в европейских коллекциях естественной истории[385 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 523–524.]. Путешественники ловили птиц и обезьян и либо сажали их в клетки из тростника, либо держали на длинных веревках, надеясь отправить потом в Европу. Любимицами Гумбольдта были обезьянки прыгуны с длинными хвостами, мягкой сероватой шерсткой и белыми мордочками, похожими, как считал Гумбольдт, на маски в форме сердечка[386 - Ibid., p. 527.]. Они были красивы и грациозны в своих движениях, легко перепрыгивая с ветки на ветку, откуда их немецкое название – Springaffe – прыгающая обезьяна. Поймать их живьем было крайне трудно[387 - AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 266.]. Единственным способом, который они открыли, было убить самку отравленной стрелой из духовой трубки. Детеныши прыгунов не переставали цепляться за шерсть замертво упавшей с дерева вниз матери. Людям Гумбольдта нужно было проявить прыть и снять обезьянку с трупа. Одна такая обезьянка оказалась крайне сообразительной: она пыталась хватать кузнечиков и ос, нарисованных в научных книгах Гумбольдта! К его изумлению, она как будто различала изображения своей любимой еды – например, насекомых, – тогда как картинки людей и скелетов млекопитающих не вызывали у нее ни малейшего интереса. На свете не было места лучше, чтобы наблюдать животных и растения. Гумбольдт попал в самую поразительную паутину жизни на земле, в сплетение «активных органических сил», как он написал впоследствии[388 - AH Views 2014, p. 147; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 272; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 337.]. Увлеченный, он возился с каждой ниточкой. Все здесь свидетельствовало о силе природы и о ее хрупкости, как с гордостью писал Гумбольдт домой, – от обыкновенного удава, который может «проглотить лошадь», до крохотного колибри, раскачивающегося на изящном цветке[389 - AH to Baron von Forell, 3 February 1800, Bruhns 1873, vol. 1, p. 274.]. Это был мир, пульсирующий жизнью, мир, где «человек – ничто»[390 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 290.]. Однажды ночью, снова разбуженный душераздирающими воплями животных, он различил разные голоса[391 - AH Aspects 1849, vol. 1, p. 270ff.; AH Views 2014, p. 146–147; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 333–335; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 436ff.]. Его проводники-индейцы говорили ему, что эти внезапные крики были просто «излияниями луне». Далекий от этого мнения Гумбольдт понимал, что эта какофония – «затянувшаяся, неуклонно усиливающаяся битва животных»[392 - AH Views 2014, p. 146; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 270; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 334.]. Ягуары охотятся в ночи на тапиров, шумно прячущихся в чаще подлеска и, в свою очередь, пугающих обезьян, спящих на верхушках деревьев. Так как обезьяны начинают вскрикивать, их шум будит птиц и, таким образом, весь животный мир. Жизнь шевелится в каждом кусте, под содранной корой деревьев или в почве. Вся кутерьма, говорил Гумбольдт, была результатом «некоей борьбы» в глубине джунглей[393 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 437.]. Путешествуя, Гумбольдт раз за разом становился свидетелем таких сражений. Капибары выскакивали из воды, спасаясь от смертоносных челюстей крокодилов, но попадали в когти ягуаров, подкарауливавших их на краю джунглей. То же самое происходило с летучими рыбами, за которыми он наблюдал в океане: они выпрыгивали из воды, чтобы не угодить в зубастую пасть дельфина, и их ловили на лету альбатросы[394 - Ibid., vol. 2, p. 15.]. Гумбольдт писал, что отсутствие человека позволяет множиться животному миру, в котором существует одно-единственное ограничение – взаимное давление[395 - AH Views 2014, p. 36; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 15; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 23.]. Это была паутина жизни, проявлявшаяся в неустанной и кровопролитной борьбе, идея, сильно отличавшаяся от преобладавшего тогда взгляда на природу как на хорошо смазанную машину, в которой каждому животному и растению отведено определенное свыше место. Карл Линней, например, признавал идею пищевой цепочки, когда говорил о ястребах, питающихся мелкими птицами, о птахах, поедающих пауков, о пауках, охотящихся за стрекозами, о стрекозах, чья пища – шершни, о шершнях, кормящихся тлёй, – но для него эта цепочка представляла собой гармоничный баланс[396 - Worster 1977, p. 35.]. Каждое животное и растение имело данное Богом предназначение и воспроизводилось в таком количестве, чтобы постоянно поддерживать этот баланс. Взору же Гумбольдта предстал отнюдь не Эдем. «Золотой век прекратился», – писал он[397 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 421.]. Эти животные боятся друг друга, и они борются за выживание. И это относится не только к животным: он обратил внимание, как сильные ползучие растения удушают огромные деревья в джунглях. Здесь дело уже не в «губительной руке человека», а в соревновании растений за свет и питание – факторе, определяющем их жизнь и рост[398 - AH Aspects 1849, vol. 1, p. 15; AH Views 2014, p. 37; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 23.]. Путешествие Гумбольдта и Бонплана вверх по Ориноко продолжалось. Их индейцы жаловались, часто гребя по двенадцать и более часов на душной жаре. Течение было сильным, ширина реки достигала двух с половиной миль[399 - AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 262.]. Потом – с начала их маршрута по реке Апуре минуло уже три недели, по Ориноко они двигались вот уже десять дней – река сузилась. Приближались пороги Атурес и Майпурес[400 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 1ff.; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 219ff.; AH Views 2014, p. 123ff.; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 268ff.]. Здесь, в пятистах с лишним милях южнее Каракаса, Ориноко, стиснутая горами, прорывалась сквозь теснину – огромные гранитные валуны, покрытые густыми зарослями, – разбившись на рукава шириной в 150 ярдов [1 ярд = 0,91 м] каждый. На протяжении нескольких миль пороги перешли в сотни каменных ступеней, вода ревела, кружилась и образовывала постоянную завесу тумана над рекой. Скалы и острова были покрыты буйной тропической растительностью. Они были описаны Гумбольдтом как «величественные сцены природы»[401 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 139.]. Да, зрелище было волшебно, но также и опасно. Как-то раз разразилась внезапная буря, каноэ зачерпнуло бортом воду[402 - Ibid., vol. 4, p. 496; AH, 6 April 1800, AH Diary 2000, p. 258.]. Гумбольдт успел схватить свой дневник, но книги и засушенные растения полетели в воду. Он не сомневался, что им предстоит умереть. Зная, что река полна крокодилов и змей, все запаниковали. Один Бонплан сохранил спокойствие и начал вычерпывать воду полыми тыквенными бутылями. «Не тревожьтесь, мой друг, – сказал он Гумбольдту, – мы спасемся»[403 - Bonpland to AH, 6 April 1800, AH Diary 2000, p. 258.]. Бонплан проявил то хладнокровие, как позднее записал Гумбольдт, которое всегда было ему присуще в трудных ситуациях[404 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 496.]. В действительности они потеряли только одну книгу и сумели высушить свои растения и дневники. Лоцман, правда, никак не мог прийти в себя: его поразили белые – blancos, как он их называл, – которые больше переживали из-за книг и коллекций, чем опасностей, грозивших их жизни. От кого не было никакого спасения, так это от москитов. Как ни восхищался Гумбольдт этим причудливым миром, на неустанные нападения насекомых невозможно было не реагировать[405 - Ibid., vol. 5, p. 87, 112; AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 260–261.]. Путешественники все испробовали, но не помогали ни защитные одеяния, ни дым, ни беспрерывное махание руками и пальмовыми листьями. Гумбольдта и Бонплана ели буквально поедом. Они были с ног до головы покрыты зудящими укусами, стоило открыть рот, чтобы произнести хотя бы слово, как начинался кашель и чихание: москиты набивались в рот и в ноздри. Все, чем приходилось заниматься – изучать ли новое растение, наблюдать ли за небом с помощью приборов, – сопровождалось невыносимыми муками. Гумбольдт мечтал иметь «третью руку», чтобы отмахиваться от москитов[406 - AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 261.]. Бонплан убедился, что из-за непрерывных атак москитов сушить растения на открытом воздухе не получится, и научился пользоваться туземными hornitos – маленькими глухими печами[407 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 103–104.]. Он залезал на четвереньках в такую hornito, где дымил костерок из сырых веток и листвы – отличное средство от москитов, грозившее, правда, жизни самого Бонплана. Однажды он закрыл маленький вход и внутри раскладывал растения. Жара была невыносимая, и дым почти нестерпимый, но это было лучше, чем позволить москитам «пировать». Эта экспедиция точно не была «увеселительным плаванием», говорил Гумбольдт[408 - AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 262.]. На этом отрезке пути – в глубине джунглей, там, где Ориноко протекает вдоль нынешней границы Венесуэлы и Колумбии, – они почти не встречали людей. Когда им попалась миссия, тамошний миссионер, отец Бернардо Сеа, так обрадовался их появлению, что попросился к ним в проводники[409 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 510.]. Просьба была охотно исполнена. Гумбольдт набрал также еще нескольких «членов экипажа», включая бездомного мастифа, восемь обезьян, семь попугаев, тукана, ара с лиловыми перьями и несколько других птиц. Гумбольдт называл это «странствующим зверинцем»[410 - Ibid., vol. 4, p. 534–536, vol. 5, p. 406; AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 260.]. Утлого каноэ было для всей этой живности маловато, поэтому, желая обеспечить место как для нее, так и для приборов и сундуков с поклажей, путешественники соорудили над каноэ широкий ярус под низкой тростниковой крышей, где все это помещалось. С теснотой справились, но создали угрозу клаустрофобии. Гумбольдт и Бонплан дни напролет лежали на своей платформе, высунув наружу ноги на радость жалящим насекомым; к их укусам добавлялись то дождь, то палящее солнце. Гумбольдт жаловался в дневнике, что у них такое чувство, что их поджаривают живьем. Для такого деятельного человека, как он, это было вдвойне невыносимо. Лес подступал к реке все ближе, находить место для ночевки на берегу становилось все труднее[411 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 441.]. Запасы еды истощались, для питья путешественники процеживали через несколько слоев ткани зловонную речную воду[412 - Ibid., vol. 4, p. 320; vol. 5, p. 363, 444; AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 260; AH to WH, 17 October 1800, AH WH Letters 1880, p. 17.]. Питаться приходилось рыбой, черепаховыми яйцами, иногда доводилось лакомиться фруктами, а также копчеными муравьями, запеченными в муке кассавы, – отец Сеа хвалил это блюдо как превосходный муравьиный паштет. Когда добыть еду не удавалось, приходилось довольствоваться маленькими порциями сухого какао-порошка. Три недели они гребли по Ориноко на юг, потом еще две недели по ее притокам вдоль реки Атабапо и Рио-Негро. В самой южной точке своей речной экспедиции, когда припасов уже почти совсем не осталось, они нашли огромные орехи с питательными семенами внутри. Это был замечательный бразильский орех, который Гумбольдт впоследствии привез в Европу[413 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 365, 541. Позже Гумбольдт назвал его Bertholetia excelsa в честь французского ученого Клода Луи Бертолле.]. Несмотря на нехватку еды, растительность вокруг поражала обилием. На каждом шагу в глаза бросалось что-то ранее невиданное. Но сбор растений часто приносил разочарование. То, что можно было поднять из-под ног, было жалкой безделицей по сравнению с огромными цветами, качавшимися в кронах, – до обидного близкими, но недосягаемыми[414 - Ibid., p. 256.]. То, чем все же удавалось завладеть, часто разлагалось у них на глазах от влажности. Бонплан лишился почти всех образцов, которые он с таким трудом высушил в hornitos. Они слышали голоса невидимых птиц и зверей, о поимке которых не приходилось даже мечтать. Даже описать эти виды часто не удавалось. Гумбольдт опасался, что европейские ученые будут разочарованы. Он писал в дневнике, что очень сожалеет о том, что обезьяны не открывают рты при виде проплывающего мимо каноэ и не позволяют «посчитать их зубы»[415 - AH, April 1800, AH Diary 2000, p. 250.]. Гумбольдта интересовало все: растения, животные, минералы и вода. Как знаток вин пробует разные сорта, так он пробовал на вкус воду разных рек. Воде Ориноко, отмечал он, присущ неповторимый, особенно тошнотворный вкус, тогда как вода реки Апуре имеет разный вкус в разных местах, а в реке Атабапо вода вообще «вкусная»[416 - AH, April – May 1800, AH Diary 2000, p. 285; p. 255, 286.]. Он наблюдал за звездами, описывал пейзаж, проявлял любопытство к обычаям туземцев, попадавшихся им на пути, и постоянно стремился узнать о них как можно больше. Он был в восторге от их поклонения природе и считал их «превосходными географами», потому что они умудрялись не заблудиться даже в самых густых джунглях[417 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 5, p. 309; vol. 3, p. 213. См. также: AH, ‘Indios, Sinnesch?rfe’, Guayaquil, 4 January – 17 February 1803, AH Diary 1982, p. 182–183.]. Таких изощренных наблюдателей природы, как они, ему встречать еще не доводилось. Они знали каждую былинку и каждого зверька в джунглях, умели различать деревья по вкусу коры; сам Гумбольдт попытался сделать то же самое, но с треском провалился. Для него кора всех пятнадцати деревьев, которые он отобрал для пробы, имела одинаковый вкус. В отличие от большинства европейцев Гумбольдт не считал туземцев варварами; наоборот, он искренне пытался вникнуть в их культуру, верования, наречия[418 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 532ff.]. Он говорил, наоборот, о «варварстве цивилизованного человека», когда видел, как обращаются с местными племенами колонисты и миссионеры[419 - Ibid., vol. 5, p. 234.]. Он привез с собой в Европу совершенно новое описание так называемых дикарей. Удручен он бывал только тогда, когда индейцы не давали ответов на его многочисленные вопросы, которые приходилось задавать через целую цепочку переводчиков: один туземный язык нужно было перевести на другой, потом еще на какой-то, пока вопрос не попадал к тому, кто знал как этот язык, так и испанский. Смысл при переводе нередко терялся, и индейцы в ответ только улыбались и утвердительно кивали. Гумбольдту требовалось совсем другое, и он обвинял своих собеседников в «дерзком безразличии»[420 - Ibid., vol. 4, p. 549, vol. 5, p. 256.], хотя допускал, что «наши вопросы могут их утомлять». Членам этих племенных обществ, говорил Гумбольдт, европейцы наверняка казались всегда спешащими и «одержимыми дьяволом»[421 - AH, March 1801, AH Diary 1982, p. 176.]. Однажды ночью был сильный ливень, Гумбольдт лежал в своем гамаке, растянутом между стволами пальм в зарослях; лианы и ползучие растения смыкались, образуя защитный купол над ним. Он смотрел вверх на подобие естественной шпалеры, украшенной длинными свисающими оранжевыми цветами геликоний и других цветов необычной формы. Разведенный в лагере костер озарял этот природный купол, отблески языков пламени взбирались по стволам пальм на высоту шестидесяти футов. Цветы качались туда-обратно, вспыхивая в мерцающем свете, в то время как белый дым струился к невидимому за толщей листвы небу. Это была чарующая красота, сказал Гумбольдт[422 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 443.]. Он описал водопады Ориноко, которые были «освещены лучами заходящего солнца», как если бы река состояла из туманного полога, «развешанного над ее руслом»[423 - Ibid., p. 2, 218; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 216, 224, 231; AH Views 2014, p. 121, 126, 129; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 263, 276, 285.]. Не переставая все измерять и записывать, Гумбольдт писал и о «возникающих и исчезающих над большими порогами» многоцветных радугах, и о луне, «окруженной цветными кольцами». Позже он восторгался темной речной поверхностью, днем отражавшей, как совершенное зеркало, отягощенные цветами растения на берегу, а ночью замирал от красоты южных созвездий. Ни один ученый до него так не относился к природе. «То, что обращается к душе, – писал Гумбольдт, – не поддается измерению»[424 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 134.]. Ему природа представлялась не механической системой, а захватывающим новым миром, полным чудес. Взирая на Южную Америку глазами Гёте, Гумбольдт приходил в восторг. Новости, что он узнал у миссионеров, которых встречал в пути, радовали меньше: выходило, что о Касикьяре как о реке, связывающей Амазонку и Ориноко, знали в этих краях уже не один десяток лет. Гумбольдту оставалось только нанести на карту особенности реки. 11 мая 1800 г. путешественники добрались наконец до устья Касикьяре[425 - Ibid., vol. 5, p. 399–400, 437, 442.]. Воздух здесь был настолько влажным, что нельзя было разглядеть ни звезд, ни даже солнца, а без них невозможно было определить географические координаты, без которых его карта получалась неточной. Но потом проводник-индеец пообещал, что небо очистится, и они двинулись дальше на северо-восток. Ночами они пытались уснуть в гамаках на берегу, но отдохнуть было почти невозможно. В одну из ночей им помешали орды муравьев, облепившие веревки гамаков; в другие их истязали москиты. Чем дальше они гребли, тем гуще становилась растительность. Гумбольдт сравнивал берега с «живым частоколом» или с изумрудной стеной листьев и лиан[426 - Ibid., p. 441.]. Вскоре с надеждой отыскать под вечер на берегу местечко для ночлега пришлось расстаться, и теперь они оставались на ночь в своем каноэ. Разве что погода улучшалась, и Гумбольдт смог возобновить наблюдения, необходимые для составления карты. Через десять дней плавания по Касикьяре они снова попали в Ориноко – правота миссионеров подтвердилась[427 - Ibid., p. 448.]. Плыть далеко на юг, до самой Амазонки, было излишне: Гумбольдт доказал, что Касикьяре служит естественным водным путем между Ориноко и Рио-Негро. Последняя служила притоком Амазонки, следовательно, бассейны двух великих рек действительно оказались связаны друг с другом. И хотя Гумбольдт не «открыл» Касикьяре, он составил подробную карту сложной системы притоков этих рек. Его карта стала значительным шагом вперед по сравнению с прежними, которые были, по его словам, настолько нереальны, как если бы «их насочиняли в Мадриде»[428 - AH, May 1800, AH Diary 2000, p. 297.]. 13 июня 1800 г., после почти месячного плавания по Ориноко вниз, на север, а потом на восток, экспедиция достигла Ангостуры (сегодня это Сьюдад-Боливар) – маленького, но оживленного городка на Ориноко, на расстоянии чуть менее 250 миль к югу от Куманы[429 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 5, p. 691–692.]. Гумбольдту и Бонплану, преодолевшим за 75 дней 1400 миль по рекам, Ангостура с ее 6000 жителей показалась огромной. Даже тихая обстановка представилась блестящей и малейшее удобство – роскошью. Они почистили свою одежду, разобрали коллекции и приготовились к путешествию назад, через льяносы. Они пережили москитов, ягуаров, голод и прочие опасности, но именно тогда, когда они думали, что худшее позади, Гумбольдта и Бонплана свалила жестокая лихорадка. Гумбольдт быстро поправился, Бонплан же находился между жизнью и смертью. После двух недель, показавшихся нескончаемыми, лихорадка отступила, но ее сменила дизентерия[430 - Ibid., p. 694ff.]. Отправиться в долгий путь через льяносы, да еще в разгар дождливого сезона, было бы для Бонплана слишком опасно. Пришлось провести в Ангостуре еще месяц, пока Бонплан не набрался сил для путешествия к берегу океана, чтобы оттуда плыть на Кубу, а с Кубы в Мексику, в Акапулько. Сундуки снова навьючили на мулов; по бокам болтались, стукаясь о ребра безучастных животных, клетки с обезьянами и попугаями[431 - Ibid., vol. 6, p. 7.]. Из-за новых коллекций груза набралось столько, что продвижение было до обидного медленным[432 - Ibid., p. 2–3.]. В конце июля 1800 г. экспедиция выбралась из джунглей на открытое пространство льяносов. После бесконечных недель в густых джунглях, откуда на звезды приходилось смотреть, как со дна глубокого колодца, это стало огромным облегчением. Гумбольдта охватило такое чувство свободы, что он был готов галопом скакать по необъятной равнине. Это чувство – «видеть» все вокруг себя – переживалось совершенно по-новому. «Бесконечность пространства, воспеваемая поэтами на всех языках, отражается в нас самих», – рассуждал теперь Гумбольдт[433 - Ibid., p. 69.]. За четыре месяца, прошедшие с тех пор, как они впервые увидели льяносы, сезон дождей преобразил безжизненную степь: по ней разлились большие озера, речные русла наполнились водой, повсюду стелились ковры свежей травы[434 - AH Aspects 1849, vol. 1, p. 19ff.; AH Views 2014, p. 38ff.; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 29ff.]. Но так как «воздух превращался в воду», было более жарко, чем в первом походе[435 - AH, March 1800, AH Diary 2000, p. 231. Хотя запись отнесена к марту, Гумбольдт описывает в ней пережитое позднее, в июле, – запись добавлена позже.]. Травы и цветы щедро источали свой сладкий аромат на широкие пространства, в высокой траве прятались ягуары, и в ранние утренние часы пели тысячи птиц. Монотонная поверхность льяносов нарушалась только редкими маврикиевыми пальмами. Зубчатые листья этих высоких стройных деревьев походили на широкие опахала. Сейчас с них свисали гроздья съедобных красных плодов, показавшихся Гумбольдту похожими на еловые шишки; пленницы-обезьяны, видимо, чуяли лакомство и тянулись за этими шишками, просовывая лапы между прутьями клеток. Гумбольдт уже видел эти пальмы в джунглях, но здесь они играли особенную роль. «Мы удивленно наблюдали, – писал он, – как многое связано с существованием одного-единственного растения»[436 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 6, p. 7.]. Плоды маврикиевой пальмы привлекали птиц, листья заслоняли от ветра, спрессовавшаяся вокруг ствола почва удерживала влагу сильнее, чем что-либо еще в льяносах, и служила прибежищем для насекомых и червей. Сам вид этих пальм, как считал Гумбольдт, создавал впечатление прохлады[437 - Ibid., vol. 4, p. 334.]. Одно такое дерево, по его словам, «распространяет вокруг себя жизнь в пустыне»[438 - Ibid., vol. 6, p. 8.]. Гумбольдт открыл идею ключевых видов, играющих в экосистеме такую же основную роль, как замко?вый камень – в арке, почти за 200 лет до того, как было описано это понятие. Для Гумбольдта маврикиева пальма была «деревом жизни»[439 - AH Views 2014, p. 36; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 15, 181; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 23.] – лучшим символом природы как живого организма. 6. Через Анды После полугодового тяжелого путешествия в джунглях и льяносах Гумбольдт и Бонплан в конце августа 1800 г. вернулись в Куману. Как ни обессилены они были, немного отдохнув и разобрав свои коллекции, они снова отправились в путь. В конце ноября они отплыли на север и в середине декабря причалили к берегу Кубы. В начале 1801 г., в разгар приготовлений к отплытию в Мексику, развернув как-то утром в Гаване газету, Гумбольдт прочитал статью, заставившую его изменить свои планы. Оказалось, что капитан Николя Боден, к чьей экспедиции он пытался примкнуть тремя годами раньше во Франции, все же отправился в кругосветное плавание[440 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 285; AH to Nicolas Baudin, 12 April 1801, Bruhns 1873, vol. 1, p. 292; AH to Carl Ludwig Willdenow, 21 February 1801, Biermann 1987, p. 173; AH, Recollections during voyage from Lima to Guayaquil, 24 December 1802–1804 January 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 178; National Intelligencer and Washington Advertiser, 12 November 1800.]. Раньше, в 1798 г., когда Гумбольдт искал, как ему выбраться из Европы, французскому правительству нечем было финансировать эту экспедицию, теперь же, как уяснил Гумбольдт из статьи, Боден смог оснастить два корабля – «Географ» и «Натуралист» – и отплыл в Южную Америку; дальше он собирался выйти в Тихий океан и плыть в Австралию. Скорее всего, Боден остановится в Лиме, и, если все пойдет по плану, «Географ» и «Натуралист» дойдут туда к концу 1801 г. Времени было в обрез, но Гумбольдт тут же решил присоединиться к Бодену в Перу и затем плыть вместе с ним в Австралию вместо поездки в Мексику. Конечно, он никак не мог сообщить Бодену о своем решении и о том, где и когда намечает с ним встретиться; он даже не знал, будет ли капитан заходить в Лиму и найдется ли у него на борту хоть какое-то место для двух внештатных ученых. Но чем больше препятствий возникало у него на пути, «тем более я спешил их преодолеть»[441 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 288.]. Чтобы обеспечить сохранность своих коллекций, не беря их с собой в кругосветное путешествие, Гумбольдт и Бонплан принялись лихорадочно копировать рукописи и заметки. Все собранное за полтора года было отсортировано и упаковано для отправки в Европу. «Все было очень неопределенно, почти невероятно», – писал Гумбольдт другу в Берлин[442 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 21 February 1801, Biermann 1987, p. 171.], имея в виду вероятность того, что они с Бонпланом выдержат кругосветное плавание. Из этого проистекало их желание переправить в Европу хотя бы часть своих сокровищ. Себе они оставили только скромный гербарий – книгу с засушенными образцами растений, – чтобы сравнивать с ними новые виды, которые будут им попадаться. Большому гербарию предстояло дожидаться их возвращения в Гаване. Из-за продолжавшихся в Европе войн морские путешествия представляли опасность, и Гумбольдт боялся, как бы его бесценные образцы не были захвачены каким-нибудь вражеским судном. Чтобы уменьшить риск, Бонплан предложил разбить коллекцию на части[443 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 286.]. Одну крупную партию они отправили во Францию, другую – через Англию в Германию, причем обе с инструкцией, что в случае чего коллекции надлежит направить в Лондон, Джозефу Бэнксу. С тех пор как тридцать лет назад он вернулся из плавания на «Индеворе» капитана Кука, Джозеф Бэнкс организовал всемирную систему сбора растений, так что капитанам дальнего плавания всех стран мира его имя было известно. Кроме того, Бэнкс всегда старался, невзирая на Наполеоновские войны, помогать французским ученым с получением паспортов, убежденный, что международное сообщество ученых не должно страдать от войн и узких национальных интересов. «Наука двух стран может находиться в мире, – говорил он, – в то время как политики этих стран воюют»[444 - Joseph Banks to Jacques Julien Houttou de La Billardi?re, 9 June 1796, Banks 2000, p. 171. См. также: Wulf 2008, p. 203–204.]. Бэнкс обеспечит образцам Гумбольдта сохранность. (В ноябре 1800 г. Гумбольдт уже отправил из Куманы два пакета семян Бэнксу для садов Кью и некоторые свои астрономические наблюдения[445 - AH to Banks, 15 November 1800, Banks to Jean Baptiste Joseph Delambre, 4 January 1805, Banks 2007, vol. 5, p. 63–64, 406.]. И Бэнкс продолжал помогать Гумбольдту. Позднее Бэнкс забрал один из ящиков с минералами Гумбольдта, собранными в Андах, у английского капитана, захватившего французское судно, перевозившее этот ящик.) В письмах домой Гумбольдт ободрял друзей и родных, уверяя их, что он счастливее и здоровее прежнего[446 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 21 February 1801, Biermann 1987, p. 175.]. Он подробно описывал приключения экспедиции, от опасных встреч с ягуарами и змеями до великолепных тропических пейзажей и причудливых цветов. Не удержавшись, Гумбольдт закончил письмо жене одного из ближайших друзей словами: «А как ваша однообразная жизнь, дорогая?»[447 - AH to Christiane Haeften, 18 October 1800, AH Letters America 1993, p. 109.] После отправки писем и коллекций Гумбольдт и Бонплан в середине марта 1801 г. отплыли с Кубы в Картахену, что на северо-восточном побережье Новой Гранады (нынешняя Колумбия)[7 - Испанская империя была разделена на четыре вице-королевства и несколько автономных округов, таких как генерал-капитанство Венесуэла. В вице-королевство Новая Гранада входила большая часть северной части Южной Америки: приблизительно нынешние Панама, Эквадор и Колумбия, частично северо-запад Бразилии, север Перу и Коста-Рика.]. Плавание длилось две недели и завершилось 30 марта. Гумбольдт и в этот раз решил рискнуть: чтобы попасть в Лиму к концу декабря и поймать там Бодена с экспедицией, он собрался пойти туда по суше вместо того, чтобы воспользоваться более простым водным путем. Это позволяло Гумбольдту и Бонплану пересечь и исследовать Анды – длиннейшую в мире горную систему, протянувшуюся на 4500 миль вдоль всей Южной Америки с севера на юг, от Венесуэлы и Колумбии до Огненной Земли. Гумбольдт мечтал взойти на Чимборасо, красивейший вулкан со снежной шапкой южнее Кито в нынешнем Эквадоре. Чимборасо, достигающий 21 000 футов высоты, считался тогда самой высокой в мире горой. В этом путешествии протяженностью в 2500 миль из Картахены в Лиму Гумбольдта и его спутников поджидали жесточайшие испытания, требовавшие наивысшего напряжения сил. Их вдохновляла перспектива побывать в местах, куда еще никогда не забирались ученые. Как писал Гумбольдт, «когда ты молод и полон сил», не хочется думать ни о каких опасностях[448 - AH, 24 December 1802–4 January 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 178.]. Если они хотели застать Бодена в Лиме, в их распоряжении было меньше девяти месяцев. Сначала их путь лежал по реке Магдалене из Картахены в Боготу, столицу сегодняшней Колумбии, оттуда через Анды в Кито и дальше на юг, к Лиме. Но, как убеждал себя Гумбольдт, «энергия преодолевает все трудности»[449 - AH, Recollections during voyage from Lima to Guayaquil, 24 December 1802–4 January 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 178.]. Двигаясь на юг, они собирались встретиться с прославленным испанским ботаником Хосе Селестино Мутисом, жившим в Боготе[450 - Ibid.; AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 89ff.; AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 32.]. 69-летний Мутис приплыл из Испании сорок лет назад и за это время предпринял не одну экспедицию вглубь региона. Ни один ботаник не знал о флоре Южной Америки столько, и в Боготе Гумбольдт надеялся сравнить свои коллекции с теми, которые собрал за долгие годы Мутис. Хотя он слышал, что Мутис мог быть сложным в общении и скрытным, Гумбольдт намеревался добиться его расположения. «Мутис совсем рядом!» – думал он, когда, приехав в Картахену, отправлял ботанику льстивое письмо, приправленное восхвалениями и заискиваниями[451 - AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 89–90.]. Он писал Мутису, что не отправляется из Картахены в Лиму морем, а избирает рискованный путь через Анды только потому, что мечтает встретиться в Боготе с ним. 6 апреля они покинули Картахену и отправились к реке Магдалене, протекающей в 60 милях восточнее. Они шли по густому лесу, озаренному светлячками – «ночными указателями», как называл их Гумбольдт[452 - AH, 19 April – 15 June 1801, ibid., p. 65–66.]. Несколько ночей они провели в мучениях, прямо на жесткой земле, подстилая под себя плащи. Через две недели они столкнули каноэ в Магдалену и стали грести на юг, к Боготе[453 - Ibid., p. 67–78.]. Почти два месяца они шли против сильного течения вдоль густого леса, окаймлявшего реку. Был сезон дождей, и опять их поджидали крокодилы, москиты и невыносимая влажная духота. 15 июня они добрались до Онды, маленькой речной пристани с 4000 жителей менее чем в 100 милях северо-западнее Боготы[454 - AH, 18–22 June 1801, ibid., p. 78.]. Дальше их ждал подъем из речной долины по суровым степным дорогам на плато, раскинувшееся на высоте почти 9000 футов над уровнем моря, где вырос город Богота[455 - AH, 23 June – 8 July 1801, ibid., p. 85–9.]. Бонплан страдал от нехватки кислорода, испытывал тошноту и озноб. Но вознаграждением за изнурительное путешествие стало триумфальное вступление в Боготу 8 июля 1801 г.[456 - AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 35; AH, November – December 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 90ff (эту запись в дневнике Гумбольдт сделал после ухода из Боготы).] После приветствий из уст Мутиса и городских знаменитостей последовала череда пиров. Много десятилетий Богота не ликовала так бурно. Гумбольдт не был любителем пышных церемоний и славословий, но Мутис объяснил, что ему придется потерпеть ради вице-короля и городской знати. Зато потом старый ботаник впустил путешественников в свои закрома. Кроме всего прочего, Мутис располагал студией ботанического рисунка, где 32 рисовальщика, среди которых были и индейцы, создали в общей сложности 6000 акварелей местной растительности[457 - Holl 2009, p. 161.]. Что еще лучше, у Мутиса было столько ботанических книг, о чем Гумбольдт рассказывал впоследствии брату, что эту коллекцию могла превзойти только лондонская библиотека Джозефа Бэнкса[458 - AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 35.]. Это был бесценный источник премудрости, ведь Гумбольдт не был в Европе уже два года и теперь впервые мог листать книги из внушительного собрания, проверять, сравнивать, сопоставлять написанное в них со своими наблюдениями. Этот визит оказался полезен и для хозяина, и для гостя. Мутис был польщен тем, что ученый из Европы пренебрег всеми опасностями и сделал такой огромный крюк, чтобы с ним увидеться, Гумбольдт же получил сведения из области ботаники, в которых остро нуждался. Когда уже настало время покидать Боготу, Бонплан снова свалился с лихорадкой, уже мучившей его раньше[459 - AH, November – December 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 91.]. На выздоровление ушло несколько недель, а значит, на то, чтобы перевалить через Анды и вовремя добраться до Лимы, у них оставалось еще меньше времени. Только 8 сентября, ровно через два месяца после прихода в Боготу, они простились наконец с Мутисом, так обильно снабдившим их провиантом, что его едва могли везти три мула[460 - AH, 8 September 1801, ibid., p. 119.]. Остальную поклажу пришлось навьючить еще на восемь мулов и быков, а самые ценные приборы доверить пяти носильщикам, местным cargueros[461 - AH, 5 October 1801, ibid., p. 135.], и Хосе, сопровождавшему их уже два года, со времени их прибытия в Куману[462 - AH, 23 June – 8 July 1801, ibid., p. 85.]. Они были готовы к Андам, хотя погода была – хуже не придумаешь. Выйдя из Боготы, они перевалили через первую горную гряду, воспользовавшись перевалом Квиндио на высоте 12 000 футов, считавшимся самым опасным и сложным во всех Андах[463 - AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 63ff.; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 17ff.; Fiedler and Leitner 2000, p. 170.]. Борясь с грозами, дождями и снегами, они шли по грязной тропе, которая часто была шириной всего в 8 дюймов. «Таковы тропы в Андах, – писал Гумбольдт в дневнике, – по которым приходится проносить свои рукописи, инструменты, коллекции»[464 - AH, 27 November 1801. См. также: AH, 5 October 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 131, 155.]. Его восхищала способность мулов балансировать на узком карнизе, хотя это был скорее «спуск топтанием на месте», чем продвижение вперед[465 - AH, 27 November 1801, ibid., p. 151.]. Рыб и рептилий, пойманных в реке Магдалене, они лишились: стеклянные банки упали и разбились вдребезги. В считаные дни их обувь порвалась о бамбуковые побеги, торчавшие из грязи, так что продолжать путь пришлось босиком. Продвижение на юг, к Кито, через горы и долины, было медленным. Путешественники спускались и поднимались, их встречали то лютые метели, то невыносимая духота[466 - AH, 14 September 1801, ibid., p. 124; AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 64; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 19.]. Кое-где их подстерегали такие глубокие и узкие трещины и овраги, что приходилось сползать вниз, молясь о сохранении жизни; зато ниже, в равнинах, их приветствовали залитые солнцем луга. Иногда по утрам на фоне лазурного неба громоздились заснеженные горы, а бывало и так, что они были окутаны в такие густые облака, что ничего не было видно. Высоко над ними огромные андские кондоры простирали трехметровые в размахе крылья, медленно скользя на фоне неба; они были черны, за исключением кольца белых перьев вокруг шеи и белой бахромы на крыльях, блестевшей «подобно зеркалу» на полуденном солнце[467 - AH, 22 December 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 163.]. Однажды ночью, на полпути между Боготой и Кито, они увидели в темноте языки пламени, вырывавшиеся из жерла вулкана Пасто[468 - AH, 19 December 1801, ibid., vol. 2, p. 45.]. Никогда еще Гумбольдт не чувствовал себя в такой несусветной дали от дома. Если бы он сейчас умер, то минули бы месяцы, а то и годы, прежде чем о его участи узнали бы родные и друзья. Он не имел никакого представления о том, что происходит у них в жизни. Например, его интересовало, в Париже ли до сих пор его брат Вильгельм или вернулся с женой Каролиной в Пруссию? Сколько у него теперь племянников? После отплытия из Испании два с половиной года назад Гумбольдт получил всего одно письмо от брата и два от старого друга, и то с тех пор уже минуло больше года. Где-то между Боготой и Кито в одной из затерянных в Андах деревень чувство одиночества так сильно охватило его, что он сочинил длинное письмо Вильгельму с подробным описанием их приключений в Южной Америке. «Я неустанно строчу письма в Европу», – гласила первая строчка[469 - AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 27.]. Он знал, что письмо вряд ли попадет к адресату, но все равно старался ничего не упустить. На следующий день путешественники встали ни свет ни заря, чтобы продолжить путь. Иногда под боком у них разверзались пропасти глубиной в несколько сотен футов, а тропа, по которой они опасливо ступали, бывала ужасно узкой, так что бесценные приборы и коллекции в тюках, навьюченных на мулов, болтались над бездной[470 - AH, 27 November 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 155.]. Такие моменты были особенно напряженными для Хосе, отвечавшего за барометр – самый важный инструмент, которым Гумбольдт определял высоту гор. Барометр представлял собой длинный деревянный шест со стеклянной колбой с ртутью. Гумбольдт придумал ящик-футляр для этого особого походного барометра, но стекло все равно легко могло разбиться. Прибор обошелся ему в 12 талеров, но к концу пятилетней экспедиции его цена выросла до 800 талеров, как подсчитал Гумбольдт, приплюсовав к уплаченной сумме деньги, которые он платил людям, заботившимся о безопасности прибора в путешествии по Южной Америке[471 - О барометре и его стоимости см.: Ibid., p. 152. О Хосе и барометре см.: AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 83. Изображение дорожного барометра см. на портрете Гумбольдта кисти Фридриха Георга Вейча. См. также: Seeberger 1999, p. 57–61.]. Из нескольких его барометров остался цел только этот. Предпоследний разбился за несколько недель до этого, по пути из Картахены на Магдалену. Тогда Гумбольдт так расстроился, что рухнул наземь посреди маленькой городской площади. Лежа там на спине и глядя в небо, в несусветной дали от Европы и от европейских мастеров, делающих инструменты, он заявил: «Везет тем, кто путешествует без бьющихся приборов!»[472 - Wilson 1995, p. 296; AH, 19 April – 15 June 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 66.] Он не представлял, как измерять и сравнивать горы мира без этих бесценных предметов. Когда они наконец приехали в начале января 1802 г. в Кито, преодолев 1300 миль, через девять месяцев после отбытия из Картахены, они получили новости, что сообщения о капитане Бодене были ошибочными[473 - AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 101).]. В конце концов Боден не поплыл в Австралию через Южную Америку, а вместо этого направился к мысу Доброй Надежды в Южной Африке и оттуда через Индийский океан. Любой другой от такой новости пришел бы в отчаяние, но не Гумбольдт. Он рассудил, что теперь, по крайней мере, нет нужды спешить в Лиму, что дало им время подняться на все вулканы, которые ему хотелось обследовать. Вулканы интересовали Гумбольдта по двум причинам. Прежде всего, он хотел проверить, «работают» ли они автономно или связаны друг с другом под землей. Если это были не просто местные явления, а группы или кластеры, протянувшиеся на огромные расстояния, то между ними могла существовать связь через земную кору. Вторая причина интереса Гумбольдта к вулканам заключалась в том, что их изучение могло подсказать ответ на вопрос, как возникла Земля. Вид на Кито, базу Гумбольдта на протяжении нескольких месяцев К концу XVIII в. ученые начали догадываться, что Земля старше, чем написано в Библии, но между ними не было согласия в том, как она образовалась. Так называемые нептунисты считали, что главной силой выступала вода, в которой путем осаждения медленно образовывались горы, минералы и геологические объекты, постепенно выступившие из первобытного океана. Другие, «вулканисты», доказывали, что начало всему было положено катастрофами, вроде вулканических извержений. Маятник продолжал раскачиваться между двумя этими концепциями. Одна из проблем европейских ученых состояла в том, что их познания ограничивались двумя действующими вулканами Европы – итальянскими Этной и Везувием. Теперь Гумбольдту представилась возможность обследовать больше вулканов, чем кому-либо до него. Они влекли его так неудержимо потому, что он видел в них ключ к пониманию феномена возникновения Земли; Гёте позже пошутил в письме, в котором рекомендовал Гумбольдту свою знакомую: «Поскольку вы принадлежите к натуралистам, считающим, что все создано вулканами, я посылаю вам женщину-вулкан, все сжигающую и испепеляющую»[474 - Goethe to AH, 1824, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 14, p. 322.]. Коль скоро его план примкнуть к экспедиции Бодена не удался, Гумбольдт решил использовать Кито как свою новую базу для систематических восхождений на все доступные вулканы, как бы опасно это ни было. Он был так занят, что в светских кругах Кито не знали, что подумать. Он был хорош собой и привлек внимание сразу нескольких молодых незамужних женщин, но «никогда не оставался дольше необходимого» на ужинах и на светских увеселениях, как свидетельствовала Роза Монтуфар, дочь губернатора провинции и прославленная красавица[475 - Rosa Mont?far, Beck 1959, p. 24.]. Она сетовала, что Гумбольдт, похоже, предпочитал лес и горы обществу привлекательных женщин. Ирония заключалась в том, что компаньоном Гумбольдта стал брат Розы, Карлос Монтуфар. Гумбольдт так и остался неженатым (собственно, однажды он написал, что женатый человек – «пропащий»[476 - AH to Carl Freiesleben, 21 October 1793, AH Letters 1973, p. 280.]), и, возможно, вообще не вступал в интимную связь с женщинами. Друзьям-мужчинам он писал письма с признаниями в «неумирающей», «пылкой» любви[477 - AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH to Carl Freiesleben, 10 April 1792, ibid., p. 46, 180.]. В те времена для мужчин не было необычным признаваться в страстных чувствах при платонических дружеских отношениях. «Я был привязан к вам будто железными цепями», – говорил Гумбольдт одному другу[478 - AH to Reinhard von Haeften, 1 January 1796, ibid., p. 477.]; расставшись с другим, он проплакал много часов[479 - AH to Carl Freiesleben, 10 April 1792, ibid., p. 180.]. «Мои планы подчинены вашим, – писал он одному из своих друзей. – Вы можете приказывать мне, как ребенку, и встретите послушание и ни одного ворчливого слова»[480 - AH to Reinhard von Haeften, 1 January 1796, ibid., p. 478–479.]. Впрочем, отношения Гумбольдта с Бонпланом были совсем иными. «Бонплан – славный малый, – писал он накануне отплытия из Испании, – но все последние шесть месяцев он оставляет меня совершенно холодным, иными словами, мои отношения с ним остаются сугубо в сфере науки»[481 - AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, ibid., p. 680.]. Современники обращали внимание на «отсутствие у Гумбольдта истинной любви к женщинам»[482 - Beck 1959, p. 31.], об этом писали и в газетных статьях[483 - Quarterly Review, vol. 14, January 1816, p. 369.]. Каролина фон Гумбольдт говорила, что «на Александра не может сильно повлиять что-то исходящее не от мужчины»[484 - CH to WH, 22 January 1791, WH CH Letters 1910–16, vol. 1, p. 372.]. Спустя 25 лет после кончины ученого немецкий поэт Теодор Фонтане сетовал на то, что в недавно прочитанной им биографии Гумбольдта ни слова не говорится о его «сексуальных отклонениях»[485 - Theodor Fontane to Georg Friedl?nder, 5 December 1884, Fontane 1980, vol. 3, p. 365.]. 22-летний Карлос Монтуфар был моложе Гумбольдта на десять лет; это был кудрявый черноглазый брюнет, рослый и стройный. Он провел рядом с Гумбольдтом несколько лет. Не будучи ученым, Монтуфар все быстро схватывал, да и Бонплан явно не возражал против прибавления в их отряде. Другие, впрочем, испытывали в связи с этой дружбой некоторую ревность. Южноамериканский ботаник и астроном Хосе де Кальдас, встретивший Гумбольдта за несколько месяцев до этого, когда тот еще двигался к Кито, получил вежливый отказ в ответ на просьбу принять его в состав экспедиции. Уязвленный Кальдас написал в Боготу, Мутису, что Монтуфар теперь – «Адонис» Гумбольдта[486 - Josе de Caldas to Josе Celestino Mutis, 21 June 1802, Andress 2011, p. 11. См. также: Holl 2009, p. 166.]. Гумбольдт никогда не высказывался о сущности этой мужской дружбы. Он признавался, что ему чужды «чувственные потребности»[487 - AH to Archibald Maclean, 6 November 1791. См. также: AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH Letters 1973, p. 47, 157.]. Он чрезмерно изнурял себя, не давая разгореться «душевным страстям»[488 - AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 6 (нем. vom wilden Drange der Leidenschaften bewegt ist). Английский перевод мягче, там говорится о «человеческих страстях» (passions of men). См. также: AH to Archibald Maclean, 6 November 1791, AH Letters 1973, p. 157.]. Гумбольдт облазил десятки вулканов и в компании Бонплана и Монтуфара, и без них, но всегда с Хосе, бережно несшим ценный барометр[489 - AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 83.]. Следующие пять месяцев ушли у Гумбольдта на карабканье на все досягаемые с их базы в Кито вулканы. К таковым относился и вулкан Пичинча, вздымающийся западнее Кито[490 - Гумбольдт совершал восхождение на вулкан Пичинча трижды – 14 апреля, 26 и 28 мая 1802 г. См.: AH Diary 2003, vol. 2, p. 72ff.; 85ff.; 90ff.; AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 45ff.]; там бедняга Хосе внезапно поскользнулся и свалился со снежного моста, вознесшегося над глубокой пропастью. Ему повезло: он спасся сам и сберег барометр. Гумбольдт продолжил восхождение на самую вершину, где растянулся на узком каменном балкончике, нависшем над глубоким кратером. Раз в две-три минуты его утлое ложе отчаянно трясло, но Гумбольдт, презрев опасность, свесил голову вниз и уставился в самое жерло Пичинчи. Оттуда вырывалось голубоватое пламя, и он чуть не задохнулся от серных испарений. «Никакое воображение не создало бы ничего даже близкого к этому, настолько это было зловеще, настолько смертельно опасно», – записал Гумбольдт[491 - AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 46.]. Пытался он покорить и Котопахи, вулкан в форме безупречного конуса высотой более 19 000 футов, второй по высоте в Эквадоре[492 - AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 83ff.]. Но там снег и отвесные склоны не позволили забраться выше 14 500 футов. Вершина осталась непокоренной, но зрелище заснеженного Котопахи на фоне лазурного «райского свода» осталось одним из самых великолепных среди всех, какими ему посчастливилось любоваться[493 - AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 121, 125; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 59, 62.]. Форма Котопахи была так совершенна и его поверхность казалась такой гладкой, записал Гумбольдт в дневнике, будто этот вулкан создал токарь по дереву в момент воодушевления[494 - AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 81.]. В другой раз Гумбольдт и его маленький отряд шли вдоль давно застывшего лавового потока, заполнившего долину под Антисаной, вулканом высотой 18 714 футов[495 - AH, 14–18 March 1802, ibid., p. 57ff.]. Чем выше они взбирались, тем заметнее мельчали деревья и кусты; потом деревья остались внизу, и началось так называемое парамо – высокогорный луг. Бурый ковыль рос там клочками, пейзаж казался безжизненным, но при более пристальном взгляде оказалось, что все вокруг покрыто мелкими разноцветными цветами, едва выступающими из тугих розеток зеленых листьев. Здесь также росли мелкие люпины и горечавки, образовывавшие мягкие, как мох, подушки. Всюду, куда ни глядели путешественники, в траве мелькали хрупкие багряные и голубые цветы. Холод здесь был лютый, ветер дул с такой силой, что несколько раз сбивал с ног Бонплана, нагибавшегося за цветами. Порывы ветра били «ледяными иглами» по их лицам[496 - Ibid., p. 57, 62.]. Перед окончательным восхождением на вершину Антисаны пришлось скоротать ночь в «жилище, выше которого нет на свете» – низенькой тростниковой хижине на высоте 13 000 футов, принадлежавшей местному землевладельцу[497 - Ibid., p. 61.]. Расположена она была удивительно удачно – в складке на волнистом плато, прямо под вздымающимся пиком Антисаны. Но из-за горной болезни, холода, голода и темноты (не осталось даже свечей) ночевка вышла одной из самых тяжелых. В ту ночь Карлос Монтуфар так сильно занемог, что Гумбольдт не на шутку встревожился[498 - Ibid., p. 62.]. Всю ночь он вскакивал, приносил больному воды, ставил ему компрессы. К утру Монтуфару полегчало, и он смог совершить вместе с Гумбольдтом и Бонпланом финальное восхождение. Они забрались на высоту 18 000 футов – как минимум на 3000 футов выше, как с радостью отметил Гумбольдт, чем французские ученые Шарль Мари де ла Кондамин и Пьер Бугер, побывавшие в этой части Анд в 1730-х гг.[499 - Ibid., p. 65.]. Гумбольдта горы завораживали. То была не только физическая тяга, не только обещание новых знаний. Здесь присутствовало что-то сверхъестественное. Стоя на вершине горы или на горном хребте, он чувствовал такое волнение от открывавшихся его взору картин, что воображение возносило его еще выше. Это воображение, признавался он, врачевало «глубокие раны», которые иногда наносит чистейший «разум»[500 - AH, 22 November 1799–7 February 1800, AH Diary 2000, p. 179.]. 7. Чимборасо 9 июня 1802 г., через пять месяцев после прихода в Кито, Гумбольдт покинул город. Он не отказался от намерения дойти до Лимы, пускай там и не будет капитана Бодена. Из Лимы Гумбольдт собирался каким-то образом попасть в Мексику, которую тоже хотел исследовать[501 - AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 54.]. Но первым делом он задумал взойти на Чимборасо – вершину, манившую его больше всех остальных. Этот величественный недействующий вулкан – «чудовищный колосс», как описал его Гумбольдт[502 - Ibid., p. 48.], – достигавший высоты 21 000 футов, громоздился в 100 милях к югу от Кито[8 - Чимборасо – не самая высокая гора в мире и даже в Андах, тем не менее ее можно считать высочайшей, так как ввиду расположения так близко к экватору ее вершина больше всего удалена от центра Земли.][503 - AH, 9–12 June, 12–28 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 94–104.]. Гумбольдт, Бонплан, Монтуфар и Хосе ехали к вулкану по густому тропическому лесу. В долинах они любовались дурманами с большими трубкообразными оранжевыми цветами и ярко-красными фуксиями с фантастическими лепными лепестками. По мере медленного подъема бурное цветение уступало место открытым травяным равнинам, где паслись стада мелких родственниц лам – викуний. И вот на горизонте возник Чимборасо, одиноко, величественным куполом, высившийся на высоком плато. Несколько дней, пока путешественники приближались к горе, она вырисовывалась на фоне ослепительно-синего неба, не загороженная ни единым облачком. На каждом привале Гумбольдт хватался за телескоп и разглядывал одеяло белых снегов на склонах. Пейзаж вокруг Чимборасо выглядел голым и отпугивающим. Насколько хватало глаз, склоны были усеяны валунами и обломками скал. Картина была совершенно потусторонняя. На счету у Гумбольдта набралось уже столько вулканов, что он превратился в самого опытного в мире альпиниста, тем не менее Чимборасо смущал и пугал даже его. Но недосягаемое, как объяснял потом Гумбольдт, «загадочным образом притягивало» его[504 - AH, About an Attempt to Climb to the Top of Chimborazo, Kutzinski 2012, p. 136.]. 22 июня они подошли к подножию вулкана и провели там, в маленькой деревне, бессонную ночь. Наутро, ни свет ни заря, отряд Гумбольдта продолжил восхождение, пользуясь помощью нескольких туземных носильщиков. До высоты 13 500 футов, пока не кончились травянистые равнины, они двигались на мулах. Когда склоны стали круче, они спешились и продолжили путь сами[505 - AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 48; AH, About an Attempt to Climb to the Top of Chimborazo (см.: Kutzinski 2012, p. 135–55); AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 100–109.]. Погода не способствовала восхождению. Ночью шел снег, похолодало. Теперь вершина Чимборасо была окутана туманом. Порой он рассеивался, позволяя ненадолго увидеть чарующий пик. День обещал быть долгим. На отметке 15 600 футов носильщики заартачились и отказались идти дальше. Гумбольдт, Бонплан, Монтуфар и Хосе разделили инструменты на четверых и продолжили путь одни. Теперь вершина Чимборасо была надежно укрыта облаками. Вскоре смельчакам пришлось опуститься на четвереньки, ибо гряда, по которой они двигались, опасно сузилась всего до двух дюймов, а пропасти справа и слева казались бездонными – недаром по-испански эта гряда звалась cuchilla, «острие ножа»[506 - AH, About an Attempt to Climb to the Top of Chimborazo, Kutzinski 2012, p. 140.]. Гумбольдт отважно смотрел только вперед. Руки и ноги у всей четверки немели от холода, а тут еще раны на ногах, полученные при восхождении, стали гноиться. На такой высоте каждый шаг давался с величайшим трудом. Испытывая тошноту и головокружение, связанные с высотой, с налитыми кровью глазами, с кровоточащими деснами, они в любую секунду могли оступиться, что, как потом признавался Гумбольдт, «было крайне опасно, учитывая положение», в котором они находились[507 - AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 106.]. На Пичинче горная болезнь у Гумбольдта разыгралась так сильно, что он потерял сознание. Здесь, на cuchilla, это могло привести к роковому результату. Но, невзирая на трудности, Гумбольдту хватало сил пользоваться приборами через каждые несколько сот футов подъема. Ледяной ветер выстудил медные детали, и крутить онемевшими пальцами маленькие винтики, передвигать рычаги было почти невозможно. Он втыкал в землю термометр, записывал показания барометра, брал образцы воздуха для последующего анализа его химического состава. На разных высотах он измерял влажность и точку кипения воды[508 - AH Geography 2009, p. 120; AH Geography 1807, p. 1613.]. Сталкивая валуны с крутых обрывов, он измерял скорость, с которой они катились вниз. После часа опасного восхождения гряда стала более пологой, но теперь обувь рвалась об острые камни, отчего стали кровоточить ноги. Внезапно туман рассеялся, и белый пик Чимборасо засиял на солнце. До него оставалось чуть больше 1000 футов. Но как раз тут оборвалась гряда, по которой они сюда доползли, и перед ними разверзлась ледяная трещина. Для того чтобы обойти ее, им пришлось бы идти по полю глубокого снега, но теперь в час дня солнце растопило ледяную корку, покрывавшую снег. Стоило Монтуфару на нее ступить – он провалился в снег с головой. Последовать его примеру никто не решился. Так как они замешкались, Гумбольдт в очередной раз вооружился барометром и определил высоту – 19 413 футов[509 - AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 106.]. До вершины они так и не дошли, но все равно чувствовали себя на вершине мира. Никто еще не брал такой высоты, даже первые воздухоплаватели в Европе. Гумбольдт глядел вниз на склоны Чимборасо и далекие горные хребты, и всё когда-либо увиденное им за прошедшие годы, соединялось в общую картину. Его брат Вильгельм не раз говорил, что мозг Александра создан для «соединения идей, для распознания связи вещей»[510 - WH to Karl Gustav von Brinkmann, 18 March 1793, Heinz 2003, p. 19.]. Стоя в тот день на Чимборасо, Гумбольдт впитывал представшую его взору картину, в то время как его разум возвращался вспять ко всем растениям, скальным образованиям и измерениям, виденным им и снятым на склонах Альп, Пиренеев и на Тенерифе. Все, что он когда-либо наблюдал, встало на свое место. Природа, осознал Гумбольдт, была паутиной жизни и всемирной силой. Он был, сказал позже коллега, первым, понявшим, что все на свете переплетено как бы «тысячью нитей»[511 - Georg Gerland 1869, Jahn 2004, p. 19.]. Это новое понимание природы привело впоследствии к перемене способа восприятия мира человечеством. Гумбольдт был потрясен тем «сходством, которое обнаруживается в самых удаленных друг от друга климатах»[512 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 160, 495. Гумбольдт снова и снова указывал на эти сходства, см.: Essay on Plant Geography (1807), AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 490ff.; AH Aspects 1849, vol. 2, p. 3ff.; AH Views 2014, p. 155ff.; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 3ff.]. Например, здесь, в Андах, рос мох, напоминавший виды из лесов Северной Германии, в тысячах миль отсюда. В горах близ Каракаса он изучал похожие на рододендроны растения – альпийские розовые деревья, как он их назвал, – очень схожие с растущими в Швейцарских Альпах[513 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 453.]. Позже, в Мексике, он найдет сосны, кипарисы и дубы, похожие на канадские[514 - AH Geography 2009, p. 65–66; AH Geography 1807, p. 5ff.]. Альпийскую растительность можно было встретить в горах Швейцарии, Лапландии и здесь, в Андах. Все было связано[515 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. xviii; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. vi.]. Для Гумбольдта дни путешествия из Кито и восхождения на Чимборасо были похожи на ботанический вояж от экватора к полюсам: весь растительный мир располагался здесь последовательными ярусами, зонами, взбиравшимися в горы[516 - AH Geography 2009, p. 77; AH Geography 1807, p. 35ff.; AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 11; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 12.]. Растительность сортировалась в группы, от тропических видов в долинах до лишайников у нижней границы вечных снегов. На закате жизни Гумбольдт часто говорил о понимании природы с «более высокой точки зрения», откуда были видны те взаимосвязи[517 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 40; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 39.]; момент, когда он это понял, наступил здесь, на Чимборасо. «Единым взглядом» он увидел всю простершуюся перед ним природу[518 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 11, 347; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 12.]. Спустившись с Чимборасо, Гумбольдт уже был готов формулировать свое новое представление о природе. В предгорьях Анд он начал набрасывать свой так называемый Naturgem?lde – непереводимый немецкий термин, который может означать «зарисовка природы», кроме того, подразумевая также суждение о единстве и целостности[519 - AH Geography 2009, p. 61; AH Geography 1807, p. iii; Holl 2009, p. 181–183, Fiedler and Leitner 2000, p. 234.]. Это было, как позже Гумбольдт объяснил, «микрокосмом на одной странице»[520 - AH to Marc-Auguste Pictet, 3 February 1805, Dove 1881, p. 103.]. В отличие от тех ученых, которые раньше занимались классификацией мира природы, деля его строго иерархически, заполняя категориями бесконечные таблицы, Гумбольдт сейчас предложил зарисовку. «Природа – живое целое», как сформулировал он позднее, а не «мертвая совокупность»[521 - AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 39 (belebtes Naturganzes… Nicht ein todtes Aggregat ist die Natur). Даю собственный перевод, поскольку существующий перевод на английский язык довольно слаб. См. также: AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 40.]. Одна-единственная жизнь наполняет камни, растения, животных и людей. Это было то «универсальное изобилие, которым жизнь везде разлилась»[522 - AH Aspects 1849, vol. 2, p. 3; AH Views 2014, p. 155; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 3.], что особенно впечатляло Гумбольдта. Даже атмосфера несет частицы будущей жизни – пыльцы, яиц насекомых и семян. Жизнь была всюду, и эти «естественные силы непрерывно действовали»[523 - AH Aspects 1849, vol. 2, p. 10; AH Views 2014, p. 158; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 11.]. Гумбольдт не столько был заинтересован в открытии новых отдельных фактов, сколько в их состыковке. Отдельные явления представляли для него интерес только «ввиду их связи с целым»[524 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 41; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 40.]. На рисунке горы Чимборасо в разрезе явление Naturgem?lde представляло собой поразительное изображение природы как паутины, в которой все было взаимосвязано. Гумбольдт помещал на этой схеме растения, живущие на разных высотах, от подземных грибов до лишайников, растущих у самой границы вечных снегов. У подножия горы располагалась тропическая зона пальм, выше – дубы и папоротниковидные заросли, предпочитающие более умеренный климат. Каждое растение получало на горе Гумбольдта именно то место, на котором он его обнаружил. Впервые Гумбольдт нарисовал Naturgem?lde в Южной Америке[525 - Naturgem?lde был опубликован в гумбольдтовских «Записках по географии растений» (1807).]; позднее он издал его в виде красивого рисунка размером три на два фута. Слева и справа от горы он поместил несколько колонок со всевозможными данными. В зависимости от отметки высоты (как показано в левой колонке) можно сравнить различия в таблице и на рисунке, чтобы узнать о температуре, влажности или атмосферном давлении, как и о видах животных и растений, встречающихся в разных широтах. Гумбольдт показал разные растительные пояса, сопровождая их подробностями, зависящими от изменений высоты над уровнем моря, температуры и так далее. Все эти сведения можно было увязать со сведениями о других крупных горных вершинах мира, перечисленных по высотам рядом с контуром Чимборасо. Первый, принадлежащий Гумбольдту, рисунок Naturgem?lde Такая богатая, разнообразная и притом простая в подаче научная информация не имела прецедентов. До Гумбольдта никто еще не представлял подобные данные наглядно. Naturgerm?lde впервые продемонстрировал, что природа – всемирная сила с соответствующими друг другу климатическими зонами на всех континентах. Гумбольдт видел «единство в многообразии»[526 - AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 48; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 55. Даю собственный перевод (Einheit in der Vielheit).]. Вместо того чтобы загонять растения в таксономические категории, он рассматривал растительный мир через призмы климата и местоположения – радикально новый подход, и по сей день формирующий наше представление об экосистемах. После Чимборасо они преодолели следующие 1000 миль и достигли Лимы. Гумбольдта интересовало все – от растений и животных до архитектуры инков. Путешествуя по Латинской Америке, он часто бывал поражен достижениями древних цивилизаций. Он переписывал манускрипты, зарисовывал памятники инков, изучал наречия. Языки туземцев, писал он, настолько совершенны[527 - AH, 12 April 1803–20 January 1804, Mexico, AH Diary 1982, p. 187; AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 51–52.], что не существует ни одной европейской книги, которую нельзя было бы перевести на какой-либо из них. В них существовали слова даже для таких абстрактных понятий, как «будущее, вечность, существование»[528 - Ibid., p. 52.]. К югу от Чимборасо он побывал в туземном племени, во владении которого находились старинные манускрипты с описаниями вулканических извержений[529 - Ibid., p. 50.]. К счастью, имелся и их испанский перевод, который Гумбольдт переписал в свой блокнот. В пути Гумбольдт изучал леса хинных деревьев в Лохе (нынешний Эквадор), снова убеждаясь в губительном воздействии человека на окружающую среду. Кора этих деревьев содержит хинин, используемый для лечения малярии, но после снятия коры деревья умирали. Испанцы уничтожили таким образом огромные площади девственных лесов. Гумбольдт заметил, что старые, толстые деревья стали редкостью[530 - AH Aspects 1849, vol. 2, p. 268; AH Views 2014, p. 268; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 319; AH, 23–28 July 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 126–30.]. Пытливый ум Гумбольдта не ведал отдыха. Он изучал слоистые скалы, особенности климата, руины инкских храмов, его привлекал геомагнетизм – изучение магнитных полей Земли. Повсюду, и в горах, и в долинах, он без устали использовал свои приборы. Любознательность Гумбольдта была порождением его стремления понять природу в глобальном масштабе, как систему сил и взаимосвязей; именно поэтому его так занимали пересекающие континенты растительные пояса и происхождение землетрясений. Еще с XVII в. ученые знали, что сама Земля представляет собой гигантский магнит. Знали они и то, что стрелка компаса указывает не вполне на север, так как северный магнитный полюс не совпадает с географическим. Более того, магнитные полюса находятся в постоянном движении, создавая серьезные проблемы для навигации. Но ученые не знали другого: изменяется ли интенсивность магнитных полей на земном шаре, хаотично варьируя или систематически, от места к месту. Продвигаясь на юг вдоль Анд, из Боготы в Кито, и приближаясь к экватору, Гумбольдт измерял ослабление магнитного поля. К его удивлению, даже после пересечения экватора у Кито интенсивность магнитного поля продолжила ослабевать, и так происходило до тех пор, пока они не достигли бесплодного перуанского плато Кахамарка, раскинувшегося в 7 градусах, то есть в 500 милях, к югу от географического экватора. Только там стрелка передвинулась от севера к югу: так Гумбольдт открыл магнитный экватор[531 - AH, Abstract of Humboldt’s and Bonpland’s Expedition, end of June 1804, AH Letters USA 2004, p. 507; Helferich 2005, p. 242.]. Отряд пришел в Лиму в конце октября 1802 г., через четыре с половиной месяца после выхода из Кито и более чем через три года после отплытия из Европы. В Лиме был найден способ пройти морем к Гуаякилю, что на западном побережье нынешнего Эквадора, откуда Гумбольдт намеревался плыть в мексиканский Акапулько. Так как они плыли из Лимы в Гуаякиль, Гумбольдт изучал холодное течение, охватывающее западный берег Южной Америки от юга Чили к северу Перу. Холодные, насыщенные питательными веществами воды течения поддерживают разнообразную морскую жизнь – самую продуктивную в мире морскую экосистему[532 - Kortum 1999, p. 98–100; в особенности см.: AH to Heinrich Berghaus, 21 February 1840, p. 98.]. Спустя годы его назовут течением Гумбольдта. И хотя Гумбольдту было лестно, он также протестовал. Рыбаки вдоль побережья знали о течении веками, говорил он, все, что он сделал, – это первым измерил течение и открыл, что оно холодное. Гумбольдт собирал необходимые ему данные для доказательства того, что природа представляет собой единое целое. Если природа была паутиной жизни, он не мог смотреть на нее только как ботаник, геолог или зоолог. Он считал, что «необходимо сравнивать между собой наблюдения из самых отдаленных областей планеты»[533 - AH Views 2014, p. 244; AH Aspects 1849, vol. 2, p. 215; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 254.]. Гумбольдт собрал столько сведений и задавал столько вопросов, что некоторые принимали его за глупца, ведь он спрашивал «о кажущихся очевидными вещах»[534 - Beck 1959, p. 26.]. Карманы у него, как заметил один из проводников, были набиты битком, как у мальчишки: растениями, камешками и клочками бумаги[535 - Ibid., p. 27.]. Достойно изучения было все, даже самое малое и вроде бы незначительное. Курящийся вулкан Котопахи. Акватинта Ф. Арнольда © Wellcome Collection / CC BY В порт Гуаякиля они вошли 4 января 1803 г., в тот самый день, когда в 200 милях к северо-востоку началось извержение вулкана Котопахи[536 - AH, 31 January – 6 February 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 182ff.]. Гумбольдт, побывавший на всех доступных ему вулканах Анд, давно этого ждал. Он, правда, готовился к плаванию в Мексику, но воспринял извержение как вызов, который он был обязан принять. При этом он не желал отказываться от исследований в Мексике, которые собирался предпринять, прежде чем вернуться в Европу, причем плыть туда следовало без промедления, не дожидаясь сезона летних ураганов, иначе они застряли бы в Гуаякиле до конца года. Извергающийся вулкан притягивал его как магнит. Если поспешить, то можно было бы побывать на Котопахи и успеть после этого на корабль до Мексики. Но путешествие из Гуаякиля к Котопахи было опасно. Гумбольдту нужно было снова карабкаться на высокие Анды, только теперь навстречу действующему вулкану. Но опасность не могла заставить его отступить. В конце января Гумбольдт и Монтуфар отправились на вулкан, оставив Бонплана в Гуаякиле с поручением искать корабль для плавания в Мексику. Весь их путь на северо-восток сопровождался ревом Котопахи. Гумбольдт не мог поверить в свою удачу. Через несколько дней он опять увидит вулкан, на который восходил восемь месяцев назад, только в этот раз оживший, озаренный собственным огнем. Но через несколько дней путешественников догнал гонец из Гуаякиля с запиской от Бонплана[537 - Ibid., p. 184.]. Тот уже нашел судно, готовившееся отплыть в Акапулько через две недели. Времени дойти до Котопахи у Гумбольдта и Монтуфара не оставалось. Приходилось без промедления возвращаться в Гуаякиль. Гумбольдт был безутешен. Выходя из гавани Гуаякиля 17 февраля 1803 г., он слышал зов Котопахи, этого ворчливого колосса[538 - AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 119; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 58.]. Вулкан сопровождал его отплытие прощальной серенадой, служившей печальным напоминанием о том, чего не удалось достигнуть. Хуже того, каждой ночью на протяжении океанского перехода изменения звездного рисунка в небе напоминали Гумбольдту о расставании с Южным полушарием. Глядя в телескоп, он прощался с созвездиями южного неба. «День ото дня я становлюсь все беднее», – записал он в дневнике, имея в виду переход в Северное полушарие, прочь из мира, околдовавшего его на всю оставшуюся жизнь[539 - AH, 27 February 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 190.]. В ночь на 26 февраля 1803 г. Гумбольдт в последний раз в жизни пересек экватор. Ему было тридцать три года, больше трех лет он провел в Южной Америке, путешествуя по тропическим джунглям и взбираясь на ледяные шапки гор. Он собрал тысячи растений, сделал бесчисленные замеры. Много раз он рисковал жизнью, зато наслаждался свободой и приключениями. Главное, он уплыл из Гуаякиля с новым представлением о природе. В его поклаже лежала зарисовка Чимборасо – его Naturgem?lde. Один этот рисунок и идеи, вдохновившие его, изменят отношение к миру природы будущих поколений. 8. Политика и природа Томас Джефферсон и Гумбольдт Казалось, море вот-вот проглотит их. Огромные волны захлестывали палубу, вода пропитала корабль до самого трюма. Сорока сундукам Гумбольдта постоянно грозила порча. Корабль угодил в самый центр урагана[540 - AH, 29 April – 20 May 1804, AH Diary 2003, vol. 2, p. 301ff.]. Шесть нескончаемых дней не стихали ураганные ветры, трепавшие корабль с такой силой, что люди не могли не только спать, но даже думать. Кок лишился своих котлов и сковородок и не стоял, а плавал в полузатопленном камбузе. Готовить пищу было невозможно, вокруг кружили почуявшие добычу акулы. Капитанскую каюту на корме совсем затопило, бывалых морских волков швыряло по палубе, как кегли. Матросы уже прощались с жизнью и требовали увеличить норму выдачи бренди, чтобы, по их словам, утонуть пьяными. Каждый новый вал был подобен надвигающейся горе. Никогда еще Гумбольдт не был так близок к гибели[541 - Ibid., p. 302.]. Был май 1804 года, Гумбольдт, Бонплан, Монтуфар и их слуга Хосе плыли с Кубы к восточному побережью Соединенных Штатов. Глупо умереть теперь, после пяти лет полных опасностей южноамериканских путешествий, думал Гумбольдт. Покинув в феврале 1803 г. Гуаякиль, они провели год в Мексике[542 - AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 103).]. Там Гумбольдт находился в основном в Мехико, административной столице вице-королевства Новая Испания – огромной колонии, включавшей Мексику, частично Калифорнию, Центральную Америку и Флориду. Он корпел над огромными колониальными архивами и почти не покидал библиотек, прерываясь только для редких вылазок в шахты, на горячие источники и на вулканы. И вот пришло время возвращаться в Европу. За пять лет путешествий по районам с самым разным климатом, в девственной глуши, многие его тонкие приборы повредились, кое-какие из них уже давали неверные показания. Имея крайне ограниченный контакт с научным сообществом на родине, Гумбольдт беспокоился, что отстанет от важных достижений в науке[543 - AH, Abstract of Humboldt’s and Bonpland’s Expedition, end of June 1804, AH Letters USA 2004, p. 508.]. Он писал другу, что чувствует такую оторванность от остального мира, как если бы жил на Луне[544 - AH to Carl Ludwig Willdenow, 29 April 1803, AH Letters America 1993, p. 230.]. В марте 1804 г. они приплыли из Мексики на Кубу, чтобы забрать коллекции, переправленные для хранения в Гавану тремя годами раньше. Гумбольдт возвратился из Мексики с записями подробных наблюдений за природой, с заметками из архивов, с описаниями памятников, таких, как этот мексиканский календарь, который он считал доказательством высоких достижений древних цивилизаций © Wellcome Collection / CC BY Но, как часто случалось, в последний момент Гумбольдту пришлось внести изменения в планы и отложить возвращение в Европу еще на несколько недель. У него возникло желание побывать в Северной Америке, чтобы повстречаться там с Томасом Джефферсоном, третьим президентом США. На протяжении пяти долгих лет Гумбольдт наблюдал природу во всем ее великолепии – пышную, величественную и грозную, – и теперь ему захотелось увидеть цивилизацию во всем ее блеске, общество, построенное как республика и основанное на принципах свободы. С ранних лет Гумбольдта окружали мыслители просвещения, посеявшие семена его неизменной веры в свободу, равенство, терпимость, важность образования. Но его политические взгляды определила Французская революция, грянувшая в 1789 году, накануне его 20-летия. В отличие от пруссов, которыми по-прежнему правил абсолютный монарх, французы провозгласили равенство всех людей. С тех пор Гумбольдт всегда носил в сердце «идеи 1789 года»[545 - AH Diary 1982, p. 12.]. В 1790 г. он побывал в Париже, где наблюдал приготовления к празднованию первой годовщины революции. Его воодушевление было так велико, что он помогал возить песок для возводившегося в Париже «храма свободы»[546 - AH to Friedrich Heinrich Jacobi, 3 January 1791, AH Letters 1973, p. 118.]. Теперь, по прошествии четырнадцати лет, он хотел повстречаться с людьми, выковавшими республику в Америке и «понимавшими бесценный дар свободы»[547 - AH to Jefferson, 24 May 1804, Terra 1959, p. 788.]. После недели в море ураган унялся, и ветры постепенно стихли. В конце мая 1804 г., через четыре недели после отплытия из Гаваны, Гумбольдт и его маленький отряд высадились в Филадельфии, насчитывавшей тогда 75 000 жителей и бывшей крупнейшим городом США. Накануне прибытия туда Гумбольдт написал длинное письмо Джефферсону, где выразил желание встретиться в новой столице государства, городе Вашингтоне. «Все, что вы писали, ваши дела, свободолюбие ваших идей, – признавался Гумбольдт, – вдохновляет меня с ранней юности»[548 - Ibid., p. 787.]. Он оповещал Джефферсона, что привез из Латинской Америки огромный груз новых сведений, что собирал там растения, занимался астрономическими наблюдениями, нашел в глубине джунглей иероглифы древних цивилизаций и добыл много важного в колониальных архивах Мехико. Кроме Джефферсона, Гумбольдт написал также Джеймсу Мэдисону, государственному секретарю и ближайшему политическому союзнику президента, о том, что «наблюдал величие царственных Анд и все великолепие физического мира, а теперь намерен насладиться зрелищем свободного народа»[549 - AH to James Madison, 24 May 1804, ibid., p. 796.]. Политика и природа нераздельны – мысль, которую Гумбольдт обсудит с американцами. В своем возрасте – 61 год – Джефферсон был еще «прям, как ружейный ствол»: высок, строен и почти долговяз, с цветущим видом фермера и «железным здоровьем»[550 - Эдмунд Бейкон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 71.]. Он был президентом молодого государства, но одновременно владел большой плантацией Монтичелло у подножия Голубого хребта в Виргинии, в сотне с небольшим миль к юго-западу от Вашингтона. Его жена умерла более чем двадцать лет тому назад, и Джефферсон бесконечно ценил общество своих семерых внуков[551 - В 1804 г. у Джефферсона было семеро внуков: шестеро от дочери Марты (Энн Кэрри, Томас Джефферсон, Эллен Уэлс, Корнелия Джефферсон, Вирджиния Джефферсон, Мэри Джефферсон) и одна оставшаяся в живых дочь его покойной дочери Марии, Фрэнсис Уэлс Эппс.]. Друзья умилялись тому, с какой охотой они залезают к деду на колени[552 - Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 405. Эдмунд Бейкон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 85.]. В момент прибытия в США Гумбольдта Джефферсон еще оплакивал свою младшую дочь Мэри, скончавшуюся за несколько недель до этого, в апреле 1804 г., после рождения дочери. Другая его дочь, Марта, подолгу жила в Белом доме, а потом перебралась с детьми в Монтичелло. Джефферсон не выносил праздности[553 - Bear 1967, p. 12, 18, 72–78.]. Он вставал до зари, читал несколько книг сразу и писал так много писем, что приобрел для учета своей корреспонденции копировальную машину. Этот неутомимый человек предостерегал дочь, что скука – «опаснейший в жизни яд»[554 - Jefferson to Martha Jefferson, 21 May 1787, TJ Papers, vol. 11, p. 370.]. В 1780-е гг., после Войны за независимость, Джефферсон провел пять лет в Париже, занимая должность американского посла во Франции. Он пользовался своим положением, чтобы много путешествовать по Европе, и всегда привозил из поездок большие сундуки книг, мебели и идей. Он страдал от того, что он называл «недугом библиомании», постоянно покупая и изучая книги[555 - Jefferson to Lucy Paradise, 1 June 1789, ibid., vol. 15, p. 163.]. В Европе он, не пренебрегая своими обязанностями, находил также время для посещения лучших садов Англии и для наблюдения и сопоставления сельскохозяйственных приемов, бытовавших в Германии, Голландии, Италии и Франции[556 - Wulf 2011, p. 35–57, 70.]. В 1804 г. Джефферсон находился на пике своей карьеры. Он составил Декларацию независимости, был президентом США, и в конце года его ждала блестящая победа на выборах, гарантировавшая ему второй срок. Недавно он приобрел у французов Луизиану, чем заложил основу для расширения территории государства на запад[9 - Годом раньше Наполеон отказался от мыслей о французской колонии в Северной Америке после того, как большинство из его 25 000 солдат, отправленных на Гаити для подавления восстания рабов, умерло от малярии. Первоначально он собирался переправить свою армию с Гаити в Новый Орлеан, но после провальной кампании, потеряв почти всех людей, передумал и продал территорию Луизианы Соединенным Штатам.]. Всего за 15 миллионов долларов США Джефферсон удвоил размеры страны, добавив более 800 000 квадратных миль от Миссисипи до Скалистых гор и от Канады на севере до Мексиканского залива на юге. Кроме того, Джефферсон направил Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка в первое путешествие по всему Североамериканскому континенту[557 - Jefferson’s Instructions to Lewis, 1803, Jackson 1978, vol. 1, p. 61–6.]. В этой экспедиции сошлись все интересовавшие Джефферсона темы: он лично поручил путешественникам собирать растения, семена, животных, доложить о почвах и о том, как индейцы занимаются сельским хозяйством, изучить земли и реки. Приезд Гумбольдта не мог быть более своевременным. Американский консул на Кубе Винсент Грей уже написал Мэдисону, советуя ему увидеться с Гумбольдтом, так как тот располагал ценными сведениями о Мексике, их новой южной соседке, приобретенной вместе с новой территорией – Луизианой. После высадки Гумбольдта в Филадельфии они с президентом обменялись письмами, и Джефферсон пригласил Гумбольдта в Вашингтон. Он писал ученому, что предвкушает встречу с ним, ибо взирает на этот новый мир с некоей надеждой, что там проявятся «лучшие человеческие черты»[558 - Jefferson to AH, 28 May 1804, Terra 1959, p. 788. См. также: Vincent Gray to James Madison, 8 May 1804, Madison Papers SS, vol. 7, p. 191–192.]. И вот 29 мая Гумбольдт, Бонплан и Монтуфар сели в Филадельфии в почтовый дилижанс, чтобы выйти в 150 милях юго-западнее, в Вашингтоне[559 - Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, 29 May 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 680ff.]. В пути они любовались ухоженными полями с прямыми рядами всходов и фермами в окружении садов и аккуратных огородов. То было воплощение джефферсоновских идей об экономическом и политическом будущем Соединенных Штатов – нации независимых мелких землевладельцев, хозяев ферм, где производится все им необходимое. Европу терзали Наполеоновские войны, а экономика Америки тем временем испытывала бум, потому что, оставаясь нейтральной, она взяла на себя роль главного в мире поставщика продукции[560 - North 1974, p. 70ff.]. Американские суда с грузами специй, какао, хлопка, кофе и сахара сновали взад-вперед через океаны, из Северной Америки на Карибские острова, в Европу и в Индию. Ширились и рынки для ее сельскохозяйственной продукции. Казалось, Джефферсон ведет страну к процветанию и счастью. Тем не менее за три десятилетия, минувшие после Американской революции, страна сильно изменилась. Бывшие друзья-революционеры разошлись во взглядах на республиканский строй и рассорились. Разные фракции по-разному представляли себе будущую структуру американского общества. Кто будет костяком нации – фермеры или торговцы?[561 - Wulf 2011, p. 83ff.] Некоторые – к ним принадлежал сам Джефферсон – видели США аграрной республикой с упором на индивидуальные свободы и с широкими правами штатов, другие выступали за развитие торговли и за сильное центральное правительство. Эти расхождения получили наглядное выражение в предлагавшихся проектах новой столицы Вашингтона – новорожденного города на болотистых берегах реки Потомак[562 - Ibid., p. 129ff.]. Спорщики сходились в том, что столица должна отражать сущность власти и ее силу (или отсутствие силы). Первый президент США Джордж Вашингтон выступал за сильное федеральное правительство и мечтал о большой столице с широкими проспектами, разрезающими город, с жилищем президента, похожим на дворец, с величественными парками. Джефферсон и его сторонники-республиканцы, наоборот, настаивали на том, что у центральной власти должно оставаться как можно меньше полномочий. И столицу они предпочитали маленькую – город республиканцев посреди колосящихся полей[563 - Friis 1959, p. 171.]. Хотя победу одержали взгляды Джорджа Вашингтона и на бумаге столица выглядела могучей, ко времени появления там Гумбольдта летом 1804 г. построено было еще совсем мало. В Вашингтоне было всего-навсего 4500 жителей, как в Йене, когда Гумбольдт познакомился там с Гёте, и он был совсем не той столицей могучих Соединенных Штатов, каким его воображали иностранцы. Дороги находились в ужасном состоянии, были так густо усеяны камнями и пнями, что на них регулярно переворачивались конные повозки[564 - Young 1966, p. 44.]. Рыжая грязь облепляла колеса и оси, как смола, смелые пешеходы по колено тонули в глубоких лужах. Когда Джефферсон въехал в Белый дом после инаугурации в марте 1801 г., резиденция еще строилась[565 - Белый дом еще назывался «Домом президента». Впервые название «Белый дом» зафиксировано в 1811 г. См.: Wulf 2011, p. 125.]. Через три года, к приезду Гумбольдта, мало что изменилось. В будущем президентском саду стояли навесы строителей, под ногами хлюпала грязь. Территорию президентской резиденции отделял от соседних полей гнилой забор, на котором прачка Джефферсона вывешивала на всеобщее обозрение президентское белье[566 - Уильям Мьюр Уайтхилл в 1803 г., см.: Froncek 1977, p. 85.]. Внутри Белого дома дело обстояло не лучше, так как многие комнаты были обставлены еще только частично. Как сообщает один из гостей, Джефферсон занимал только один угол дома, все остальное пребывало «в грязном запустении»[567 - Томас Мур в 1804 г., см.: Norton 1976, p. 211.]. Джефферсону было все равно. С первого же дня исполнения президентских обязанностей он принялся срывать со своей роли мистический флер, отказывал своей неоперившейся администрации в строгом протоколе и церемониальной пышности, ведя себя почти как простой фермер[568 - Wulf 2011, p. 145ff.]. Он не признавал пиров и вместо них приглашал своих гостей на скромные ужины за круглым столом, чтобы избежать даже подобия иерархии и чинопочитания. Джефферсон намеренно соблюдал скромность в одежде, так что многие обращали внимание на его затрапезный вид. Его домашние туфли были так стоптаны, что торчали наружу пальцы, камзол был «истерт до дыр», даже белье было несвежим[569 - William Plumer, 10 November 1804, 29 July 1805, Plumer 1923, p. 193, 333.]. По замечанию одного английского дипломата, он смахивал на «коренастого крестьянина»[570 - Сэр Августус Джон Фостер в 1805–1807 гг., см.: Foster 1954, p. 10.]; именно такой образ Джефферсон и стремился пропагандировать. Вашингтон во время посещения США Гумбольдтом Себя он считал прежде всего фермером и садовником и только во вторую очередь политиком. «Никакое дело так меня не радует, как возделывание земли», – говорил он[571 - Jefferson to Charles Willson Peale, 20 August 1811, TJ Papers RS, vol. 4, p. 93.]. В Вашингтоне он будет ежедневно выезжать в близлежащие пригороды, чтобы увильнуть от скуки правительственной корреспонденции и заседаний. Больше всего на свете ему хотелось вернуться в Монтичелло. Под конец своего второго президентского срока он утверждал, что «ни один узник, освобожденный от цепей, не чувствовал такого облегчения, как я, когда сбросил кандалы власти»[572 - Jefferson to Pierre-Samuel Dupont de Nemours, 2 March 1809, Jefferson 1944, p. 394.]. Президент Соединенных Штатов предпочитал бродить по болотам и лазить по скалам, срывать листочки и подбирать семена, а не сидеть на заседаниях кабинета. Ни одно растение – как выразился один его знакомый, «от самого бросового сорняка до самого пышного дерева» – не могло избежать его пристального внимания[573 - Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 393.]. О любви Джефферсона к ботанике и к садоводству было так хорошо известно, что американские дипломаты отправляли в Белый дом семена со всего мира[574 - Wulf 2011, p. 149.]. Джефферсона интересовали все науки: и садоводство, и математика, и метеорология, и география. Его пленяли окаменелые кости, особенно мастодонта – огромного вымершего родича слонов, расхаживавшего по внутренним районам Америки всего 10 000 лет назад[575 - Thomson 2012, p. 51ff.]. В его библиотеке теснились тысячи томов, сам он тоже написал книгу – «Записки о штате Виргиния» (Notes on the State of Virginia), подробное описание экономики, общества, природных ресурсов и растительности, настоящий гимн ландшафтам Виргинии. Подобно Гумбольдту, Джефферсон легко ориентировался во всех науках. Он тоже был фанатиком всяческих измерений, составил огромное количество всевозможных списков – от сотен видов растений, выращиваемых им в Монтичелло, до таблиц ежедневных температур воздуха. Он считал ступеньки лестниц, вел список писем от внучек, всегда носил в кармане линейку. Казалось, его мозг не ведает отдыха[576 - Подробнее см.: Jefferson 1997; Jefferson 1944; Jefferson to Ellen Wayles Randolph, 8 December 1807, Jefferson 1986, p. 316. Эдмунд Бейкон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 33.]. При таком президенте-эрудите, как Джефферсон, Белый дом стал центром науки, где излюбленными застольными темами были ботаника, география, исследование неведомых земель. Он был еще и президентом Американского философского общества[577 - Jefferson to American Philosophical Society, 28 January 1797, TJ Papers, vol. 29, p. 279.], основанного еще до революции, в частности Бенджамином Франклином, ставшего к тому времени самой крупной научной площадкой США. По словам современника, Джефферсон был «просвещенным философом, выдающимся натуралистом, первым политиком всего света, другом и украшением науки… отцом-основателем нашей страны, верным стражем наших свобод»[578 - Alexander Wilson to William Bartram, 4 March 1805, Wilson 1983, p. 232.]. Этому человеку, понятно, не терпелось познакомиться с Гумбольдтом. На дорогу из Филадельфии ушло три с половиной дня. Вечером 1 июня Гумбольдт и его спутники въехали наконец в Вашингтон. Уже следующим утром Джефферсон встречал в Белом доме Гумбольдта[579 - Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, 2 June 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 690.]. Президент приветствовал 34-летнего ученого в своем личном кабинете[580 - Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 385, 396. Исаак Джефферсон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 18; Thomson 2012, p. 166ff.]. Джефферсон хранил здесь набор столярных инструментов – любил мастерить собственными руками всякую всячину, от вращающейся книжной полки до хитрых дверных замков, часов и даже научных приборов. На подоконниках красовались розы и герань в горшках – Джефферсону нравилось ухаживать за ними. Стены украшали всевозможные карты и таблицы, полки ломились от книг. Оба выдающихся человека моментально прониклись друг к другу симпатией. На протяжении последующих дней они виделись неоднократно. Как-то под вечер, когда столица начала погружаться в сумерки и зажигались первые свечи, Гумбольдт, войдя в гостиную Белого дома, застал президента в окружении полудюжины внуков. Все весело смеялись и друг над другом подтрунивали. Джефферсон не сразу заметил Гумбольдта, наблюдавшего эту трогательную сцену. «Вы застали меня врасплох, я дурачился, – произнес он с улыбкой. – Но я уверен, что перед вами мне не за что извиняться»[581 - Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 396.]. Гумбольдт был счастлив найти своего героя «живущим с простотой философа»[582 - AH to Jefferson, 27 June 1804, Terra 1959, p. 789.]. Всю следующую неделю Гумбольдт и Бонплан были только тем и заняты, что спешили со встречи на званый обед, а оттуда на новую занимательную встречу[583 - Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 690–700.]. Все с радостью знакомились с бесстрашными землепроходцами и жадно внимали их рассказам. По словам одного американца, Гумбольд был «объектом всеобщего внимания»[584 - Caspar Wistar jr to James Madison, 29 May 1804, Madison Papers SS, vol. 7, p. 265.] – настолько, что Чарльз Уилсон Пил, художник из Филадельфии, организовавший эту поездку в Вашингтон, принялся вырезать силуэты Гумбольдта и Бонплана и одну такую поделку презентовал Джефферсону. Гумбольдта познакомили с министром финансов Альбертом Галлатином, назвавшим его рассказы «изысканным умственным наслаждением»[585 - Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176.]. На следующий день Гумбольдт отправился в Маунт-Вернон, имение Джорджа Вашингтона в пятнадцати милях к югу от столицы. Самого Вашингтона уже четыре с половиной года как не было в живых, и Маунт-Вернон успел превратиться в популярный туристический объект; Гумбольдту тоже захотелось посетить дом героя революции. Государственный секретарь Джеймс Мэдисон устроил в его честь прием, на котором его супруга Доротея, очарованная гостем, не скрыла, что «все дамы твердят, что в него влюбились»[586 - Dolley Madison to Anna Payne Cutts, 5 June 1804, ibid., p. 175.]. В дни общения Гумбольдта с Джефферсоном Мэдисон и Галлатин подробно расспрашивали его о Мексике. Ни один из этих трех американских политиков еще не ступал на подконтрольную испанцам территорию, и вот теперь Гумбольдт, вооружившись картами, статистикой и своими записями, подробно рассказывал им о населяющих Латинскую Америку народах, климате тех краев, возделываемых там культурах[587 - Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, ibid., p. 176.]. Гумбольдт изрядно потрудился над существовавшими картами, заново исчисляя географические координаты. Результатом стали совершеннейшие на тот момент карты – он доказывал своим новым друзьям, что на старых картах некоторые точки были смещены на целых два широтных градуса, то есть на все 140 миль[588 - Charles Willson Peale, Diary, 29 May – 21 June 1804, 30 May 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 684. Луи Агассиc говорил позднее о несовершенстве прежних карт, на которых Мексика была сдвинута примерно на 300 миль, см.: Agassiz 1869, p. 14–15.]. Фактически, как говорил жене Галлатин, с трудом сдерживавший свой восторг, Гумбольдт собрал столько сведений о Мексике, сколько не было по иным странам Европы! Более того, он не возражал против того, чтобы слушатели переписывали его заметки и перерисовывали его карты. Американцы дружно оценили его познания как «поразительные»[589 - Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176.], и Галлатин в качестве ответной любезности снабдил Гумбольдта всеми сведениями о Соединенных Штатах, какими тот пожелал располагать. Вот уже много месяцев Джефферсон силился раздобыть хоть какую-то информацию о вновь приобретенной территории Луизиана и о Мексике, и вот теперь в его руках внезапно оказалось такое ее количество, что он не верил глазам[590 - Ibid., p. 177; информационная таблица Джефферсона «Описание Луизианы и Техаса, 1804» (Jefferson’s table with information ‘Louisiana and Texas Description, 1804’, DLC). См. также: Terra 1959, p. 786.]. Испанцы строго охраняли свои рубежи и редко впускали в свои колонии иностранцев, поэтому до появления Гумбольдта Джефферсону приходилось довольствоваться непроверенными слухами. Для американцев испанские колониальные архивы в Мехико и в Гаване были совершенно недосягаемыми, испанский посланник в Вашингтоне отказывал Джефферсону в какой-либо информации. И вот теперь Гумбольдт с лихвой утолил этот информационный голод. Гумбольдт говорил и говорил – как отметил Галлатин, «вдвое быстрее, чем любой другой», кого он знал[591 - Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176.]. По-английски Гумбольдт изъяснялся с немецким акцентом, часто переходил на немецкий, французский и испанский, «смешивая их в скороговорке»[592 - Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, 29 May 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 683.]. Его сравнивали с «фонтаном знаний, бившим мощными потоками»[593 - Charles Willson Peale to John DePeyster, 27 June 1804, ibid., p. 725.]. За два часа у него можно было почерпнуть больше, чем из книг за два года чтения. «Гумбольдт – очень необыкновенный человек», – сказал Галлатин своей жене[594 - Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176.]. Джефферсон придерживался того же мнения, называя Гумбольдта «самым сведущим в науках человеком нашего времени»[595 - Jefferson to William Armistead Burwell, 1804, ibid., p. 181.]. Для Джефферсона самой насущной темой была спорная граница Соединенных Штатов с Мексикой[596 - Jefferson to AH, 9 June 1804, Terra 1959, p. 789. См. также: Rebok 2006, p. 131; Rebok 2014, p. 48–50.]. Испанцы настаивали, что она проходит по реке Сабина – это восточная граница нынешнего Техаса, а американцы возражали, что по Рио-Гранде, являющейся отрезком нынешней западной границы этого штата. Таким образом оспаривалась принадлежность огромной территории: между этими двумя реками помещается в наше время весь штат Техас. Когда Джефферсон расспрашивал о местном населении, почвах и полезных ископаемых в области «между двумя этими рубежами»[597 - Jefferson to AH, 9 June 1804, Terra 1959, p. 789.], Гумбольдт без стеснения делился своими наблюдениями, которых не было бы, если бы не покровительство и не особое разрешение испанской короны. Гумбольдт придавал большое значение научной щедрости и свободному обмену информацией. По его убеждению, наука была превыше государственных интересов, и он, исходя из этого убеждения, делился жизненно важными экономическими сведениями. Они были частью научного сословия, говорил Джефферсон, перефразируя высказывание Джозефа Бэнкса о том, что ученые всегда живут в мире, даже когда «их государства воюют»[598 - Jefferson to John Hollins, 19 February 1809, Rebok 2006, p. 126.]; позиция, без сомнения, устраивавшая президента в данный момент. По словам Гумбольдта, если бы испанцы передали США территории, на которые притязал Джефферсон, то США получили бы земли размером с две трети Франции[599 - AH to Jefferson, AH Letters America 1993, p. 307.]. Не самые богатые на свете, оговаривался Гумбольдт: там разбросаны редкие мелкие фермы, простираются саванны, на берегах нет, насколько известно, морских портов. Там было несколько рудников и немного туземного населения. Именно в сведениях такого рода Джефферсон и нуждался. На следующий день он написал другу, что только что получил «ценные сведения»[600 - Jefferson to Caspar Wistar, 7 June 1804, DLC.]. Гумбольдт передал Джефферсону девятнадцать убористо исписанных страниц – выжимки из своих заметок, рассортированные и снабженные заголовками: «население», «сельское хозяйство, производство, торговля», «вооруженные силы» и пр.[601 - Friis 1959, p. 178–179; AH Letters USA 2004, p. 484–494, 497–509.]. Еще на двух страницах описывался граничивший с Мексикой регион – особенно занимавшие Джефферсона спорные земли между реками Сабина и Рио-Гранде. Это было наиболее вдохновляющее и плодотворное посещение Джефферсона за много лет. Меньше чем через месяц он провел заседание кабинета на тему стратегии США в отношении Испании, где обсуждалось использование полученных от Гумбольдта данных и их возможное влияние на переговоры[602 - Jefferson to James Madison, 4 July 1804, Jefferson to Albert Gallatin, 3 July 1804, Madison Papers SS, vol. 7, p. 421.]. Гумбольдт был счастлив помочь: США приводили его в восторг. По его словам, эта страна двигалась к «совершенному» обществу, в отличие от Европы, зажатой в монархии и деспотизме. Он не жаловался даже на невыносимую влажность вашингтонского лета, ведь «лучшим на свете воздухом дышится на свободе»[603 - AH to Albert Gallatin, 20 June 1804. См. также: AH to Jefferson, 27 June 1804, Terra 1959, p. 789, 801.]. Он многократно повторял, что любит этот «прекрасный край»[604 - AH to James Madison, 21 June 1804, ibid., p. 796.], и обещал туда вернуться в свое время для исследований. Всю эту неделю в Вашингтоне собеседники разговаривали о природе и политике: о сборе урожая и почвах, становлении наций. Гумбольдт, как и Джефферсон, верил, что только аграрная республика принесет счастье и независимость. Колониализм же, наоборот, принес разруху. Испанцы явились в Латинскую Америку за золотом и лесом, готовые добывать то и другое «или силой, или путем обмена», сжигаемые, как говорил Гумбольдт, одной «неуемной алчностью»[605 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 2.]. Они истребили древние цивилизации, местные племена, вековые леса. Описание, которое Гумбольдт привез из Латинской Америки, было написано яркими красками жестокой реальности; все подтверждалось достоверными фактами, данными и статистикой. Бывая на мексиканских шахтах, Гумбольдт занимался не только их геологией и производительностью, но и губительным влиянием горных разработок на значительную часть населения. На одной из шахт он с ужасом наблюдал, как туземные работники карабкаются с огромными валунами по 23 000 ступеней, вынужденные преодолевать этот подъем за одну смену. Их использовали как «одушевленные машины»[606 - AH, 7 August – 10 September 1803, Guanajuato, Mexico, AH Diary 1982, p. 211.], как невольников, система была совершенно рабовладельческая, хотя называлась иначе, репартимьенто, и предполагала почти безвозмездный тяжкий труд на испанцев[607 - AH, 9–12 September 1802, Hualgayoc, Peru, ibid., p. 208.]. Принужденные покупать втридорога все необходимое у колониальной администрации, работники превращались в рабов, засасываемых в водоворот долгов и зависимости. У испанского короля была даже монополия на снег в Кито, Лиме и других городах колоний: снег применялся для изготовления шербета для богатой элиты. Гумбольдт называл абсурдной ситуацию, при которой «упавшее с неба» считается принадлежащим испанской короне[608 - AH, February 1802, Quito, ibid., p. 106.]. На его взгляд, политика и экономика колониальных властей были основаны на «безнравственности»[609 - AH, 23 October – 24 December 1802, Lima, Peru, ibid., p. 232.]. В своих путешествиях Гумбольдт не переставал поражаться тому, как упорно колониальная администрация (и даже проводники, гостеприимные хозяева, миссионеры) побуждает его, бывшего инспектора шахт, искать благородные металлы и драгоценные камни. В ответ он настойчиво убеждал их, что они заблуждаются. Зачем вам золото и драгоценности, удивлялся он, когда вы живете на земле, которая даже при слабой обработке способна родить богатые урожаи?[610 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 79.] Разве не это – верный путь к свободе и процветанию? При этом Гумбольдт не мог не видеть, как население прежде плодородных земель, подвергшихся избыточной эксплуатации и ставших с течением времени никуда не годными, обрекало себя на голод[611 - Ibid., vol. 4, p. 120.]. Например, в долине Арагуа, на озере Валенсия, он стал свидетелем того, как блажь людей во всем мире красочно одеваться обрекает местный люд на бедность и зависимость: индиго, легкая в возделывании культура, из которой добывается синяя краска, вытеснило кукурузу и другие пищевые культуры. Как никакая другая культура, индиго «обедняет почву», отмечал Гумбольдт. Земли выглядели истощенными, и Гумбольдт предрекал, что через несколько лет на них уже ничего не сможет расти. Почва эксплуатировалась, «как горные выработки»[612 - AH, 22 February 1800, AH Diary 2000, p. 208–9.]. Позже, на Кубе, Гумбольдт писал о том, как большие площади острова безжалостно лишают леса для создания сахарных плантаций[613 - AH Cuba 2011, p. 115; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 201.]. Повсюду, где он ездил, он наблюдал, как товарные культуры заменяют «те культуры, которые давали пропитание»[614 - AH New Spain 1811, vol. 3, p. 105. См. также: AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 161; AH Cuba 2011, p. 95.]. Куба не производила почти ничего, кроме сахара, из чего следовало, делал вывод Гумбольдт, что без завоза еды из других колоний «остров будет голодать»[615 - AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87.]. Это был рецепт зависимости и несправедливости. Нечто похожее происходило и в окрестностях Куманы: там выращивали столько сахарного тростника и индиго, что приходилось покупать за тридевять земель все то, что легко можно было бы выращивать самим. Монокультура и товарные культуры не создадут счастливого общества, говорил Гумбольдт. Требовалось ввести натуральное хозяйство, основанное на зерновых культурах и варьировании таких культур, как бананы, лебеда, киноа, кукуруза и картофель[616 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 161; AH Cuba 2011, p. 95; AH New Spain 1811, vol. 3, p. 105.]. Гумбольдт первым связал колониализм с разрушением окружающей среды. Его мысли вновь и вновь возвращались к природе как к всеобъемлющей паутине жизни и месту человека в ней. На реке Апуре он наблюдал опустошение, устроенное испанцами, вздумавшими регулировать ежегодный паводок при помощи плотины. Хуже того, они вырубили деревья, укреплявшие корнями берега и представлявшие собой «очень плотную стену»[617 - AH, 30 March 1800, AH Diary 2000, p. 238.], вследствие чего бурная река стала год за годом смывать еще больше почвы. На плато, где стоит Мехико, Гумбольдт наблюдал, как от местной оросительной системы остается мелкий пруд, а раскинувшиеся внизу долины утрачивают свое былое плодородие[618 - AH, 1–2 August 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 253–7.]. Гумбольдт указывал, что повсюду в мире мелиораторы, проявляя прискорбную близорукость, добиваются одинаковых плачевных результатов[619 - AH, 30 March 1800, AH Diary 2000, p. 238.]. Он рассматривал природу, экологию, имперские амбиции и политику во взаимосвязи друг с другом. Он критиковал несправедливое распределение земель, монокультуры, насилие в отношении туземных племен, рабские условия труда туземцев; все это и поныне остается в повестке дня. Как бывший инспектор шахт, Гумбольдт обладал уникальной способностью предвидеть экологические и экономические последствия безоглядной эксплуатации природных богатств. Он осуждал, к примеру, зависимость Мексики от товарных культур и добычи полезных ископаемых, так как она привязывала страну к нестабильным ценам мирового рынка. «Единственный капитал, нарастающий со временем, – утверждал он, – это продукция сельского хозяйства»[620 - AH New Spain 1811, vol. 3, p. 454.]. Он не сомневался, что все проблемы в колониях порождены «опрометчивой деятельностью европейцев»[621 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 236.]. Джефферсон прибегал к тем же доводам. «Я полагаю, наши государства будут оставаться сильными на многие века, – говорил он, – до тех пор, пока они по большей части аграрные»[622 - Jefferson to James Madison, 20 December 1787, TJ Papers, vol. 12, p. 442.]. Открытие американского Запада он рассматривал как продвижение республики, при котором самостоятельные фермеры превратятся в пехотинцев нарождающейся нации и в часовых ее свободы. Запад, верил Джефферсон, обеспечит сельскохозяйственную автономность Америке, а значит, и гарантирует будущее «миллионам людей, которые еще не родились»[623 - Jefferson to Representatives of the Territory of Indiana, 28 December 1805, DLC.]. Сам Джефферсон был одним из самых прогрессивных фермеров Соединенных Штатов, экспериментировавшим с севооборотами, внесением удобрений, использованием новых сортов[624 - О сельскохозяйственных экспериментах Джефферсона см.: Wulf 2011, p. 113–120. О севообороте см.: Jefferson to George Washington, 12 September 1795, TJ Papers, vol. 28, p. 464–465; 19 June 1796, TJ Papers, vol. 29, p. 128–129. Об отвале для плуга см.: TJ to John Sinclair, 23 March 1798, TJ Papers, vol. 30, p. 202; Thomson 2012, p. 171–172.]. В его библиотеке имелись все книги по сельскому хозяйству, которые можно было приобрести; он даже изобрел новый отвал для плуга (деревянная деталь, поднимающая и переворачивающая дерн). Приспособления для сельского хозяйства вызывали у него даже больше воодушевления, чем политические события. Заказав в Лондоне молотилку, он сообщал Мэдисону, как нетерпеливый ребенок: «Каждый день жду, что наконец получу ее», «Никак не получу мою молотилку» и, наконец: «Все, она в Нью-Йорке!»[625 - Jefferson to James Madison, 19 May, 9 June, 1 September 1793, TJ Papers, vol. 26, p. 62, 241, vol. 27, p. 7.] Он пробовал новые сорта овощей, злаков и фруктов, используя свои поля и сад в Монтичелло как экспериментальную лабораторию. Джефферсон считал, что «сослужить величайшую службу для блага любой страны – это предложить ей новую сельскохозяйственную культуру»[626 - Jefferson, Summary of Public Service, after 2 September 1800, ibid., vol. 32, p. 124.]. Из Италии он привез в карманах рис (это было нарушением закона, каравшимся смертью) и пытался убедить американских фермеров высаживать сахарный клен, чтобы положить конец зависимости страны от мелассы[10 - Меласса – кормовая патока, побочный продукт сахарного производства.] из Британской Вест-Индии. У себя в Монтичелло он выращивал 330 сортов овощей и трав из 99 видов[627 - Wulf 2011, p. 70; Jefferson to Edward Rutledge, 14 July 1787, TJ Papers, vol. 11, p. 587; Jefferson to John Jay, 4 May 1787, TJ Papers, vol. 11, p. 339; Wulf 2011, p. 94ff.; Hatch 2012, p. 4.]. По мнению Джефферсона, человек сохраняет независимость, пока владеет собственным клочком земли. Он доказывал даже, что в конгресс следует выбирать одних фермеров, которых считал «подлинными представителями здорового американского интереса»[628 - Jefferson to Arthur Campbell, 1 September 1797, TJ Papers, vol. 29, p. 522.], в отличие от жадных торгашей, «не имеющих родины»[629 - Jefferson to Horatio Gates Spafford, 17 March 1814, TJ RS Papers, vol. 7, p. 248. См. также: Jefferson 1982, p. 165.]. Фабричные рабочие, купцы и биржевые маклеры никогда не будут так привязаны к свой стране, как фермеры, работающие на земле. «Мелкие землевладельцы – величайшая ценность государства», – утверждал Джефферсон[630 - Jefferson to Madison, 28 October 1785, TJ Papers, vol. 8, p. 682.], вписавший в проект конституции Виргинии положение, что каждого свободного человека следует наделить пятьюдесятью акрами земли (правда, провести эту статью он не сумел)[631 - TJ Papers, vol. 1, p. 337ff.]. Его политический союзник Джеймс Мэдисон доказывал, что чем выше доля землепашцев, тем «свободнее, независимее, счастливее само общество»[632 - Madison, ‘Republican Distribution of Citizens’, National Gazette, 2 March 1792.]. Для них обоих сельский труд был священным делом республики и актом создания нации. Вспашка полей, посадка овощей и устройство севооборотов – занятия, рождающие довольство, позволяющие обеспечить себя и семью и, следовательно, политическую свободу. Гумбольдт был согласен: ведь мелкие фермеры, которых он встречал в Южной Америке, обнаруживали «чувство свободы и независимости»[633 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 15.]. Соглашаясь во всем, они расходились в одном: в вопросе рабства. Для Гумбольдта колониализм и рабство были одним и тем же, переплетенным с отношением человека к природе и с эксплуатацией естественных ресурсов[634 - AH Geography 2009, p. 134; AH Geography 1807, p. 171; AH Cuba 2012, p. 142ff.; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 260ff.]. Когда испанцы и североамериканские поселенцы внедряли выращивание сахарного тростника, хлопка, индиго и кофе на своих территориях, они также использовали рабство. На Кубе Гумбольдт наблюдал, например, как «каждая капля тростникового сока стоила крови и стонов»[635 - AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87.]. Рабство шло рука об руку с тем, что европейцы «называли своей цивилизацией»[636 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 127.], и тем, что Гумбольдт называл их «жаждой наживы»[637 - Ibid., vol. 3, p. 3.]. Труд рабов на плантации Считается, что первым детским воспоминанием Джефферсона был эпизод, когда раб нес его на подушке[638 - Wulf 2011, p. 41.]; средства к существованию взрослому Джефферсону давал труд рабов. Сам он утверждал, что ненавидит рабство, тем не менее освободил всего лишь горстку из двухсот рабов, гнувших спину на его плантациях в Виргинии. Раньше он полагал, что с рабством в Монтичелло покончит мелкое фермерство. Еще находясь в Европе в роли американского посла, он встречал трудолюбивых немецких фермеров, которых считал «совершенно не испорченными деньгами»[639 - Jefferson to Edward Bancroft, 26 January 1789, TJ Papers, vol. 14, p. 492.]. Он предполагал поселить их в Монтичелло и «перемешать» со своими рабами, предоставив всем по 50 акров земли. Для Джефферсона эти прилежные честные немцы были воплощением добродетельного фермерства. Рабы остались бы его собственностью, зато их дети стали бы свободными людьми и «добрыми гражданами» благодаря соседству с фермерами-немцами. Эта схема так и не была претворена в жизнь, а к моменту встречи с Гумбольдтом Джефферсон вообще забросил все планы освобождения своих рабов. В отличие от него Гумбольдт неустанно обличал то, что называл «величайшим злом»[640 - AH Cuba 2011, p. 144; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 263.]. Находясь в Вашингтоне, он не осмеливался критиковать самого президента, однако другу Джефферсона архитектору Уильяму Торнтону говорил, рабство – это позор[641 - AH to William Thornton, 20 June 1804, AH Letters America 1993, p. 199–200.]. Конечно, отмена рабства привела бы к сокращению производства хлопка, соглашался он, но общественное благо нельзя измерять «доходами от экспорта». Справедливость и свобода важнее арифметики и богатства немногочисленных людей. То, что британцы, французы и испанцы способны спорить о том, кто из них гуманнее обращается со своими рабами, – это, говорил Гумбольдт, такой же абсурд, как препирательства насчет того, «что для человека приятнее – вспоротый живот или содранная кожа»[642 - AH, 4 Jan – 17 February, ‘Colonies’, AH Diary 1982, p. 66.]. Рабство он уравнивал с тиранией; путешествуя по Латинской Америке, он писал в дневнике об ужасной жизни рабов. Один плантатор в Каракасе заставлял своих рабов есть экскременты, другой колол своих иглами. Куда бы Гумбольдт ни взглянул, всюду ему в глаза бросались шрамы на спинах рабов[643 - AH, 9–10 June 1800, ibid., p. 255.]. С индейцами обращались не лучше. В миссиях на Ориноко, например, он слышал рассказы о том, как детей отнимали у родителей и продавали в рабство. Больше всего его ужаснула история о миссионере, который нанес своему поваренку сильнейшую травму мошонки за то, что тот посмел поцеловать девушку[644 - AH, Lima 23 October – 24 December 1802, ‘Missions’, ibid., p. 145.]. Бывали и редкие исключения. Пересекая Венесуэлу в направлении Ориноко, Гумбольдт оказался на озере Валенсия гостем плантатора, который заботился о развитии сельского хозяйства и делился доходами, разделив свои владения на множество мелких ферм. Вместо того чтобы управлять огромной плантацией, этот человек отдал немалую часть своих земель обедневшим семьям – освобожденным рабам и крестьянам, которым бедность не позволяла владеть рабами[645 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 126–7. См. также: AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87.]. Теперь эти семьи трудились как свободные, самостоятельные фермеры: бедность не позволяла им уйти с земли. Между Ондой и Боготой Гумбольдт тоже наблюдал маленькие фазенды, где отцы и сыновья работали вместе, не прибегая к труду рабов: выращивали сахарный тростник, а также съедобные растения для собственного употребления. «Мне нравится вглядываться в эти подробности», – говорил Гумбольдт, ведь они доказывали его правоту[646 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 128.]. Гумбольдт называл институт рабства противоестественным, потому что он «противен природе, несправедлив, дурен и изжил себя»[647 - AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87.]. В отличие от Джефферсона, считавшего чернокожих «расой ниже белых как телесно, так и умственно»[648 - Jefferson 1982, p. 143.], Гумбольдт настаивал, что высших и низших рас не существует. Все люди, независимо от национальности, цвета кожи и вероисповедания, происходят от общих предков[649 - AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 474. См. также: AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 351, 355; AH Kosmos 1845–50, vol. 1, p. 381–5; AH Cordilleras 1814, vol. 1, 1814, p. 15.]. Во многом подобно растительным семействам, объяснял он, по-разному приспосабливающимся к географическим и климатическим условиям, но при этом демонстрирующим признаки «общего типа», также все представители рода человеческого принадлежат к одной семье. Все люди равны, говорил Гумбольдт, нет расы, которая была бы выше другой, так как «все одинаково созданы для свободы»[650 - AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 355; AH Kosmos 1845–50, vol. 1, p. 385.]. Гумбольдта учила природа. И величайшим из преподанных ею уроков был урок свободы. «Природа – территория свободы», – утверждал Гумбольдт, ибо природное равновесие создано многообразием, которое должно, в свою очередь, стать образцом для политики и нравственности. Все, от примитивного мха или насекомого до слонов или величественных дубов, исполняет свою роль, и все вместе составляет единое целое. Человечество – лишь малая толика единства. Сама природа является республикой свободы[651 - AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 3; AH Kosmos 1845–50, vol. 1, p. 4.]. Часть III Возвращение: Сортировка идей 9. Европа В конце июня 1804 г. Гумбольдт отплыл из Соединенных Штатов на французском фрегате «Фаворит» и в августе, за пару недель до своего тридцать пятого дня рождения, прибыл в Париж, где его встречали как героя[652 - AH to James Madison, 21 June 1804, Terra 1959, p. 796.]. После пяти с лишним лет отсутствия он возвращался с сундуками, набитыми десятками блокнотов, сотнями зарисовок, результатами десятков тысяч астрономических, геологических и метеорологических наблюдений[653 - AH Geography 2009, p. 86; Wulf 2008, p. 195; AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 104).]. Он привез около 60 000 образцов растений, из которых примерно 2000 были новыми для европейских ботаников – поразительная цифра, если иметь в виду, что к концу XVIII в. число известных видов не превышало 6000. Как справедливо указывал сам Гумбольдт, он собрал больше образцов, чем кто-либо еще. «Как же меня тянет снова оказаться в Париже!» – писал он одному французскому ботанику из Лимы за два года до этого[654 - AH to Jean Baptiste Joseph Delambre, 25 November 1802, Bruhns 1873, vol. 1, p. 324.]. Но Париж, куда он вернулся, был уже совсем не тем городом, который он покинул в 1798 г. Он уезжал из республики, а теперь попал в страну, где правил диктатор. После переворота в ноябре 1799 г. Наполеон объявил себя первым консулом, став самым могущественным человеком во Франции. Затем, всего за несколько недель до приезда Гумбольдта, Наполеон объявил, что будет провозглашен императором Франции. Париж был полон шума строек: город должен был соответствовать наполеоновскому представлению о величии. «Я чувствую себя новичком и должен первым делом сориентироваться», – писал Гумбольдт старому другу[655 - AH to Carl Freiesleben, 1 August 1804, AH Letters America 1993, p. 310.]. Собор Парижской Богоматери реставрировали к декабрьской коронации Наполеона, средневековые деревянные каркасные дома сносили, чтобы освободить место для пешеходных зон, бульваров и фонтанов. Был вырыт канал длиной 100 километров, по которому в Париж подавалась питьевая вода, и возводилась набережная Орсе, предназначенная для предотвращения разливов Сены. Гумбольдт после возвращения в Европу Большая часть известных Гумбольдту газет были закрыты или возглавлялись лояльными новому режиму главными редакторами; карикатуры на Наполеона и на его правление были запрещены. Наполеон создал новую полицию и Банк Франции, регулировавший денежное обращение. Он сосредоточил свою власть в Париже и взял под свой строгий контроль все аспекты гражданской жизни. Не изменилось, кажется, одно: по всей Европе по-прежнему полыхала война. Гумбольдт выбрал своим новым домом Париж по простой причине: никакой другой город не был столь погружен в науку. Больше нигде в Европе не было места, где позволялось мыслить так вольно и свободно[656 - AH, Aus meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 104).]. Французская революция уменьшила роль католической церкви, и ученые во Франции больше не были связаны религиозным каноном и ортодоксальными представлениями. Они могли экспериментировать и выдвигать гипотезы, не озираясь на предрассудки, подвергая все и вся сомнению. Разум стал новой религией, в науку хлынули деньги. В Ботаническом саду – так теперь назывался бывший Королевский сад – были построены новые оранжереи, и Музей естественной истории обогащался коллекциями, которые награбила наполеоновская армия по всей Европе: гербариями, окаменелостями и даже двумя живыми слонами из Голландии[657 - Stott 2012, p. 189.]. В Париже Гумбольдт нашел единомышленников, так же как и граверов, и научные сообщества, институты и салоны. Париж был, кроме всего прочего, центром книгоиздания. Короче говоря, нигде, как там, Гумбольдт не мог бы так успешно делиться с миром своими новыми идеями. Город представлял собой кипящий котел. Это был истинный мегаполис с населением около полумиллиона человек, второй по величине, после Лондона, город Европы. За десять лет, прошедших после революции, Париж пережил период разрушений и лишений, но теперь там опять возобладали веселье и легкомыслие[658 - Horne 2004, p. 162ff.; Marrinan 2009, p. 298; John Scott, 1814, Scott 1816; Thomas Dibdin, 16 June 1818, Dibdin 1821, vol. 2, p. 76–79.]. К женщинам снова обращались «мадам» и «мадемуазель», а не «гражданка», десяткам тысяч французов-эмигрантов разрешили вернуться на родину. Повсюду открывались кафе, количество ресторанов за послереволюционные годы выросло со ста до пятисот. Иностранцы не уставали удивляться парижской уличной жизни. Казалось, все горожане живут друг у друга на глазах, «удаляясь домой только для сна», по наблюдению английского поэта-романтика Роберта Саути[659 - Robert Southey to Edith Southey, 17 May 1817, Southey 1965, vol. 2, p. 162.]. Вдоль берегов Сены, недалеко от маленькой квартиры, арендуемой Гумбольдтом в районе Сен-Жермен, сотни прачек, закатав рукава, стирали белье под пристальными взглядами сотен прохожих с городских мостов. Вдоль улиц теснились прилавки, с которых продавалось все, что душе угодно, от устриц и винограда до мебели. Сапожники, точильщики и разносчики громко предлагали свои услуги и товары. Дрессировщики показывали зверей, жонглеры демонстрировали мастерство, и «естествоиспытатели» читали лекции и знакомили с экспериментами[660 - John Scott, 1814, Scott 1816, p. 98–99.]. Тут был старик, играющий на арфе, а там маленький ребенок, бивший в барабан, и собака, игравшая лапами на органе. Grimaciers[11 - Кривляка, гримасник, лицемер (фр.).] корчили невероятные рожи, запах жареных каштанов мешался с другими, менее приятными ароматами. По отзыву одного гостя, весь город, казалось, «только и делает, что веселится»[661 - Ibid., p. 116.]. Даже в полночь улицы оставались заполненными людьми, которых развлекали музыканты, актеры и фокусники. Как отмечал другой путешественник, весь город пребывал в «непрекращающемся волнении»[662 - Thomas Dibdin, 16 June 1818, Dibdin 1821, vol. 2, p. 76.]. Чужестранцев поражало то обстоятельство, что люди всех классов жили под одной крышей в больших домах: от герцога, занимавшего величественный первый этаж, до слуг и модисток, ютившихся в мансарде пятого этажа. Грамотность как будто перестала быть классовой привилегией: даже девушки-цветочницы и торговки безделушками погружались в книгу, когда рядом не оказывалось покупателей[663 - John Scott, 1814, Scott 1816, p. 68, 125.]. Книжные лавки одна за другой украшали улицы, и разговоры за столиками, ютящимися на мостовых перед ресторанами и кафе, обычно были о красоте и живописи или «умозаключении на какую-нибудь запутанную область высшей математики»[664 - Ibid., p. 84.]. Гумбольдт восхищался Парижем и знаниями, бившими ключом на его улицах, в салонах и лабораториях. Академия наук была ядром научных изысканий, но были и другие научные центры[12 - После революции Академию наук включили в состав Национального института науки и искусства. Позднее, в 1816 г., она снова стала Академией наук – частью Institut de France. Во избежание путаницы на протяжении всей книги она будет именоваться Академией наук.]. Анатомический театр на медицинском факультете мог вместить тысячу студентов, обсерватория была оснащена лучшими приборами, и Ботанический сад по праву гордился огромной коллекцией экспонатов естественной истории и библиотекой в придачу к обширному огороду лекарственных растений. Здесь было так много того, что нужно сделать и с кем нужно встретиться. 25-летний химик Жозеф Луи Гей-Люссак поражал научный мир своими смелыми подъемами на воздушном шаре, которые он использовал для изучения земного магнетизма больших высот. 16 сентября 1804 г., всего через три недели после приезда Гумбольдта, Гей-Люссак производил замеры магнетизма, температуры и атмосферного давления на высоте 23 000 футов – на 3000 футов выше, чем Чимборасо, куда поднялся Гумбольдт[665 - AH Geography 2009, p. 136; AH Geography 1807, p. 176.]. Неудивительно, что Гумбольдт поспешил сравнить результаты, полученные Гей-Люссаком, с собственными, привезенными из Анд. Не прошло и трех месяцев, как оба они стали читать лекции в академии. Они так сдружились, что путешествовали вместе, а через несколько лет делили комнату и учебную работу на чердаке Политехнической школы[666 - Casper Voght, 16 March 1808, Voght 1959–1965, vol. 3, p. 116; Bruhns 1873, vol. 2, p. 6.]. Куда бы Гумбольдт ни обратился, везде были новые и впечатляющие трактовки. В Музее естественной истории при Ботаническом саде он познакомился с натуралистами Жоржем Кювье и Жаном Батистом Ламарком. Кювье, исследовав окаменевшие кости и заключив, что они не принадлежат существующим животным, перевел спорную гипотезу о вымирании видов в категорию научного факта. А Ламарк недавно выдвинул теорию постепенного изменения видов, прокладывая путь эволюционным идеям. Прославленный астроном и математик Пьер Симон Лаплас работал над идеями появления Земли и Вселенной, которые помогли Гумбольдту сформировать свои идеи. Крупные ученые Парижа раздвигали границы научной мысли. Монгольфьер над Парижем. Литография, 1846 г. © Wellcome Collection / CC BY Все были рады благополучному возвращению Гумбольдта. Путешествие было таким долгим, что казалось, как писал Гёте Вильгельму фон Гумбольдту, Александр «восстал из мертвых»[667 - Goethe to WH, 30 July 1804, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 4, p. 511; Christian Gottfried K?rner to Friedrich Schiller, 11 September 1804, Schiller Letters 1943–2003, vol. 40, p. 246.]. Звучали предложения назначить Гумбольдта президентом Берлинской академии наук, но у него не было намерения возвращаться в Берлин. Даже его семья была уже не там. С тех пор как оба его родителя умерли и Вильгельм был в Риме, служа прусским посланником в Ватикане, ничто не манило его на родину. К огромному своему удивлению, Гумбольдт узнал, что жена Вильгельма – Каролина – жила в то время в Париже[668 - Geier 2010, p. 237; Gersdorff 2013, p. 108ff.]. Беременная шестым ребенком, она в июне 1804 г. уехала из Рима во Францию, забрав с собой двух детей после потери прошлым летом 9-летнего сына. Умеренный климат Парижа показался более подходящим для двух детей, часто страдавших от страшных лихорадок, чем тяжелая летняя жара Рима. Вильгельм, застрявший в Риме, выведывал у жены мельчайшие подробности возвращения брата. Как его здоровье, какие у него планы? Изменился ли он? По-прежнему ли люди считают его «фантазером»?[669 - WH to CH, 29 August 1804, WH CH Letters 1910–1916, vol. 2, p. 232.] Каролина отвечала, что выглядит Александр хорошо. Трудности многолетней экспедиции не ослабили его – наоборот, никогда еще он не был таким здоровяком. Восхождения в горы сделали его сильным и подтянутым, и, на взгляд Каролины, ее деверь за истекшие годы не стал выглядеть старше. Можно было подумать, что «он отлучился всего лишь позавчера»[670 - CH to WH, 28 August 1804, ibid., p. 231.]. Манеры, жесты, внешность – все осталось прежним, писала она Вильгельму. Разве что он набрал немного веса и стал говорить еще больше и быстрее – если такое еще было возможно. Но ни Каролина, ни Вильгельм не одобрили желание Александра остаться во Франции. По их мнению, патриотический долг требовал, чтобы он вернулся в Берлин и пожил там некоторое время; брат и невестка напоминали ему об его Deutscheit – «немецкости»[671 - CH to WH, 22 August 1804, ibid., p. 226.]. Когда Вильгельм написал, что «кому-то необходимо чтить родину», Александр предпочел проигнорировать слова брата[672 - WH to CH, 29 August 1804, ibid., p. 232.]. Еще перед отплытием в Соединенные Штаты он уже писал Вильгельму с Кубы, что не имеет желания когда-либо снова увидеть Берлин[673 - AH to WH, 28 March 1804 (см.: WH to CH, 6 June 1804, ibid., p. 182).]. Когда Александр услышал, что Вильгельм хочет, чтобы он переехал туда, он лишь «состроил гримасу», сообщала Каролина[674 - CH to WH, 12 September 1804, ibid., p. 249.]. В Париже ему было более чем хорошо. «Славы куда больше, чем когда-либо прежде», – хвастался Гумбольдт брату[675 - AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 178.]. После их прибытия Бонплан первым делом отправился в портовый город Ла-Рошель на Атлантическом побережье Франции, повидать свою семью[676 - Beck 1959–1961, vol. 2, p. 1.], а Гумбольдт и Карлос Монтуфар, сопровождавший их во Францию, тут же поспешили в Париж. Гумбольдт нырнул в новую жизнь в столице. Ему хотелось поделиться результатами своей экспедиции. Три недели подряд он только и делал, что читал лекции о своих исследованиях в переполненных аудиториях Академии наук[677 - Лекции Гумбольдта в академии: 19, 24 сентября и 15, 29 октября 1804 г. См. также: AH Letters America 1993, p. 15.]. Он так резко перескакивал с темы на тему, что никто не мог уследить за его мыслью. Гумбольдт «один представляет собой целую академию», – восторгался французский химик[678 - Клод Луи Бертолле о Гумбольдте, см.: AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 179.]. Слушая его лекции, читая его сочинения и изучая его коллекции, ученые поражались тому, как один человек способен настолько глубоко вникнуть в такое множество разнообразных дисциплин. Даже те, кто в прошлом критически отзывался об его способностях, теперь исполнились воодушевления, о чем Гумбольдт с гордостью писал Вильгельму[679 - AH to WH, 14 October 1804, ibid., p. 178.]. Он проводил эксперименты, писал о своей экспедиции и обсуждал свои теории с новыми друзьями-учеными. Гумбольдт столько работал, что «день и ночь сливались в единый поток времени», в котором он трудился, спал и ел, отмечал один американец, находившийся в Париже, «никак не дробя его»[680 - George Ticknor, April 1817, AH Letters USA 2004, p. 516.]. Единственное, чем Гумбольдт поддерживал себя, очень короткий сон, и то по необходимости. Если он просыпался среди ночи, он вставал и работал. Если его не мучил голод, он пропускал время еды. Если он уставал, то пил больше кофе. Всюду, где бы Гумбольдт ни оказался, он развивал лихорадочную активность. Французская комиссия по географическим координатам (French Board of Lonitude) использовала его точные географические измерения, другие копировали его карты, граверы трудились над его иллюстрациями, и в Ботаническом саду открыли выставку его ботанических образцов[681 - AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 179.]. Фрагменты горных пород с Чимборасо вызвали восхищение, схожее с тем, которое возникнет в связи с породами, доставленными в ХХ в. с Луны. Гумбольдт не трясся над своими сокровищами, наоборот, рассылал их ученым по всей Европе, потому что считал, что делиться – вернейший путь к новым, еще более крупным открытиям[682 - AH to Dietrich Ludwig Gustav Karsten, 10 March 1805, Bruhns 1873, vol. 1, p. 350.]. В знак признательности своему верному другу Эме Бонплану Гумбольдт, использовав свои знакомства, добился для него от французского правительства пенсии в 3000 франков в год[683 - AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 179; Bruhns 1873, vol. 1, p. 398; AH to Jardin des Plantes, 1804, Schneppen 2002, p. 10.]. По словам Гумбольдта, Бонплан сильно поспособствовал успеху экспедиции, это он описал большую часть ботанических образцов. Как ни нравилось Гумбольдту чествование в Париже, он чувствовал себя там иностранцем и страшился прихода первой европейской зимы[684 - AH to Carl Freiesleben, 1 August 1804, AH Letters America 1993, p. 310.]; поэтому неудивительно, что он примкнул к кучке обитавших в Париже южноамериканцев, с которыми познакомился, видимо, через Монтуфара[685 - Arana 2013, p. 57; Heiman 1959, p. 221–224.]. В этой компании состоял 21-летний Симон Боливар, венесуэлец, позже ставший вождем революции в Южной Америке[13 - Вероятно, Гумбольдта представил южноамериканцам в Париже Монтуфар, но Гумбольдт и Боливар также имели общих знакомых. К ним принадлежал друг детства Боливара Фернандо дель Торо, сын маркиза дель Торо, с которым Гумбольдт общался в Венесуэле. В Каракасе Гумбольдт также встречал сестер Боливара и его бывшего наставника, поэта Андреса Бело.][686 - Arana, 2013, p. 57; AH, January 1800, AH Diary 2000, p. 177.]. Боливар появился на свет в 1783 г. в одной из богатейших креольских семей Каракаса. Семейство могло проследить свой род до другого Симона де Боливара, высадившегося в Венесуэле в конце XVI в. С тех пор семья процветала и теперь владела несколькими плантациями, шахтами и изящными особняками. Боливар покинул Каракас после смерти молодой жены от желтой лихорадки всего через несколько месяцев после их свадьбы. Он страстно любил жену и, желая изжить горе, пустился в большой тур по Европе. Он приехал в Париж примерно в одно время с Гумбольдтом и предался пьянству, азартным играм, распутству и спорам на ночь глядя о философии Просвещения[687 - Lynch 2006, p. 22ff.; Arana 2013, p. 53ff.]. Смуглый курчавый брюнет с ослепительно-белыми зубами (предметом его особой заботы), Боливар одевался по последней моде[688 - O’Leary 1969, p. 30.]. Ему нравилось танцевать, и женщины находили его чрезвычайно привлекательным. Когда Боливар посетил Гумбольдта в его съемной квартире[689 - Arana 2013, p. 58; Heiman 1959, p. 224.], переполненной книгами, дневниками и южноамериканскими зарисовками, он увидел человека, завороженного его родной страной, человека, который без устали говорил о богатствах континента, неведомого большинству европейцев. Пока Гумбольдт рассказывал о гигантских порогах Ориноко и величественных пиках Анд, о высоких пальмах и электрических угрях[690 - Bol?var to AH, 10 November 1821, Minguet 1986, p. 743.], Боливар понимал, что еще ни один европеец никогда не описывал Южную Америку в столь живых красках. Они беседовали также о политике и революциях[691 - AH to Bol?var, 29 July 1822, ibid., p. 749–750.]. Оба были в Париже той зимой, когда короновался Наполеон. Боливара потрясло превращение его героя в деспота и в «лицемерного тирана»[692 - Arana 2013, p. 59.]. Но в то же время Боливар видел, как Испания борется с натиском амбициозной наполеоновской армии, и начинал задумываться о том, как эти изменения в распределении сил в Европе могут повлиять на испанские колонии. Когда они обсуждали будущее Южной Америки, Гумбольдт настаивал, что, когда колонии созреют для революции, их некому будет возглавить[693 - AH to Bol?var, 1804, Beck 1959, p. 30–31.]. Боливар возражал, что народ, решивший драться, будет «силен, как Бог»[694 - Bol?var to AH, Paris, 1804, AH Diary 1982, p. 11.]. Боливар уже начал размышлять о возможности революции в колониях. У обоих было глубокое желание увидеть, как испанцев изгонят из Южной Америки[695 - Рассказ Гумбольдта Даниэлю Ф. О’Лири в 1853 г. Он виделся с О’Лири также в апреле 1854 г. в Берлине. См.: Beck 1969, p. 266; AH to O’Leary, April 1853, MSS 141, Biblioteca Luis Аngel Arango, Bogotа (благодарю Альберто Гомеса Гутьерреса из Папского Ксаверианского университета в Боготе за то, что обратил мое внимание на этот документ).]. Гумбольдт находился под впечатлением идеалов Американской и Французской революций и также выступал за освобождение Латинской Америки. Сама концепция колонии, доказывал Гумбольдт, была глубоко аморальна, и колониальное управление было «сомнительным управлением»[696 - AH, 4 January – 17 February 1803, ‘Colonies’, AH Diary 1982, p. 65.]. Когда он путешествовал по Южной Америке, Гумбольдт с удивлением выслушивал восторженные речи о Джордже Вашингтоне и Бенджамине Франклине[697 - AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 196.]. Колонисты говорили ему, что Американская революция дала им надежду на будущее, но в то же время он также видел расовое недоверие – бич общественного строя Южной Америки[698 - AH, 4 January – 17 February 1803, ‘Colonies’, AH Diary 1982, p. 65.]. Целых три столетия испанцы сеяли в своих колониях классовую и расовую подозрительность. Зажиточные креолы, Гумбольдт не сомневался, предпочтут испанское управление, нежели необходимость делиться властью с метисами, рабами и туземцами. Он опасался, что в случае чего они лишь учредят собственную «белую» рабовладельческую республику[699 - AH, 25 February 1800, ibid., p. 255.]. По мнению Гумбольдта, эти расовые различия так глубоко въелись в социальную структуру испанских колоний, что они не были готовы к революции. Бонплан, правда, был более оптимистичен и поощрял зарождавшиеся у Боливара идеи, причем с такой настойчивостью, что Гумбольдт заподозрил, что Бонплан сам обманывается подобно пылкому молодому креолу[700 - AH to Daniel F. O’Leary, 1853, Beck 1969, p. 266.]. Впрочем, спустя годы Гумбольдт вспоминал, что они «торжественно обещали независимость и права Новому континенту»[701 - AH to Bol?var, 29 July 1822, Minguet 1986, p. 749.]. Хотя Гумбольдт весь день был окружен людьми, но при этом сохранял эмоциональную отстраненность. Он быстро выносил суждения о людях, слишком быстро и неделикатно, что сам признавал[702 - AH to Johann Leopold Neumann, 23 June 1791, AH Letters 1973, p. 142.]. Ему была, без сомнения, присуща склонность к Schadenfreude[14 - Злорадство (нем.).], и ему нравилось разоблачать чужие оплошности[703 - Carl Voght, 14 February 1808, Voght 1959–1967, vol. 3, p. 95.]. Всегда находчивый, он нередко увлекался, выдумывая уничижительные прозвища или сплетничая за спиной людей. Сицилийского короля, к примеру, он прозвал «макаронным королем»[704 - AH to Varnhagen, 9 November 1856, Biermann and Schwarz, 2001b.], а одного консервативного прусского министра – «ледышкой»[705 - AH to Ignaz von Olfers, after 19 December 1850, ibid.], от чьей холодности у него якобы возник в правом плече ревматизм. Однако, как считал его брат Вильгельм, за честолюбием, неугомонностью, острым языком Гумбольдта в действительности скрывались мягкость и уязвимость, которые мало кто замечал[706 - WH to CH, 18 September 1804, WH CH Letters 1910–1916, vol. 2, p. 252.]. Как объяснял Вильгельм Каролине, при всем стремлении Александра к славе и признанию ни то ни другое не сделало бы его счастливым. Во время своих путешествий он был переполнен радостью от созерцания природы, но теперь, вернувшись в Европу, снова почувствовал одиночество. Как в мире природы он всегда все связывал и соотносил, так в области личных отношений Гумбольдт оставался, как ни странно, одиночкой. Узнав, например, о смерти близкого друга за время его отсутствия, он написал вдове философское письмо, где не нашлось места сочувствию. В такой ситуации он был склонен рассуждать скорее об иудейском и древнегреческом восприятии смерти, а не о достоинствах усопшего; к тому же письмо было написано на французском языке, который, он знал, она не понимает[707 - WH to CH, 6 June 1804, ibid., p. 183.]. Когда через пару недель после его приезда в Париж умерла от прививки оспы трехмесячная дочь Каролины и Вильгельма, второй ребенок, которого пара потеряла всего за год с небольшим, Каролина впала в безутешное горе. Муж был далеко, в Риме, ей приходилось горевать одной, и она надеялась на эмоциональную поддержку деверя, но быстро убедилась, что Александр, сочувствуя ей, лишь «изображает чувства, а не действительно их испытывает»[708 - CH to WH, 4 November 1804, ibid., p. 274.]. Но Каролина, несмотря на свою страшную утрату, беспокоилась о Гумбольдте. Он вернулся живым из длительной, трудной экспедиции, но проявлял беспомощность в практических аспектах повседневной жизни. Например, он понятия не имел о том, до какой степени пятилетнее путешествие сократило его состояние. Видя его наивность в финансовых делах, Каролина попросила Вильгельма написать из Рима серьезное письмо с объяснением для Александра, как и почему убывают его средства[709 - CH to WH, 3 September 1804, ibid., p. 238.]. Потом, осенью 1804 г., готовясь вернуться из Парижа в Рим, она поняла, как опасно оставлять Александра одного[710 - CH to WH, 16 September 1804. См. также: WH to CH, 18 September 1804, ibid., p. 250, 252.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48587308&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 По сей день во многих «немецких» школах Латинской Америки дважды в год проводятся спортивные соревнования Гумбольдта – Гумбольдтовские игры. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора. 2 Маленький злюка (фр.). 3 Итальянский физик Алессандро Вольта доказал неправоту Гумбольдта и Гальвани, показав, что нервные волокна животных не содержат электрического заряда. Сокращения мышц животных, которых добивался Гумбольдт, на самом деле вызывались контактом с металлами – догадка, приведшая Вольту к изобретению в 1800 г. первой батареи. 4 Перевод Н. Холодковского. 5 Перевод Б. Пастернака. 6 Оформленный (фр.). 7 Испанская империя была разделена на четыре вице-королевства и несколько автономных округов, таких как генерал-капитанство Венесуэла. В вице-королевство Новая Гранада входила большая часть северной части Южной Америки: приблизительно нынешние Панама, Эквадор и Колумбия, частично северо-запад Бразилии, север Перу и Коста-Рика. 8 Чимборасо – не самая высокая гора в мире и даже в Андах, тем не менее ее можно считать высочайшей, так как ввиду расположения так близко к экватору ее вершина больше всего удалена от центра Земли. 9 Годом раньше Наполеон отказался от мыслей о французской колонии в Северной Америке после того, как большинство из его 25 000 солдат, отправленных на Гаити для подавления восстания рабов, умерло от малярии. Первоначально он собирался переправить свою армию с Гаити в Новый Орлеан, но после провальной кампании, потеряв почти всех людей, передумал и продал территорию Луизианы Соединенным Штатам. 10 Меласса – кормовая патока, побочный продукт сахарного производства. 11 Кривляка, гримасник, лицемер (фр.). 12 После революции Академию наук включили в состав Национального института науки и искусства. Позднее, в 1816 г., она снова стала Академией наук – частью Institut de France. Во избежание путаницы на протяжении всей книги она будет именоваться Академией наук. 13 Вероятно, Гумбольдта представил южноамериканцам в Париже Монтуфар, но Гумбольдт и Боливар также имели общих знакомых. К ним принадлежал друг детства Боливара Фернандо дель Торо, сын маркиза дель Торо, с которым Гумбольдт общался в Венесуэле. В Каракасе Гумбольдт также встречал сестер Боливара и его бывшего наставника, поэта Андреса Бело. 14 Злорадство (нем.). Комментарии 1 AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 48. См. также: Kutzinski 2012, p. 135–55; AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 100–109. 2 AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 49. 3 Kutzinski 2012, p. 143. 4 Ibid., p. 142. 5 Гумбольдт дает другие цифры: глубина 400 футов, ширина 60 футов (ibid., p. 142). 6 Высота, приведенная Гумбольдтом? – 5917,16 м. См.: AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 106. 7 Ralph Waldo Emerson to John F. Heath, 4 August 1842, Emerson 1939, vol. 3, p. 77. 8 Rossiter Raymond, 14 May 1859, AH Letters USA 2004, p. 572. 9 AH to Karl August Varnhagen, 31 July 1854, Humboldt Varnhagen Letters 1860, p. 235. 10 Leitzmann 1936, p. 210. 11 Arnold Henry Guyot, 2 June 1859, Humboldt Commemorations, Journal of the American Geographical and Statistical Society, vol. 1, no. 8, October 1859, p. 242; Rachel Carson’s The Sense of Wonder, 1965. 12 AH to Goethe, 3 January 1810, Goethe Humboldt Letters 1909, p. 305. 13 Matthias Jacob Schleiden, 14 September 1869, Jahn 2004. 14 Ralph Waldo Emerson, notes for Humboldt speech on 14 September 1869, Emerson 1960–92, vol. 16, p. 160. 15 AH Geography 2009, p. 79; AH Geography 1807, p. 39. 16 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 140ff.; AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 216. 17 AH, September 1799, AH Diary 2000, p. 140; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 126–127; AH Views 2014, p. 83; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 158; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 477. 18 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 143. 19 Thomas Jefferson to Carlo de Vidua, 6 August 1825, AH Letters USA 2004, p. 171. 20 Darwin to Alfred Russel Wallace, 22 September 1865, Darwin Correspondence, vol. 13, p. 238. 21 Bol?var to Madame Bonpland, 23 October 1823, Rippy and Brann 1947, p. 701. 22 Goethe to Johann Peter Eckermann, 12 December 1828, Goethe Eckermann 1999, p. 183. 23 Melbourner Deutsche Zeitung, 16 September 1869; South Australian Advertiser, 20 September 1869; South Australian Register, 22 September 1869; Standard, Buenos Aires, 19 September 1869; Two Republics, Mexico City, 19 September 1869; New York Herald, 1 October 1869; Daily Evening Bulletin, 2 November 1869. 24 Herman Trautschold, 1869, Roussanova 2013, p. 45. 25 Ibid.: Die Gartenlaube, no. 43, 1869. 26 Desert News, 22 September 1869; New York Herald, 15 September 1869; New York Times, 15 September 1869; Charleston Daily Courier, 15 September 1869; Philadelphia Inquirer, 14 September 1869. 27 New York Herald, 15 September 1869. 28 Desert News, 22 September 1869. 29 New York Times, 15 September 1869; New York Herald, 15 September 1869. 30 Franz Lieber, New York Times, 15 September 1869. 31 Norddeutsches Protestantenblatt, Bremen, 11 September 1869; Glogau, Heinrich, ‘Akademische Festrede zur Feier des Hundertj?hrigen Geburtstages Alexander’s von Humboldt, 14 September 1869’, Glogau 1869, p. 11; Agassiz, Louis, ‘Address Delivered on the Centennial Anniversary of the Birth of Alexander von Humboldt 1869’, Agassiz 1869, p. 5, 48; Herman Trautschold, 1869, Roussanova 2013, p. 50; Philadelphia Inquirer, 15 September 1869; Humboldt Commemorations, 2 June 1859, Journal of American Geological and Statistical Society, 1859, vol. 1, p. 226. 32 Ralph Waldo Emerson, 1869, Emerson 1960–1992, vol. 16, p. 160; Agassiz 1869, p. 71. 33 Daily News, London, 14 September 1869. 34 Jahn 2004, p. 18–28. 35 Illustrirte Zeitung Berlin, 2 October 1869; Vossische Zeitung, 15 September 1869; Allgemeine Zeitung Augsburg, 17 September 1869. 36 Oppitz 1969, p. 281–427. 37 Рассматривались варианты «Уошо», «Эсмеральда», «Невада» и «Гумбольдт». См.: Oppitz 1969, p. 290. 38 Egerton 2012, p. 121. 39 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 45; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 52. 40 AH to Karl August Varnhagen, 24 October 1834, Humboldt Varnhagen Letters 1860, p. 18. 41 Wolfe 1979, p. 313. 42 AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 50ff.; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 3ff.; Geier 2010, p. 16ff. 43 С 1786 г. – король Фридрих Вильгельм II. 44 AH to Carl Freiesleben, 5 June 1792, AH Letters 1973, p. 191ff.; WH to CH, April 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 134. 45 Frau von Briest, 1785, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 55. 46 WH to CH, 2 April 1790, ibid., p. 115–116; Geier 2010, p. 22ff.; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 6ff. 47 WH to CH, 2 April 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 115. 48 AH to Carl Freiesleben, Bruhns 1873, vol. 1, p. 31; AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 50). 49 Geier 2010, p. 29. 50 Bruhns 1873, vol. 1, p. 20; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 10. 51 Walls 2009, p. 15. 52 Beck 1959–1961, vol. 1, p. 6. 53 AH to Carl Freiesleben, 5 June 1792, AH Letters 1973, p. 192. 54 WH to CH, 9 October 1804, WH CH Letters 1910–1916, vol. 2, p. 260. 55 WH 1903–1936, vol. 15, p. 455. 56 AH to Carl Freiesleben, 5 June 1792, AH Letters 1973, p. 191; Bruhns 1873, vol. 3, p. 12–13. 57 AH to WH, 19 May 1829, AH Letters Russia 2009, p. 116. 58 Bruhns 1873, vol. 1, p. 394. 59 Karoline Bauer, 1876, Clark and Lubrich 2012, p. 199; AH’s hands, Louise von Bornstedt, 1856, Beck 1959, p. 385. 60 WH to CH, 2 April 1790, p. 116. См. также: WH to CH, 3 June 1791, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 116, 477. О болезни см.: AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 24, 25, 27 February 1789, 5 June 1790, AH Letters 1973, p. 39, 92. 61 Dove 1881, p. 83. См. также: Caspar Voght, 14 February 1808, Voght 1959–1965, vol. 3, p. 95. 62 Араго о Гумбольдте, см.: Biermann and Schwarz 2001b. 63 Dove 1881, p. 83. 64 WH to CH, 6 November 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 270. 65 Watson 2010, p. 55ff. 66 George Cheyne, Worster 1977, p. 40. 67 Это был широко используемый термин, см., например: Joseph Pitton de Tournefort to Hans Sloane, 14 January 1701/2, John Locke to Hans Sloane, 14 September 1694, MacGregor 1994, p. 19. 68 Bruhns 1873, vol. 1, p. 33. 69 28. AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 50, 53; Holl 2009, p. 30; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 11ff.; WH to CH, 15 January 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 74. 70 AH to Ephraim Beer, November 1787, AH Letters 1973, p. 4; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 14. 71 Holl 2009, p. 23ff.; Beck 1959–1961, vol. 1, p. 18–21. 72 WH, Geier 2009, p. 63. 73 AH, Mein Aufbruch nach America, Biermann 1987, p. 64. 74 AH Cosmos 1845–1852, vol. 2, p. 92; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 51. 75 AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 36ff. 76 White 2012, p. 168. См. также: Carl Philip Moritz, June 1782, Moritz 1965, p. 26. 77 Richard Rush, 7 January 1818, Rush 1833, p. 79. 78 AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 20 June 1790; AH to Paul Usteri, 27 June 1790, AH to Friedrich Heinrich Jacobi, 3 January 1791, AH Letters 1973, p. 93, 96, 117; AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 39. 79 AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 38. 80 AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 23 September 1790, AH Letters 1973, p. 106–107. 81 AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–1790, Biermann 1987, p. 38. 82 AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 51; AH to Joachim Heinrich Campe, 17 March 1790, AH Letters 1973, p. 88. 83 AH, Ich ?ber Mich Selbst, 1769–90, Biermann 1987, p. 40. 84 AH to Paul Usteri, 27 June 1790, AH Letters 1973, p. 96. 85 AH to David Friedl?nder, 11 April 1799, AH Letters 1973, p. 658. 86 Georg Forster to Heyne, Bruhns 1873, vol. 1, p. 31. 87 CH to WH, 21 January 1791, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 372. Впервые они встретились в декабре 1789 г. 88 Alexander Dallas Bache, 2 June 1859, ‘Tribute to the Memory of Humboldt’, Pulpit and Rostrum, 15 June 1859, p. 133. См. также: WH to CH, 2 April 1790, WH CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 116. 89 AH to William Gabriel Wegener, 23 September 1790, AH Letters 1973, p. 106. 90 AH to Samuel Thomas S?mmerring, 28 January 1791, AH Letters 1973, p. 122. 91 AH to William Gabriel Wegener, 23 September 1790, AH Letters 1973, p. 106. 92 AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH Letters 1973, p. 47. 93 AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805, Biermann 1987, p. 54. 94 AH to Archibald MacLean, 14 October 1791, AH Letters 1973, p. 153. 95 AH to Dietrich Ludwig Gustav Karsten, 25 August 1791; AH to Paul Usteri, 22 September 1791; AH to Archibald MacLean, 14 October 1791, AH Letters 1973, p. 144, 151–152, 153–154. 96 AH to Dietrich Ludwig Gustav Karsten, ibid., p. 146. 97 CH to WH, 14 January 1790, 21 January 1791, CH Letters 1910–1916, vol. 1, p. 65, 372. 98 AH to Archibald MacLean, 14 October 1791, AH Letters 1973, p. 154. 99 AH to Carl Freiesleben, 2 March 1792, ibid., p. 173. 100 AH to Archibald MacLean, 6 November 1791, ibid., p. 157. 101 AH to Freiesleben, 7 March 1792, ibid., p. 175. 102 AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, ibid., p. 47. 103 AH to Archibald Maclean, 1 October 1792, 9 February 1793, Jahn and Lange 1973, p. 216, 233. См. также письма Гумбольдта Карлу Фрейслебену, относящиеся к тому времени, например письма от 14 января 1793 г., 19 июля 1793 г., 21 октября 1793 г., 2 декабря 1793 г., 20 января 1794 г. См.: AH Letters 1973, p. 227–229, 257–258, 279–281, 291–292, 310–315. 104 AH to Archibald Maclean, 9 February 1793, 6 November 1791, AH Letters 1973, p. 157, 233. 105 AH to Carl Freiesleben, 21 October 1793, ibid., p. 279. 106 AH to Carl Freiesleben, 10 April 1792, ibid., p. 180. 107 AH to Carl Freiesleben, 6 July 1792, ibid., p. 201; 21 October 1793, 20 January 1794, ibid., p. 279, 313. 108 AH to Carl Freiesleben, 13 August 1793, ibid., p. 269. 109 AH, ?ber die unterirdischen Gasarten und die Mittle, ihren Nachteul zu vermindern. Ein Beytrag zur Physik der praktischen Bergbaukunde, Braunschweig: Vieweg, 1799, Plate III; AH to Carl Freiesleben, 20 January 1794, 5 October 1796, AH Letters 1973, p. 311ff., 531ff. 110 AH to Carl Freiesleben, 20 January 1794, AH Letters 1973, p. 311. 111 Ibid., p. 310ff. 112 AH to Carl Freiesleben, 19 July 1793, ibid., p. 257. 113 AH to Carl Freiesleben, 9 April 1793, 20 January 1794; AH to Friedrich Wilhelm von Reden, 17 January 1794; AH to Dietrich Ludwig Karsten, 15 July 1795, ibid., p. 243–244, 308, 311, 446. 114 AH, Mineralogische Beobachtungen ?ber einige Basalte am Rhein, 1790. 115 AH, Florae Fribergensis specimen, 1793. Вдохновленный работами французского химика Антуана Лорана Лавуазье и британского ученого Джозефа Пристли, Гумбольдт тоже стал изучать влияние света и водорода на выработку кислорода растениями. См.: AH, Aphorismen aus der chemischen Physiologie der Pflanzen, 1794. 116 AH to Johann Friedrich Blumenbach, 17 November 1793, AH Letters 1973, p. 471; AH 1797, vol. 1, p. 3. 117 AH to Johann Friedrich Blumenbach, June 1795, Bruhns 1873, vol. 1, p. 150; Bruhns 1872, vol. 1, p. 173. 118 AH to Johann Friedrich Blumenbach, 17 November 1793, AH Letters 1973, p. 471. 119 Первое издание вышло в 1781 г., второе – в феврале 1789 г. Гумбольдт приехал в Геттинген в апреле 1789 г. См. также: Reill 2003, p. 33ff.; Richards 2002, p. 216ff. 120 AH to Freiesleben, 9 February 1796, AH Letters 1973, p. 495. 121 Гумбольдт впервые приехал в Йену в июле 1792 г. и остановился вместе с братом Вильгельмом в доме Шиллера, но с Гёте мельком повстречался только в марте 1794 г., а потом снова в декабре. См.: AH to Carl Freiesleben, 6 July 1792, AH Letters 1973, p. 202; Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 303. 122 Merseburger 2009, p. 113; Safranski 2011, p. 70. 123 Schiller to Christian Gottlob Voigt, 6 April 1795, Schiller Letters 1943–2003, vol. 27, p. 173. 124 Merseburger 2009, p. 72. 125 De Sta?l 1815, vol. 1, p. 116. 126 Вильгельм жил по адресу Unrerm Markt 4, Шиллер – Unterm Markt 1. См.: AH Letters 1973, p. 386. 127 WH to Goethe, 14 December 1794, Goethe Letters 1980–2000, vol. 1, p. 350. 128 Maria K?rner, 1796, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 222. 129 Goethe, 17–19 December 1794, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 116. 130 Goethe to Karl August, Duke of Saxe-Weimar, March 1797, ibid., p. 288. 131 Goethe, December 1794, Goethe’s Year 1994, p. 31–32; December 1794, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 116–117, 122; Goethe to Max Jacobi, 2 February 1795, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 194, 557; AH to Reinhard von Haeften, 19 December 1794, AH Letters 1973, p. 388. 132 Boyle 2000, p. 256. 133 Goethe, December 1794, Goethe’s Year 1994, p. 32. 134 Goethe to Schiller, 27 February 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 257. 135 Goethe, December 1794, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 122. 136 Merseburger 2009, p. 67. 137 Friedenthal 2003, p. 137. 138 Merseburger 2009, p. 68–69; Boyle 1992, p. 202ff., 243ff. 139 Гёте женился на Кристине Вульпиус в 1806 г. 140 Botting 1973, p. 38. 141 Karl August B?ttiger, mid?1790s, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 354. 142 Maria K?rner to K. G. Weber, August 1796, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 223. 143 Goethe’s Day 1982–96, vol. 3, p. 354. 144 Jean Paul Friedrich Richter to Christian Otto, 1796 (см.: Klauss 1991, p. 14). о высокомерии Гёте см.: Friedrich H?lderlin to Christian Ludwig Neuffer, 19 January 1795, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 356. 145 Goethe Encounters 1965–2000, vol. 6, p. 4. 146 Henry Crabb Robinson, 1801, Robinson 1869, vol. 1, p. 86. 147 Goethe, 1791 (см.: Safranski 2011, p. 103). 148 Goethe, ibid., p. 106. 149 Klauss 1991; Ehrlich 1983; Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 295–296. 150 Goethe to Johannn Peter Eckermann, 12 May 1825, Goethe Eckermann 1999, p. 158. 151 Goethe, 1794, Goethe’s Year 1994, p. 26. 152 Goethe, 1790, ibid., p. 19. 153 Goethe, 1793, ibid., p. 25. 154 Ehrlich 1983, p. 7. 155 Goethe, Versuch die Metamorphose der Pflanzen zu erkl?ren, 1790. 156 Goethe, Italienische Reise, Goethe 1967, vol. 11, p. 375. 157 Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 260–261. 158 Richards 2002, p. 445ff.; Goethe, 1790, Goethe’s Year 1994, p. 20. 159 Goethe, 1795, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 122. 160 Goethe to Jacobi, 2 February 1795, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 194; Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 122. 161 Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 123. 162 Приезды Гумбольдта в Йену и Веймар: 6–10 марта 1794 г., 15–16 апреля 1794 г., 14–19 декабря 1794 г., 16–20 апреля 1795 г., 13 января 1797 г., 1 марта – 30 мая 1797 г. 163 Goethe, 9 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 100. 164 Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–76, vol. 2, p. 260–261. 165 Гёте оставался в Йене до 31 марта 1797 г. См. его дневник того времени, а также: Goethe Encounters 1965–2000, p. 288ff.; Goethe, March – May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 99–115; Goethe’s Year 1994, p. 58–59. 166 AH, Versuch ?ber die gereizte Muskel- und Nervenfaser (Experiment on the Stimulated Muscle and Nerve Fibre); AH to Carl Freiesleben, 18 April 1797, AH to Friedrich Schuckmann, 14 May 1797, AH Letters 1973, p. 574, 579. 167 AH to Carl Freiesleben, 18 April 1797, AH to Friedrich Schuckmann, 14 May 1797, AH Letters 1973, p. 574, 579. 168 Goethe, 3, 5, 6 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 99. 169 AH to Friedrich Schuckmann, 14 May 1797, AH Letters 1973, p. 580. 170 Ibid., p. 579. 171 AH, Versuch ?ber die gereizte Muskel- und Nervenfaser, 1797, vol. 1, p. 76ff. 172 Ibid., p. 79. 173 Goethe, Erster Entwurf einer Allgemeinen Einleitung in die Vergleichende Anatomie, 1795, p. 18. 174 Richards 2002, p. 450ff. См. также: Immanuel Kant, Kritik der Urteilskraft, Kant 1957, vol. 5, p. 488. 175 Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 260–261. 176 Goethe 1797, Goethe’s Year 1994, p. 59; Goethe, March – May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 99–115. 177 Goethe to Karl August, 14 March 1797, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 291. 178 WH, Aeschylus and Goethe: 27 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 103. 179 Goethe, 19, 27 March 1797, ibid., p. 102–103. 180 Goethe, 20 March 1797, ibid., p. 102. 181 Goethe, 25 March 1797, ibid., p. 102. 182 Goethe to Karl Ludwig von Knebel, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 260. 183 Goethe to Friedrich Schiller, 26 April 1797, Schiller and Goethe 1856, vol. 1, p. 301. 184 Biermann 1990b, p. 36–37. 185 Friedrich Schiller to Christian Gottfried K?rner, 6 August 1797; Christian Gottfried K?rner to Friedrich Schiller, 25 August 1797, Schiller and K?rner 1847, vol. 4, p. 47, 49. 186 Goethe to AH, 14 April 1797, AH Letters 1973, p. 573. См. также: Goethe, 19–24 April 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 106; AH to Johannes Fischer, 27 April 1797, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 306. 187 Goethe, 25, 29–30 April, 19–30 May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 107, 109, 115. 188 Goethe, 19, 25, 26, 29, 30 May 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 109, 112, 113, 115. 189 Goethe to Johannn Peter Eckermann, 8 October 1827, Goethe Eckermann 1999, p. 672. 190 Friedrich Schiller to Goethe, 2 May 1797, Schiller and Goethe 1856, vol. 1, p. 304. 191 Goethe, 16 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 101. 192 Kant, Preface to the second edition of the Critique of Pure Reason, 1787. 193 AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 February 1789, AH Letters 1973, p. 44. 194 Elden and Mendieta 2011, p. 23. 195 Henry Crabb Robinson, 1801, Stelzig 2010, p. 59. Обсуждалась также «Доктрина науки» Иоганна Готтлиба Фихте. Фихте взял кантовские идеи субъективности, самосознания и внешнего мира и продвинулся дальше, убрав кантовский дуализм. Фихте работал в Университете Йены и стал одним из основателей немецкого идеализма. По Фихте, «вещи-в-себе» не существует: все сознание опирается на Самость, а не на внешний мир. Так Фихте провозгласил субъективность первейшим принципом познания мира. Если Фихте был прав, то это влекло бы колоссальные последствия для науки, так как тогда независимость объективности была бы невозможна. См.: Goethe, 12, 14, 19 March 1797, Goethe Diary 1998–2007, vol. 2, pt. 1, p. 101–102. 196 AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 February 1789, AH Letters 1973, p. 44. 197 Morgan 1990, p. 26. 198 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 197. См. также: Knobloch 2009. 199 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 64; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 69–70. 200 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 64; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 70. 201 Goethe, Maximen und Reflexionen, no. 295, Buttimer 2001, p. 109. См. также: Jackson 1994, p. 687. 202 AH to Johann Leopold Neumann, 23 June 1791, AH Letters 1973, p. 142. 203 AH to Goethe, 3 January 1810, Goethe Humboldt Letters 1909, p. 305. См. также: AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 73; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 85. 204 Darwin (1789) 1791, line 232. 205 King-Hele 1986, p. 67–68. 206 AH to Charles Darwin, 18 September 1839, Darwin Correspondence, vol. 2, p. 426. Гумбольдт имел в виду книгу Эразма Дарвина «Зоономия», изданную в Германии в 1795 г. См. также: AH to Samuel Thomas von S?mmerring, 29 June 1795, AH Letters 1973, p. 439. 207 Goethe to Friedrich Schiller, 26–27 January 1798, Schiller Letters 1943–2003, vol. 37, pt. 1, p. 234. 208 Goethe Morphologie 1987, p. 458. 209 Работа над «Фаустом»: Goethe Encounters 1965–2000, vol. 4, p. 117; Goethe, 1796, Goethe’s Year 1994, p. 53; WH to Friedrich Schiller, 17 July 1795, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 3, p. 393; Safranski 2011, p. 191; Friedrich Schiller to Goethe, 26 June 1797, Schiller and Goethe, 1856, vol. 1, p. 322. Первоначально задумано как Urfaust в начале 1770-х гг., в 1790 г. Гёте также опубликовал короткий «фрагмент» драмы в 1790 г. 210 Faust I, Scene 1, Night, line 437, Goethe’s Faust (trans. Kaufmann 1961, p. 99). 211 Goethe to Johann Friedrich Unger, 28 March 1797, Goethe Correspondence 1968–1976, vol. 2, p. 558. 212 Faust I, Scene 1, Night, line 441, Goethe’s Faust (trans. Kaufmann 1961, p. 99). 213 Ibid., lines 382ff. (p. 95). 214 Goethe’s Day 1982–1996, vol. 5, p. 381. 215 Гёте сочинил и опубликовал поэму в 1797 г. См.: Goethe, 1797, Goethe’s Year 1994, p. 59. 216 Pierre-Simon Laplace, Exposition du syst?me du monde, 1796. См.: Adler 1990, p. 264. 217 Faust I, Act 1, Night, lines 672–5, Goethe’s Faust (trans. Luke 2008, p. 23). 218 AH to Goethe, 3 January 1810, Goethe Humboldt Letters 1909, p. 304. 219 John Keats, 28 December 1817 (Benjamin Robert Haydon, Haydon 1960–1963, vol. 2, p. 173). 220 AH to Caroline von Wolzogen, 14 May 1806, Goethe AH WH Letters 1876, p. 407. 221 Ibid. 222 AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH Letters 1973, p. 47. 223 WH to CH, 9 October 1818, WH CH Letters 1910–16, vol. 6, p. 219. 224 Geier 2009, p. 199. 225 WH to Friedrich Schiller, 16 July 1796, Geier 2009, p. 201. 226 AH to Carl Freiesleben, 7 April 1796, AH Letters 1973, p. 503. 227 AH to Carl Freiesleben, 25 November 1796; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 December 1796, ibid., p. 551–554, 560. 228 AH to Abraham Gottlob Werner, 21 December 1796, ibid., p. 561. 229 AH to William Gabriel Wegener, 27 March 1789, ibid., p. 47; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см: Biermann 1987, p. 55). 230 AH to Carl Freiesleben, 25 November 1796, AH Letters 1973, p. 553. 231 AH to Archibald Maclean, 9 February 1793, ibid., p. 233–234. 232 Carl Freiesleben to AH, 20 December 1796, ibid., p. 559. 233 Gersdorff 2013, p. 65–66. 234 Eichhorn 1959, p. 186. 235 AH to Paul Christian Wattenback, 26 April 1791, AH Letters 1973, p. 136. 236 AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 December 1796, ibid., p. 560; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см.: Biermann 1987, p. 55–58). 237 AH to Carl Freiesleben, 4 March 1795, AH Letters 1973, p. 403. 238 AH to Schuckmann, 14 May 1797; AH to Georg Christoph Lichtenberg, 10 June 1797; AH to Joseph Banks, 20 June 1797, ibid., p. 578, 583, 584. 239 AH to Carl Freiesleben, 18 April 1797; AH to Schuckmann, 14 May 1797, ibid., p. 575, 578. 240 AH to Goethe, 16 July 1795, Goethe AH WH Letters 1876, p. 311. 241 Personal Narrative 1814–1829, p. 5; AH to Carl Freiesleben, 14, 16 October 1797, AH Letters 1973, p. 593. 242 AH to Joseph van der Schot, 31 December 1797. См. также: AH to Carl Freiesleben, 14 October 1797, AH Letters 1973, p. 593, 603. 243 AH to Joseph van der Schot, 31 December 1797; AH to Franz Xaver von Zach, 23 February 1798, ibid., p. 601, 608. 244 AH to Joseph van der Schot, 28 October 1797, ibid., p. 594. 245 AH to Heinrich Karl Abraham Eichst?dt, 19 April 1798, ibid., p. 625. 246 AH to Count Christian G?nther von Bernstorff, 25 February 1798; AH to Carl Freiesleben, 22 April 1798, ibid., p. 612, 629. 247 AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, ibid., p. 661; AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 96). 248 AH to Heinrich Karl Abraham Eichst?dt, 19 April 1798; AH to Carl Freiesleben, 22 April 1798, AH Letters 1973, p. 625, 629. 249 Moheit 1993, p. 9; AH to Franz Xaver von Zach, 3 June 1798, AH Letters 1973, p. 633–634; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см.: Biermann 1987, p. 57–58); Gersdorff 2013, p. 66ff. 250 AH to Marc-Auguste Pictet, 22 June 1798, Bruhns 1873, vol. 1, p. 234. 251 AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 661. 252 Biermann 1990, p. 175ff.; Schneppen 2002; Sarton 1943, p. 387ff.; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 662. 253 Friedrich Schiller to Goethe, 17 September 1800, Schiller Letters 1943–2003, vol. 30, p. 198. См. также: Christian Gottfried K?rner to Friedrich Schiller, 10 September 1800, Schiller Letters 1943–2003, vol. 38, pt. 1, p. 347. 254 AH to Carl Freiesleben, 19 March 1792, AH Letters 1973, p. 178. 255 AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, ibid., p. 661; AH, Meine Bekenntnisse, 1769–1805 (см.: Biermann 1987, p. 58). 256 AH to Heinrich Karl Abraham Eichst?dt, 21 April 1798; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 627, 661. 257 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 2. 258 Ibid., p. 8; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 662. 259 AH to Banks, 15 August 1798, BL Add 8099, ff. 71–72. 260 Bruhns 1873, vol. 1, p. 394. 261 Ibid., p. 239; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 662. 262 AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799, AH Letters 1973, p. 661. 263 AH to Joseph Franz Elder von Jacquin, 22 April 1798, ibid., p. 631. 264 AH to David Friedl?nder, 11 April 1799; AH to Carl Ludwig Willdenow, 20 April 1799; AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, ibid., p. 657, 663, 680. См. также: Holl 2009, p. 59–60. 265 AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, AH Letters 1973, p. 680. 266 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 33–39; Seeberger 1999, p. 57–61. 267 AH, 5 June 1799, AH Diary 2000, p. 58. 268 AH to David Friedl?nder, 11 April 1799, AH Letters 1973, p. 657. В другом письме Гумбольдт писал о «взаимодействии сил», см.: AH to Karl Maria Erenbert von Moll, 5 June 1799, ibid., p. 682. 269 AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, ibid., p. 680. 270 AH, 6 June 1799, AH Diary 2000, p. 424. 271 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 110ff. 272 Ibid., p. 153–154. 273 Ibid., p. 168, 189–190. 274 Ibid., p. 182, 188. См. также: AH to WH, 20–25 June 1799, AH WH Letters 1880, p. 10. 275 AH, Mein Aufbruch nach America (см.: Biermann 1987, p. 82). 276 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 20. 277 Ibid., p. 183ff. 278 Ibid., p. 184. 279 Arana 2013, p. 26ff. 280 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 2, p. 188–189. 281 Ibid., p. 184. 282 AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 11. 283 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 183–184; AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 13. 284 AH to WH, 16 July 1799, ibid., p. 13. 285 Ibid. 286 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 239. 287 Ibid., vol. 3, p. 72. 288 AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 13. 289 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 183. 290 Ibid., p. 194. 291 Ibid., vol. 3, p. 111, 122. 292 Ibid., p. 122. 293 AH to Reinhard and Christiane von Haeften, 18 November 1799, AH Letters America 1993, p. 66; AH to WH, 16 July 1799, AH WH Letters 1880, p. 13. 294 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 332ff. 295 AH to Reinhard and Christiane von Haeften, 18 November 1799, AH Letters America 1993, p. 66. 296 Ibid., p. 65. 297 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 246. 298 Ibid., vol. 3, p. 316–317; AH, 4 November 1799, AH Diary 2000, p. 119. 299 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3., p. 321. 300 AH, November 1799, AH Diary 2000, p. 166. 301 В июне 1801 г. Гумбольдт записал в дневнике, что Хосе сопровождает его с августа 1799 г. См.: AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 85. 302 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 347, 351–352. 303 AH, 18 November 1799, AH Diary 2000, p. 165. 304 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 435. 305 Juan Vicente de Bol?var, Mart?n de Tobar and Marquеs de Mixares to Francisco de Miranda, 24 February 1782, Arana 2013, p. 21. 306 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 379. 307 AH, 8 February 1800, AH Diary 2000, p. 188. 308 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 90. 309 Ibid., p. 160. 310 AH, 22 November 1799–1797 February 1800, AH Diary 2000, p. 179. 311 Holl 2009, p. 131. 312 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 307. В английском издании о деньгах не упоминается, в отличие от французского, см.: AH, Voyage aux rеgions еquinoxiales du Nouveau Continent, vol. 4, p. 5. 313 AH to Ludwig Bolmann, 15 October 1799, Biermann 1987, p. 169. 314 AH Letters America 1993, p. 9. 315 AH, 7 February 1800, AH Diary 2000, p. 185. 316 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 107. 317 Ibid., p. 132. 318 Ibid., p. 131ff; AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 215ff. 319 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 141. 320 Ibid., p. 140. 321 Ibid., p. 145ff. 322 Ibid., p. 142. 323 Ibid., p. 148–149. 324 AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 215. 325 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 24–25. 326 Ibid., vol. 4, p. 63. 327 AH, 7 February 1800, AH Diary 2000, p. 186. 328 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 144. 329 Ibid., p. 143. 330 См. различные труды Гумбольдта, но также: Holl 2007–2008, p. 20–25; Osten 2012, p. 61ff. 331 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 143–144. 332 Weigel 2004, p. 85. 333 Evelyn 1670, p. 178. 334 Jean-Baptiste Colbert, Schama 1996, p. 175. 335 Bartram 1992, p. 294. 336 Benjamin Franklin to Jared Eliot, 25 October 1750; Benjamin Franklin, ‘An Account of the New Invented Pennsylvanian Fire-Places’, 1744, Franklin 1956–2008, vol. 2, p. 422, vol. 4, p. 70. 337 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 143. 338 Ibid., p. 144. 339 AH, September 1799, AH Diary 2000, p. 140; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 477. 340 AH Aspects 1849, vol. 1, p. 126–127; AH Views 2014, p. 82; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 158. 341 AH, September 1799, AH Diary 2000, p. 140. 342 AH, 4 March 1800, ibid., p. 216. 343 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4. p. 486; AH, 6 April 1800, AH Diary 2000, p. 257. 344 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 2, p. 147. 345 AH, 2–5 August 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 258. 346 Aristotle, Politics, Bk.1, Ch.8. 347 Carl Linnaeus, Worster 1977, p. 37. 348 Genesis 1:27–8. 349 Francis Bacon, Worster 1977, p. 30. 350 Renе Descartes, Thomas 1984, p. 33. 351 Rev. Johannes Megapolensis, Myers 1912, p. 303. 352 Montesquieu, The Spirit of Laws, London, 1750, p. 391. 353 Chinard 1945, p. 464. 354 De Tocqueville, 26 July 1833, ‘A Fortnight in the Wilderness’, Tocqueville 1861, vol. 1, p. 202. 355 Hugh Williamson, 17 August 1770, Chinard 1945, p. 452. 356 Thomas Wright, 1794, Thomson 2012, p. 189. 357 Jeremy Belknap, Chinard 1945, p. 464. 358 Judd 2006, p. 4; Bewell 1989, p. 242. 359 Buffon, Bewell 1989, p. 243. См. также: Adam Hodgson, Chinard 1945, p. 483. 360 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 37; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 36. 361 AH, 4 March 1800, AH Diary 2000, p. 216. 362 Там, где нет других указаний, см.: AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 273ff.; AH, 6 March – 27 March 1800, AH Diary 2000, p. 222ff. 363 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 263. 364 Ibid., p. 293. 365 Портрет Гумбольдта кисти Фридриха Георга Вейча, 1806 г.; хранится в Alte National Galerie в Берлине. 366 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 319ff.; AH, 6–27 March 1800, AH Diary 2000, p. 223–234. 367 AH Views 2014, p. 29; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 2; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 4; AH Ansichten 1808, p. 3. 368 AH Aspects 1849, vol. 1, p. 22–23; AH Views 2014, p. 39–40; AH Ansichten 1849, p. 32–4; Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 347ff. 369 AH Views 2014, p. 40; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 23; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 34. 370 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 390ff., vol. 5. 371 AH, 30 March 1800, AH Diary 2000, p. 239. 372 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 419. 373 AH to WH, 17 October 1800, AH WH Letters 1880, p. 15. 374 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 310. 375 AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 241–242. 376 Ibid., p. 255. 377 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 433, 436, 535, vol. 5, p. 442. 378 Ibid., vol. 5, p. 287. 379 AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 244. 380 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 446; AH, 2 April 1800, AH Diary 2000, p. 249. 381 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 528. 382 AH Aspects 1849, vol. 1, p. 270; AH Views 2014, p. 146; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 333. 383 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 505. 384 AH, 31 March 1800, AH Diary 2000, p. 240. 385 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 523–524. 386 Ibid., p. 527. 387 AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 266. 388 AH Views 2014, p. 147; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 272; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 337. 389 AH to Baron von Forell, 3 February 1800, Bruhns 1873, vol. 1, p. 274. 390 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 290. 391 AH Aspects 1849, vol. 1, p. 270ff.; AH Views 2014, p. 146–147; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 333–335; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 436ff. 392 AH Views 2014, p. 146; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 270; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 334. 393 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 437. 394 Ibid., vol. 2, p. 15. 395 AH Views 2014, p. 36; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 15; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 23. 396 Worster 1977, p. 35. 397 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 421. 398 AH Aspects 1849, vol. 1, p. 15; AH Views 2014, p. 37; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 23. 399 AH, 30 March – 23 May 1800, AH Diary 2000, p. 262. 400 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 1ff.; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 219ff.; AH Views 2014, p. 123ff.; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 268ff. 401 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 139. 402 Ibid., vol. 4, p. 496; AH, 6 April 1800, AH Diary 2000, p. 258. 403 Bonpland to AH, 6 April 1800, AH Diary 2000, p. 258. 404 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 496. 405 Ibid., vol. 5, p. 87, 112; AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 260–261. 406 AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 261. 407 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 103–104. 408 AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 262. 409 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 510. 410 Ibid., vol. 4, p. 534–536, vol. 5, p. 406; AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 260. 411 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 441. 412 Ibid., vol. 4, p. 320; vol. 5, p. 363, 444; AH, 15 April 1800, AH Diary 2000, p. 260; AH to WH, 17 October 1800, AH WH Letters 1880, p. 17. 413 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 365, 541. Позже Гумбольдт назвал его Bertholetia excelsa в честь французского ученого Клода Луи Бертолле. 414 Ibid., p. 256. 415 AH, April 1800, AH Diary 2000, p. 250. 416 AH, April – May 1800, AH Diary 2000, p. 285; p. 255, 286. 417 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 5, p. 309; vol. 3, p. 213. См. также: AH, ‘Indios, Sinnesch?rfe’, Guayaquil, 4 January – 17 February 1803, AH Diary 1982, p. 182–183. 418 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 532ff. 419 Ibid., vol. 5, p. 234. 420 Ibid., vol. 4, p. 549, vol. 5, p. 256. 421 AH, March 1801, AH Diary 1982, p. 176. 422 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 5, p. 443. 423 Ibid., p. 2, 218; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 216, 224, 231; AH Views 2014, p. 121, 126, 129; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 263, 276, 285. 424 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 4, p. 134. 425 Ibid., vol. 5, p. 399–400, 437, 442. 426 Ibid., p. 441. 427 Ibid., p. 448. 428 AH, May 1800, AH Diary 2000, p. 297. 429 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 5, p. 691–692. 430 Ibid., p. 694ff. 431 Ibid., vol. 6, p. 7. 432 Ibid., p. 2–3. 433 Ibid., p. 69. 434 AH Aspects 1849, vol. 1, p. 19ff.; AH Views 2014, p. 38ff.; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 29ff. 435 AH, March 1800, AH Diary 2000, p. 231. Хотя запись отнесена к марту, Гумбольдт описывает в ней пережитое позднее, в июле, – запись добавлена позже. 436 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 6, p. 7. 437 Ibid., vol. 4, p. 334. 438 Ibid., vol. 6, p. 8. 439 AH Views 2014, p. 36; AH Aspects 1849, vol. 1, p. 15, 181; AH Ansichten 1849, vol. 1, p. 23. 440 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 285; AH to Nicolas Baudin, 12 April 1801, Bruhns 1873, vol. 1, p. 292; AH to Carl Ludwig Willdenow, 21 February 1801, Biermann 1987, p. 173; AH, Recollections during voyage from Lima to Guayaquil, 24 December 1802–1804 January 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 178; National Intelligencer and Washington Advertiser, 12 November 1800. 441 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 288. 442 AH to Carl Ludwig Willdenow, 21 February 1801, Biermann 1987, p. 171. 443 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 286. 444 Joseph Banks to Jacques Julien Houttou de La Billardi?re, 9 June 1796, Banks 2000, p. 171. См. также: Wulf 2008, p. 203–204. 445 AH to Banks, 15 November 1800, Banks to Jean Baptiste Joseph Delambre, 4 January 1805, Banks 2007, vol. 5, p. 63–64, 406. 446 AH to Carl Ludwig Willdenow, 21 February 1801, Biermann 1987, p. 175. 447 AH to Christiane Haeften, 18 October 1800, AH Letters America 1993, p. 109. 448 AH, 24 December 1802–4 January 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 178. 449 AH, Recollections during voyage from Lima to Guayaquil, 24 December 1802–4 January 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 178. 450 Ibid.; AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 89ff.; AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 32. 451 AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 89–90. 452 AH, 19 April – 15 June 1801, ibid., p. 65–66. 453 Ibid., p. 67–78. 454 AH, 18–22 June 1801, ibid., p. 78. 455 AH, 23 June – 8 July 1801, ibid., p. 85–9. 456 AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 35; AH, November – December 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 90ff (эту запись в дневнике Гумбольдт сделал после ухода из Боготы). 457 Holl 2009, p. 161. 458 AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 35. 459 AH, November – December 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 91. 460 AH, 8 September 1801, ibid., p. 119. 461 AH, 5 October 1801, ibid., p. 135. 462 AH, 23 June – 8 July 1801, ibid., p. 85. 463 AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 63ff.; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 17ff.; Fiedler and Leitner 2000, p. 170. 464 AH, 27 November 1801. См. также: AH, 5 October 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 131, 155. 465 AH, 27 November 1801, ibid., p. 151. 466 AH, 14 September 1801, ibid., p. 124; AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 64; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 19. 467 AH, 22 December 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 163. 468 AH, 19 December 1801, ibid., vol. 2, p. 45. 469 AH to WH, 21 September 1801, AH WH Letters 1880, p. 27. 470 AH, 27 November 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 155. 471 О барометре и его стоимости см.: Ibid., p. 152. О Хосе и барометре см.: AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 83. Изображение дорожного барометра см. на портрете Гумбольдта кисти Фридриха Георга Вейча. См. также: Seeberger 1999, p. 57–61. 472 Wilson 1995, p. 296; AH, 19 April – 15 June 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 66. 473 AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 101). 474 Goethe to AH, 1824, Goethe Encounters 1965–2000, vol. 14, p. 322. 475 Rosa Mont?far, Beck 1959, p. 24. 476 AH to Carl Freiesleben, 21 October 1793, AH Letters 1973, p. 280. 477 AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH to Carl Freiesleben, 10 April 1792, ibid., p. 46, 180. 478 AH to Reinhard von Haeften, 1 January 1796, ibid., p. 477. 479 AH to Carl Freiesleben, 10 April 1792, ibid., p. 180. 480 AH to Reinhard von Haeften, 1 January 1796, ibid., p. 478–479. 481 AH to Carl Freiesleben, 4 June 1799, ibid., p. 680. 482 Beck 1959, p. 31. 483 Quarterly Review, vol. 14, January 1816, p. 369. 484 CH to WH, 22 January 1791, WH CH Letters 1910–16, vol. 1, p. 372. 485 Theodor Fontane to Georg Friedl?nder, 5 December 1884, Fontane 1980, vol. 3, p. 365. 486 Josе de Caldas to Josе Celestino Mutis, 21 June 1802, Andress 2011, p. 11. См. также: Holl 2009, p. 166. 487 AH to Archibald Maclean, 6 November 1791. См. также: AH to Wilhelm Gabriel Wegener, 27 March 1789, AH Letters 1973, p. 47, 157. 488 AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 6 (нем. vom wilden Drange der Leidenschaften bewegt ist). Английский перевод мягче, там говорится о «человеческих страстях» (passions of men). См. также: AH to Archibald Maclean, 6 November 1791, AH Letters 1973, p. 157. 489 AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 83. 490 Гумбольдт совершал восхождение на вулкан Пичинча трижды – 14 апреля, 26 и 28 мая 1802 г. См.: AH Diary 2003, vol. 2, p. 72ff.; 85ff.; 90ff.; AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 45ff. 491 AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 46. 492 AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 83ff. 493 AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 121, 125; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 59, 62. 494 AH, 28 April 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 81. 495 AH, 14–18 March 1802, ibid., p. 57ff. 496 Ibid., p. 57, 62. 497 Ibid., p. 61. 498 Ibid., p. 62. 499 Ibid., p. 65. 500 AH, 22 November 1799–7 February 1800, AH Diary 2000, p. 179. 501 AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 54. 502 Ibid., p. 48. 503 AH, 9–12 June, 12–28 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 94–104. 504 AH, About an Attempt to Climb to the Top of Chimborazo, Kutzinski 2012, p. 136. 505 AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 48; AH, About an Attempt to Climb to the Top of Chimborazo (см.: Kutzinski 2012, p. 135–55); AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 100–109. 506 AH, About an Attempt to Climb to the Top of Chimborazo, Kutzinski 2012, p. 140. 507 AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 106. 508 AH Geography 2009, p. 120; AH Geography 1807, p. 1613. 509 AH, 23 June 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 106. 510 WH to Karl Gustav von Brinkmann, 18 March 1793, Heinz 2003, p. 19. 511 Georg Gerland 1869, Jahn 2004, p. 19. 512 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 160, 495. Гумбольдт снова и снова указывал на эти сходства, см.: Essay on Plant Geography (1807), AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 490ff.; AH Aspects 1849, vol. 2, p. 3ff.; AH Views 2014, p. 155ff.; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 3ff. 513 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 453. 514 AH Geography 2009, p. 65–66; AH Geography 1807, p. 5ff. 515 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. xviii; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. vi. 516 AH Geography 2009, p. 77; AH Geography 1807, p. 35ff.; AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 11; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 12. 517 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 40; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 39. 518 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 11, 347; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 12. 519 AH Geography 2009, p. 61; AH Geography 1807, p. iii; Holl 2009, p. 181–183, Fiedler and Leitner 2000, p. 234. 520 AH to Marc-Auguste Pictet, 3 February 1805, Dove 1881, p. 103. 521 AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 39 (belebtes Naturganzes… Nicht ein todtes Aggregat ist die Natur). Даю собственный перевод, поскольку существующий перевод на английский язык довольно слаб. См. также: AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 40. 522 AH Aspects 1849, vol. 2, p. 3; AH Views 2014, p. 155; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 3. 523 AH Aspects 1849, vol. 2, p. 10; AH Views 2014, p. 158; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 11. 524 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 41; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 40. 525 Naturgem?lde был опубликован в гумбольдтовских «Записках по географии растений» (1807). 526 AH Cosmos 1845–1852, vol. 1, p. 48; AH Kosmos 1845–1850, vol. 1, p. 55. Даю собственный перевод (Einheit in der Vielheit). 527 AH, 12 April 1803–20 January 1804, Mexico, AH Diary 1982, p. 187; AH to WH, 25 November 1802, AH WH Letters 1880, p. 51–52. 528 Ibid., p. 52. 529 Ibid., p. 50. 530 AH Aspects 1849, vol. 2, p. 268; AH Views 2014, p. 268; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 319; AH, 23–28 July 1802, AH Diary 2003, vol. 2, p. 126–30. 531 AH, Abstract of Humboldt’s and Bonpland’s Expedition, end of June 1804, AH Letters USA 2004, p. 507; Helferich 2005, p. 242. 532 Kortum 1999, p. 98–100; в особенности см.: AH to Heinrich Berghaus, 21 February 1840, p. 98. 533 AH Views 2014, p. 244; AH Aspects 1849, vol. 2, p. 215; AH Ansichten 1849, vol. 2, p. 254. 534 Beck 1959, p. 26. 535 Ibid., p. 27. 536 AH, 31 January – 6 February 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 182ff. 537 Ibid., p. 184. 538 AH Cordilleras 1814, vol. 1, p. 119; AH Cordilleren 1810, vol. 1, p. 58. 539 AH, 27 February 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 190. 540 AH, 29 April – 20 May 1804, AH Diary 2003, vol. 2, p. 301ff. 541 Ibid., p. 302. 542 AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 103). 543 AH, Abstract of Humboldt’s and Bonpland’s Expedition, end of June 1804, AH Letters USA 2004, p. 508. 544 AH to Carl Ludwig Willdenow, 29 April 1803, AH Letters America 1993, p. 230. 545 AH Diary 1982, p. 12. 546 AH to Friedrich Heinrich Jacobi, 3 January 1791, AH Letters 1973, p. 118. 547 AH to Jefferson, 24 May 1804, Terra 1959, p. 788. 548 Ibid., p. 787. 549 AH to James Madison, 24 May 1804, ibid., p. 796. 550 Эдмунд Бейкон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 71. 551 В 1804 г. у Джефферсона было семеро внуков: шестеро от дочери Марты (Энн Кэрри, Томас Джефферсон, Эллен Уэлс, Корнелия Джефферсон, Вирджиния Джефферсон, Мэри Джефферсон) и одна оставшаяся в живых дочь его покойной дочери Марии, Фрэнсис Уэлс Эппс. 552 Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 405. Эдмунд Бейкон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 85. 553 Bear 1967, p. 12, 18, 72–78. 554 Jefferson to Martha Jefferson, 21 May 1787, TJ Papers, vol. 11, p. 370. 555 Jefferson to Lucy Paradise, 1 June 1789, ibid., vol. 15, p. 163. 556 Wulf 2011, p. 35–57, 70. 557 Jefferson’s Instructions to Lewis, 1803, Jackson 1978, vol. 1, p. 61–6. 558 Jefferson to AH, 28 May 1804, Terra 1959, p. 788. См. также: Vincent Gray to James Madison, 8 May 1804, Madison Papers SS, vol. 7, p. 191–192. 559 Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, 29 May 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 680ff. 560 North 1974, p. 70ff. 561 Wulf 2011, p. 83ff. 562 Ibid., p. 129ff. 563 Friis 1959, p. 171. 564 Young 1966, p. 44. 565 Белый дом еще назывался «Домом президента». Впервые название «Белый дом» зафиксировано в 1811 г. См.: Wulf 2011, p. 125. 566 Уильям Мьюр Уайтхилл в 1803 г., см.: Froncek 1977, p. 85. 567 Томас Мур в 1804 г., см.: Norton 1976, p. 211. 568 Wulf 2011, p. 145ff. 569 William Plumer, 10 November 1804, 29 July 1805, Plumer 1923, p. 193, 333. 570 Сэр Августус Джон Фостер в 1805–1807 гг., см.: Foster 1954, p. 10. 571 Jefferson to Charles Willson Peale, 20 August 1811, TJ Papers RS, vol. 4, p. 93. 572 Jefferson to Pierre-Samuel Dupont de Nemours, 2 March 1809, Jefferson 1944, p. 394. 573 Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 393. 574 Wulf 2011, p. 149. 575 Thomson 2012, p. 51ff. 576 Подробнее см.: Jefferson 1997; Jefferson 1944; Jefferson to Ellen Wayles Randolph, 8 December 1807, Jefferson 1986, p. 316. Эдмунд Бейкон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 33. 577 Jefferson to American Philosophical Society, 28 January 1797, TJ Papers, vol. 29, p. 279. 578 Alexander Wilson to William Bartram, 4 March 1805, Wilson 1983, p. 232. 579 Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, 2 June 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 690. 580 Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 385, 396. Исаак Джефферсон о Джефферсоне, см.: Bear 1967, p. 18; Thomson 2012, p. 166ff. 581 Маргарет Байард Смит о Джефферсоне, см.: Hunt 1906, p. 396. 582 AH to Jefferson, 27 June 1804, Terra 1959, p. 789. 583 Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 690–700. 584 Caspar Wistar jr to James Madison, 29 May 1804, Madison Papers SS, vol. 7, p. 265. 585 Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176. 586 Dolley Madison to Anna Payne Cutts, 5 June 1804, ibid., p. 175. 587 Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, ibid., p. 176. 588 Charles Willson Peale, Diary, 29 May – 21 June 1804, 30 May 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 684. Луи Агассиc говорил позднее о несовершенстве прежних карт, на которых Мексика была сдвинута примерно на 300 миль, см.: Agassiz 1869, p. 14–15. 589 Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176. 590 Ibid., p. 177; информационная таблица Джефферсона «Описание Луизианы и Техаса, 1804» (Jefferson’s table with information ‘Louisiana and Texas Description, 1804’, DLC). См. также: Terra 1959, p. 786. 591 Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176. 592 Charles Willson Peale Diary, 29 May – 21 June 1804, 29 May 1804, Peale 1983–2000, vol. 2, pt. 2, p. 683. 593 Charles Willson Peale to John DePeyster, 27 June 1804, ibid., p. 725. 594 Albert Gallatin to Hannah Gallatin, 6 June 1804, Friis 1959, p. 176. 595 Jefferson to William Armistead Burwell, 1804, ibid., p. 181. 596 Jefferson to AH, 9 June 1804, Terra 1959, p. 789. См. также: Rebok 2006, p. 131; Rebok 2014, p. 48–50. 597 Jefferson to AH, 9 June 1804, Terra 1959, p. 789. 598 Jefferson to John Hollins, 19 February 1809, Rebok 2006, p. 126. 599 AH to Jefferson, AH Letters America 1993, p. 307. 600 Jefferson to Caspar Wistar, 7 June 1804, DLC. 601 Friis 1959, p. 178–179; AH Letters USA 2004, p. 484–494, 497–509. 602 Jefferson to James Madison, 4 July 1804, Jefferson to Albert Gallatin, 3 July 1804, Madison Papers SS, vol. 7, p. 421. 603 AH to Albert Gallatin, 20 June 1804. См. также: AH to Jefferson, 27 June 1804, Terra 1959, p. 789, 801. 604 AH to James Madison, 21 June 1804, ibid., p. 796. 605 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 2. 606 AH, 7 August – 10 September 1803, Guanajuato, Mexico, AH Diary 1982, p. 211. 607 AH, 9–12 September 1802, Hualgayoc, Peru, ibid., p. 208. 608 AH, February 1802, Quito, ibid., p. 106. 609 AH, 23 October – 24 December 1802, Lima, Peru, ibid., p. 232. 610 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 79. 611 Ibid., vol. 4, p. 120. 612 AH, 22 February 1800, AH Diary 2000, p. 208–9. 613 AH Cuba 2011, p. 115; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 201. 614 AH New Spain 1811, vol. 3, p. 105. См. также: AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 161; AH Cuba 2011, p. 95. 615 AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87. 616 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 161; AH Cuba 2011, p. 95; AH New Spain 1811, vol. 3, p. 105. 617 AH, 30 March 1800, AH Diary 2000, p. 238. 618 AH, 1–2 August 1803, AH Diary 2003, vol. 2, p. 253–7. 619 AH, 30 March 1800, AH Diary 2000, p. 238. 620 AH New Spain 1811, vol. 3, p. 454. 621 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 236. 622 Jefferson to James Madison, 20 December 1787, TJ Papers, vol. 12, p. 442. 623 Jefferson to Representatives of the Territory of Indiana, 28 December 1805, DLC. 624 О сельскохозяйственных экспериментах Джефферсона см.: Wulf 2011, p. 113–120. О севообороте см.: Jefferson to George Washington, 12 September 1795, TJ Papers, vol. 28, p. 464–465; 19 June 1796, TJ Papers, vol. 29, p. 128–129. Об отвале для плуга см.: TJ to John Sinclair, 23 March 1798, TJ Papers, vol. 30, p. 202; Thomson 2012, p. 171–172. 625 Jefferson to James Madison, 19 May, 9 June, 1 September 1793, TJ Papers, vol. 26, p. 62, 241, vol. 27, p. 7. 626 Jefferson, Summary of Public Service, after 2 September 1800, ibid., vol. 32, p. 124. 627 Wulf 2011, p. 70; Jefferson to Edward Rutledge, 14 July 1787, TJ Papers, vol. 11, p. 587; Jefferson to John Jay, 4 May 1787, TJ Papers, vol. 11, p. 339; Wulf 2011, p. 94ff.; Hatch 2012, p. 4. 628 Jefferson to Arthur Campbell, 1 September 1797, TJ Papers, vol. 29, p. 522. 629 Jefferson to Horatio Gates Spafford, 17 March 1814, TJ RS Papers, vol. 7, p. 248. См. также: Jefferson 1982, p. 165. 630 Jefferson to Madison, 28 October 1785, TJ Papers, vol. 8, p. 682. 631 TJ Papers, vol. 1, p. 337ff. 632 Madison, ‘Republican Distribution of Citizens’, National Gazette, 2 March 1792. 633 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 15. 634 AH Geography 2009, p. 134; AH Geography 1807, p. 171; AH Cuba 2012, p. 142ff.; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 260ff. 635 AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87. 636 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 1, p. 127. 637 Ibid., vol. 3, p. 3. 638 Wulf 2011, p. 41. 639 Jefferson to Edward Bancroft, 26 January 1789, TJ Papers, vol. 14, p. 492. 640 AH Cuba 2011, p. 144; AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 7, p. 263. 641 AH to William Thornton, 20 June 1804, AH Letters America 1993, p. 199–200. 642 AH, 4 Jan – 17 February, ‘Colonies’, AH Diary 1982, p. 66. 643 AH, 9–10 June 1800, ibid., p. 255. 644 AH, Lima 23 October – 24 December 1802, ‘Missions’, ibid., p. 145. 645 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 126–7. См. также: AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87. 646 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 128. 647 AH, 23 June – 8 July 1801, AH Diary 2003, vol. 1, p. 87. 648 Jefferson 1982, p. 143. 649 AH Personal Narrative 1814–29, vol. 4, p. 474. См. также: AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 351, 355; AH Kosmos 1845–50, vol. 1, p. 381–5; AH Cordilleras 1814, vol. 1, 1814, p. 15. 650 AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 355; AH Kosmos 1845–50, vol. 1, p. 385. 651 AH Cosmos 1845–52, vol. 1, p. 3; AH Kosmos 1845–50, vol. 1, p. 4. 652 AH to James Madison, 21 June 1804, Terra 1959, p. 796. 653 AH Geography 2009, p. 86; Wulf 2008, p. 195; AH, Aus Meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 104). 654 AH to Jean Baptiste Joseph Delambre, 25 November 1802, Bruhns 1873, vol. 1, p. 324. 655 AH to Carl Freiesleben, 1 August 1804, AH Letters America 1993, p. 310. 656 AH, Aus meinem Leben (1769–1850) (см.: Biermann 1987, p. 104). 657 Stott 2012, p. 189. 658 Horne 2004, p. 162ff.; Marrinan 2009, p. 298; John Scott, 1814, Scott 1816; Thomas Dibdin, 16 June 1818, Dibdin 1821, vol. 2, p. 76–79. 659 Robert Southey to Edith Southey, 17 May 1817, Southey 1965, vol. 2, p. 162. 660 John Scott, 1814, Scott 1816, p. 98–99. 661 Ibid., p. 116. 662 Thomas Dibdin, 16 June 1818, Dibdin 1821, vol. 2, p. 76. 663 John Scott, 1814, Scott 1816, p. 68, 125. 664 Ibid., p. 84. 665 AH Geography 2009, p. 136; AH Geography 1807, p. 176. 666 Casper Voght, 16 March 1808, Voght 1959–1965, vol. 3, p. 116; Bruhns 1873, vol. 2, p. 6. 667 Goethe to WH, 30 July 1804, Goethe’s Day 1982–1996, vol. 4, p. 511; Christian Gottfried K?rner to Friedrich Schiller, 11 September 1804, Schiller Letters 1943–2003, vol. 40, p. 246. 668 Geier 2010, p. 237; Gersdorff 2013, p. 108ff. 669 WH to CH, 29 August 1804, WH CH Letters 1910–1916, vol. 2, p. 232. 670 CH to WH, 28 August 1804, ibid., p. 231. 671 CH to WH, 22 August 1804, ibid., p. 226. 672 WH to CH, 29 August 1804, ibid., p. 232. 673 AH to WH, 28 March 1804 (см.: WH to CH, 6 June 1804, ibid., p. 182). 674 CH to WH, 12 September 1804, ibid., p. 249. 675 AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 178. 676 Beck 1959–1961, vol. 2, p. 1. 677 Лекции Гумбольдта в академии: 19, 24 сентября и 15, 29 октября 1804 г. См. также: AH Letters America 1993, p. 15. 678 Клод Луи Бертолле о Гумбольдте, см.: AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 179. 679 AH to WH, 14 October 1804, ibid., p. 178. 680 George Ticknor, April 1817, AH Letters USA 2004, p. 516. 681 AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 179. 682 AH to Dietrich Ludwig Gustav Karsten, 10 March 1805, Bruhns 1873, vol. 1, p. 350. 683 AH to WH, 14 October 1804, Biermann 1987, p. 179; Bruhns 1873, vol. 1, p. 398; AH to Jardin des Plantes, 1804, Schneppen 2002, p. 10. 684 AH to Carl Freiesleben, 1 August 1804, AH Letters America 1993, p. 310. 685 Arana 2013, p. 57; Heiman 1959, p. 221–224. 686 Arana, 2013, p. 57; AH, January 1800, AH Diary 2000, p. 177. 687 Lynch 2006, p. 22ff.; Arana 2013, p. 53ff. 688 O’Leary 1969, p. 30. 689 Arana 2013, p. 58; Heiman 1959, p. 224. 690 Bol?var to AH, 10 November 1821, Minguet 1986, p. 743. 691 AH to Bol?var, 29 July 1822, ibid., p. 749–750. 692 Arana 2013, p. 59. 693 AH to Bol?var, 1804, Beck 1959, p. 30–31. 694 Bol?var to AH, Paris, 1804, AH Diary 1982, p. 11. 695 Рассказ Гумбольдта Даниэлю Ф. О’Лири в 1853 г. Он виделся с О’Лири также в апреле 1854 г. в Берлине. См.: Beck 1969, p. 266; AH to O’Leary, April 1853, MSS 141, Biblioteca Luis Аngel Arango, Bogotа (благодарю Альберто Гомеса Гутьерреса из Папского Ксаверианского университета в Боготе за то, что обратил мое внимание на этот документ). 696 AH, 4 January – 17 February 1803, ‘Colonies’, AH Diary 1982, p. 65. 697 AH Personal Narrative 1814–1829, vol. 3, p. 196. 698 AH, 4 January – 17 February 1803, ‘Colonies’, AH Diary 1982, p. 65. 699 AH, 25 February 1800, ibid., p. 255. 700 AH to Daniel F. O’Leary, 1853, Beck 1969, p. 266. 701 AH to Bol?var, 29 July 1822, Minguet 1986, p. 749. 702 AH to Johann Leopold Neumann, 23 June 1791, AH Letters 1973, p. 142. 703 Carl Voght, 14 February 1808, Voght 1959–1967, vol. 3, p. 95. 704 AH to Varnhagen, 9 November 1856, Biermann and Schwarz, 2001b. 705 AH to Ignaz von Olfers, after 19 December 1850, ibid. 706 WH to CH, 18 September 1804, WH CH Letters 1910–1916, vol. 2, p. 252. 707 WH to CH, 6 June 1804, ibid., p. 183. 708 CH to WH, 4 November 1804, ibid., p. 274. 709 CH to WH, 3 September 1804, ibid., p. 238. 710 CH to WH, 16 September 1804. См. также: WH to CH, 18 September 1804, ibid., p. 250, 252.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 379.00 руб.