Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны

Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны
Автор: Никита Мельников Жанр: Военное дело , спецслужбы, монографии Тип: Книга Издательство: Яуза-Каталог Год издания: 2019 Цена: 349.00 руб. Просмотры: 25 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 349.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны Никита Николаевич Мельников Закрытие архивных документов для свободного научного анализа и мифологизация исторической памяти создали в СССР ситуацию, когда обобщение и изучение негативного опыта итогов советского промышленного развития оказалось невозможным. Это в свою очередь привело к появлению иллюзии успеха «сталинской» индустриализации и завышению ее значимости для итогов войны. В данной работе автор на основе широкого круга источников анализирует работу отечественной танковой промышленности накануне и в годы Великой Отечественной войны. В исследовании подробно раскрываются результаты развития танковой промышленности к середине военного периода, когда регулярный срыв производственных программ заставил танкостроителей искать пути выхода из сложившегося положения. Отказ руководства страны сокращать завышенные планы выпуска бронетехники в условиях усиления дефицита производственных ресурсов вынудил танкостроителей идти по пути модернизации производства, опираясь преимущественно на собственные возможности. Никита Мельников Танковая промышленность СССР в годы Великой Отечественной войны Институт истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук Фотография на обложке: Борис Кудояров/РИА Новости Рецензенты: доктор исторических наук Г.Е. Корнилов доктор исторических наук О. Б. Мозохин Книга подготовлена в рамках Комплексной программы УрО РАН «Развитие военно-промышленного комплекса Урала и его базовых отраслей в советский период истории России» №s 18-6-6-17. Введение Великая Отечественная война обусловила серьезные социально-экономические изменения в стране. Перемещение в условиях войны производственных мощностей и людских ресурсов западных промышленных центров на восток страны привело к появлению новых предприятий военпрома в Поволжье, на Урале и в Сибири, т. е. в регионах, которым ранее отводилась лишь второстепенная роль в деле производства вооружений. За прошедший период многие вопросы развития советского танкостроения военного периода так и остались нераскрытыми. Основными причинами неизученности развития танкового производства в советские годы были закрытость архивной документации для свободного доступа и идеологические догмы, заставлявшие исследователей идти строго в рамках существующего идеологического курса. Фактический запрет свободного научного анализа и мифологизация исторической памяти создали в СССР ситуацию, когда обобщение и изучение негативного опыта оказалось невозможным. Это, в свою очередь, привело к появлению иллюзии успеха «сталинской» индустриализации и завышению ее значимости для итогов войны. В то же время нельзя утверждать, что промышленное развитие Советского Союза в 1930-е годы и военный период имело исключительно негативные результаты. Автор данного исследования ни в коей мере не стремиться выявить и показать только отрицательную сторону советского танкостроения. В настоящее время появилась возможность на основе широкого круга документов (содержащихся как в федеральных, так и в региональных архивах) дать оценку развитию танковой промышленности СССР в условиях военного времени на более высоком уровне. В годы войны танкостроение качественно изменилось, когда на смену мелкосерийному производству приходит крупносерийный выпуск танков и самоходных установок. Центром этих преобразований стал Урал, который принял основную часть эвакуированного оборудования западных танковых заводов и стал основным центром броневого производства в годы войны. Следовательно, процессы, проходившие на уральских заводах, имели определяющее значение для всего советского танкостроения. Основные хронологические рамки исследования – 1939–1945 гг. Нижняя граница задана временем принятия на вооружение новых образцов советских танков, ставших основой бронетанковых войск Красной армии в условиях войны. Верхняя граница – это завершение Великой Отечественной войны. Но автор сознательно расширяет нижнюю границу работы до конца 1920-х гг. Во многом это оказалось вынужденной мерой. Анализ документов (в основном опубликованных) и литературы (прежде всего научно-популярной) показал, что многие особенности и проблемные аспекты развития советского танкостроения военного времени возникли и оформились еще в довоенный период. В исследовании подробно раскрываются результаты развития танковой промышленности к середине 1942 г., а также обосновывается складывание кризисной ситуации в отрасли во второй половине года, когда регулярный срыв производственной программы заставил танкостроителей искать пути выхода из сложившегося положения. Наращивание выпуска бронетанковой продукции шло в ущерб ее качеству. Раскрытие причин и последствий этого беспрецедентного явления не получило должного освещения в литературе. Отказ руководства страны сокращать завышенную программу для заводов танкопрома в условиях усиления дефицита производственных ресурсов вынудил танкостроителей идти по пути модернизации производства, опираясь преимущественно на собственные возможности. Ставка была сделана на автоматическую электросварку и литьё броневых деталей, конвейерно-поточный метод и другие способы интенсификации. В итоге к концу 1943 г. предприятия Народного комиссариата танковой промышленности (НКТП) не только смогли выйти на уровень бесперебойного выпуска плановой продукции, но и частично справились с проблемой перехода к серийному выпуску новых видов бронетанковой техники (танки и самоходные установки серии ИС, модернизация танка Т-34 и самоходок на его базе). В нашем исследовании за рамками изучения осталась история легкого танкостроения после середины 1942 г., когда прекратили свое существование два из трех заводов НКТП. В результате наступления противника на Волгу летом 1942 г. сталинградский завод № 264, выпускавший легкие танки и бронекорпуса для Т-34, был эвакуирован. В то же время свердловский завод № 37 вошел в состав Уральского завода тяжелого машиностроения. Третий завод – № 38 в Кирове – в июле 1944 г. был переведен в Харьков для развития производства нового среднего танка Т-44. Однако выпуск легких танков и самоходных установок продолжал существовать на двух заводах Наркомата среднего машиностроения: Горьковском автомобильном (ГАЗ) и заводе № 40. Последнее предприятие было создано в 1943 г. в рамках НКТП, но довольно быстро было переведено в состав НКСМ Разделение управления заводами легкого танкостроения между двумя наркоматами (танкопрома и средмаша) в годы Великой Отечественной войны создает определенные трудности для исследования. Для составления полной картины истории развития производственных процессов в этом секторе танкостроения необходимо изучение документов, в том числе Народного комиссариата среднего машиностроения. Литература о работе промышленных предприятий стала складываться по «горячим следам» событий. В основном это были небольшие статьи и брошюры, авторами которых являлись партийные и советские руководители, специалисты и управленцы, публицисты и писатели[1 - Караганов А. Комсомольцы и молодежь Челябинской области в Отечественной войне. Челябинск, 1943; Кривицкий А. Как советский народ помогает Красной Армии. М., 1945; Харламов А. Молодые уральцы – фронту. М., 1943; и др.]. Крупные работы историков появились уже в послевоенные годы, они были посвящены работе тыла в 1941–1945 гг.[2 - Белов 77. А. Вопросы экономики в современной войне. М., 1951; Минц И. И. Великая Отечественная война Советского Союза. М., 1947; Солдатенко В. И. Трудовой подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. М., 1954; и др.] Однако закрытость документальных источников и сильное преуменьшение трудностей военных лет не позволили авторам провести в этих исследованиях глубокий анализ работы промышленных предприятий. Обобщенные сведения о промышленном производстве и выпуске военной продукции приведены в книге председателя Госплана СССР при СНК СССР Н. А. Вознесенского. Он первым предложил концепцию об истоках экономической победы Советского Союза над фашистской Германией. По его мнению, она состояла в преимуществах социализма, в общегосударственной собственности на средства производства и в плановом ведении народного хозяйства[3 - Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны. М., 1947; Вознесенский Н. А. Избранные произведения. 1931–1947. М., 1979.]. Большое значение для изучения всей танковой промышленности страны имеет историография промышленного развития Урала в годы Великой Отечественной войны, поскольку именно в этом регионе располагались основные предприятия Наркомата танковой промышленности СССР. Одним из первых анализ развития уральской промышленности в период войны дал экономист К.И. Клименко[4 - Клименко К. Уральский промышленный район. М., 1945.]. Качественный сдвиг в разработке вопросов историографии Великой Отечественной войны наметился с середины 50-х гг. XX века. Исследователям стала доступна часть архивных фондов, как центральных, так и местных, что позволило создать определенную документальную базу для подготовки исторических работ. Решающее влияние на тематику исследований оказала шеститомная «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.»[5 - История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. В 6 т. М., 1960–1965.]. Значительное место в ней уделено вопросам развития промышленности СССР, впервые рассказано о танкостроении. Основные постулаты этого труда легли в основу логики изложения и оценочных суждений советских историков (и даже части современных) на последующие десятилетия[6 - Великая Отечественная война Советского Союза. 1941–1945. Краткая история: изд. 2-е исп. и доп. М., 1970; История Второй мировой войны: в 12 томах. М., 1973–1982; История Коммунистической партии Советского Союза: в 6 томах. Т. 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Кн. 1.М., 1970.]. Допуск исследователей в архивы, публикации директивных документов военного времени создали возможности для расширенного изучения истории войны на общесоюзном и региональных уровнях. Важным направлением советской исторической науки было освещение истории рабочего класса военной поры, его трудового подвига. Особенно большой вклад в разработку темы внесли труды А.В. Митрофановой, Г.Г. Морехиной, С.Л. Синявского, Б.Б. Тельпуховского[7 - Митрофанова А. В. Рабочий класс Советского Союза в первый период Великой Отечественной войны (1941–1942 гг.). М., 1960; Митрофанова А. В. Рабочий класс СССР в годы Великой Отечественной войны. М., 1971; Морехина Г. Г. Рабочий класс – фронту: Подвиг рабочего класса СССР в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. М., 1962; Сенявский С. Л., Телъпуховский Б. Б. Рабочий класс СССР. 1938–1965. М., 1971; и др.]. Обобщающий труд по истории рабочего класса СССР в предвоенный и послевоенный периоды вышел в 1984 году[8 - История советского рабочего класса. Т. 3. М., 1984.]. Большое место танковой промышленности отводится в специальных исследованиях экономистов, из которых выделяются труды Г.С. Кравченко, Я.Е. Чадаева, Г.И. Шигалина. В работе Г. С. Кравченко содержится обобщенный материал по развитию экономики СССР в довоенные и военные годы. Автор указывает на повышение удельного веса военной продукции в промышленном производстве, выделяет долю Урала в танковой промышленности[9 - Кравченко Г. С. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М., 1970; ЧадаевЯ. Е. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). М., 1985; Шигалин Г. И. Народное хозяйство СССР в период Великой Отечественной войны. М., 1960.]. В региональной историографии появилась тенденция к комплексности анализа, преодолению отраслевой и локальной узости. В связи с этим особо отметим монографию А. В. Васильева[10 - Васильев А. Ф. Промышленность Урала в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945. М., 1982.]. Первые исследования, посвященные истории танковой промышленности, стали появляться только в 1980-е годы. В 1982 г. вышла совместная работа А.А. Антуфьева и У.А. Батырова[11 - Антуфьев А. А., Батыров У. А. Борьба партийных организаций Урала за создание и развитие танковой промышленности в годы Великой Отечественной войны. Свердловск, 1982.], а в 1982 г. была защищена диссертация последнего[12 - Батыров У. А. Деятельность КПСС по развитию танковой промышленности на Урале в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): дисс. на соискание уч. степени канд. ист. наук. Челябинск, 1982.]. В ней уделялось первостепенное внимание работе партийных организаций по мобилизации коллективов танковых предприятий на борьбу с постоянно возникавшими проблемами, на организацию социалистического соревнования, трудовых починов. Автор имел возможность ознакомиться с некоторыми документами партийных архивов. Однако ограниченность Источниковой базы не позволила ему в достаточной степени раскрыть проблемы организации производства танков на Урале. Изучение истории уральской промышленности и рабочего класса стало традиционным для региональной историографии. В монографии А.А. Антуфьева представлен комплексный анализ предприятий промышленности Урала, имевших общесоюзное значение. Рассмотрение танкового производства в данном исследовании не отличается глубиной анализа. Дана лишь общая картина производства танков в годы войны, без выявления особенностей развития и, что очень важно, без проблем уральских танковых предприятий[13 - Антуфьев А. А. Уральская промышленность накануне и в годы Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 1992. С. 161–176.]. В 1990-е годы начался процесс открытия для широкого круга исследователей ранее засекреченных документов, что послужило началом публикации множества работ научно-популярного характера, посвященных созданию и применению на поле боя советских танков и самоходных установок[14 - Коломиец М. В. Т-26. Тяжелая судьба легкого танка. М., 2007; Коломиец М. В., Свирин М. Н. Тяжелый танк Т-35: Сухопутный дредноут Красной Армии. М., 2007; Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001; Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. М., 2005; Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. ВЖелтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002; и др.]. Их авторы, как правило, не используют прямых ссылок на материалы, что не позволяет считать их данные полностью репрезентативными. В то же время эти работы подробно рассматривают историю создания опытных и серийных образцов отечественной бронетехники, богаты фактическими данными. Авторы тщательно и скрупулезно воспроизводят историю создания советских танков и самоходных установок. Но производственный процесс, условия труда и быта для них, как правило, имеют второстепенное значение. В последние годы активизировался процесс научных изысканий в области истории военной промышленности. Авторы на основе вновь публикуемых данных пытаются реконструировать процесс развития советского военпрома довоенного и военного периодов[15 - Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М., 1996; Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 – июнь 1941 гг. М., 2012; и др.]. Значительный фактический материал содержится в описательном труде по истории Уральского завода тяжелого машиностроения[16 - Агеев С. С., Бриль. Ю. Г. Неизвестный Уралмаш: история и судьбы. Екатеринбург, 2003.]. Исследованием эвакуационных процессов занимается М.Н. Потемкина[17 - Потемкина М. Н. Эвакуация населения в уральский регион // Урал в стратегии Второй мировой войны. Екатеринбург, 2000. С. 156–160; Она же. Эвакуация в годы Великой Отечественной войны на Урале: люди и судьбы. Магнитогорск, 2002; и др.]. Появляются работы, непосредственно относящиеся к истории танковой промышленности. В 2013 г. А.Ю. Ермолов выпустил монографию «Государственное управление военной промышленностью в 1940-е годы: танковая промышленность», где достаточно подробно описывается работа советской танковой промышленности в период Великой Отечественной войны[18 - Ермолов А. Ю. Государственное управление военной промышленностью в 1940-е годы: танковая промышленность. М., 2013.]. Автор рассмотрел различные аспекты ее деятельности: организацию эвакуации, борьбу за повышение производительности труда, организацию массового производства военной техники, борьбу за качество, освоение нового вооружения, функционирование органов управления отраслью, повседневную жизнь работников танкостроения. Истории уральского танкостроения в 1940-е годы посвятил свои исследования Вас. В. Запарий. В 2015 г. вышла его монография «Танковая промышленность на Урале в 1940-е гг.»[19 - Запарий Вас. В. Танковая промышленность на Урале в 1940-е гг. Екатеринбург, 2015.], в которой исследователь изучал производственные процессы и социальную сферу танкопрома. Вас. В. Запарий утверждает, что предприятия Наркомата танковой промышленности первоначально функционировали в условиях крайне неразвитого социально-бытового сектора. Но к 1943 г. руководство Наркомата танкопрома начало уделять больше внимания бытовому сектору[20 - См.: Запарий Вас. В. Государственная политика по стабилизации социально-бытового положения работников уральской танковой промышленности в 1945–1950 гг. // Российский научный журнал. 2015. № 6. С. 52–68; Он же. Система ОРСов и их роль в организации материального обеспечения работников танковой промышленности Урала в 1942–1945 гг. // Годы поисков и свершений. Екатеринбург, 2015. С. 89–92.]. В публикациях А. В. Сперанского и С. М. Тюшнякова раскрывается история уральского артиллерийского производства в 1930—1940-е гг.[21 - образование как факторы гуманизации общества. Екатеринбург, 2012. С. 264–271; Он же. Производство артиллерии на УЗТМ в годы Великой Отечественной войны // Актуализация исторического знания и исторического образования в современном обществе. 4.2. Екатеринбург, 2013. С. 238–245; Сперанский А. В., Тюшняков С. М. Артиллерийское производство на Урале в предвоенный период и годы Великой Отечественной войны // Вестник ЮУрГУ. 2017. Т. 17. № 2. Серия «Социально-гуманитарные науки». С. 47–50.]. Большая работа проделана исследователем С.В. Устьянцевым. В качестве соавтора он выступил в ряде монографий, посвященных истории отдельных предприятий и видам бронетанковой техники[22 - Устъянцее С. В., ПислегинаА. В., Фахретденоеа А. X. Элита российской индустрии. Уралвагонзавод. Екатеринбург, 2001; Устъянцее С.В., Колмаков Д.Г. Боевые машины Уралвагонзавода. Танк Т-34. Нижний Тагил, 2005; и др.]. Необходимо отметить его авторское исследование «Очерки истории отечественной индустриальной культуры XX века». Вторая часть этой работы полностью посвящена истории Уральского вагоностроительного завода в годы Великой Отечественной войны. Именно это предприятие под названием Уральский танковый завод стало основным изготовителем среднего танка Т-34[23 - Устъянцее С. В. Очерки истории отечественной индустриальной культуры XX века. Ч. 2. Уральский танковый завод № 183. Нижний Тагил, 2010.]. Основу Источниковой базы нашего исследования составили неопубликованные архивные документы, извлеченные из центрального Российского государственного архива экономики (РГАЭ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), четырех региональных архивов Урала: Государственный архив Свердловской области (ГАСО), Объединенный государственный архив Челябинской области (ОГАЧО), Нижнетагильский городской исторический архив (НТГИА), Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Фонды указанных архивов содержат обширный документальный материал, отражающий широкий спектр проблем танкового производства. Часть сведений по промышленному развитию уральского региона была взята в Государственном архиве в г. Ирбите. Ценным источником информации стали приказы народных комиссаров танковой промышленности В.А. Малышева и И.М. Зальцмана. Эти документы содержатся как в центральном архиве (РГАЭ. Ф. 8752), так и в местных архивах (ГАСО. Ф. Р-262, Р-1930; ОГАЧО. Ф. Р-792, Р-1396, Р-1444; НТГИА. Ф. 417). Они характеризуют систему управления танковой отраслью, взаимоотношения центра с предприятиями. Эти документы дают представление о процессе перестройки производства на танковых заводах, основных производственных трудностях и т. д. В исследовании широко используются документы областных, городских и районных комитетов ВКП(б) Челябинской и Свердловской областей (ОГАЧО. Ф. П-288; ЦДООСО. Ф. 4, 10, 161, 1270). Здесь (наряду с документами о деятельности парторгов ЦК ВКП(б), первичных парторганизаций танковых предприятий) содержатся сведения о внутренних проблемах цехов и предприятий в целом, об особенностях производственных процессов, взаимоотношениях работников, организации труда и подготовке кадров. Разнообразный фактический материал содержится в фондах музеев машиностроительных заводов, в годы войны выпускавших танковую продукцию: Уралвагонзавода (УВЗ), Уральского турбинного завода, Уральского завода тяжелого машиностроения (УЗТМ), Челябинского тракторного завода (ЧТЗ). Здесь находятся коллекции документов, воспоминаний работников предприятий, фотографии и многое другое. В ряде заводских музеев есть рукописные книги о танкостроении в годы войны. Их происхождение следующее. 25 мая 1945 г. нарком танковой промышленности СССР В. А. Малышев издал приказ № 254с о создании книги, посвященной танкостроению в Советском Союзе в период Великой Отечественной войны. Согласно этому приказу на всех танковых, корпусных и моторных заводах (в список предприятий также включался НИИ-48) создавались редакционные коллегии в составе директоров, главных конструкторов, главных инженеров и других ответственных работников, под руководством которых должна быть сделана книга, подробно описывающая особенности производства данного предприятия в военный период[24 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 66. Л. 1–8.]. В имеющихся рукописях достаточно подробно рассматриваются производственно-технологические процессы по изготовлению основной продукции данного предприятия, показаны связи по кооперации с другими заводами, конструкторские идеи, вскрываются преодоленные трудности и проблемы во время освоения производства новых изделий и многие другие моменты. В силу того, что главным редактором книги всегда выступал директор предприятия, а материалы готовили его подчиненные, то они не могли объективно отразить все процессы, в том числе негативные, существовавшие на заводе. В этом смысле историю развития производственных процессов на УЗТМ в значительной степени дополняют две рукописи (однотомная и расширенная версии), которые подготовили представители военной приемки Управления самоходных артиллерийских установок на заводе (рукописи хранятся в музее Уралмаша)[25 - Военная приемка управления самоходной артиллерии ГБТУ КА на Уралмашзаводе. Отчет о работе за период Великой Отечественной войны. Рукопись. Свердловск, 1945 // Материалы музея истории Уралмашзавода; Материалы по обобщению производства артсамоходов и бронекорпусов на Уралмашзаводе. 1941–1946. В 6 частях. Рукопись. Свердловск, 1946 // Материалы музея истории Уралмашзавода.]. К сожалению, такие работы удалось найти только по одному предприятию. Большое значение для описания процесса формирования танкостроительного комплекса СССР в течение первых советских пятилеток имеют сборники документов из серии «История создания и развития оборонно-промышленного комплекса России и СССР. 1900–1963 гг.»[26 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941 гг.). Т. 4: сборник документов / под ред. А. К. Соколова; сост.: Т. В. Сорокина и др. М., 2015; Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1937). Т. 3. Часть 1 (1927–1932): сборник документов / под ред. А. А. Кольтюкова; отв. сост. Т. В. Сорокина. М., 2008; Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1937). Т. 3. Часть 2 (1933–1937): сборник документов / под ред. А. А. Кольтюкова; отв. сост. Т. В. Сорокина. М., 2011; Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2.: Сборник документов / под ред. В.А. Золотарева; отв. сост. Т.В. Сорокина. М., 2005.]. Благодаря этим работам удалось реконструировать основные события конца 1920—1930-х гг., когда промышленность но развивать собственную танкостроительную программу. Сборник документов «Политбюро и “вредители”», подготовленный О.Б. Мозохиным, дал возможность проследить связь между попытками власти наладить контроль над развивающимся танкостроением и массовыми репрессиями против конструкторов и инженеров всего военпрома[27 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016.]. Ценные сведения об особенностях технических характеристик и эксплуатационных качеств советской бронетехники были получены от работников цеха по ремонту транспортных средств Уральской горно-металлургической компании (УГМК, г. Верхняя Пышма). Автор беседовал со старшим механиком А.В. Викторовым и слесарем по ремонту транспортных средств Н.П. Кобылиным, обслуживающих машины Музея военной техники УГМК. Музей регулярно на 9 мая организует праздничное шествие бронетехники и автотранспорта времен Великой Отечественной войны в честь Дня Победы[28 - В составе шествия принимают участие танки Т-34-76, Т-34-85, ИС-2, самоходная установка СУ-100 и другая техника.]. Таким образом, имеющиеся в распоряжении документы (как опубликованные, так и неопубликованные) позволяют раскрыть основные особенности развития танковой промышленности СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны. Книга представляет расширенный и дополненный вариант ранее опубликованной монографии[29 - Мельников Н.Н. Модернизация танковой промышленности СССР в условиях Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 2017]. Глава I Формирование промышленной базы танкостроения в 1927–1941 гг § 1. Создание танковой промышленности в СССР (1927 – лето 1941 гг.) Танки первых пятилеток До начала 1930-х годов у отечественной промышленности фактически не было собственной производственной базы, пригодной для серийного выпуска бронетанковой техники. Отсутствовала и собственная конструкторская база, способная создавать новые модели бронированных машин. Именно в этих условиях начались попытки советского руководства организовать массовое производство танков. Однако причины, мешавшие запустить этот процесс ранее, устранены не были. Довольно быстро заводы, получившие задание начать или увеличить выпуск танков и комплектующих к ним, оказались не способны выполнить установленный план. Вместо признания проблемы и принятия соответствующих решений власть начала искать «вредителей», которые объявлялись истинными виновниками срыва программы увеличения выпуска оборонной продукции. В течение первой половины 1927 г. были закончены работы по изготовлению опытной машины Т-18 (МС-1), и было принято решение о начале серийного производства танков и танковых моторов на ленинградском заводе «Большевик» (бывшем Обуховском сталелитейном заводе). Фактически это был переработанный вариант французского танка «Рено ФТ» времен Первой мировой войны[30 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 161–163, 358.]. К тому времени на заводе «Большевик» уже существовало производство авиационных моторов и тракторов, что в значительной степени оправдывало выбор площадки для танкостроения. В октябре – ноябре 1927 г. появилась целая серия решений о строительстве на заводе нового цеха для выпуска танков, тракторов и авиамоторов – ввиду того, что в существующие заводские мощности новое производство не вписывалось. Строительство затянулось до конца 1929 г., поэтому временно изготовление и сборка моторов и танков по большей части производились в старых цехах на оборудовании, износ которого достигал 50 и более процентов. В 1927–1928 хозяйственном году (х.г.)[31 - Хозяйственный год – это период времени, применительно к которому ведется отчетность и осуществляется планирование деятельности предприятий, объединений и всего народного хозяйства. По длительности равен 12 месяцам, но может начинаться в разные сроки. В Советской России и СССР с сентября 1921 г. до сентября 1930 г. хозяйственный год не совпадал с календарным и, как правило, исчислялся с 1 октября по 30 сентября. Постановлением ЦИК СССР от 20 сентября 1930 г. исчисление хозяйственного года было установлено с 1 января по 31 декабря и тем самым полностью совпало с календарным годом (Большая советская энциклопедия. Т. 28. М., 1978. С. 329).] предприятие изготовило 23 танка, а в следующем году завод «Большевик» должен был выпустить еще 85 Т-18. В целом программа 1928–1929 х.г. была выполнена, но с запозданием на несколько месяцев[32 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 358–359.]. По планам к выпуску этого танка должен был подключиться Сталинградский тракторный завод (СТЗ), но не ранее 1932 года. Поэтому в апреле 1928 г. было принято решение развернуть временное изготовление Т-18 и двигателей к нему на пермском Мотовилихинском машиностроительном заводе (бывший пушечный завод), который обладал свободными производственными площадями[33 - Там же. С. 161–163.]. Но Мотовилихинский завод ввиду «малочисленности технического персонала по танкостроению» не смог справиться с возложенным на него заданием[34 - Там же. С. 358–361.]. Точка в истории танкового производства на этом заводе была поставлена только в мае 1931 г. на совещании в Реввоенсовете СССР: «Больше танковых заказов на Мотовилиху не давать»[35 - Там же. С. 545–546.]. Кроме того, в 1928 г. начиналась подготовка выпуска нового танка Т-12 (впрочем, тоже имевшего в своей основе всё тот же «Рено ФТ») на Харьковском паровозостроительном заводе им. Коминтерна при условии запуска его производства в 1929 году. По планам на 1929–1930 х.г. необходимо было изготовить 30 таких танков[36 - Там же. С. 161–163, 370–371.]. Важным сдерживающим фактором было отсутствие базы для выпуска мощных двигателей, достаточных для установки в танк. Начальник Управления моторизации и механизации (УММ) Рабоче-Крестьянской Красной армии (РККА) И.А. Халепский в ноябре 1929 г. указывал на тот факт, что планируемая материально-техническая база тракторостроения полностью не соответствует задачам «танко-тракторного вооружения армии», поскольку «мощности моторов и скорости движения тракторов ни в какой мере не отвечают тактическим требованиям моторизированных частей». В качестве основной меры, позволявшей преодолеть эту проблему в будущем, начальник УММ предлагал, ссылаясь на опыт США, создавать специальные моторные заводы, помимо существующих тракторных. По его мнению, это позволяло успешно повышать мощность моторов. Именно такой подход он наблюдал во время своих командировок в Соединенные Штаты[37 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 380–382.]. Кроме моторного производства, в стране фактически отсутствовала промышленная база по изготовлению шестерней, шарикоподшипников и электрооборудования, способная удовлетворить нужды танкостроения. Этот сектор индустрии только начинал свое ращвитие, и пока данные комплектующие советсткая промышленность была вынуждена в значительной степени импортировать[38 - Там же. С. 358–361.]. Уже к концу 1929 г. вся принятая программа советского танкостроения оказалась несостоятельной. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. констатировало, что в СССР «кроме танка Т-18, типов и конструкций танков среднего, большого и танкетки не имеется… Пятилетняя программа тракторостроения и моторостроения не увязаны с танкостроением и удовлетворением потребностей армии в мощных тракторах. Не проработано обеспечение танкостроения броней и моторами, нет достаточных конструкторских сил, обеспечивающих выполнение плана танкостроения». Поэтому было принято решение отправить «за границу авторитетную комиссию из представителей ВСНХ и НКВоенмора [Наркомата по военным и морским делам]»[39 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 388–389.]. Именно это постановление послужило началом новой широкой программы по развитию советского танкостроения на основе заимствования иностранного опыта. В 1930–1931 гг. по инерции еще продолжалось производство и проектирование прежних моделей танков: Т-12, Т-18, Т-20, Т-24 и других[40 - Там же. С. 508–510.]. Но дальше мелкосерийного производства или изготовления опытных образцов дело так и не пошло. В 1920-х годах перед советским руководством регулярно вставал вопрос о причинах постоянного невыполнения промышленностью планов по производству военных заказов в целом и танковых в частности. По следственному делу «О контрреволюционной организации в военной промышленности» в мае 1928 г. было арестовано множество специалистов, начавших свою карьеру еще в царской России. Предполагаемым главой организации был помощник начальника Главного военно-промышленного управления (ГВПУ) В.С. Михайлов (до революции – генерал-майор). Он попал в поле зрения ОГПУ еще в 1926 г., когда первый зам. председателя ОГПУ Г.Г. Ягода высказал свои подозрения на его счет. По мнению Г.Г. Ягоды и начальника Экономического управления ОГПУ Г.Е. Прокофьева, озвученному в 1928 г., «группа бывших генералов и полковников царской армии в составе Михайлова, Дыммана, Высочанского и Кургуева» основала контрреволюционную организацию в 1922 г., деятельность которой «была направлена к срыву обороноспособности страны путем вредительства в военной промышленности и подготовке таким путем успеха будущей интервенции». В результате саботажной работы организации было «заторможено на несколько лет или сорвано совершенно производство» значительной части продукции военных заводов[41 - Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2.: Сборник документов / под ред. В.А. Золотарева; отв. сост. Т.В. Сорокина. М., 2005. С. 605–607; Становление обороннопромышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 284–292.]. Именно деятельностью вредительской контрреволюционной организации новый начальник ГВПУ М.Е. Урываев и заведующий военно-морской инспекцией Наркомата рабоче-крестьянской инспекции И.И. Павлуновский объясняли провал развертывания производства танков на Мотовилихинском заводе[42 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 71–78.]. Необходимо отметить, что персона И.И. Павлуновского на этом этапе стала одной из центральных в процессе поиска «вредителей». Он лично неоднократно допрашивал предполагаемого главу «вредительской» организации – В.С. Михайлова[43 - Там же. С. 65–70.]. С И.П. Павлуновским был не согласен А.Ф. Толоконцев, который с 1926 по 1929 гг. возглавлял ГВПУ. То есть в эти годы он был непосредственным руководителем основных фигурантов дела, в том числе В.С. Михайлова. В начале февраля 1929 г. А.Ф. Толоконцев еще оставался главой ГВПУ. В своем обращении к Сталину он ставил под сомнение как факт вредительства, так и существование самой контрреволюционной организации. А.Ф. Толоконцев прямо указывал на то, что бывший царский генерал и арестованные вместе с ним специалисты в системе ГВПУ не имели реальной власти, а все важнейшие решения Александр Федорович принимал сам как глава военно-промышленного управления[44 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 15–19.]. Уже к середине весны 1929 г. А.Ф. Толоконцев сменил пост руководителя ГВПУ на должность начальника Главного управления машиностроительной и металлообрабатывающей промышленности ВСНХ. Должность тоже важная, но не дающая такого влияния. Параллельно бывший глава военпрома стал менять свою позицию в отношении дела военных инженеров. Он больше не сомневался в факте существования «вредительской» организации и роли В. С. Михайлова в ней, но продолжал утверждать, что «ни РКП (в лице т. Павлуновского), ни другие органы (ОГПУ), обнаружившие вредительскую организацию, не указали фактов неправильного направления средств»[45 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 319–320.]. Другими словами, бывший начальник ГВПУ не считал ущерб, нанесенный «контрреволюционерами», существенным. Однако сталинское руководство вынесло свои решения. Уже в середине июля 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о военной промышленности. Вся тяжесть вины за провалы в военно-промышленном строительстве СССР была возложена, с одной стороны, на членов мнимой «вредительской» организации, которая якобы состояла из дореволюционных специалистов и длительное время разрушала советскую военную промышленность. А с другой стороны, Политбюро считало виноватым руководящий состав военной промышленности и отдельных заводов (конкретные фамилии названы не были, но по тексту очень хорошо видно, что эти претензии направлены и к А.Ф. Толоконцеву), которые были виновны «в недостаточной бдительности к многолетнему и явному вредительству и упущениям в военной промышленности» и должны были понести наказание. Для исправления ситуации создавалась специальная комиссия во главе с тем же И.П. Павлуновским, которая должна была «в кратчайший срок произвести чистку всего личного состава военной промышленности до заводов включительно». Такая чистка неизбежно увеличивала и без того серьезный кадровый дефицит в военпроме, поэтому Политбюро решило реализовать два параллельных мероприятия. Во-первых, Оргбюро ЦК ВКП(б) обязывалось «в месячный срок мобилизовать для военной промышленности не менее 100 чел., преимущественно членов партии, опытных производственников и молодых инженеров». Во-вторых, Высшему совету народного хозяйства следовало «рядом срочных и конкретных мероприятий немедленно разрешить вопрос об усилении технических кадров военной промышленности (путем переподготовки, устройства краткосрочных курсов и т. д.) и одновременно разработать план систематической подготовки для нее технического персонала»[46 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 331–337]. Однако успешно решить проблему кадрового голода так и не удалось. В октябре 1929 г. дело о «вредителях» в военпроме было закончено. Всего по нему проходил 91 человек. По мнению ОГПУ, «организация ставила перед собой задачи – путем вредительства и шпионажа ослабление обороноспособности страны и содействие иностранным интервентам». В подавляющем большинстве это были выходцы из дворянского сословия и имевшие инженерную специальность. Решение по этому делу выносило Политбюро ЦК ВКП(б). Пятеро из обвиняемых (все бывшие генералы) во главе с В.С. Михайловым были приговорены к высшей мере – расстрелу. Все остальные приговаривались «на разные сроки заключения в концентрационные лагеря»[47 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 334–335.]. Так с конца 1920-х годов борьба с «вредительством» стала одним из факторов развития отечественного военпрома на этапе первых пятилеток. Соблазн обвинить в неудачах военного строительства конкретных «стрелочников» был столь велик, что очень быстро «вредители» стали обнаруживаться повсеместно. В результативной части обвинительного дела о вредителях в военной промышленности было сказано: «Ввиду того, что в процессе следствия установлен, помимо привлеченных к ответственности и арестованных, еще ряд лиц, входящих в к[онтр].-революционную] организацию в военной промышленности, находящихся на свободе, материалы следственного производства в части таковых направлены к доследованию»[48 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016.С. 333.]. Дело инженеров-«вредителей» сильно повлияло не только на развитие советского военного производства. В результате активной деятельности И.П. Павлуновский резко изменил свою карьерную судьбу. Фактически именно он вместо А.Ф. Толоконцева стал управлять военпромом. С июля 1931 года И.П. Павлуновский находился в должности заместителя председателя ВСНХ (то есть был заместителем Г.К. Орджоникидзе) по военной промышленности. В 1932 г. ВСНХ и его управленческие структуры были расформированы. Управление военпромом было сосредоточено в Главном военно-мобилизационном управлении (ГВМУ) в рамках вновь созданного Наркомата тяжелой промышленности СССР под руководством Г.К. Орджоникидзе. Возглавил ГВМУ и стал фактически правой рукой наркома тяжпрома именно И.П. Павлуновский. А в 1934 г. он стал кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Тогда как карьера А.Ф. Толоконцева стала медленно стремиться в противоположном направлении. В 1933 г. он из Управления машиностроения и металлообработки перешел на должность начальника Главточмаша Наркомата тяжпрома, а в 1934 г. был выведен из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б). Однако итог обоих оказался одинаковым: в 1937 г. они были арестованы и впоследствии расстреляны[49 - Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М., 2001. С. 747, 756.]. 25 февраля 1930 г. Политбюро приняло постановление «О ходе ликвидации вредительства на предприятиях военной промышленности», где ущерб от мнимого «вредительства» был признан очень серьезным: «Вредительство не только подрывало базу снабжения Красной армии, но и наносило непосредственный ущерб совершенствованию военной техники, тормозило перевооружение РККА и ухудшало качество военных запасов. Необходимы героические усилия, для того чтобы наверстать упущенное». Своим постановлением Политбюро констатировало, что все меры, принятые для преодоления последствий деятельности «шпионской организации», оказались несостоятельными[50 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 426–431.]. Это означало, в том числе, что к началу 1930-х годов возможности промышленности и отечественных конструкторов не позволяли надеяться на скорейшую разработку и серийное производство современных образцов бронетехники. Выход был найден в закупке боевых машин за границей. На заседании Политбюро от 20 января 1930 г. было решено направить в западные страны комиссию «в составе т. Осинского, Халепского и Будняка», которая должна была «произвести закупку за границей на сумму до 500 тыс. руб. отдельных экземпляров быстроходных тракторов, тягачей и моторов разных систем и ознакомиться с организацией их производства»[51 - Там же. С. 418–419.]. В итоге за рубеж в течение 1930–1931 гг. было сделано несколько поездок, в том числе под руководством И.А. Халепского в Соединенные Штаты (где он уже неоднократно бывал по вопросам автомобиле- и тракторостроения), начальника инженерноконструкторского бюро по танкам С.А. Гинзбурга в Великобританию и другие[52 - Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. М., 2005. С. 127, 135.]. Результатом этих путешествий стал процесс разработки и принятия на вооружение новых моделей советских танков. В течение 1931–1933 гг. советская промышленность начала освоение серийного производства нескольких видов броневых машин, частично или полностью основанных на импортных образцах. Самым массовым танком 1930-х годов в СССР стал Т-26, полностью копировавший английский танк «Виккерс 6-тонный» (или Vickers Mk. Е), разработанный английской фирмой «Виккерс-Армстронг» в 1928–1929 гг. 28 мая 1930 г. между фирмой и советской стороной был подписан контракт на поставку в СССР 15 танков Mk. Е в двухбашенном варианте. Танки закупались с полным комплектом технической документации и возможностью организации их серийного производства в Советском Союзе. 13 февраля 1931 г. Реввоенсовет СССР, заслушав доклад И.А. Халепского о ходе работ по новым танкам, постановил принять 6-тонный танк «Виккерс» на вооружение Красной армии как «основной танк сопровождения общевойсковых частей и соединений, а также танковых частей Резерва Главного Командования»[53 - Коломиец М. В. Т-26. Тяжелая судьба легкого танка. М., 2007. С. 6–7, 9.]. Производство этого танка начал ленинградский завод «Большевик», который в течение 1931 г. должен был перейти с танка Т-18 на новую программу[54 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 545.]. Первоначально Т-26 выпускался в двухбашенной модификации, вооруженный пулеметами. Однобашенный вариант танка был разработан КБ завода «Большевик» под руководством С.А. Гинзбурга в 1931–1932 гг. и отличался от предыдущих образцов танка Т-26 установкой пушки 20К калибра 45 мм и спаренного с ней пулемета ДТ во вращающейся цилиндрической башне. Сборочное и моторное производство были организованы на ленинградском заводе № 174 им. Ворошилова, созданного в 1932–1933 гг. на основе танкового производства завода «Большевик»[55 - Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002. С. 73.]. Т-26 стал самым массовым советским танком и в разных модификациях выпускался вплоть до 1941 года. Всего было выпущено более 11,2 тыс. машин[56 - Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001. С. 108.]. Кроме Т-26, закупочная комиссия приобрела у компании «Виккерс» два танка-амфибии, конструкция которых впоследствии легла в основу аналогичных советских моделей. В середине 1932 г. серийное производство отечественного плавающего танка под индексом Т-37 началось в Москве на заводе № 2 Всесоюзного автотракторного объединения (впоследствии завод № 37 им. Орджоникидзе)[57 - Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. М., 2005. С. 150–156.]. В 1932 г. готовиться к производству плавающего танка получил задание Горьковский автомобильный завод (ГАЗ)[58 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 294–322.]. Танк БТ был полностью заимствован у американского конструктора Дж. Кристи[59 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 503–507.]. Примечательно, что в США отказались принимать на вооружение машину Кристи, посчитав, что этот танк не имеет перспективы. Но военному руководству СССР машина очень понравилась, и Харьковский паровозостроительный завод освоил выпуск быстроходного колесно-гусеничного танка серии БТ, который изготавливался вплоть до 1939 года. Он стал вторым по массовости советским танком (после Т-26), выпущенным до начала Великой Отечественной войны, – более 8 тыс. машин[60 - Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001. С. 111.]. Всего в течение 1930-х годов в серийном производстве было освоено несколько модификаций БТ: БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7А и БТ-7М. Все эти модели обладали схожими характеристиками и отличались в основном конструкцией башни и установленным вооружением. За исключением БТ-7М, который получил новый дизельный двигатель В-2. Машина конструктора Дж. Кристи обладала двумя особенностями, которые впоследствии использовались во всех модификациях БТ. Во-первых, это подвеска, которая была индивидуальной и пружинной. Двойные борта корпуса с наружными съемными листами защищали упругие элементы подвески от повреждений. С одной стороны, это гарантировало относительно высокую скорость и плавность хода, но с другой – резко сокращало внутреннее пространство танка и утяжеляло его. Во-вторых, тип движителя (способа передвижения) машины. За счет съемных гусениц танк мог перемещаться как на колесах, так и на гусеницах. Скорость движения на колесном ходу составляла 70 км/ч, на гусеничном ходу – 40 км/ч[61 - СолянкинА. Г., Павлов М. В., Павлов И. ВЖелтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1.1905–1941 гг. М., 2002. С. 98.]. Первоначально, в 1930 г., БТ позиционировался как средний танк[62 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 503–507.]. В августе 1933 г. Советом труда и обороны СССР была утверждена новая система бронетанкового вооружения РККА, после чего БТ вошел в число оперативных машин. Танки данного типа составляли основу самостоятельных механизированных соединений: «Танк должен быть быстроходным, вездеходным (в том числе плавучим) и мощно вооружен»[63 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 145–148.]. К концу 1930-х гг. в РККА была принята новая классификация, где основой деления стал вес машины: малые, легкие, средние и тяжелые. По этой версии быстроходные танки стали классифицироваться как легкие[64 - Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Указ, соч. С. 76.]. Именно как легкие машины БТ стали известны в отечественной литературе. Танки серии БТ, как родоначальники колесно-гусеничной системы, должны были и дальше ее использовать. Но в конце первой пятилетки появилась идея «научить» их плавать. На смену быстроходному танку должен был прийти танк плавающий. Весной 1932 г. штаб РККА настаивал «на скорейшей модернизации БТ и построении опытного образца колесно-гусеничного плавающего танка по проекту ГПУ[65 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 663–666.]. В этом же году осенью на московском заводе «Красный пролетарий» был собран первый экземпляр опытного плавающего колесно-гусеничного танка ПТ-1, разработанного под руководством Н.А. Астрова[66 - Солянкин А. ГПавлов М. ВПавлов И. ВЖелтов И. Г. Указ, соч. С. 95.]. Осенью 1932 г. в Ленинграде на заводе «Красный Путиловец» (с 1934 г. – Кировский завод) началось освоение серийного производства танка Т-28. В течение первой половины года проводились испытания пробегом. Новый серийный танк разрабатывался в опытно-конструкторском отделе ленинградского завода им. Ворошилова. В августе – сентябре были кардинальным образом переработаны чертежи прототипа. Но, не дожидаясь изготовления опытного образца, в конце октября 1932 г. танк был принят на вооружение. А 14 ноября создатели новой машины за успешное конструирование были удостоены ордена Ленина[67 - Коломиец М. В. Средний танк Т-28. Трехглавый монстр Сталина. М., 2007. С. 15.]. Следовательно, новая машина была принята к серийному производству без детальной проработки. Уже к апрелю следующего года удалось собрать 12 новых танков, и они даже приняли участие в первомайских парадах в Москве и Ленинграде (10 и 2 машины соответственно). Но сразу же после парадных мероприятий танки были возвращены в цеха для доработки. Окончательно первая партия (14 танков) была готова только к 1 октября 1933 г., а всего до конца года была выпущена 41 машина из 90 запланированных[68 - Коломиец М. В. Средний танк Т-28. Трехглавый монстр Сталина. М., 2007. С. 16, 18]. Исследователь М.В. Коломиец считает, что фактически освоение производства было завершено уже в следующем году[69 - Там же. С. 19.]. Сами кировские танкостроители считали, что серийное производство Т-28 началось в 1934–1935 годах. А в 1932–1933 годах были изготовлены только «первые образцы»[70 - РГАЭ. Ф. 8798. Он. 4. Д. 5. Л. 10, 14.]. Параллельно с созданием танка Т-28 активно проводились работы по тяжелой многобашенной машине, которые вылились в создание танка особого назначения Т-35. В основу модели были положены: проект немецкого конструктора Э. Гротте – танк ТГ (конструктор разрабатывал этот танк специально для СССР), результаты испытаний на казанском полигоне немецкого прототипа «Гросстрактор» (этот был немецкий прототип для немецкой армии) и материалы комиссии И.А. Халепского. Танк начали проектировать на заводе «Большевик» в 1931 г. В целом проект был закончен уже опытно-конструкторским машиностроительным отделом вновь созданного завода № 174 в 1933 г. и передан для серийного производства на хпз[71 - Коломиец М. В., Сеирин М. Н. Тяжелый танк Т-35. Сухопутный дредноут Красной Армии. М., 2007. С. 15–18.]. С 1931 г. началось формирование комплекса машиностроительных и металлургических предприятий, включенных в танкостроительный процесс. Для обеспечения потребности в броне в 1931 г. велась подготовка бронепрокатных баз на Ижорском, Кулебакском, Мариупольском, Подольском, Таганрогском заводах. Масштабы работ были таковы, что уже к концу 1932 г. металлургические предприятия должны были выпускать 62,5 тыс. тонн брони для 40 тыс. танков всех типов. На этом этапе ставка была сделана на углеродистую цементированную броню. К концу 1931 г. обозначились серьезные трудности. Ижорский завод смог подготовить производство на 3,5–4 тыс. тонн готовых броневых изделий вместо 6 тыс. по плану. Остальные заводы с поставленной задачей фактически не справились и продолжали работы по подготовке мощностей для броневого проката. Если на Мариупольском заводе еще велась активная подготовительная работа, то на остальных предприятиях реально ничего не было сделано. Так и не было подготовлено решение по созданию моторной базы для танков БТ, что ставило под вопрос всю программу быстроходного танка. Поэтому Наркомат по военным и морским делам поставил перед правительством вопрос о закупке для танка БТ 500 моторов за границей. Текущая подготовка мощностей по сборке танков тоже находилась в очень тяжелом положении. ХПЗ снизил для себя план по БТ с 25 до 6 танков в 1931 г. Но и их он не мог сделать, поскольку работы по инструментальному и термическому цехам были готовы только на 50 %, механическому цеху не хватало мостовых кранов и 140 станков. Кроме того, была провалена подготовка сборки танков, которая планировалась на 1-м автомобильном заводе (АМО), Ярославском автомобильном заводе и СТЗ[72 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 575–578.]. Заранее обозначим, что на первых двух предприятиях танковое производство так и не появилось. Следовательно, осуществление танкостроительной программы шло в очень тяжелых условиях. Производителям остро не хватало обеспечения оборудованием и материалами. В июне 1932 г. К.Е. Ворошилов сообщал И.В. Сталину, что в части развития танкостроения дела идут «с большой “натугой”». Основными тормозами работы были броня и «целый ряд отдельных деталей механообработки». По его словам, «пока дела все еще неважны»[73 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 682–683.]. Осенью 1932 г. были подведены первые итоги развития танковой промышленности. На 1 сентября ХПЗ смог изготовить только 76 танков ВТ из запланированных на этот год 482. Но первоначальная программа составляла даже больше – 900 танков и была занижена в течение 1932 года. Качество всех выпускаемых машин при этом оставалось крайне низким, поэтому все они шли только в учебные части. Аналогичным образом ситуация развивалась на ленинградском заводе им. Ворошилова, который выпустил только 362 танка Т-26 вместо 1660 машин по первоначальной программе и 1200 – по сниженной. При этом 19 танков из них сданы как учебные (т. е. низкого качества) и 22 без башен. Во многом танковое производство на заводе сдерживали поставщики комплектующих («Красный Путиловец», «Красный Октябрь» и № 7 ВОАО), которые тоже выполняли свою программу с колоссальными издержками. Серьезный провал в освоении сборки танков к концу года невольно позволил нивелировать недостатки бронепроизводства. Еще в начале 1932 г. выпуск броневого проката отставал даже от сборочного производства, но к середине года ситуация выправилась. Хотя только два из четырех металлургических заводов освоили выпуск брони, но и они продолжали работать значительно ниже установленных планов: на 1 сентября броневая программа была выполнена Ижорским заводом на 38 %, Мариупольским – на 25 %. В течение 1932 г. металлургические заводы освоили новый тип брони, поскольку прежний углеродистый цементированный вариант, во-первых, требовал дефицитных импортных ферросплавных присадок (никеля и молибдена), а во-вторых, оказался слишком сложным в производстве, «давая… почти 100-процентный брак». Ижорский завод перешел на хромо-кремнисто-марганцовистую сталь марки «ПИ», а Мариупольский – на двухслойную марганцовистую марку «МИ». Во второй половине года на Кулебакском заводе осуществлялись опытные плавки из двухслойной марганцовистой стали, но серийное производство предприятие пока еще не освоило. Новый тип броневой стали выглядел, безусловно, более перспективным, но и он не мог решить всех проблем бронепроизводства. Броневые листы из такого металла приходилось делать более толстыми: вместо 13- и 10-мм цементированной брони на танк Т-26 ставилась броня марки «ПИ» 15-мм толщины, что приводило к утяжелению корпуса до 800 кг . Следовательно, увеличивался общий вес боевой машины, на который танк не был рассчитан. Но проблема качества не была решена полностью. В середине 1933 г. брак по броневым частям танковых корпусов был на уровне 45–50 %[74 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 137–138.]. Вместе с проблемой организации броневого и корпусного производства остро стоял вопрос обеспечения выпуска двигателей для танка ВТ. Танк Т-26 был менее требователен к мощности мотора, поскольку его основная задача в бою – поддержка пехоты. Поэтому ему не нужно было развивать высокую скорость. В течение 1931–1933 гг. на танк ставились двигатели в 90 л. с., которые в достаточном количестве выпускал ленинградский завод им. Ворошилова. Совершенно по-другому обстояли дела с быстроходным танком БТ, от которого требовались высокие маневренность и скорость. Эти показатели должны были обеспечиваться мощным 400-сильным мотором. В 1932 г. план выпуска БТ еще обеспечивался двигателями «Либерти», закупленными в США, и советскими моторами М-5 (создан на основе того же «Либерти»), переданными из авиации и требующими ремонта. Силами ленинградского завода «Красный Октябрь» и Авиаремтреста было отремонтировано около 500 моторов М-5. Но для них отсутствовали запасные части (а сам двигатель оставался все же авиационным и для нужд танкостроения без переделок не подходил), поэтому ремонт осуществлялся за счет демонтажа требуемых узлов и деталей с других моторов. В перспективе танк должен был получить разрабатываемый специально для него дизель-мотор, но такого двигателя еще не было[75 - Такой двигатель будет принят на вооружение только в 1939 г. под маркой В-2, когда уже встанет вопрос о снятии с производства танка БТ (прим. ает.).]. Уже в 1933 г. советское руководство планировало перевести все отечественные танки на дизельные двигатели[76 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 146–147.]. Следовательно, для танков БТ все еще не была создана моторная база, как и отсутствовало понимание того, где и какие двигатели можно производить[77 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 718–719.]. Но не только броня и двигатели вызывали опасения для успешного осуществления танкостроительной программы. Советская промышленность не могла наладить производство собственных подшипников и электрооборудования в объемах, способных удовлетворить возрастающие потребности танковых заводов. Два действующих тогда подшипниковых завода (ГПЗ-1 и ГПЗ-2) могли обеспечить только 10–15 % потребности танкового производства. Остальной объем страна вынуждена была закупать за границей. Точно так же, в основном за счет импорта, решался вопрос поставок электрооборудования: стартеров, генераторов и электромоторов для вращения танковых башен, вентиляторов, стробоскопов и прочего[78 - Там же. С. 719–721.]. 16 июля 1933 г. нарком по военным и морским делам СССР и председатель Реввоенсовета СССР К.Е. Ворошилов докладывал председателю Комиссии обороны СССР В.М. Молотову об итогах первой пятилетки: «Конструкции танков, состоящих в данный момент на вооружении РККА, могут быть сравниваемы в отношении их боевых качеств только с самыми лучшими аналогичными образцами заграничной техники, т. к. они не только не уступают им по отдельным своим элементам, но даже по некоторым категориям машин превосходят лучшие заграничные образцы: а) разведывательный танк Т-37 плавающего типа, уступая английскому танку амфибия «Карден-Ллойд» в скорости хода, превосходит последний по мягкости подвески и по толщине брони; б) общевойсковой танк Т-26 ничем не уступает английскому легкому танку «Виккерс», а по мощности вооружения превосходит его; в) оперативный танк БТ ничем не уступает американскому быстроходному танку «Кристи», а по мощности вооружения превосходит его; г) танк качеств[енного] усиления Т-28 значительно превосходит средний танк Виккерса по мощности мотора, скорости, вооружению и лучшим качеством ходовых частей; д) мощный танк особого назначения Т-35, не имеющий себе равного за границей, значительно превосходит французский танк ЗС по скорости хода и качествам ходовых частей; е) опытный образец оперативного плавающего танка ПТ-1 по новизне и совершенству конструкции не имеет себе равного за границей». Крайне оптимистично К. Е. Ворошилов оценивал количество выпущенных танков: «По количеству боевых машин, фактически состоящих на вооружении, Красная армия стоит на первом месте: РККА к 1 мая имеет 5600 танков, из них вполне современных около 4800 танков, тогда как 6 главнейших капиталистических государств, вместе взятых, имеют не более 3–4 тыс. современных танков». Но необходимо оговориться, что в общее число советских танков, перечисленных К. Е. Ворошиловым, входили почти 2,5 тыс. танкеток Т-27 и, например, только 12 танков Т-28 и 2 танка Т-35 (их производство только начиналось)[79 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 135–140.]. Вместе с победными реляциями в первой части своего доклада, касающихся прежде всего количественной составляющей танкового парка РККА и достижений советской промышленности, К. Е. Ворошилов далее указывал на основные негативные черты развития отечественного танкостроения в частности и всей военной промышленности в целом. Отечественная промышленность боеприпасов работала неудовлетворительно: «Огнеприпасы для танковых пушек имеются в производстве в незначительном количестве, не обеспечивающем даже текущую боевую подготовку войск». 620 танков БТ из 710 изготовленных не имели пушечного вооружения, поскольку требуемое количество пушек еще не было изготовлено. С 1932 г. так и не был решен вопрос создания собственной моторной базы для БТ. На эти танки продолжали устанавливать американские «Либерти». Также осталась проблема зависимости от импорта подшипников и электрооборудования. К этому нужно добавить недостаточную обеспеченность запасными частями (25–30 % от плана) при низком качестве и надежности отдельных узлов и агрегатов[80 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 135–140.]. В том же русле ситуация развивалась весь следующий год. К октябрю 1934 г. все сборочные заводы продолжали работать с резким отставанием от установленного плана. ГАЗ и СТЗ по-прежнему находились в процессе освоения танкового производства, их различала только степень готовности этого направления. ГАЗ с 1932 г. практически ничего не сделал для освоения выпуска Т-37. Сталинградский завод все же вел подготовку производства Т-26, но и его состояние оценивалось как неудовлетворительное. Поэтому новые танкосборочные заводы, на появление которых так надеялось советское руководство, оставались в самом начале развития танкостроительной программы. По-настоящему тяжелое положение продолжало существовать в деле снабжения сборочных производств основными материалами и агрегатами. Подольский крекинг-завод и Мариупольский завод вновь должны были перейти на новую марку брони – на сталь марки «ИЗ», разработанную на Ижорском заводе. Потенциально новая броня должна была резко улучшить качество танковых корпусов. Напомним, что в предыдущем году брак при производстве броневого металла доходил до половины всей продукции. Но организация производства новой марки стали требовала переорганизации всего технологического процесса и резкого снижения выпуска основной продукции, поэтому заводы стремились всячески отодвинуть запуск этой новации. Но даже без этого оба корпусных предприятия, как и третье – Ижорский завод, резко отставали от графика производства. Из года в год воспроизводилась ситуация с нехваткой двигателей для танка БТ. Моторы М-5 советская промышленность перестала производить. Имелся их запас в количестве 500–600 штук, но и его не хватало для покрытия всей программы. Дизель-мотор, планируемый для БТ, еще не был разработан, поэтому в течение 1934 г. для установки в быстроходный танк дорабатывали другой авиационный мотор – М-17. Но и он не мог спасти положение, поскольку Рыбинский авиамоторный завод № 26 имел в 1934 г. задание только на 300 танковых вариантов М-17, из которых 220 предназначалось для Т-28. В дальнейшем нужно было рассчитывать на применение М-17 и для тяжелой машины Т-35. Ко всему прочему необходимо было добавить проблемы с другими узлами и агрегатами. Ярославский резино-асбестовый комбинат должен был поставлять заводу № 37 и заводу им. Ворошилова катки, диски, ленты «Феррадо» и прочие комплектующие, содержащие резинотехнические элементы. Но Ярославский комбинат обещал запустить эту часть своего производства в лучшем случае в начале 1935 года. Следовательно, ленинградский и московский заводы вынуждены были обходиться своими силами в изготовлении этих деталей. Продолжала существовать проблема шарикоподшипников. Для Т-26 «не было освоено в производстве» (читай – не выпускалось отечественной промышленностью) 6 наименований подшипников из 29, а для БТ – 6 из 22 (включая номенклатуру мотора М-5). До октября 1934 г., больше чем через 3 года серийного производства, так и не были определены постоянные производители радиаторов для танков. В августе 1934 г. задание на 10 тыс. радиаторов для ХПЗ получил Кольчугинский завод. Но, как оказалось, и этот вариант не рассматривался как окончательный. Похожая ситуация была на заводе им. Ворошилова[81 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 308–322.]. Следовательно, с конца 1920-х годов положение принципиально не изменилось. Советское руководство прилагало значительные усилия для организации сборочного и отчасти броневого производства. Но вопрос обеспечения танкостроительных заводов двигателями, подшипниками, электрооборудованием и прочими комплектующими приходилось решать в значительной степени за счет импорта! Хотя об этом И.А. Халепский предупреждал еще в 1929 году. Тогда же ожидалось скорейшее строительство заводов, обеспечивающих производство этих агрегатов. Но их запуск всё время откладывался. В конце 1932 г. всерьез обсуждались импортные поставки для танковой промышленности на 1933 год[82 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 719–722.]. Во многом зависимость от импорта сохранилась и в следующем году, хотя и значительно ослабла. Советская танкостроительная база создавалась без привязки к уже существующим мощностям, обеспечивающим производство основных комплектующих. Заводы, которые должны были выпускать необходимые агрегаты и броневые детали, находились в стадии строительства или расширения производства, а то и (как это было с двигателем для танка ВТ) отсутствовали даже в проекте. Все эти негативные моменты планировалось преодолеть в течение второй пятилетки[83 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 145–146.]. Однако военное руководство СССР предпочитало упорно не замечать этих важнейших особенностей развития отечественного танкостроения и продолжало ставить перед ним новые задачи. Колесно-гусеничный движитель всерьез заинтересовал руководство РККА еще в конце 1920-х гг., когда готовились советские закупочные комиссии. Начальник Штаба РККА Б.М. Шапошников в своей служебной записке наркому по военным и морским делам СССР К.Е. Ворошилову рекомендовал приобрести подобные образцы легких и средних танков в Великобритании и США[84 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 389–390.]. Конструкция Дж. Кристи оказалась самым привлекательным способом передвижения танков с точки зрения руководства Автобронетанкового управления РККА (АБТУ – создано в ноябре 1934 г.). Поэтому в течение 1930-х годов советские конструкторы вынуждены были работать над применением такого движителя для всех серийных танков. Основным аргументом стало то, что «гусеничные тяжелые машины не могут выдержать продолжительных скоростных пробегов вследствие износа гусениц и разрыва [их] отдельных звеньев». Танк Т-28 без поломок и разрушений штатных гусениц мог проехать не более 1 тыс. км[85 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 424–425.]. [Забегая вперед, отметим, что эта проблема осталась нерешенной вплоть до конца Великой Отечественной войны.] Поэтому в течение второй пятилетки были разработаны и даже приняты на вооружение колесно-гусеничные модели Т-46 и Т-29, которые должны были заменить серийные общевойсковые танки Т-26 и танки качественного усиления Т-28 соответственно. В танковой программе, которая стала реализовываться на машиностроительных заводах страны, отчетливо проступало желание военного руководства получить универсальные машины, способные решать максимальное количество задач. Особенно это проявилось в судьбе ПТ-1. Усилия множества конструкторских коллективов были направлены не на доработку серийного производства, а на разработку достаточно сомнительных начинаний. Колесно-гусеничный движитель оказался крайне сложным в изготовлении и ненадежным в эксплуатации. В июне 1935 г. постановлением Совета труда и обороны (СТО) СССР танковая программа была скорректирована: «Установить на вооружение РККА следующие 5 типов танков: 1. Принять на вооружение Т-38 завода № 37 [вместо Т-37]; улучшить размещение водителя машины и поднять клиренс на 15 мм с тем, чтобы вес танка не увеличился более чем 150–200 кг против представленного опытного образца. 2. Предрешить принятие на вооружение Т-46 опытного завода им. Кирова вместо танка Т-26; закончить заводские и войсковые испытания с тем, чтобы поставить на производство в 1936 г. на заводе им. Ворошилова. 3. Оставить на вооружении танк БТ. Отказаться от замены его на танк ПТ-1. В 1935 г. танк БТ изготовлять с мотором М-17, и в 1936 г. перевести производство этого же танка БТ на дизель-мотор на Харьковском паровозостроительном заводе. 4. Предрешить принятие на вооружение колесно-гусеничного танка Т-29 вместо Т-28; закончить его заводские и войсковые испытания с тем, чтобы в 1936 г. поставить на производство на Кировском заводе. 5. Оставить на вооружении танк Т-35 с производством его на Харьковском паровозостроительном заводе»[86 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 396–397.]. Это постановление поставило окончательную точку в истории плавающего танка ПТ-1. Но остальные перспективные колесно-гусеничные модели (Т-46 и Т-29) еще оставались в мечтах АБТУ и советского руководства. 4 января 1935 г. руководство Кировского завода поспешило доложить Сталину: «К началу 1935 г…. завод подвел итог двухлетней напряженной борьбы за освоение производства среднего танка Т-28. Завод полностью выполнил план 1934 г. выпустив 51 машину при программном задании в 50 машин. Собранные машины, выпущенные в обкатку, были свободны от дефектов, имевшихся ранее. Аварии стали редким исключением. В результате наших мероприятий на заводе создана база для серийного производства танка Т-28 в пределах, требуемых мобилизационным планом завода»[87 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / Отв. составитель О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 471.]. Но реальность оказалась намного сложнее победных реляций кировчан. В сентябре 1936 г. командование 6-й отдельной танковой бригады провело масштабные испытания с целью определения возможностей серийного Т-28 при движении по шоссе. Испытания выявили ряд серьезных конструктивных проблем. Танку требовалась новая система охлаждения, поскольку штатный радиатор не позволял машине двигаться на максимальных оборотах. При существующей подвеске танк мог использовать 4-ю передачу только на асфальтовой дороге или ровном щебеночном шоссе: «При движении по выбитому, часто встречающемуся шоссе подвеска испытывает сильные удары… Необходимо повысить эластичность (смягчить удары) и прочность подвески». В противном случае элементы ходовой части начинали разрушаться[88 - Там же. С. 463–464.]. В «Справке о проверке дефектов танка Т-28» Комиссия советского контроля 10 февраля 1937 г. после предварительной проверки указала, что серийные машины обладают серьезным набором производственных недостатков: «…Общий срок службы танка значительно сокращается и, как показал опыт, не превышает 1000–1300 клм. при гарантии в 2000 клм…. Наличие перечисленных дефектов снижает боевую и тактическую характеристику танка тем, что танк должен часто останавливаться для устранения мелких и крупных дефектов…»[89 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / Отв. составитель О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 478.]. Более детальная проверка выявила широкий набор конструктивных и производственных проблем среднего танка. Была назначена специальная комиссия, которая изучила с 7 по 17 февраля 1937 г. шесть машин. Все танки были выпущены в период с 1934 по 1937 г. и находились на Кировском заводе во время или после ремонта, были недавно изготовлены. Всего было выявлено и описано 15 дефектных узлов и агрегатов, включая коробку передач, главный фрикцион, подвеску, поворотный механизм башни, а также отмечалась низкая обеспеченность запчастями и специальным инструментом и т. д. В частности, комиссия указывала на катастрофический недовыпуск Кировским заводом запасных частей к Т-28, когда в 1934 г. изготовитель выполнил эту часть производственного плана только на 26 %, в 1935 г. – на 62,5 %, а в 1936 г. выполнение по большинству позиций заказа на запчасти не превышало 10–20 % от плановых показателей[90 - Там же. С. 503–515.]. Выявленные дефекты не были отдельными недостатками отдельных машин, а являлись системной проблемой, которую необходимо было решать не только на производственном уровне. Налицо была потребность внесения в конструкцию танка и технологию его изготовления массовых изменений, которые по своему масштабу фактически были сопоставимы с радикальной модернизацией серийной модели. Танк Т-28 все эти годы выпускался в совершенно «сыром» виде: «Кировский завод… занимается «освоением» давно поставленной на производство машины»[91 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 680.]. В похожем состоянии находились производства всех серийных советских танков. Соседний ленинградский «завод им. Ворошилова за 5 месяцев 1937 г. сдал лишь 17 танков Т-26 вместо 400–500 по плану; к освоению новой машины Т-46 завод не подготовился; до сих пор не устранены крупнейшие дефекты опытного и эталонного образца Т-46. В результате выполнение программы 1937 г. по выпуску 600 танков Т-26 и 100 танков Т-46 находится под угрозой срыва. […] НКО только в конце 1936 г. предъявил заводу требования дать гарантию работы мотора [Т-26] 100 час. на стенде и 200 час. в танке. Однако ни один двигатель, подвергнутый в январе-феврале месяцах 1937 г. длительным испытаниям, не дал гарантийного срока работы, и приемка машин военведом была прекращена. […] ХПЗ топчется на месте с производством Т-35 и ВТ-7, а завод № 37 [НКСМ] до сих пор не дал боеспособной разведывательной машины на смену танку Т-37»[92 - Там же. С. 678–680.]. Объемы брака были огромны: в апреле 1934 г. по картеру двигателя танка Т-26 они доходили до 60 %, по поршням двигателя – до 55 %[93 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 234.]. Вновь организованное производство не имело опыта крупносерийных технологий, низка была квалификация рабочих. Тем не менее брак и нарушения технологии приравнивались к сознательной диверсии, что зачастую вело к обвинениям во вредительстве. В январе 1936 г., менее чем через год после утверждения танковой программы, СТО своим постановлением принял на вооружение три новых танка: плавающий гусеничный Т-38 и колесно-гусеничные Т-46 и Т-29. В течение трех месяцев заводы-изготовители танков Т-37, Т-26 и Т-28 должны были подготовить прекращение их выпуска и полностью перейти на изготовление новых моделей. Кроме того, ХПЗ обязывался «в текущем году закончить строительство дизельного цеха и изготовить не менее 100 шт. танковых дизель-моторов»[94 - Там же. С. 487.]. Сразу же оговоримся, что плавающий танк Т-38 относительно успешно пошел в серию и изготавливался вплоть до появления новой серийной модификации. Тут необходимо отметить, что параллельно с производством Т-37 и Т-38 шли работы по созданию легкого колесно-гусеничного танка. Однако машины с двойным движителем так и не пошли в серию. История с танковым дизелем затянулась на несколько лет и завершилась только после принятия на вооружение знаменитого двигателя В-2. В ноябре 1936 г. директор Кировского завода К.М. Отс в докладной записке секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину подробно описал негативные перспективы Т-29. АБТУ настаивало на немедленном прекращении производства Т-28 и начале выпуска его колесно-гусеничной версии. К.М. Отс считал, что в этой ситуации Кировскому заводу понадобиться 1–2 года «цеховой работы» на доработку «недостаточно проверенной в конструктивном отношении» машины Т-29. В то же время доработанная версия Т-28А дала резкое увеличение скорости сугубо гусеничного танка до 65 км/ч, тогда как Т-29 развивал максимум 42 км/ч на гусенице и 39 км/ч – на колесах. К тому же кировчанам удалось добиться резкого увеличения живучести гусеничных траков: «[теперь] мы можем гарантировать длительные скоростные пробеги… машины Т-28А без повреждения гусеницы». Поэтому директор Кировского завода вполне обоснованно считал, что «серийное производство Т-29 в таком конструктивном оформлении, как в настоящее время, совершенно нецелесообразно» и надеялся на сохранении выпуска Т-28[95 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 424–425.]. Двойной движитель оказался слишком сложным для серийного производства. Советская промышленность, страдавшая от тотального дефицита оборудования, материалов и квалифицированных кадров, не могла полноценно справиться с поставленной задачей. За рубежом колесно-гусеничный движитель американского изобретателя действительно оказался достаточно популярным среди военных в 1930-е гг., но реального развития в серийном производстве не нашел, прежде всего из-за своей сложности и ненадежности. Первоначально армия Соединенных Штатов Америки заинтересовалась моделями Дж. Кристи. Однако серийно эти танки не выпускались. Во всем мире мире только Советский Союз всерьез реализовал идею американского конструктора. В отличие от СССР, нигде двойной движитель не получил распространения. В армиях Великобритании (Mk III, Мк IV, Мк V «Ковенантр», Mk VI «Крусейдер» и др.), Чехословакии (LT vz. 38/ TNHP), Швеции (Strv m/41) и Польши (колесно-гусеничный 10ТР и гусеничный 14ТР – но оба серийно не выпускались) были приняты на вооружение танки с подвеской по типу «Кристи», т. е. с опорными катками большого диаметра с винтовой цилиндрической пружиной. Однако использовалась такая подвеска без двойного движителя[96 - Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001. С. 77–79, 99, 164, 182–185, 317.]. Но ни мировая практика, ни аргументы советских производителей не оказались значимы для военного руководства СССР. В мае 1937 г. нарком обороны К.Е. Ворошилов докладывал председателю Комитета обороны В.М. Молотову о провале производства колесно-гусеничных танков: «Есть опасения, что заказ 1937 г. по этим машинам [Т-46 и Т-29] также будет сорван промышленностью, так как за 4 месяца этого года не выпущено ни одного танка […] промышленность не принимает решительных мер по организации производства танков Т-46 и Т-29, о чем неоднократно НКО предупреждал НКОП и НКТП [Наркомат тяжелой промышленности], выпуск этих машин может быть сорван так же, как и в 1936 г.»[97 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 654.]. Стало очевидным, что принятая программа развития танков с колесно-гусеничным движетелем требует как минимум серьезной корректировки. Параллельно с танкосборочными центрами в рамках второй пятилетки советской промышленности необходимо было работать над дальнейшим развитием основных смежных производств: бронекорпусным, моторным, производством комплектующих и запасных частей. В течение второй пятилетки значительно возросли планы по выпуску бронетехники, что в свою очередь потребовало роста объема изготавливаемых бронедеталей и агрегатов. По итогам завершения этого пятилетнего плана советское руководство рассчитывало в перспективе достигнуть выпуска 35 тыс. танков в год[98 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 636.]. Такие грандиозные планы требовали радикального расширения танкостроительной базы СССР. Поэтому дополнительно к уже существующим центрам изготовления брони и танковых корпусов в Мариуполе и Ижоре было решено создать к октябрю 1937 г. броневое производство на Таганрогском металлургическом заводе им. Андреева и сталинградском заводе «Красный Октябрь» – по 12 и 32 тыс. тонн брони ежегодно. Этот объем должен был обеспечить бронекорпусное производство в Сталинграде на заводе «Красноармейская верфь» (12,5 тыс. корпусов ежегодно), появление которого ожидалось к 1 июня 1938 г. Здесь необходимо сделать уточнение о том, что новый бронекорпусной центр получил свое задание, исходя еще из старых планов на вторую пятилетку. Выход советского промышленного производства на 35-тысячный ежегодный выпуск танков требовал дальнейшего расширения обозначенных заводов[99 - Там же. С. 635–636.]. Однако эти планы так и остались нереализованными. Бронекорпусное производство в Сталинграде появится только накануне Великой Отечественной войны. И далеко не в таком объеме. Как мы уже видели, к началу второй пятилетки в танкостроении сложилось тяжелое положение с производством мощных двигателей. Прежде всего для танка серии БТ – для него не было собственной моторной базы[100 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 145–146.]. Быстроходный танк весом около 12–14 тонн, в отличие от гораздо более тяжелых Т-28 иТ-35 (25 и 50 тонн соответственно), требовал массового изготовления моторов. Объем ежегодного выпуска последних исчислялся несколькими десятками машин в год, тогда как БТ должен был производиться по несколько тысяч ежегодно. Первые модификации быстроходного танка (БТ-2 и БТ-5) оснащались или американскими авиационными двигателями, или отечественными аналогами. На БТ-7 (запущен в серийное производство в 1934 г.) был установлен другой авиационный мотор, специально модифицированный для установки в танк, – М-17. Подобными двигателями уже оснащались Т-28 и Т-35[101 - Солянкин А. ГПавлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002. С. 81.]. Частично проблема для быстроходного танка была решена. Но это был мотор, взятый из авиастроения. Массовому танку БТ требовался собственный двигатель. Предполагалось, что М-17 – это временная замена до тех пор, пока не пойдет в серию специально разработанный для БТ дизельный двигатель. Этот мотор все еще не то что не был запущен в производство, но даже разработан. Однако советское руководство было настроено крайне оптимистично и ожидало начала его производства на ХПЗ уже в 1936 году[102 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 396–397.]. Кроме того, легкий плавающий танк (Т-37 и Т-38) и самый массовый советский танк Т-26 обладали двигателями, которые не подходили по своим мощностям для установки в такие машины. Плавающие танки весили менее 3,5 тонн, на них устанавливались моторы мощностью в 40 л.с. Общевойсковой танк Т-26 весил в разные годы производства от 8 до более чем 10 тонн и оснащался 90—95-сильным мотором[103 - Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002. С. 44, 85.]. Оба типа двигателя необходимо было менять на более мощные. Летом 1934 г. была осуществлена очередная поездка закупочной комиссии в Великобританию для приобретения новых образцов двигателей. Предполагалось, что в результате производства в СССР лицензионных моторов плавающий танк получит 90-сильный, а Т-26 – 120—130-сильный двигатели[104 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 371–372.]. Но и это начинание осталось нереализованным. Двигатель Т-26 был скопирован с мотора английского танка «Виккерс 6-тонный». Во-первых, реальный вес Т-26 намного превзошел расчетные 6 тонн «Виккерса», поэтому «родной» двигатель уже не справлялся с возросшей массой боевой машины. Во-вторых, в процессе освоения его производства конструкторами и технологами «был сделан ряд отступлений от оригинала, ухудшающих качество мотора. Это привело к систематическому обрыву клапанов и проседанию седел в цилиндрах, что выводило мотор из строя». В результате моторы не могли выдержать гарантийных испытаний на 100 мото-часов: «Ни один двигатель, подвергнутый в январе-феврале месяцах 1937 г. длительным испытаниям, не дал гарантийного срока работы, и приемка машин военведом была прекращена». Таким образом, все отечественное танкостроение страдало от отсутствия должным образом развитой моторной производственной базы. На всем протяжении первых двух пятилеток сборочные заводы вынуждены были обходиться либо двигателями недостаточной мощности, либо суррогатами от авиационного моторостроения. К сожалению, в распоряжении автора пока нет документов или исследований, позволяющих детально проанализировать процесс становления отечественного производства электронных узлов, шарикоподшипников и прочих комплектующих, используемых в том числе для танковой промышленности. Но можно с уверенностью считать, что на рубеже второй и третьей пятилеток эта проблема частично была решена, поскольку развертывание выпуска новых моделей танков проходило уже полностью на основе отечественных изделий. Однако отрывочные сведения позволяют утверждать, что зачастую процесс организации производства комплектующих и материалов осуществлялся, с одной стороны, крайне напряженно, а с другой – на основе иностранных технологий. В частности, в августе 1938 г. Госплан СССР считал, что «иностранная техническая помощь Наркоматом оборонной промышленности реализуется неудовлетворительно, новые виды изделий и установок осваиваются медленно, необходимое капитальное строительство для реализации этой техпомощи затянулось»[105 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 184–188.]. Практически все проблемы организации танкового производства в 1930-х годах списывались различного уровня руководителями и представителями Наркоматов обороны и внутренних дел на вредителей в промышленности и управленческих структурах. Именно такие формулировки были использованы в документах. Новый виток поиска врагов народа в военной промышленности в целом и в танкостроении в частности произошел в 1936 г., когда в конце ноября нарком внутренних дел Н.И. Ежов доложил И. Сталину о раскрытии на заводе «Большевик» контрреволюционной фашистской и вредительской организации, которая «в своей практической подрывной работе поддерживала связи с к[онтр]-р[еволюционними] группами на опытном танковом заводе им. Кирова… танковом заводе им. Ворошилова…, орудийном заводе № 17… и Артиллерийском Научно-Исследовательском Морском Институте…»[106 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 417, 422–423.]. «Опытный завод № 185 им. С.М. Кирова, являясь единственной в Союзе базой опытного танкостроения, находился в руках контрреволюционеров, троцкистов и вредителей – агентов иностранных разведок, свивших гнездо под покровительством директора завода Барыкова». Именно деятельностью этой организации следствие объясняло провал опытных работ по проектам колесно-гусенично-плавающей машины Т-43-1 и колесно-гусеничных танков Т-29 и Т-46-1, разработкой которых в разные периоды руководил М. Зигель, арестованный в конце 1936 года[107 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 678–680.]. Параллельно на ленинградском Кировском заводе была «вскрыта» контрреволюционная троцкистско-зиновьевская группа под руководством директора завода К.М. Отса, члены которой «проводили широкое вредительство в танковом производстве». Именно действиями этой организации следствие объясняло все недостатки серийного и опытного производства танков Т-28 и Т-29[108 - Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 457–461, 474.]. Своеобразным апофеозом борьбы с «вредительством» в военной промышленности стал арест в 1937 г. и последующий расстрел наркома оборонной промышленности М. Л. Рухимовича. Также были арестованы руководитель АБТУ И.А. Халепский, начальник 8-го главка НКОП К.А. Нейман и многие другие. Все они обвинялись, в том числе, во «вредительской» деятельности, в результате которой тормозились и срывались серийные и опытные работы по танкам. По всем признакам должен был оказаться среди арестованных и конструктор С.А. Гинзбург, руководивший проектными работами на заводе № 185[109 - Там же. С. 582–583.]. Но на этом этапе судьба оказалась к нему благосклонна. В результате массовых чисток на танковых предприятиях и в руководстве Наркомата оборонной промышленности вся система танкостроения оказалась в тяжелом положении: «Руководство главка и танковых заводов находится в положении растерянности и неспособности ликвидировать в наикратчайший срок последствий вредительства»[110 - Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 678.]. Как и в конце 1920-х годов, после дела инженеров-вредителей советский военпром лишился целого ряда видных специалистов. Чистки 1936–1937 гг. привели к тому, что танкостроение потеряло многих крупнейших руководителей (таких как И. А. Халепский или К.М. Отс) и инженеров-конструкторов (М. Зигель). Многие из них стояли у истоков отечественного танкостроения и активно участвовали в его развитии. Однако вечно оправдывать вредительством неудовлетворительную работу танкостроения было невозможно. И уже к концу 1930-х термины «вредители» и «вредительство» исчезают из делопроизводственной документации. Все эти люди впоследствии были посмертно реабилитированы. Но проблемы развития танкопрома арестами решить не удалось. Следовательно, итогом развития танковой промышленности СССР к началу третьей пятилетки стала ставка на преимущественное внимание к сборочному производству в ущерб всем остальным отраслям танкостроения и смежных предприятий. На этапе первой пятилетки такой подход обеспечил тотальный дефицит поставок танковым предприятиям вооружений, броневых корпусов, двигателей, шарикоподшипников и прочего оборудования при низком качестве сборочного производства. На следующем этапе эта проблема была во многом нивелирована. В целом поставка узлов, агрегатов и отдельных деталей была налажена, в 1938 и 1939 гг. план производства танков и танковых моторов в целом выполнялся и даже перевыполнялся[111 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 502–503.]. Правда, в основном за счет недоделок предыдущего периода. С третьей пятилетки начался процесс освоения выпуска новых образцов бронетанковой техники, приведший в производстве к полной замене модельного ряда к началу 1941 г. В августе 1938 г. Комитет обороны при СНК СССР принял систему танкового вооружения, которая значительно корректировала уже существующее танковое производство и обозначила ближайшие перспективы выпуска танков. Все машины, находящиеся в производстве, по мере разработки новых моделей должны были заменяться новыми образцами. Наконец была поставлена точка в судьбе колесно-гусеничных танков, прежде считавшихся перспективными: легкого разведывательного, Т-46 и Т-29. Все опытные и серийные работы по ним прекращались[112 - Там же. С. 184.]. Более того, советское руководство наконец всерьез задумалось о возможном отказе от двойного движителя. Выдавая задание на разработку новых моделей танков, в части замены танков БТ было указано, что необходимо подготовить для испытаний три опытных образца: два гусеничных и один колесно-гусеничный. Но далее следовало очень важное уточнение: «Обязать НКО подвергнуть опытные образцы танков всесторонним сравнительным испытаниям и выбрать для представления на вооружение один образец, наиболее полно удовлетворяющий предъявляемым к танку требованиям». Это означало, что решение вопроса о принятии или непринятии двойного движителя для нового танка ставилось в зависимость от возможностей опытных машин, которые они должны будут показать на сравнительных испытаниях. Точно так же должна была решиться судьба двойного движителя для легкого пехотного танка, который должен заменить Т-26: на испытаниях из трех образцов нужно было выбрать самый удачный[113 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 180.]. В отношении самой тяжелой и самой легкой плавающей машин у Комитета обороны сформировалась четкая и однозначная позиция: эти танки должны иметь сугубо гусеничный движитель. Необходимо повторить, что одним из основных аргументов в пользу развития колесно-гусеничного движителя был низкий ресурс эксплуатации гусеничных траков. Двойной способ передвижения позволял в значительной степени экономить этот ресурс. Поэтому профильные наркоматы заводов-изготовителей обязывались уже в 1938 г. изготовлять танковые гусеницы, имевшие ресурс не менее 3 тыс. км. До сих пор ресурс гусеничных траков оставался крайне низким. Потенциальное решение проблемы осуществления длительных пробегов без поломок траков становилось еще одним аргументом в пользу отказа от двойного движителя. Однако это постановление примечательно еще и тем, что дает нам возможность уточнить географию распространения заводов танковой промышленности СССР к концу 1930-х гг. Здесь перечисляются все сборочные заводы и производственные задания для них на ближайшее время. Исходя из этих данных, можно выделить две группы заводов: освоившие и осваивающие серийное производство. В первую группу входили предприятия, начавшие выпуск танков еще в первой пятилетке: 1. Ленинград. Кировский завод – танк Т-28; завод № 174 им. Ворошилова – танк Т- 26. 2. Москва. Завод № 37 – танк Т-38. 3. Харьков. ХПЗ № 183 – танки БТ и Т-35. Во вторую группу вошли всего два предприятия, которые должны были начать выпуск танков уже в 1938 году: 1. Харьков. Танкоремонтный завод № 48 – опытная партия танка БТ-5-ИС. 2. Сталинград. СТЗ – подготовка производства танков Т-26. Красноармейская судоверфь и завод «Красный Октябрь» – бронекорпуса Т-26 для СТЗ[114 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 183–184.]. К этому списку необходимо добавить Ленинградский завод опытного машиностроения № 185 имени С.М. Кирова, который занимался разработкой новых моделей танков. Эти данные позволяют нам сделать вывод, что танковое производство на других заводах отсутствовало. Были прекращены попытки организовать выпуск плавающих танков на ГАЗе. В целом основная танковая программа к началу 1939 г. выполнялась тремя заводами Наркомата оборонной промышленности (ХПЗ, № 37 и 174). Значительная часть программы возлагалась на заводы Наркомата машиностроения (Кировский и СТЗ). Броневое производство обеспечивали предприятия «Спецстали» Наркомата металлургического производства[115 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 247.]. После расформирования НКОБ и Наркомата машиностроения в 1939 г. ХПЗ, СТЗ, заводы №№ 37 и 174 вошли во вновь созданный Наркомат среднего машиностроения (НКСМ), Кировский завод – в Наркомат судостроительной промышленности (НКСП), броневые заводы – в Наркомат черной металлургии (НКЧМ)[116 - Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. М., 1996. С. 123.]. По итогам года выполнение запланированной программы снова оказалось проваленной по многим позициям. В частности, СТЗ так и не смог запустить танковое производство, завод № 174 из-за задержки поставок корпусов Ижорским заводом не смог вовремя собрать Т-26. По такой же причине ХПЗ провалил программу по Т-35. Параллельно завод № 183 сорвал план выпуска коробок перемены передач для Т-35 и БТ; и прочее[117 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 266–267.]. Следовательно, советское танкостроение продолжало существовать в крайне напряженном состоянии. К концу 1938 г. АБТУ РККА сформулировало ряд требований к будущему отечественных танков, которые базировались на указании И.В. Сталина делать машины надежными, но рассчитанными на специалистов «среднего и ниже среднего» уровня. Здесь необходимо отметить, что эта цель была сформулирована И.В. Сталиным для авиастроения, однако представители АБТУ посчитали именно ее ориентиром для своей отрасли. Более детально поставленные задачи, с одной стороны, очертили направления развития отечественного танкостроения на ближайшее время, а с другой – подвели своеобразный итог развития предыдущих этапов, когда тема повышения качества боевых машин звучала постоянно. Требовалось создать надежную, однородную по своим свойствам бронетехнику ограниченного модельного ряда, когда отдельные танки одной и той же модели не будут существенно отличаться тактико-техническими показателями в зависимости от года выпуска[118 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 240–241.]. В течение 1939 г. были в целом завершены работы над созданием опытных образцов новых танков для РККА. В основу их бронезащиты были положены изыскания по новой броневой стали. В своем совместном обращении в ЦК ВКП(б) нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов, нарком среднего машиностроения СССР И.А. Лихачев и нарком тяжелого машиностроения СССР В.А. Малышев всячески превозносили достоинства новых танков, «равных которым еще нет». Авторы обращения отмечали, что к ноябрю 1939 г. были созданы три опытные тяжелые машины (КВ и СМК разработки Кировского завода, Т-100 – опытного завода № 185), две – средние (колесно-гусеничный А-20 и гусеничный А-32 завода № 183 НКСМ) и одна легкая (плавающий Т-40 завода № 37 НКСМ). Кроме того, в качестве другого важного достижения отмечалось создание на заводе № 75 НКСМ «наиболее совершенного из всех известных двигателей» – дизеля В-2, мощность которого «может быть доведена до 750 л. с. без переделок»[119 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 423–427.]. Таким образом, советские конструкторы смогли подготовить три типа танка из четырех (четвертый появится чуть позже), которые были запланированы в августе 1938 г., и долгожданный танковый дизельный двигатель. Все опытные модели обладали уникальными тактико-техническими характеристиками и, казалось, могли удовлетворить даже самые смелые ожидания военных. Но реальность стала развиваться совершенно в ином направлении. Танки третьей пятилетки Тяжелые танки серии КВ. Из трех вариантов тяжелых танков для серийного производства был выбран КВ. Танк серии КВ был принят на вооружение в самом конце 1939 г. и обладал уникальным набором характеристик. Первые опытные машины были испытаны в реальных условиях боя на Карельском перешейке в период советско-финской войны. Танк был принят в двух модификациях: вооруженный 76,2-мм пушкой КВ-1 и более мощный КВ-2 с пушкой 152 мм[120 - Коломиец М. В. КВ. «Клим Ворошилов» – танк прорыва. М., 2006. С. 14.]. Фактически это был самый неуязвимый танк в мире: толщина лобовых и бортовых деталей корпуса достигала 75 мм, которые не пробивались существующей на тот момент противотанковой артиллерией. Вплоть до конца весны 1940 г. Кировский завод изготавливал так называемые танки «установочной партии», когда шло освоение производства новой боевой машины. Серийное производство КВ началось только летом: в конце мая 1940 г. завод получил задание выпустить до конца года 230 танков (130 КВ-1 и 100 КВ-2). Уникальность принятия на вооружение нового тяжелого танка была в том, что он не прошел настоящих полигонных испытаний. Да, КВ-1 и КВ-2 хорошо показали себя в боевых условиях, но длительных проверок на надежность они не проходили. И только в июне после старта производственной программы Кировского завода Главное автобронетанковое управление (ГАБТУ) РККА начало ходовые испытания для «выявления всех дефектов». Однако эти испытания нельзя считать достаточными для принятия машины на вооружение. В них не вошли обязательные в таких случаях «специальные условия» – различные искусственные и естественные препятствия, которые должен был преодолеть испытываемый танк в течение длительного пробега. Но даже такая, усеченная проверка выявила большое количество дефектов. В целом машина была признана работоспособной, но отдельные узлы и агрегаты требовали «срочной доводки»[121 - Коломиец М. В. КВ. «Клим Ворошилов» – танк прорыва. М., 2006. С. 19–20.]. Таким образом, в конце 1939 г. на вооружение была принята совершенно «сырая» машина, требовавшая длительных мероприятий по усовершенствованию и доработке, которые, по большому счету, нужно было провести еще до принятия на вооружение. В реальности же они начались только во второй половине 1940 г. вместе с началом серийного производства. Кировский завод вынужден был параллельно и выпускать, и дорабатывать КВ-1 и КВ-2. В итоге завод сконцентрировался на выполнении плана производства: по итогам года он выпустил 243 тяжелых танка (см. таблицу 5.8 приложения). Постепенно, медленно, но шло устранение конструктивных недостатков машины. А значит, Кировский завод менял технологический процесс на протяжении всего этого времени. В течение III квартала 1940 г. в конструкцию танка КВ было внесено 1671 изменение, из которых 153 были связаны с изменениями технологического процесса[122 - Коломиец М. В. КВ. «Клим Ворошилов» – танк прорыва. М., 2006. С. 28.]. В рамках развития военного производства в 1940 г. было начато существенное расширение производственной базы танкостроения за счет уральских предприятий. Тяжелые танки серии КВ решено было изготавливать в Челябинске. Так стало реально воплощаться в жизнь старое желание советского руководства начать броневое и танковое производство на Урале. Производство тяжелого танка в регионе планировалось осуществлять силами двух предприятий, на которых началась подготовка сборочного и бронекорпусного производств. Приказом по НКСМ от 20 июня 1940 г. на Челябинском тракторном заводе предписывалось организовать сборочное производство тяжелых танков серии «КВ» и топливных насосов ТН-12 для дизельных двигателей. До конца года необходимо было выпустить опытную партию танков в количестве 5 шт., а в 1941 г. перейти на серийное производство и изготовить 300 танков КВ-1 и КВ-2. Изготовление броневых корпусов и башен танков КВ возлагалось на челябинский завод № 78 Наркомата боеприпасов (НКБ) СССР[123 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 59–85; П-288. Оп. 42. Д. 14. Л. 151.]. Пока корпусной участок завода № 78 НКБ находился в стадии становления, эту продукцию на Урал поставлял Ижорский завод. Кировский завод обеспечивал сборочное производство ЧТЗ прокатом и слитками специальных марок стали. Двигатели, электрооборудование, рации и другие комплектующие поступали с других предприятий[124 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 37, 55–56.]. Танковые пушки для КВ поставлял Кировский завод[125 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 104.]. Выпуск новой техники сразу же столкнулся с серьезными проблемами. Организация тракторного производства на ЧТЗ и производство тяжелого танка на Кировском заводе, несмотря на кажущуюся схожесть, принципиально отличались друг от друга. В первом случае это была относительно хорошо отлаженная, крупносерийная поточная сборка такой массовой машины, как трактор, которая не требовала большого количества высококвалифицированных рабочих, и где все службы и цеха работали на главный сборочный конвейер. А новый тяжелый танк Кировского завода был абсолютно не приспособлен к массовому производству и требовал сборки стационарным методом, когда в сборочном цехе создается несколько постоянных площадок, где машина обрастает узлами и агрегатами. Производство танка изобиловало деталями сложной конфигурации, изготовление и сборка которых возлагалась на рабочих-универсалов высокой квалификации. Ни такого количества высококвалифицированных рабочих, ни тем более опыта организации подобного производства у ЧТЗ не было. ЧТЗ было запрещено самостоятельно вносить какие-либо изменения в чертежи и технические условия, получаемые с Кировского завода, без совместного разрешения наркомов среднего и тяжелого машиностроения и наркома обороны[126 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д.57. Л. 33.]. И в то же время Кировский завод присылал в Челябинск чертежи крайне плохого качества: недоработанные линии допусков и технологии сборки агрегатов, в них содержалось большое количество исправлений, из-за чего чертежи плохо читались. ЧТЗ оставался в абсолютном неведении о тех изменениях, которые вводил Кировский завод в конструкцию постоянно дорабатываемых КВ. Такое положение заставляло руководство завода подвергать излишней проверке присланную документацию и, как следствие, задерживать подготовку производства[127 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 20.]. Завод был поставлен в фактически безвыходную ситуацию: никаких изменений в конструкцию вносить нельзя, но в то же время собирать танк по имеющимся чертежам и техническим условиям не представлялось возможным. Такой набор проблем заранее обрекал челябинцев на организационные и производственные трудности. Свой первый танк ЧТЗ выпустил только в январе 1941 г., что фактически означало срыв планов по подготовке сборочного участка танкового производства в течение второй половины 1940 г. (см. таблицу 5.2 приложения). В дальнейшем правительство несколько скорректировало планы танкового производства на ЧТЗ. Уже февральская программа была снижена до 4 танков. В марте коррекции подвергался общий план выпуска КВ на 1941 год. Теперь ЧТЗ должен был выпустить в течение года только 200 танков КВ-1. Новая программа предусматривала полное освоение танкового участка тракторного завода уже к апрелю[128 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 152; Д. 79. Л. 103.]. Однако только корректировка планов не позволила решить проблему организации серийного танкового производства. Личная инспекция наркома средмаша В.А. Малышева на ЧТЗ в марте 1941 г. показала неутешительные итоги. Нарком нашел подготовку производства танков и топливных насосов в неудовлетворительном состоянии[129 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 160, 164.]. К концу весны из 2 тыс. специальных приспособлений, необходимых для производства КВ -1, силами завода была изготовлена только треть[130 - ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 17. Л. 77.]. Новый, сниженный план I квартала 1941 г. заводу удалось выполнить на 40 % (изготовлено 4 танка из 10), а за весь II квартал из запланированных 35 танков был изготовлен 21 (4 танка в апреле, 6 – в мае, 11 – в июне, из них последние четыре танка выпущены в период с 28 по 30 июня), что составило 60 % от плана[131 - Подсчитано по: ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 45; Д. 84. Л. 21; П-288. Оп. 42. Д. 15. Л. 1–5; Д. 17. Л. 92, 152; РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8.Д. 79. Л. 103.]. Заводу остро не хватало специалистов и мощностей. Кроме того, завод так и не смог освоить производство топливных насосов для дизельных двигателей. Естественно, такая ситуация не могла не вызвать серьезных претензий вышестоящих структур. За срыв выполнения постановления правительства приказом по Народному комиссариату среднего машиностроения СССР от 28 ноября 1940 г. директору ЧТЗ И.Д. Соломоновичу объявлялся строгий выговор[132 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 6.]. 4 апреля 1941 г. он был снят с должности директора ЧТЗ с формулировкой: «За систематическое невыполнение программы и срыв выполнения специальных оборонных решений правительства»[133 - Коллекция документов Музея трудовой и боевой славы ЧТЗ.]. Директором завода был назначен М.И. Шор, который оставался на этой должности вплоть до октября 1941 г., когда началась эвакуация в Челябинск ленинградского Кировского завода. Однако смена руководства предприятия сама по себе не могла привести к резкому улучшению положения с производством танков. В мае 1941 г. нарком среднего машиностроения В.А. Малышев констатировал: «…Челябинский тракторный завод, несмотря на ряд указаний, приказов и помощи со стороны наркомата [среднего машиностроения], до сих пор не выправил положения с выполнением оборонной программы, а утвержденные мною [В.А. Малышевым]… графики продолжает по-прежнему срывать»[134 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 43.]. Как показала практика, Челябинский тракторный завод продолжал подготовительные мероприятия вплоть до начала Великой Отечественной войны: к концу июня 1941 г. практически все танковые цеха завода находились в состоянии строительства[135 - ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 17. Л. 152.]. Завод изначально был поставлен в очень тяжелое положение. Тракторному заводу остро не хватало квалифицированных специалистов для сборочного производства, как рабочих, так и инженерно-технических работников. Постоянные метания советского руководства в географии и масштабах танковой промышленности страны тоже не добавляли оптимизма: план для ЧТЗ менялся всю первую половину 1941 г. В мае советское руководство приняло на вооружение новый тяжелый танк КВ-3 (постановление СНК и ЦК ВКП(б) № 1217-503сс от 2 мая 1941 г.), выпускать который должен был Кировский завод. Производство нового танка необходимо было подготовить к июлю 1941 г. Соответственно, вся программа по выпуску танков КВ-1 и КВ-2 отныне полностью поручалась ЧТЗ[136 - ГАРФ. Р-5446сч. Оп. 106с. Д. 14. Л. 6–9.]. Это постановление выглядело абсолютно волюнтаристским. В момент еще не оконченного этапа подготовки производства на челябинский завод возлагалась вся ответственность оснащения бронетанковых сил страны на тот момент единственным тяжелым танком. А до начала войны оставалось менее двух месяцев. Легкий танк Т-50. С конца 1930-х годов сначала на опытном заводе № 185, а потом на Кировском заводе и заводе № 174 начались разработки принципиально нового танка, который должен был заменить легкий танк Т-26 сопровождения пехоты. С мая 1940 г. завод № 185 вошел в состав завода № 174, поэтому продолжение работ по новой легкой машине осуществлялось на объединенном предприятии и Кировском заводе. Каждый из претендентов представил свои собственные предложения, в итоге на вооружение была принята машина завода № 174. Окончательный серийный вариант нового легкого танка Т-50 возникал в условиях достаточно тяжелой конкурентной борьбы. Поэтому получилась относительно отработанная конструкция боевой машины. Танк был принят на вооружение только в начале 1941 г., и до начала войны наладить его серийное производство на заводе № 174 не удалось. Было выпущено всего около 50 экземпляров[137 - Советский легкий танк Т-50 и машины на его базе. «Бронетанковая серия». Выпуск 11. М, 2007. С. 12.]. Средний танк Т-34. Новому советскому среднему танку Т-34 предстояло стать одной из самых знаменитых боевых машин Второй мировой войны. Но его путь к успеху оказался длинным, сложным и совершенно неоднозначным. Этот танк по сути дела повторил судьбу тяжелого КВ. Его приняли на вооружение в конце 1939 г., и он тоже не прошел сложных, длительных испытаний[138 - Желтов ИПавлов М., Павлов И. Неизвестный Т-34. М., 2001. С. 16–17.]. Зимой – весной 1940 г. полным ходом шла подготовка Т-34 к серийному производству на ХПЗ и Сталинградском тракторном заводе. Аппетиты советского руководства росли, и уже в июне 1940 г. вышло постановление СНК и ЦК ВКП(б) о плане производства нового танка до конца года. Заводу № 183 поручалось изготовить 500 танков, а СТЗ – 100[139 - Там же. С. 23.]. Эти показатели оказались недостижимыми для предприятий. Харьковский завод № 183 в 1940 г. не смог справиться с новой программой по Т-34 и старой программой по БТ-7М. За первые 9 месяцев 1940 г. завод должен был выпустить 1 тыс. быстроходных танков, а изготовил только 780 штук. С июня по октябрь предприятие должно было произвести 225 новых средних машин, но собрано было только 45, из них принято военпредами – 9 (всего по итогам года было выпущено 117 танков). Проблемы были схожими с положением на ЧТЗ: рабочие чертежи сданы с опозданием на 1,5 месяца, разработка техпроцессов по цехам закончена с задержкой на 2 месяца, из почти 10 тыс. наименований специального инструмента к 1 ноября 1940 г. было готово немногим более 6,3 тыс. В этих условиях завод вынужден был осваивать выпуск новых танков[140 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 47.]. Дальше – хуже. Гонка за выполнением плана порождала штурмовщину и нарушение технологии производства, что зачастую означало большое количество брака, низкое качество продукции и неизбежные доработки в дальнейшем. В своем приказе по Наркомату В.А. Малышев приводил два примера, напрямую связанных с периодом освоения производства Т-34 на харьковском заводе. В одном случае контрольный эталон маски танковой пушки был изготовлен на 7 мм меньше необходимого. Из-за этого на 130 башнях маски подгонялись индивидуально, что резко увеличивало трудозатраты на изготовление танковой башни. В другом случае муфты сцепления не прошли термической обработки и были поданы на сборочный конвейер. В таком виде они были установлены на 95 танков[141 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 48.]. Следовательно, в скором времени эти танки, собранные и готовые к эксплуатации, должны были потерять способность передвигаться из-за разрушения муфт сцепления. Это не единичный пример на одном отдельно взятом предприятии, который можно было бы списать на безответственность заводского руководства. СТЗ в декабре 1940 г. и январе 1941 г. сорвал поставку гусеничных траков Т-34 для ХПЗ, что не позволило последнему сдать вовремя уже изготовленные танки[142 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 44.]. Сам СТЗ в 1940 г. так и не смог освоить производство Т-34. На 1 января 1941 г. завод собрал 23 танка, из них только 6 прошли испытания, но ни один танк не был принят военпредами[143 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 72–76.]. В этом отношении СТЗ практически в точности повторил судьбу ЧТЗ, с той лишь только разницей, что в отличие от челябинских заводов танкостроение в Сталинграде готовилось еще в первой пятилетке. Уже в ходе подготовки серийного производства выяснились множественные конструктивные недостатки новой машины: ненадежность и сложность изготовления отдельных узлов и агрегатов, теснота для экипажа и т. д. В начале 1941 г. на заводе № 183 начались работы по модернизации Т-34. Они шли по двум направлениям: малая и большая модернизация. Первая подразумевала конструктивные улучшения серийной модели, а вторая – разработку принципиально нового варианта: Т-34М. Модернизированный танк должен был иметь расширенную башню, усиленное бронирование и более совершенную торсионную подвеску. В целом мероприятия по разработке Т-34М были завершены к середине июня 1941 г. Но запуск в производство нового варианта Т-34 был остановлен начавшейся войной[144 - Желтов И., Павлов М., Павлов И. Указ. соч. С. 36–38.]. Малый плавающий танк Т-40. Сборочный завод № 37 в Москве выпускал легкие машины из деталей, поставляемых Горьковским автомобильным заводом. В течение 1939 г. были завершены испытания нового плавающего танка, и в декабре он был принят на вооружение под индексом Т-40. В отличие от среднего и тяжелого образцов, Т-40 не был запущен в серийное производство в спешке. Вплоть до осени 1940 г. продолжались его испытания и устранение конструктивных недостатков. Была выявлена ненадежность траков, электрооборудования и двигателей ГАЗ-202 (первоначально танк проектировался под импортный двигатель «Додж», ГАЗ-202 тогда еще только разрабатывался – таким образом, отчасти повторилась история первой пятилетки, когда серийное производство танков начиналось в условиях отсутствия моторной базы). Двигатели для легкого танка поставлял ГАЗ, а Подольский завод им. С. Орджоникидзе изготавливал бронекорпуса[145 - Коломиец М. Танки-амфибии Т-37, Т-38, Т-40 // Фронтовая иллюстрация. 2003. № 3. С. 53–55.]. Однако длительные испытания и устранение части выявленных изъянов не помешали запустить плавающий танк в серийное производство с рядом конструктивных недоработок. Эти недостатки проявляли себя только в зимний период: движущаяся гусеница через воздухоприток набрасывала снег на радиатор. Так вышли из строя радиаторы на 8 танках из 23, направленных в январе и феврале 1941 г. в войска. Но главная проблема заключалась в том, что завод № 37 испытывал постоянные проблемы с поставками таких комплектующих, как бронекорпуса и моторы (Подольский завод и ГАЗ). Во многом поэтому завод сорвал программу 1940 г.: из 100 запланированных танков он выпустил только 41[146 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 788, 790–791.]. Броневое производство. В части броневой защиты боевых машин произошел существенный прорыв, который в условиях Великой Отечественной войны был положен в основу всего бронепроизводства. При проектировании опытных образцов новых моделей танков специалисты Научно-исследовательского института № 48 (НИИ-48, или Броневой институт) предложили следующую идею. Броня средних танков должна надежно защищать от наиболее распространенных на тот момент калибров противотанковой артиллерии – до 50 мм. Бронекорпус тяжелых танков проектировался под калибр 75 мм и более. К моменту начала изыскательских работ по поиску оптимальной системы противоснарядного бронирования в распоряжении советских специалистов не было необходимых сведений, поскольку советская промышленность выпускала в основном машины с противопульной броней, а данные по зарубежным аналогам отсутствовали. В ходе испытаний обстрелу были подвергнуты 900 броневых плит различных толщин и свойств. Так опытным путем было установлено, что лучше всего подходит гомогенная броня высокой твердости (более твердая) марки 8С для средних танков и средней (более мягкая) – для тяжелых. Исследователи отдельно указывали на то, что такая броня (и высокой, и средней твердости) обладала оптимальными возможностями для организации серийного производства, так как для нее не было необходимости создавать сложные технологические процессы. Правда, броня высокой твердости была склонна к образованию трещин, но этот недостаток нивелировался при надлежащем соблюдении технологического процесса[147 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 7. Д. 64. Л. 3, 10—11об.]. Следовательно, открывались широкие возможности в дальнейшем привлекать к бронепроизводству заводы, ранее не имевшие опыта изготовления броневого металла. Гомогенная броня любой твердости хорошо сопротивляется только тупоголовым снарядам, но очень плохо – снарядам с остроконечной головной частью. Это было хорошо известно специалистам НИИ-48 еще на этапе проектирования новых типов брони. Однако они посчитали, что при прочих равных (технология производства и бронезащита) гомогенная броня все же подходит для серийного производства[148 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 7. Д. 64. Л. 8.]. Начальник специального технического бюро Наркомата тяжелого машиностроения (НКТМ) Н.А. Рудаков (декабрь 1940 г.) придерживался иной точки зрения. Во время финской кампании два танка КВ получили (в числе прочих) по одному попаданию по нормали (то есть под прямым углом) остроголовым снарядом калибра 37 мм. В обоих случаях снаряд углубился в толщу брони на 68 мм, что создавало опасность пробития брони даже относительно небольшими калибрами. Выход был найден в применении цементированной брони. Даже начались соответствующие эксперименты на Ижорском заводе[149 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 617–618.]. Но дальше опытных работ дело не пошло. Вплоть до конца Великой Отечественной войны советские танки использовали гомогенную броню высокой или средней твердости. По мнению Н.А. Рудакова, в проектировании брони для тяжелых танков изначально была заложена серьезная ошибка, поскольку использовались принципы, принятые при создании корабельной брони. Там действительно можно было использовать броню средней твердости, поскольку корабельная броня противостоит снарядам очень крупных калибров. Поэтому Н.А. Рудаков предлагал работать над возможностью создания брони высокой твердости больших толщин для тяжелых танков[150 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 673.]. Забегая вперед, необходимо отметить два момента. Первый: броня высокой твердости для тяжелых танков была успешно создана в 1943 году, но внедрялась в серийное производство с большим трудом. Второй: в первой половине Великой Отечественной войны бронекорпусные производства на востоке страны массово столкнулись с проблемой трещин на броне высокой твердости, изжить которую до конца так и не удалось. Так что в этом случае с Н. А. Рудаковым согласиться очень сложно. Броня высокой твердости очень хорошо сопротивлялась снарядам при относительно небольшой толщине. Но в то же время обладала высокой склонностью к образованию трещин (более подробно этот вопрос будет раскрыт ниже). Впервые проблема проявила себя на первых серийных танках Т-34 в действующих частях в 1940 г., когда трещины стали появляться и расти в размерах буквально в течение первых нескольких часов эксплуатации танков. На данном этапе природа этого явления и методы борьбы с ним были не ясны[151 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 786–787.]. Следовательно, использование брони средней твердости для тяжелых танков было скорее благом, в противном случае все танки получили бы массу бракованных корпусов. Наличие таких крупных танкостроительных центров, как ленинградский и харьковский, требовали мощной металлургической базы для изготовления броневых корпусов. Московский центр в силу небольших объемов производства и характеристик плавающего танка Т-40 вполне обходился без таковой. Броневое производство для новых легких машин сопровождения пехоты, средних и тяжелых танков продолжали выполнять крупнейшие металлургические предприятия страны: Мариупольский завод им. Ильича (Восточная Украина) и Ижорский завод (Ленинград). Оба эти завода вплоть до начала 1941 г. входили в состав Наркомата судостроения, поэтому в структуре производства на долю танковой брони приходилось до 40 % их производства (остальное – нужды судостроения)[152 - Соколов А.К. Указ. соч. С. 471.]. В то же время распределение отдельных единиц оборудования металлургических заводов по направлениям производства не давало столь однозначного результата. Заместитель председателя Госплана СССР М.З. Сабуров в своем письме в апреле 1940 г. предупреждал Комитет обороны при СНК СССР, что увеличение программы до 350 комплектов деталей для бронекорпусов Т-34 даст на Мариупольском заводе такой дефицит гибочного оборудования, что выполнение годовой программы по судовой броне в этой части производства завод вынуждено снизит до 8—10 % в год[153 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 611–612.]. Это означало, что при увеличении танковой программы загрузка гибочных прессов под такие детали, как нос корпуса и башня, приведет к невозможности выполнения всей производственной программы завода. Но в итоге все вышло гораздо хуже. В октябре 1940 г. в своем докладе И.В. Сталину нарком судостроительной промышленности И.И. Носенко сообщал, что из-за загрузки Мариупольского завода бронетанковыми заказами ожидаемое выполнение плана по судовой броне будет на уровне 31 тыс. тонн вместо 45 тысяч[154 - Там же. С. 651.]. Следовательно, фактическое производство корабельной брони сокращалось почти в полтора раза! Выход из ситуации был хорошо известен: перевод части узлов танкового бронекорпуса на литье, когда вместо раскроя и сварки отдельных деталей из катанных бронелистов необходимо было внедрить технологию отливки всего узла целиком (башня, нос корпуса). Предложение создать такую технологию было сделано Броневым институтом еще в середине 1939 года. К осени 1940 г. эта технология была найдена[155 - Там же. С. 637.]. Но до начала войны в серийное производство ее запустить не успели. В целом производство брони, кроме основных заводов – Ижорского и Мариупольского, которые специализировались на корабельной броне, к концу 1940 г. разворачивалось (или уже действовало – к сожалению, точных данных нет) на Кулебакском, Выксунском и Таганрогском заводах. В частности, именно Кулебакский завод вместе с Мариупольским снабжали Подольский завод НКНП броневыми листами. Однако по итогам 1940 г. их поставки были на уровне 50 % от плана, что уже само по себе предопределило невозможность выполнить свои обязательства перед заводом № 37. При этом на Подольском заводе на раскрой и сборку бронекорпуса тратилось бронелиста примерно в 1,5 раза больше нормы[156 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 792.]. В 1941 г. прокат броневой стали должны были начать сталинградский завод «Красный Октябрь» (листы толщиной до 45 мм), «Запорожсталь» и ленинградский Кировский завод (оба – листы до 75 мм). Также расширялось бронекорпусное производство. В дополнение к уже действующим заводам (Ижорский и Мариупольский заводы НКСП, Подольский завод Наркомата нефтяной промышленности, № 183 НКСМ; Выксунский НКЧМ – обозначен в документе как действующий) в 1941 г. должны были подключиться новые: сталинградский завод № 264 (бывший «Красноармейская верфь») НКСП и челябинский № 78 НКБ[157 - Там же. С. 700.]. Челябинское предприятие получило новую программу параллельно с ЧТЗ. Завод № 78 НКБ находился в стадии строительства и по планам должен был обладать достаточно мощным мартеновским цехом, что и стало одной из причин развертывания корпусного производства на нем. Строительство основного завода еще в первой половине 1940 г. шло со значительным отставанием от графика. В июне 1940 г. первая очередь мартеновского участка (две печи) только готовилась к пуску[158 - РГАЭ. Ф. 7516. On. 1. Д. 636. Л. 261; Д. 638. Л. 243–244.]. Завод должен был в январе 1941 г. изготовить первые 5 корпусов тяжелого танка, к маю выйти на уровень выпуска 30 корпусов в месяц, а с августа выпускать 35 корпусов ежемесячно. Корпусной участок создавался на площадях чугунолитейного и станкосборочного цехов, которые находились в стадии завершения строительства. По первоначальным планам старое производство (изготовление изложниц для мартенов и станкостроение) полностью сохранялось. Соответственно, предприятие получило новую нагрузку без сокращения предыдущей программы. Главная особенность будущего бронекорпусного производства в Челябинске – изначальное ориентирование завода № 78 на производство литых башен вместо сварных из катаного листа. Первые партии башен КВ-1 должны были быть изготовлены по «традиционной» сварной технологии. Освоение литья планировалось окончить к марту 1941 г. и впоследствии полностью перейти на него[159 - РГАЭ. Ф. 7914. On. 1. Д. 199. Л. 1–9.]. Одновременное строительство основного производства и подготовка нового бронекорпусного участка оказались непосильной задачей для руководства завода. По плану предприятие должно было запустить бронекорпусной участок в течение четвертого квартала 1940 г. Для этого на Наркомат боеприпасов возлагалась задача поставить во второй половине года 526 единиц промышленного оборудования. Но к концу января 1941 г. завод № 78 получил только 87 единиц, из-за чего проектные организации (8ГПИ и 4ГСПИ) не смогли приступить к проектированию производства[160 - ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 14. Л. 152; Д. 16. Л. 48–49.]. Следовательно, к моменту планируемого начала выпуска корпусов завод еще находился в самом начале подготовки корпусного участка. Невозможность наладить работу завода № 78 заставляла власти корректировать планы для него. Новая, мартовская программа предусматривала начало выпуска бронекорпусов КВ уже в июле 1941 г.[161 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 103.]. Но и эти планы оказались невыполнимыми. На 1 мая 1941 г. завод № 78 смог подготовить для нужд броневого производства новый механический цех на 62,5 %, а термопрессовый и сборочный цеха только на 2,3 % и 5,7 % соответственно[162 - ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 17. Л. 92.]. Завод не в состоянии был приступить к изготовлению корпусов в ближайшее время. Это случилось уже после начала войны и завершения эвакуации. В аналогичной ситуации находился завод № 264 НКСП. Он получил задание на освоение серийного производства корпусов Т-34 для СТЗ в августе 1940 г. До конца года он должен был изготовить опытную партию в 20 бронекорпусов и в следующем году перейти на уровень выпуска 2 тыс. комплектов в год. И точно так же, как и на заводе № 78 НКБ, по состоянию на 1 марта 1941 г. сталинградский завод ничего не сделал: «Технология производства корпусов и башен Т-34 не оснащена штампами, инструментом, приспособлениями и оборудованием»[163 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 793.]. Таким образом, металлургическая промышленность, занятая в танкостроении, все предвоенные годы или осваивала, или уже выпускала серийно гомогенную броневую сталь в существующей номенклатуре. Пожелание начальника специального технического бюро НКТМ Н.А. Рудакова так и осталось нереализованным. Вскоре он сам признал, что на данном этапе исследований цементированная броня для танка КВ (40–85 мм) получается «такой же или даже хуже по стойкости, чем не цементированная (гомогенная)». По его словам, преимущества цементированной брони были проявлены только при больших толщинах (более 150 мм). Поэтому еще в 1940 г. работы по изучению цементированной брони были прекращены[164 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 855.]. В массовом производстве находилась броня, которая наиболее эффективно противостояла только отечественным тупоголовым снарядам. Что само по себе очень не мало. Нужно учитывать, что на тот момент в мире фактически не существовало более защищенной бронетехники, чем новые советские танки. Другое дело, что у потенциального противника имелись все возможности начать массово использовать против советских машин остроголовые боеприпасы. А следовательно, в значительной степени ослабить их защищенность. Цементированная броня могла снять эту проблему, но на данном этапе она не исследовалась и не применялась. Уже в годы войны на востоке страны Броневой институт пытался вернуться к этому вопросу, но сил и средств для ее разработки уже не было. Дизельные двигатели серии В-2 . В Харькове в 1938 г. из состава ХПЗ был выделен и стал действовать самостоятельный дизель-моторный завод № 75 НКСМ. Именно на этом предприятии завершилась история создания долгожданного мощного дизельного двигателя для танковой промышленности. В апреле 1939 г. Комитет обороны при СНК СССР утвердил программу для завода № 75 на текущий год в 1 тыс. штук[165 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 321.]. В 1940 г. ему полагалось выпустить 2,7 тыс. моторов, а в следующем году выйти на уровень 8 тыс.[166 - Там же. С. 430.] В 1941 г. разные модификации В-2 устанавливались на все советские танки, за исключением плавающих. Перевод фактически всего отечественного танкостроения на дизель-моторы потребовал резкого увеличения программы для завода № 75 НКСМ. Тактико-технические характеристики двигателя оказались действительно уникальными. Неудивительно, что военное руководство СССР так ему обрадовалось (см. обращение К.Е. Ворошилова). Красная Армия уже давно требовала от промышленников подобный мотор. В-2, потребляющий дешевое тяжелое топливо, позволял, в том числе резко снизить расходы на производство горюче-смазочных материалов. До сих пор бронетанковые войска РККА использовали в основном дорогой авиационный бензин. Тем более теперь новый двигатель можно было использовать как универсальный, подходящий для множества боевых и транспортных машин. Но реальность опять оказалась далекой от идеала. Практически сразу же объемы производства не могли уложить в плановые рамки. Осенью 1939 г. завод № 75 выпускал не более 50–60 двигателей ежемесячно, что было значительно ниже годовой программы в 1 тыс. штук. Более того, дизельный двигатель требовал более высокой культуры производства, чем бензиновый. То есть он более сложен в изготовлении. Одна из важнейших деталей в этом плане – топливный насос. Их выпуск не удалось наладить в нужном количестве вместе с двигателями[167 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 408.]. Эта проблема останется в танкостроении вплоть до конца Великой Отечественной войны. В августе 1940 г. руководство специального конструкторского отдела и моторостроительного конструкторского бюро СТЗ направило в ЦК ВКП(б) докладную записку, где были перечислены основные недостатки В-2 и предложена своя конструкция танкового дизельного двигателя. К основным недостаткам конструкторы СТЗ отнесли тот факт, что В-2 «является недоработанным образцом авиационного дизеля[,]… который не является ни надежным, ни весьма контактным и достаточно мощным, ни сколько-нибудь дешевым двигателем»[168 - Там же. С. 641.]. В 1940 г. в части выполнения производственной программы принципиально ничего не изменилось: за 11 месяцев года завод № 75 выполнил план по В-2 на 65,4 %, а по запасным частям – на 13,3 % (хотя валовый объем, безусловно, вырос). Это сопровождалось, по мнению нового наркома средмаша В.А. Малышева, «множественным браком» и нарушением технологии производства[169 - РГАЭ. Ф. 8115. Он. 8. Д. 79. Л. 34–40.]. Кроме того, проявили себя серьезные проблемы, связанные с самим двигателем. Уже в ноябре 1940 г. тот же В.А. Малышев констатировал, что новый двигатель обладал слишком низким гарантийным сроком работы. Модификация для Т-34 (В-2-34) должна была проходить 100 мото-часов, а для КВ (В-2-К) – 80 мото-часов. Нарком приказывал увеличить гарантийную работу В-2-34 к 1 января 1941 г. до 150, а к 1 июля 1941 г. до 200 мото-часов; работу В-2-К – до 100 и 150 мото-часов соответственно[170 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 30. Л. 85.]. В декабре 1940 г. (более чем через год после начала производства!) выяснилось, что установленные в двигателе воздухоочистители не обеспечивают нужной очистки от пыли и необходимо разрабатывать новые, поскольку старые ведут к прямой поломке мотора[171 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 134.]. По мнению конструкторов СТЗ, танковый дизель должен был обеспечивать надежную работу на протяжении не менее 500–600 часов[172 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 641.]. Конечно, их можно обвинить в лоббировании собственной разработки, которая была расписана в докладной записке только с положительных сторон. Но в то же время с ними нельзя не согласиться в части негативной оценки серийного В-2. 80, 100 и даже 200 гарантийных мото-часов работы – это крайне мало для боевой машины, при том что, как правило, двигатели не выдерживали и этого объема работ. Основными проблемами нового двигателя были следующие моменты: – неудовлетворительная работа воздухоочистителя и системы охлаждения; – ненадежность топливных и масляных насосов; – слишком частые случаи прорывов газов в стыке между головкой и блоком цилиндров; – повышенный износ поршневых колец; – и самый главный – слишком низкий ресурс двигателя. Видимо, в ноябре 1940 г. СТЗ все же получил задание на изготовление 5 опытных дизелей мощностью 500 л. с., способных работать не менее 500 мото-часов. Но к 1 марта 1941 г. ничего не было сделано[173 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 791.]. 26 ноября 1940 г. нарком средмаша В. А. Малышев направил в ЦК ВКП(б) и СНК докладную записку с предложением организовать на СТЗ вторую базу по производству В-2[174 - Там же. С. 661.]. СТЗ все силы был вынужден использовать на организацию серийного производства В-2. Военные и руководство страны слишком долго ждали дизельный танковый двигатель, чтобы так радикально менять серийную модель. В марте 1941 г. нарком Госконтроля Л.З. Мехлис констатировал, что СТЗ «как база моторостроения для Т-34 совершенно не готов». Дополнительно в январе 1941 г. к производству В-2 для танка Т-50 начал готовиться ленинградский завод № 174. Но и здесь работа шла неудовлетворительно[175 - Там же. С. 791.]. В-2 необходимо было серьезно дорабатывать, но главная задача, которая ставилась перед основным предприятием по его изготовлению (и, по сути, единственным), – заводом № 75, – это скорейшее освоение плановых показателей выпуска В-2. Вместе с тем, предприятие разработало очередную модификацию дизельного двигателя для нового легкого танка Т-50 – В-4. А в марте 1941 г. получило новое задание – закончить разработку более мощного двигателя В-5 (до 700 л. с.) для нового тяжелого танка КВ-3 и начать его серийный выпуск с июня 1941 г.[176 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 105.]Далее завод должен был освоить с августа 1941 г. серийное производство двигателя мощностью 850 л. с. и к октябрю разработать дизель на 1200 л. с.[177 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 250; Д. 80. Л. 311.] Поэтому должного внимания серийный двигатель не получил. Проблемы двигателя В-2 были хорошо разобраны, как это ни странно, в США. Здесь мы вынуждены забежать несколько вперед. В 1942 г. советсткое руководство направило в Соединенные Штаты два «эталонных» танка – Т-34 и Кв-1. По итогам большой программы испытаний на Абердинском полигоне были подготовлены подробные отчеты и предоставлены в том числе советсткой стороне. Эти отчеты (как в оригинальном англоязычном варианте, так и в русском переводе) сегодня можно найти в Российском государственном архиве экономики[178 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 573;. Д. 574; Д. 575; Д. 576.]. Результаты испытаний дают исчерпывающее представление не только о конструктивных, но и о производственных особенностях советских бронемашин. Множество моментов в этом докладе можно списать на трудности военного времени, когда фронт требовал новых машин и на отработку технологии производства двигателей не было времени. Однако в значительной мере доклад описывает именно конструктивные особенности знаменитого танкового двигателя. Два момента в списке дефектов танка Т-34 американскими специалистами были отмечены как главные (первые по списку). 1. Работа воздухоочистителя: «Из сделанных наблюдений видно, что требования, предъявляемые в нашей стране [США] к воздухоочистителям боевых машин, совершенно не допускают применение воздухоочистителя русского типа. Это было подтверждено позже, после выхода из строя двигателя, когда внутри двигателя оказалось большое количество грязи». Другими словами, очиститель не справлялся со своей задачей. Следовательно, воздушная пыль (грязь) забивалась в мотор и уничтожала его изнутри. К этому необходимо добавить еще одну особенность этого агрегата: при всех своих недостатках он еще и препятствовал поступлению воздуха в двигатель в должном количестве. 2. Система охлаждения: «Охлаждение двигателя не удовлетворяет требованиям наших стандартов, и, если бы оно не компенсировалось конструкцией двигателя, то срок службы двигателя значительно бы сократился». Другими словами система охлаждения не справлялась со своими задачами, и только конструктивные особенности В-2 (он дизельный, следовательно, может относительно успешно эксплуатироваться на низких оборотах без перегрева) не позволяли двигателю выйти из строя слишком быстро[179 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 576. Л. 13.]. Проблема перегрева танковых двигателей «тянулась» еще с начала 1930-х гг. (см. выше). Во многом благодаря именно этим особенностям советские танки наиболее успешно показывали себя в годы войны в зимний период, когда температура окружающей среды позволяла «раскручивать» двигатели на большие обороты без боязни перегрева, а воздух был во многом свободен от пылевой взвеси. Проблемы, существовавшие в момент принятия двигателя на вооружение, так и остались в его серийном производстве. По сути, само их наличие хорошо показывает, что долгожданный В-2 был запущен в серию с откровенно неработающими системами фильтрации воздуха и охлаждения двигателя. Нужно также учитывать, что задание на сборку «эталонных» танков заводы получили за несколько месяцев до их отправки в Соединенные Штаты. Они собирались тщательнее серийных образцов. И мы с уверенностью можем утверждать, что «рядовые» танки и моторы были значительно хуже испытанных на Абердинском полигоне. При внимательном прочтении отчета по Т-34, подготовленного американскими специалистами, создается устойчивое впечатление, что испытуемый танк в любой момент мог выйти из строя в силу целого букета причин: разрушение внутренних механизмов или отдельных деталей в коробке перемены передач, в бортовых или главном фрикционе, в других узлах и агрегатах. Даже гусеница начала разрушаться уже на первых десятках километров пробега. Но окончательно танк Т-34 сломался из-за двигателя. Он оказался самым слабым звеном. Танк в общей сложности проехал 317 км, когда через 72,5 часа испытаний мотор полностью вышел из строя. Починить его на месте не удалось, испытания были прекращены[180 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 576. Л. 61, 67.]. До этого момента поломки двигателя и других механизмов танка случались достаточно часто, но их удавалось устранить без эвакуации машины. Только окончательная поломка мотора заставила прекратить испытания. Результат абердинских испытаний ярко свидетельствует, что даже специально подготовленный двигатель не смог обеспечить надежную работу боевой машины. Танк оказался полностью обездвижен на 73-м часу испытаний. Этот срок недотягивает даже до заниженных довоенных требований. Но именно с такими моторами Советский Союз встретил события Великой Отечественной войны. Здесь же необходимо упомянуть еще один советский дизельный двигатель: авиационный мотор М-40. Сам авиадизель не сыграл никакой роли в истории танкостроения, но его производственная база послужила основой для освоения выпуска В-2 на востоке страны уже после начала Великой Отечественной войны. В течение 1940 г. двигатель М-40 был принят на вооружение, и была начата подготовка к его серийному производству на Кировском заводе (он стал ведущим заводом по выпуску М-40) и Харьковском тракторном заводе (ХТЗ). С конца марта 1941 г. Кировский завод начал серийный выпуск таких дизелей. Харьковский завод собрал первые 10 двигателей в июне 1941 г.[181 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 183. Л. 280.] Таким образом, к началу войны в стране была создана уникальная производственная база М-40. Двигатель выглядел перспективным, но его применение в авиации было неоднозначным. Прежде всего проблемы вызывали габариты и вес такого двигателя. Из-за особенностей конструкции он всегда будет более тяжелым и громоздким, чем бензиновый аналог. Но главное то, что М-40, пройдя государственные испытания, обладал широким кругом конструктивных недоработок, которые требовали его глубокой переработки. * * * В советской историографии считался аксиомой тезис о безусловных успехах отечественного танкостроения накануне войны. Исключительно в положительных тонах оценивали итоги развития танковой промышленности СССР к середине 1941 г. авторы «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза»[182 - История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 1. Подготовка и развязывание войны империалистическими державами. М., 1960. С. 415.]. В целом с ними были согласны авторы «Истории второй мировой войны», добавляя, что «последующий ход событий подтвердил правильность конструкторских и технологических решений, предусматривающий выпуск средних и тяжелых танков с дизельным двигателем…»[183 - История второй мировой войны. 1939–1945. Т. 12. Итоги и уроки второй мировой войны. М., 1984. С. 156.]. Советские танки, созданные накануне Великой Отечественной войны, принято было считать чуть ли не идеальными боевыми машинами. И в значительной мере с этим мнением можно согласиться. Но только лишь частично. Наряду с серьезными техническими и технологическими инновациями, которые имели действительно прорывное значение (броня 8С, дизельный двигатель, вооружение), новые танки зачастую были очень плохо приспособлены к серийному производству. Особенно в реалиях советской индустрии. К тому же слишком часто танкостроительные заводы наталкивались на невозможность наладить поставку комплектующих в силу их плохого качества, недостаточности или даже отсутствия у отечественных производителей. Яркий тому пример – танк Т-40, для которого вновь не оказалось двигателя достаточной мощности. В декабре 1940 г. представители Комитета обороны побывали на ведущих танковых и связанных с ними металлургических заводах страны для ознакомления с состоянием производства. Вывод их был неутешительным. С одной стороны, все головные заводы стремительно наращивали выпуск бронетехники: Кировский завод – КВ, № 183 – Т-34, № 75 – двигатели серии В-2, № 37 – Т-40, № 174 готовился к началу серийного выпуска Т-50. С другой стороны, в их серийной продукции проявилось слишком много общих негативных черт: – требование Комитета обороны (август 1938 г.) повысить ресурс живучести гусениц до 3 тыс. км так и осталось не выполнено; гусеничные траки новых машин по-прежнему жили недолго (менее 1,5 тыс. км, потом они начинали разрушаться); – точно так же не выдерживали длительной эксплуатации многие агрегаты и элементы, разрушаясь при пробеге до 1,5 тыс. км у КВ и 0,8–1,2 тыс. км у Т-34 (конкретных данных по Т-40 указано не было, но весь смысл текста сводился именно к такому же итогу); гарантийный пробег средней и тяжелой машины составлял 2 тыс. км, Т-40 – 4 тыс. км, который они не выдерживали; – во всех случаях называлось неудовлетворительным качество шарикоподшипников и шестерен коробки перемены передач (КПП); это слишком красноречиво указывало на то, что эти элементы (все они были уже отечественного производства – то есть их выпуск удалось наладить в относительно приемлемом количестве), хоть и поставлялись на сборочные заводы, но в основной массе были ненадлежащего качества (как мы отмечали выше, эта проблема тоже «тянулась» с первых пятилеток); – во всех танковых двигателях (бензиновый ГАЗ-202 для Т-40 и дизельная группа серии В-2) отмечался один общий недостаток – плохая работа воздухоочистителя, которая приводила к сокращению срока службы двигателя; – множественные замечания, которые свидетельствовали о неотработанности конструкций машин в целом или их отдельных агрегатов[184 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 697–701.]. Отдельно нужно сказать про производство подшипников в СССР. К 1940 г. страна полностью избавилась от импорта этих деталей. Государственный подшипниковый завод № 1 им. Кагановича (ГПЗ-1, Москва) стал первым и основным предприятием по их изготовлению. Недостатки, выявленные Комитетом обороны, ярко показывают, что качество этой продукции еще требовало совершенствования. Да, страна добилась того, что эта продукция стала полностью производиться в СССР. Но кроме качества у шарикоподшипниковой отрасли оставались проблемы и с количеством. В апреле 1941 г. председатель Госплана М.З. Сабуров обвинил ГПЗ-1 в том, что он подтасовывает результаты своей отчетности. После этого нарком средмаша В.А. Малышев докладной записке на имя Председателя СНК В.М. Молотова заявил, что завод с конца 1940 г. работает равномерно, регулярно снижает брак, выполняет поставленные планы[185 - РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 41. Д. 77. Л. 1–3.]. Но Госплан выявил одну «интересную» особенность выполнения программы на этом заводе. Действительно, завод стал работать лучше. Но, во-первых, план постоянно менялся со стороны НКСМ (в течение I квартала), а во-вторых, программа успешно выполнялась только по общему количеству подшипников. Всего ГПЗ-1 должен выпустить в I квартале 664 наименования подшипников. На 100 % и более план был выполнен только по 232 наименованиям, по 124 наименованиям – от 80 до 100 %, а по остальным – от 0 до 80 %. Дополнительно, вне программы завод выпустил 53 иных типа подшипников[186 - РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 41. Д. 77. Л. 4–6.]. Поэтому говорить о стабильной работе ГПЗ-1 было преждевременно. На примере выпуска подшипников хорошо видна цена, которую пришлось заплатить стране за непременное развитие собственного производства и полное «импортозамещение». Практически все комплектующие для танкостроения (или шире – для машиностроения) теперь изготавливались внутри страны. Но качество этих деталей, узлов и агрегатов (от подшипников до двигателей) оказалось достаточно низким. Требовалась еще длительная работа по развитию этого сектора промышленности. Следовательно, новые танки и моторы требовали концентрации основных усилий на отработке их конструкции, а заводы должны были направить все свои усилия на подготовку технологической цепочки производства. Вместо этого предприятия были нацелены на наращивание серийного выпуска и (или) создание новых моделей. Поэтому низкое качество серийных танков и моторов, к сожалению, было предопределено. Кроме того, вместе с передовыми инновациями новые машины зачастую получали уже давно устаревшие механизмы и агрегаты. Основной проблемой были трансмиссия и ходовая часть. Новый танк Т-34 имел в истории своего создания колесно-гусеничный БТ и подвеску «Кристи». Родной «брат» нового среднего танка – А-20 создавался именно как машина с двойным движителем. Т-34 (или опытный А-32) от него отличался только отсутствием возможности передвигаться без гусениц. Но катки большого диаметра и винтовые пружины были наследованы новым средним танком полностью. Следовательно, Т-34 имел уже достаточно устаревшую подвеску, которая во многом не отвечала современным требованиям. В то же время на все остальные новые модели была установлена торсионная подвеска, которая практически не использовала внутреннее пространство и обеспечивала нужную плавность хода. Осознание этой проблемы пришло слишком поздно, и до начала войны реально сделать ничего не удалось. Еще один важный момент – это танковая трансмиссия, поскольку ее техническое воплощение вызывало слишком много вопросов. По мнению начальника Управления госрезервов при СНК СССР М. Данченко, новые тяжелые танки по своей идее, вооружению, весу, броневой защите, подвижности в основном отвечали боевым требованиям. Но трансмиссия (бортовые фрикционы – точно такая же система была у Т-34 и Т-50) не могла обеспечить должную гибкость танку при маневрировании и приводила к излишнему износу ходовой части. М. Данченко указывал, что КВ не может быть принят для массового вооружения. Но на ближайшее время, до разработки более совершенного образца, можно допустить применение этого танка. М. Данченко предлагал новый агрегат своей разработки: «Предлагаемая трансмиссия дает возможность танку совершать поворот вокруг своей оси путем перекатывания гусениц в разные стороны, а это дает танку чрезвычайную гибкость при маневрировании». Главное, что нужно было изменить, – это механизм поворота машины. Существующие бортовые фрикционы не позволяли осуществлять эффективный поворот. Так получался либо широкий радиус поворота (на ходу), либо разворот на месте, но в обоих случаях с избыточной потерей мощности. Современные требования, по мнению М. Данченко, запрашивали уже иной механизм поворота[187 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 643.]. На тот момент уже был известен планетарный механизм гусеничной машины, гораздо более сложный в техническом плане, но позволявший машине эффективно маневрировать. На Т-34 был установлена трансмиссия танка Дж. Кристи: многодисковые фрикционы сухого трения (главный и бортовые) и четырехступенчатая КПП. Поворот осуществлялся блокировкой той или иной гусеницы с помощью бортовых фрикционов. Такая система обеспечивала высокую скорость при движении по прямой, в этом было ее главное преимущество. Но данная трансмиссия, кроме потери мощности при маневрировании, во-первых, требовала очень высоких усилий механика-водителя для совершения маневра (рычаг натягивался с усилием до 45 кг), а во-вторых, была крайне ненадежной в эксплуатации. Фрикционы достаточно быстро выводились из строя («сжигались») неопытным механиком-водителем или «залипали» в случае попадания масла (что случалось относительно часто)[188 - Интервью с Н.П. Кобылиным от 14.06.2018. Личный архив автора.]. Трансмиссия КВ была устроена несколько иначе. Система фрикционов была той же. Отличия были в пятискоростной КПП и бортовых планетарных редукторах (по одному на борт), которые резко ослабляли усилие на поворотный рычаг водителя. Редукторы забирали часть мощности двигателя и, главное, снижали скорость машины. Однако для тяжелого танка не требовалось высоких скоростей. По существу письма М. Данченко возражали председатель Комитета обороны при СНК К.Е. Ворошилов и нарком средмаша В.А. Малышев. В части критики КВ они считали, что М. Данченко сделал неправильные выводы о невозможности принятия танка на массовое вооружение, поскольку это «противоречит опыту длительных испытаний, подтвердившему удовлетворительную маневренность КВ во всех отношениях». Но согласились с тем, что недостатки существующего механизма поворота требуют дальнейших изысканий и появления нового агрегата. Даже согласились с изысканиями своего оппонента, вследствие чего были инициированы разработки проектов трансмиссий к танкам Т-34 и КВ[189 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 675.]. Эти изыскания вплоть до начала войны остались преимущественно только проектами. В этом заочном споре хорошо проявились два разных подхода к разработке и серийному производству боевой техники. В первом случае автор настойчиво указывал на основной недостаток данного конкретного образца техники и показывал его бесперспективность. Во втором случае оппоненты первого автора, в целом соглашаясь с недостатками, апеллировали фактически к тому, что танк уже производится и удовлетворяет существующим требованиям. Время и опыт покажут, что в части перспектив развития танкостроения прав окажется именно М. Данченко. А К.Е. Ворошилов и В.А. Малышев тем самым упустили возможность своевременной и очень необходимой модернизации новых моделей среднего и тяжелого танков. Однако мы должны учитывать еще один немаловажный фактор. На данном этапе развития отечественная промышленность доказала, что создание сложных механических устройств в реалиях Советского Союза упиралась в низкую техническую культуру в условиях серийного производства. Выпуск более совершенной трансмиссии для советских танков практически неизбежно создавал проблемы качества этой продукции. Однако эта особенность не стала препятствием в случае с дизельным двигателем, с броней высокой твердости или с другими узлами и агрегатами для танков. В дополнение к сказанному необходимо отметить еще один момент, который уже в условиях войны примет гораздо более серьезные масштабы, – провал плана капитального и жилищного строительства на танковых заводах. Проведенная в марте 1941 г. комиссией Наркомата государственного контроля проверка танкостроительных и связанных с ними заводов показала, что практически везде сроки ввода объектов сорваны. Основной причиной было отсутствие необходимого количества строителей, техники и строительных материалов. Особенно важно для нашего исследования то, что ни один «из 40 брусковых и 20 шлакобетонных [жилых] домов, подлежащих к сдаче в 1940 г. и I квартале 1941 г., на 25 февраля 1941 г. в эксплуатацию не сдан»[190 - Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 797.]. Таким образом, советские конструкторы на рубеже 1939–1940 гг. смогли полностью обновить производственную линейку отечественного танкостроения. На вооружение были приняты принципиально новые модели, которые обладали революционными для того времени характеристиками: толщина брони, мощность вооружения, мотор и многое другое. На рубеже 1939–1940 гг. в серийное производство была запущена целая плеяда новинок бронетанковой техники: дизельные двигатели серии В-2, оснащенные ими средние танки Т-34 и тяжелые КВ и др. Резко расширилась география танковой промышленности. За этими решениями просматривается желание советского руководства во что бы то ни стало дать действующей армии как можно больше новых боевых машин. Но сделать это одним волевым приказом невозможно. Как показала дальнейшая практика, между концептуальной разработкой и серийным производством новых образцов образовалась огромная пропасть. На ее преодоление отечественной промышленности пришлось затратить слишком большие усилия с совершенно неоднозначным результатом. По целому ряду тактико-технических характеристик новейшие советские танки были передовыми боевыми машинами, обладавшими мощным вооружением и броней. По данным показателям они намного опередили иностранные аналоги. В то же время новые технические образцы были еще «сырыми», страдали множеством пороков и требовали конструкторской доработки, а технология их производства не была до конца отработана. Но вместо срочного решения этих проблем принимаются другие – ставка на непременное выполнение плана и увеличение выпуска танков за счет восточных предприятий. При таком подходе к развитию производства низкое качество бронетанковой продукции было неизбежным итогом. На заводах процветали штурмовщина и сверхурочные работы, люди трудились на износ. Их главной целью становилось выполнение плана выпуска военной техники. Ни о каких своевременных конструктивных доработках не могло быть и речи. Как раз наоборот – рост брака и ненадежность выпускаемой техники стали своеобразной закономерностью существования советской танковой промышленности все предвоенные годы. По нашему мнению, именно борьба с «вредительством», развернутая против управленцев, конструкторов и рядовых инженеров танкостроения (как, впрочем, и против представителей всей военной промышленности), создала систему управления, в которой исполнители властной воли не могли влиять на решения власти относительно направления развития танковой промышленности, принятия на вооружение того или иного образца и, что очень важно, критиковать эти властные решения. Поиск мнимых врагов в ситуации, когда еще молодое советское танкостроение, металлургия, моторостроение и производство различных комплектующих объективно не могло справиться с завышенными требованиями власти, в конечном итоге привел к формированию управленческой системы с «отрубленной» обратной связью. И управленцы от промышленности, и конструкторы танков видели, что новые образцы бронетехники не могут производиться в запланированных количествах, поскольку танкосборочные заводы не будут обеспечены необходимым количеством специалистов, промышленного оборудования и комплектующих. Новейшие модели танков и двигателей, принятые на вооружение, зачастую были совершенно не приспособлены к серийному производству и с этой точки зрения обладали крайне сомнительной конструкцией. (Напомним, что все 1930-е годы руководство РККА вместе с Политбюро требовали от танкостроителей массового перехода в серийном производстве на колесно-гусеничный движитель. В итоге он был признан неудачным, и усилия конструкторов, инженеров и технологов пошли прахом. Или ситуация с дизельным танковым двигателем, который оказался крайне ненадежным и тем самым так и не достиг той цели, для которой предназначался.) Однако возражать решению, принятому на самом верху, было невозможно, поскольку это автоматически означало конец карьеры, а иногда даже жизни. § 2. Формирование танкостроительного комплекса военного времени Расширение географии танкостроения в начале Великой Отечественной войны Ситуацию в танковой промышленности резко изменила начавшаяся 22 июня 1941 г. война. В течение первых дней войны руководство страны, с одной стороны, санкционировало начало танкового производства на других западных заводах, а с другой стороны, решило значительно расширить восточные производственные центры танковой промышленности за счет новых машиностроительных предприятий и подключения местных металлургических заводов к производству брони. Это было очень важное решение, поскольку оно кардинальным образом изменяло как географию танкопрома всей страны, так и структуру местной промышленности. ХПЗ им. Коминтерна и СТЗ получили государственное задание, предписывающее увеличить выпуск средних танков Т-34. План на август для ХПЗ составил 250 танков Т-34, такого же уровня СТЗ должен был достигнуть в сентябре 1941 года[191 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 85. Л. 7; Д. 86. Л. 154.]. Соответственно, увеличивалась программа выпуска двигателя В-2. В начале июля СТЗ обязывался в срочном порядке закончить подготовку дизельного производства к сентябрю и до конца года изготовить 500 дизельных двигателей. Для обеспечения нового правительственного задания в начале июля 1941 г. на площадку СТЗ перемещалось авиадизельное производство Харьковского тракторного завода, которое ранее готовило изготовление авиационного дизельного двигателя М-40[192 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 313–314.]. Производственная база Т-34 продолжала расширяться в первых числах июля за счет подключения к выпуску среднего танка предприятий Горьковской области: судостроительный завод «Красное Сормово» начал подготовку сборочного участка Т-34, а Кулебакский металлургический завод – изготовления бронекорпусов. Главной особенностью развертывания выпуска Т-34 в Среднем Поволжье стало применение для его оснащения (временно, до полного развертывания новой программы дизелестроения) авиационного двигателя М-17, который уже давно был хорошо известен танкостроителям и ставился на многие советские танки 1930-х годов. Их должен был изготовлять Горьковский автомобильный завод[193 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 173–174.]. Накануне войны на московском заводе № 37 НКСМ и кооперирующих с ним предприятиях параллельно с наращиванием выпуска легкого плавающего танка Т-40 шла подготовка производства другой модели легкого танка – Т-50. Война внесла свои коррективы и в этот процесс. Уже в середине июля 1941 г. ГКО распорядился прекратить подготовку производства Т-50 на московских предприятиях и перейти с 1 августа на выпуск модернизированного варианта плавающего танка – Т-60. Он «разучился» плавать, но получил несколько более мощное вооружение и бронирование. До конца года завод № 37 должен был выпустить 1600 новых танков[194 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 84. Л. 181–183.]. Но, как это неоднократно случалось в годы сталинского руководства, уже в ближайшее время этого объема производства танков показалось недостаточно. Желая во что бы то ни стало получить как можно больше боевых машин, ГКО 20 июля отдал распоряжение о необходимости выпустить до конца года 10 тыс. танков Т-60. В рамках этого решения план для завода № 37 увеличивался более чем в 2 раза: до конца года он должен был выпустить уже 3500 тыс. танков. Начиналась срочная организация сборочного производства Т-60 на ХТЗ и ГАЗе. С августа по декабрь они должны были изготовить 3500 и 3000 танков соответственно. Такая масштабная программа должна была быть обеспечена производством танковых корпусов, которое традиционно осуществляли предприятия с достаточно мощным для этого металлургическим комплексом. Помимо Подольского завода НКНП, который еще с 1930-х годов изготовлял корпуса легких танков для завода № 37 НКСМ, к выпуску корпусов подключались Коломенский завод НКТМ, Выксунский завод ДРО Наркомата станкостроения, таганрогский завод «Красный Котельщик», Ворошиловградский и Новокраматорский заводы НКТМ, Муромский вагоноремонтный и Кулебакский заводы НКПС[195 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 84. Л. 158–162.]. Здесь необходимо отметить, что Коломенский завод уже в начале октября 1941 г. получил распоряжение, помимо дальнейшего развития корпусного производства, организовать выпуск танков Т-60[196 - ГАРФ. P-6822. On. 1 Д. 178. Л. 25.]. Это стало естественным продолжением логики советского руководства: увеличение выпуска танков за счет расширения существующей производственной базы. Наиболее радикальные изменения в части дальнейшего развития танкостроения СССР произошли в Уральском регионе. В первые дни войны правительственная комиссия, возглавляемая членом ЦК ВКП(б), народным комиссаром среднего машиностроения В.А. Малышевым, вылетела на Урал. В ее задачу входило уточнение возможностей местных предприятий по приему и размещению мощностей танковых и кооперируемых с ними заводов. В результате комиссия совместно с директорами заводов и ответственными работниками местных партийных организаций разработала программу мероприятий по переводу группы промышленных предприятий края на производство танков[197 - Урал – фронту. М., 1985. С. 64.]. Параллельно продолжал развиваться процесс реорганизации управления военной промышленностью, когда военные предприятия начинают переводиться в состав профильных наркоматов. Из-под управления Наркомата тяжелого машиностроения в состав Наркомата средмаша начали выводиться предприятия, связанные с производством бронетанковой техники: 28 июня – Кировский завод, 7 июля – Уралтурбозавод, примерно в это же время – УЗТМ и другие[198 - РГАЭ. Ф. 8115. Он. 8. Д. 82. Л. 115, 276.]. Этот процесс в целом был завершен в сентябре 1941 года, когда был создан Наркомат танковой промышленности. 24—25 июня 1941 г. было выпущено постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об организации новой базы по производству брони и танков КВ»[199 - РГАЭ. Ф. 8875. On. 1. Д. 99. Л. 171.]. С этого момента в систему танковой промышленности включались новые предприятия Урала и Сибири, что означало формирование в стране нового комплекса предприятий танкостроения. Именно это постановление стало формальным основанием для направления наркома средмаша В. А. Малышева в уральскую командировку. Вместе с ним вылетели директор Кировского завода, представители Наркомата строительства Юдин и Наркомата чермета Коробов. На Урале и в Сибири не существовало бронепрокатного производства. Вместе с развитием современной черной металлургии на Урале к 1941 г. еще оставались серьезные структурные проблемы. Важной особенностью развития этой отрасли в предвоенный период стал дефицит производимых легированных сталей и качественного проката. В регионе выпускались в основном конструкционные углеродистые стали. Следовательно, большая часть качественных металлов завозилась из других районов страны, а Урал выпускал главным образом сортовой прокат[200 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 33–35.]. Поэтому в первой части постановления содержалось предписание немедленно организовать броневой прокат на Кузнецком и Новотагильском заводах. Кузнецкий металлургический комбинат (КМК) должен был сделать это, основываясь только на своих мощностях. На площадку Новотагильского металлургического завода (НТМЗ) в экстренном порядке необходимо было вывезти броневой стан и паровую машину к нему с Кировского завода[201 - РГАЭ. Ф. 8875. On. 1. Д. 99. Л. 171.]. Оборудование начало демонтироваться 25 июня 1941 г., и полностью оно прибыло в Нижний Тагил 18 августа 1941 г. Менее чем за месяц, 10 сентября, стан был введен в эксплуатацию. С небольшим опозданием он вступил в строй и начал давать броневой прокат (первоначально НТМЗ должен был пустить новые мощности к 1 сентября)[202 - НТГИА. Ф. 196. On. 1. Д. 123. Л. 2.]. К началу июля 1941 г. правительство приняло решение о дальнейшем расширении бронепрокатного производства в регионе. 2 июля вышло постановление СНК и ЦК ВКП(б) о «переводе» броневого стана Мариупольского завода им. Ильича на Магнитогорский металлургический завод (ММК). Демонтаж стана в Мариуполе был назначен на 15 июля. В течение июля – августа 1941 г. Магнитогорский завод должен был подготовить производственную площадку, принять стан и к 5 сентября запустить бронепрокатное производство[203 - ГАРФ. Ф. Р-5446сч. Оп. 106с. Д. 22. Л. 1; РГАЭ. Ф. 8875. On. 1. Д. 100. Л. 1–7.]. Переброшенное из Мариуполя оборудование, вследствие задержки в дороге, начало монтироваться на ММК в конце лета 1941 г. и вступило в строй только в октябре того же года[204 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 118.]. Пока мариупольский стан не прибыл и не вступил в строй, ММК начал катать броневую сталь на блюминге. Этот процесс был инициирован заместителем главного механика комбината Н.А. Рыженко. Был большой риск того, что блюминг не справится и будет сломан. Но результат оказался положительным. Блюминг выдержал нагрузку[205 - Агеев С. С., Бриль Ю. Г. Неизвестный Уралмаш. История и судьбы. Екатеринбург, 2003. С. 260.]. Интересно, что первоначально рассматривалась возможность переброски мариупольского стана на Уральский завод тяжелого машиностроения. 26 июня на совещании нескольких наркомов было принято решение переместить мариупольский стан на УЗТМ. Резко против этого выступили нарком средмаша В.А. Малышев, который как раз был в этот момент в Свердловске, и главный металлург Ижорского завода Д.Я. Бадягин. Мощности мартеновских печей УЗТМ были рассчитаны только на собственное кузнечно-прессовое оборудование. Следовательно, установка прокатного стана на Уралмаше требовала замыкания всего мартеновского производства только на прокат. Остальные цеха остались бы без металла[206 - Агеев С. С., Бриль Ю. Г. Неизвестный Уралмаш. История и судьбы. Екатеринбург, 2003. С. 259.]. Аргументы В.А. Малышева и Д.Я Бадягина подействовали, и стан был отправлен на один из крупнейших металлургических заводов страны – Магнитогорский комбинат. Так стал формироваться восточный комплекс бронепрокатного производства, который в годы Великой Отечественной войны изготавливал катанные броневые листы для бронекорпусного производства танкостроения. После потери Сталинграда летом 1942 г. ведущими предприятиями – изготовителями брони стали (в порядке убывания производственных мощностей) ММК, КМК, НТМЗ. Заводу № 78 НКБ было предписано в срочном порядке завершить подготовку корпусного участка и в течение июля начать выпуск комплектов КВ. Но сделать это оказалось невозможно. Завод все еще не обладал достаточными для подобного производства оборудованием и специалистами. Не имелись в необходимом количестве термические печи, а правильно-гибочное оборудование вообще отсутствовало, что делало абсолютно невозможным выпуск броневых узлов из гнутых броневых деталей (башня, нос, корма). По мнению наркома В.А. Малышева, ситуация усугублялась из-за отсутствия должного внимания со стороны профильного для завода наркомата[207 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 20. Л. 88.]. Таким образом, не были устранены причины, мешавшие заводу закончить организацию корпусного участка еще в предвоенный период. Единственным предприятием на Урале, способным в кратчайшие сроки перейти на столь трудоемкий вид работ, был Уральский завод тяжелого машиностроения в Свердловске. В последних числах июня завод получил правительственное задание на освоение корпусного производства, чтобы уже в августе приступить к серийному выпуску броневых корпусов танка КВ-1. В июле 1941 г. планировалось выпустить 5 корпусов танка КВ, в августе – 25, в сентябре – 75, в октябре – 125, в ноябре – 175, в декабре – 225[208 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 98–99, 108; Д. 20. Л. 30.]. Предприятие имело законченный цикл производства: мартеновский, чугунолитейный и сталелитейный цеха, термический, прессовый и кузнечный цеха, мощные механические и сборочные цеха позволяли, при должных преобразованиях, осуществлять весь цикл операций по производству корпусов. Существовала широкая возможность для создания разветвленной сети кооперации производства, так как Свердловск являлся крупным железнодорожным узлом, который располагался достаточно близко к базам литейного и металлургического производства. Недостающее оборудование для Уралмашзавода предполагалось изыскать как путем передачи с других предприятий региона, так и изготовив его собственными силами[209 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 117, 182.]. Для обеспечения танкового производства ЧТЗ двигателями было принято решение развернуть выпуск В-2 на Уральском турбинном заводе в Свердловске[210 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 97, 108.]. Для реализации этой программы на Уралтурбозавод были переброшены авиадизельный цех Кировского завода и работники моторного завода № 75 НКСМ. Устанавливался план выпуска мотора В-2 на IV квартал 1941 г. – 500 штук[211 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 122; Д. 71. Л. 2; Ф. Р-1930. Оп. З.Д. 11. Л. 35,42.]. Таким образом, будущая база дизельного производства в Свердловске стала формироваться, а в Сталинграде – заканчивала формирование на основе перемещенного авиационного дизелестроения. Параллельная переброска дизельного производства Кировского завода и ХТЗ на восточные предприятия фактически поставила крест на дальнейшей судьбе авиационного мотора М-40. Теперь относительно недавно сформированная база по производству авиационных двигателей была призвана создать аналогичную базу в области танкостроения. Понятно, что в таких условиях дизельные предприятия предпочтут «забыть» об авиационном моторе и все силы сосредоточат на организации выпуска танкового В-2. УЗТМ и турбинный завод еще до середины 1941 г. были в состоянии продолжающегося промышленного строительства, которое шло со значительным отставанием от заданного графика. Что, с одной стороны, позволяло разместить новое производство на строящихся и проектируемых площадях, но с другой – накладывало дополнительную нагрузку как на строительную сферу региона, так и на данные предприятия, которые уже страдали из-за катастрофического отставания от установленного графика. Передислокация авиадизельных мощностей Кировского завода была санкционирована постановлением СНК от 29 июня 1941 г.[212 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 146–147.] Закончить перемещение необходимо было к 15 июля, а монтаж оборудования – к 10 августа[213 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 311.]. Уральский турбинный завод не имел собственной заготовительной базы для литейного производства нового вида продукции. В порядке кооперации УЗТМ должен был осуществлять для него термообработку деталей, большую часть литья, производство поковок и штамповок дизельного двигателя. Для этого на УЗТМ перемещался цех цветного литья Кировского завода. Установку оборудования необходимо было завершить к 5 августа (менее чем через месяц) и начать выпуск силуминовых заготовок с 1 сентября 1941 г. Но в положенные сроки завод уложиться не смог и начал выпуск отливок в ноябре 1941 г.[214 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 105, 122; Д. 67. Л. 298.]Соответственно, только тогда смог запустить серийное производство двигателей и турбинный завод. В обеих рукописях по истории Уралтурбозавода содержится утверждение, что на Уралмаш «эвакуировались» только отдельные работники цеха цветного литья Кировского завода, без оборудования[215 - История дизелестроения на заводе № 76 б[ывшего]. НКТП. Рукопись. Л. 5 // Материалы музея истории Уральского турбинного завода; История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза за годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рукопись. 1959. Л. 7 // Материалы музея Уральского турбинного завода.]. Однако это утверждение не подтверждается целым массивом документов, которые будут использованы ниже. Здесь мы упомянем лишь, что по состоянию на 7 июля 1941 г. цветнолитейный цех ленинградского завода уже был в дороге в Свердловск. Для работников этого цеха Уралмаш должен был к концу осени построить 50 домов упрощенного типа (бараков)[216 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 312.]. Такое количество жилья для небольшой «группы специалистов» – это слишком расточительные условия. В связи с ростом танкового производства остро встал вопрос о дополнительном выпуске топливных насосов для дизельного двигателя В-2. Поэтому в срочном порядке на Куйбышевском карбюраторно-арматурном заводе (Куйбкарз) и ЧТЗ началось освоение производства топливных насосов для СТЗ (хотя запустить выпуск топливных насосов на ЧТЗ пытались еще в 1940 г.)[217 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 313, 316.]. Отметим, что все военные годы продолжались в целом безуспешные попытки значительного расширения производственной базы по выпуску топливных насосов. Их изготовление пытались организовать в том числе на заводе № 76 НКТП (Уралтурбозавод). Но в итоге реально их производил только челябинский Кировский завод (после эвакуации харьковского завода № 75). Лишь с конца 1943 г. удалось наладить ограниченный выпуск топливной аппаратуры на барнаульском заводе № 77 НКТП[218 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 728. Л. 11–12.]. В начале войны резко увеличилось танковое производство на ЧТЗ. По первоначальным планам, сформулированным в конце июня, завод должен был выпустить в июле 30 танков, в августе – 50, в сентябре – 75, в октябре— 100, в ноябре – 150, в декабре – 175; а в начале 1942 г. выйти на уровень месячного выпуска 200 КВ-1[219 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 143–144.]. Однако уже в начале следующего месяца программа на III квартал 1941 г. была несколько снижена: 25, 40 и 65 танков соответственно[220 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 178.]. Выполнить даже сниженный план без дополнительной помощи заводу было невозможно. Согласно постановлению ГКО во второй половине июля 1941 г. в Челябинск командируется целый ряд ведущих конструкторов и специалистов Кировского завода по производству танков во главе с заместителем главного конструктора Н.Л. Духовым. Ленинградцы выслали челябинцам большое количество специальной оснастки, приспособлений и инструментов, изготовили ряд сложных заготовок и деталей танков. Для скорейшего обеспечения программы по танкам директору Челябинского тракторного завода разрешалось задействовать на танковом производстве оборудование, занятое на изготовлении других видов продукции. При этом категорически запрещалось использовать оборудование танкового производства для обеспечения выполнения плана по другой продукции[221 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 135.]. Таким образом, ЧТЗ в первые месяцы войны смог резко увеличить выпуск танков: с 21 шт. во II квартале до 75 шт. в III квартале 1941 г., т. е. более чем в 3 раза (подсчитано по данным таблицы 5.2 приложения). Но принятых мер оказалось недостаточно. Сказалась спешка при организации выпуска боевых машин. Темпы производства танков в первые месяцы войны на Челябинском тракторном заводе хоть и существенно превысили довоенные показатели, но при этом значительно отставали от запланированных. Даже с учетом роста производства в первые военные месяцы план III квартала был сорван. По планам, ЧТЗ должен был дать фронту 130 танков КВ-1[222 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 178–179.]. То есть он смог выполнить задание только на 58 %. Еще хуже дела обстояли на Уралмашзаводе. Там вместо запланированных на III квартал 1941 г. 105 корпусов танка КВ удалось изготовить только 45, что составило 42,9 % от плана[223 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 20. Л. 132; Д. 66. Л. 15.]. Завод № 78 НКБ продолжал безуспешную подготовку бронекорпусного участка. В отечественной литературе процесс переброски танковых и кооперирующих с ними мощностей на восток в конце июня – начале июля 1941 г. традиционно рассматривается в рамках эвакуации промышленных предприятий в годы Великой Отечественной войны. Эта точка зрения укоренилась еще в советский период: в двух наиболее крупных советских работах («История Великой Отечественной войны Советского Союза» и «История второй мировой войны») термины «переброска», «вывоз» и «эвакуация» применительно к перемещению мощностей Кировского и Мариупольского заводов в обозначенный период используются как синонимы[224 - История Великой Отечественной воны Советского Союза. 1941–1945. Т. 2. Отражение советским народом вероломного нападения фашистской Германии на СССР. Создание условий для коренного перелома в войне. М., 1961. С. 141; История второй мировой войны. Т. 4. Фашистская агрессия против СССР. Крах стратегии «молниеносной войны». М., 1977. С. 137.]. На современном этапе развития историографии данная традиция была продолжена: в своей работе Н. С. Симонов процесс эвакуации промышленных предприятий (в том числе танковых) начинает летними месяцами 1941 года[225 - Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. М., 1996. С. 141.]. А. Ю. Ермолов перемещение мощностей Кировского завода в Свердловск в первые дни войны приводит как пример успешной эвакуации танковых предприятий[226 - Ермолов А. Ю. Эвакуация предприятий советской танковой промышленности в 1941 г.: уникальное историческое явление или масштабная неудача? // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2010. № 2. С. 23–24.]. Примерно в таких же рамках идут рассуждения в коллективной монографии «Экономический фундамент Победы», изданной в 2015 г.[227 - Экономический фундамент Победы: параллели истории и современности: монография / под общ. ред. И. В. Караваевой. М., 2015.– 344 с.] Несмотря на современность издания, авторы работы в части описания событий начала войны, когда начинается переброска и эвакуация промышленности на восток, используют в основном труды советских историков. Вновь вводимых документов не представлено. Следовательно, назвать эту часть монографии «современной историографией» можно лишь условно. Тем не менее авторы главы V вслед за литературой советского периода считают все перемещения производств в первые месяцы войны эвакуацией[228 - Экономический фундамент Победы… С. 101.]. Однако решение о формировании нового расширенного уральского танкостроительного комплекса и расширении сталинградского, перемещении сюда соответствующих мощностей западных производств было принято буквально в течение первых дней войны. Если в отношении ленинградских предприятий и можно предположить вероятность раннего этапа эвакуации, поскольку город практически сразу же оказался со стороны Финляндии в прифронтовой зоне (хотя формально война между СССР и Финляндией началась только 26 июня), то Харьков и Мариуполь в конце июня – начале июля 1941 г. оставались в глубоком тылу. Более того, в постановлениях СНК и приказах наркоматов, датированных концом июня – началом июля 1941 г. и санкционирующих переброску оборудования и кадров на Урал, слово «эвакуация» первоначально не использовалось. Из их текста напрямую следует, что цель перемещений – это создание новых производств на востоке страны, а не спасение «старых» предприятий от возможного захвата противником. Справедливости ради нужно отметить, что впоследствии термин «эвакуация» стал фигурировать в делопроизводственной документации. В частности, в своем приказе от 7 июля 1941 г. В. А. Малышев использовал слова «эвакуация» и «эвакуированный» относительно мощностей Кировского завода, которые к тому моменту уже находились в процессе транзита в Свердловск[229 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 311–321.]. Но в данном контексте эти термины были применены скорее как синонимы «перевода» и «переброски»: с конца июня все перемещение грузов на восток шло через санкцию Совета по эвакуации при СНК СССР и контролировалось им же. Под эвакуацией в данном случае необходимо понимать заблаговременный вывоз промышленных мощностей и работников предприятий из районов, находящихся под угрозой нападения противника. Вопрос о частичной или полной эвакуации основных танковых предприятий в первые дни войны не мог стоять на повестке дня, так как на данном этапе угрозы им еще не существовало. Следовательно, восточное танкостроение на этом этапе продолжало развиваться в рамках создания самостоятельных танкостроительных центров, которые должны были действовать параллельно с западными предприятиями. Также необходимо отметить, что переброска в первые дни войны западных мощностей на восток не была уникальным явлением для танковой промышленности. Точно в такой же логике начиналось развитие автоизоляторного производства на Ирбитском диатомитовом комбинате (ИДК), когда 30 июня 1941 г. на предприятие прибыла группа московских проектировщиков, на следующий день началось строительство новой промышленной площадки, а через полтора месяца было закончено перемещение части производства Ленинградского фарфорового завода[230 - Демин Ф. П. Ирбитский стекольный завод. (Рукопись) // ГА в г. Ирбите. Ф. P-985. On. 1. Д. 57. Л. 77, 82.]. Именно на основе этих мощностей начинался выпуск электрических изоляторов для двигателей на ИДК. Относительно особенностей развития танкостроения в первые месяцы войны необходимо указать, что оно развивалось на основе экстенсивных методов. Постоянно к выпуску бронетанковой продукции подключались все новые и новые предприятия. Рост производства танков развивался не за счет совершенствования технологий и интенсификации процессов, а за счет расширения производственной базы. Помимо включения в систему танкостроения местных предприятий, необходимо отметить два важных фактора появления и развития восточных центров танкового производства. В одном случае советское руководство делало ставку на перемещение части материалов, кадров и оборудования на восточные заводы (переброска авиадизельного производства в Сталинград и Свердловск). В другом – начинало создавать новый танкостроительный центр, используя совершенно иной производственный компонент (применение для танка Т-34 бензинового двигателя М-17 на горьковских предприятиях). Доклад комиссии Академии наук по мобилизации экономики Урала на нужды обороны После начала Великой Отечественной войны, с конца августа 1941 г. на Урале начала действовать комиссия Академии наук СССР. Главная задача, которая была поставлена перед комиссией, – изучение возможностей использования уральской экономики на нужды обороны. По итогам работы к ноябрю 1941 г. был подготовлен доклад, включивший в себя индустриальное положение региона по состоянию на осень 1941 года и перспективы развития на 1942 год следующих отраслей экономики: черная и цветная металлургия, производство огнеупоров, флюсов и стройматериалов, лесохимия, топливоснабжение, электроэнергетика, водное хозяйство, железнодорожный транспорт, сельское хозяйство. К сожалению, в доклад не вошли такие отрасли, как машиностроение, металлообработка, химическая промышленность в целом и резинотехническая в частности, автотранспорт и сеть автомобильных дорог и многое другое. К тому же, как мы увидим впоследствии, данные комиссии, даже в этом усеченном качестве, часто страдали неточными сведениями. Но даже в таком виде материалы позволяют нам получить достаточное представление о ресурсных и производственных возможностях Урала в рамках последующего превращения края в основной центр бронепроизводства и танкостроения СССР после потери западных промышленных центров. Нужно учитывать, что будущий выпуск брони и танков тесно связан с большим количеством многих других отраслей экономики как региона, так и страны. Без детального анализа развития народного хозяйства Урала, ставшего в годы войны центром бронетанкового производства страны, трудно будет понять те проблемы, которые встанут перед совершенно новой для региона танкостроительной индустрией в условиях военного времени. Черная металлургия. Комиссия, исходя из тех задач, которые были поставлены перед отраслью в первые месяцы войны, рассчитала возможность примерно полуторакратного и двукратного роста производства чугуна, стали и проката в регионе в 1942 и 1943 гг. соответственно. Эти цели были вполне осуществимы при условии соответствующего роста добычи железной руды до 15,6 млн. тонн в 1942 году и 17,4 млн тонн в 1943 году. Причем больше половины роста производства должно было быть обеспечено развитием Магнитогорского рудника, который мог бы дать уже в 1942 г. до 8,5 млн тонн различных видов рудного материала[231 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 4–9.]. Но в реальности ММК смог добыть в 1942 г. даже меньше железной руды, чем в 1941 году: 5,1 и 6,0 млн. тонн соответственно. В следующем, 1943 году было добыто примерно то же количество, и только в 1944 году наметился реальный рост, который продолжился в 1945-м: 5,1, 5,9 и 6,1 млн тонн соответственно. А добыча руды по Уралу в целом даже снизилась с 9,6 млн тонн в 1941 г. до 8,4 млн тонн в 1943 г. С 1944 года начался рост добычи железной руды до 9,7 млн тонн, а в 1945 г. – уже 10,6 млн тонн[232 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 127, 142.]. Реального роста не произошло даже к концу войны. Следовательно, планируемые объемы производства черной металлургии тоже оказались невозможны. В действительности Уральский регион в 1942 г. пусть незначительно, но все же снизил выпуск металла, а в следующем году только вернулся к показателям 1941 г. Двукратный рост оказался недостижим даже в победном 1945 г. (см. таблицу 1.1 и рисунок 1). Таблица 1.1 Динамика производства черных металлов на Урале в 1940–1945 гг.(тыс. т)[233 - Антуфьев А.А. Указ. соч. С. 140.] Рисунок 1 Расхождение планируемого[234 - По данным Комиссии АН СССР.] и фактического объема выпуска стали на Урале в 1941–1943 гг.[235 - Составлено по: факт – Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 29, 140; план – ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 4.] В связи с ростом производства черного металла ожидалось увеличение потребности в марганце до 700 тыс. тонн в 1942 г. и 1000 тыс. тонн в 1943 г. Основным источником получения марганцевых руд были месторождения Северного Урала – Полуночное и Марсятское (содержание марганца до 25–28 %). Осенью 1941 г. эти месторождения еще находились в стадии освоения: велись горные работы, строились железнодорожные пути; что очень важно – шло строительство обогатительной фабрики, позволявшей снизить содержание в руде фосфора. Но ограниченность запасов (по оценкам специалистов – до 4,9 млн тонн) и отдаленность месторождений требовали развития использования марганцевых руд Среднего и Южного Урала. Наиболее трудной задачей было обеспечение производства ферромарганца, для которого необходимо содержание марганца минимум 40 %. Обогащение не могло полностью снять эту проблему, поэтому требовалось создание селективной добычи и сортировки руды на многочисленных мелких месторождениях в районах Нижнего Тагила и Сысерти и Магнитогорского месторождения. Комиссия призывала развивать казахстанские месторождения. Специфической проблемой советской черной металлургии (в том числе и уральской) был повышенный расход марганца по сравнению с американскими нормами в 2–2,5 раза. Это, в свою очередь, подталкивало к необходимости увеличения добычи руды – с одной стороны, а с другой – сокращать расход марганца[236 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 10–12.]. В условиях резкого роста производства металла перед черной металлургией региона остро вставала проблема обеспечения предприятий коксом. Четко обозначился дефицит этого материала уже на этапе работы комиссии. На существующих коксохимических заводах (Магнитогорский, Нижнетагильский и Губахинский), по мнению членов комиссии, требовалось пустить по две дополнительных коксовых батареи и по одной батарее на Кемеровском заводе № 1 и КМК. В этом случае Магнитогорский коксохимический завод смог бы выжечь в 1942 г. 2,6 млн тонн кокса, Нижнетагильский – 1,25 млн тонн, Губахинский – 0,72 млн тонн (всего 4,59 млн. тонн). Но и эти мероприятия оставят баланс кокса на Урале в напряженном состоянии. Поэтому комиссия в качестве дополнительной меры предлагала строительство в регионе малых коксохимических заводов, которые позволили бы локально решать проблему дефицита кокса. Для производства нужного количества кокса (4,59 млн тонн) требовалось в общей сложности почти 6,7 млн тонн углей со следующих месторождений: Кузнецкое – 3,95 млн тонн, Карагандинское – 1,3 млн тонн, Кизеловское – 1,42 млн тонн. При условии пуска малых коксохимических заводов для них потребуется еще 0,5 млн тонн угля. По заводам уголь должен распределяться следующим образом: на Магнитогорском заводе коксуется кузнецкий и карагандинский уголь, на Нижнетагильском – кузнецкий с незначительным добавлением кизеловского угля, на Губахинском – кизеловский с незначительным добавлением кузнецкого[237 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 12–14.]. Но к показателям обжига кокса, запланированным комиссией, уральская промышленность подошла только в 1943 г., выдав 4,4 млн тонн и достигнув в 1945 г. уровня 6,8 млн тонн. В течение 1942 г. удалось выжечь всего 3,5 млн тонн кокса[238 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 144.]. Основные задачи, которые ставились перед уральской черной металлургией в начале военного периода, – это увеличение общей массы выплавляемого металла и организация производств, отсутствующих или недостаточно развитых для нужд обороны. До войны Урал производил примерно 1/5 долю советского чугуна, стали и проката. Но с учетом потери западных производственных регионов ожидалось, что его доля повысится до 60 %. Этот прогноз комиссии практически полностью оправдался, Урал производил около 50–60 % этой продукции все годы войны[239 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 140.]. Правда, в основном за счет резкого сокращения производства в западных регионах. Основные строительные работы были намечены на ММК, НТМЗ, Златоустовском, Синарском, Новотрубном, Чусовском и Бакальском заводах. Кроме Урала, крупное строительство шло на КМК. Все строительство концентрировалось на площадках действующих заводов, за исключением Бакальского. Он был единственным новым строительным объектом. ММК должен был в 1942 г. запустить в производство две доменные печи по 1300 куб. м и четыре мартеновские печи; в 1943 г. еще две доменные печи того же объема, четыре мартена и два бессемеровских конвектора. НТМЗ в 1942 г. – одну доменную печь на 1300 куб. м и пять мартеновских печей; в 1943 г. – такую же доменную печь и семь мартенов. КМК в 1942 г. – две электропечи по 30 тонн; в 1943 г. – одну доменную печь на 1000 куб. м, две электропечи и два мартена. Чусовской завод в 1942 г. – одну домну на 600 куб. м и один конвектор; в 1943 г. – один конвектор и две мартеновские печи. Здесь сразу необходимо указать, что данные планы оказались слишком оптимистичными. Всего за годы войны магнитогорцы сумели ввести в строй только 2 домны и 5 мартенов, а Новотагильский завод – 1 домну и 5 мартенов[240 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 126, 130; Устъянцее С. В. 75 славных лет ЕВРАЗ НТМК. Екатеринбург, 2015. С. 25. (По данным А. А. Антуфьева, на НТМЗ были построены за годы войны 4 мартеновские печи).]. Причем новотагильская доменная печь была запущена только в первой половине 1944 г.[241 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 623. Л. 128.]. Комиссия также указала, что особые проблемы вызывает энергетическое хозяйство уральских металлургических заводов. И работы по энергетическим цехам относила к наиболее срочным. Главным фактором развития региональной металлургии в условиях войны комиссия считала оборудование эвакуированных заводов (в основном восточно-украинских). Именно оно должно было позволить достигнуть необходимых результатов: планировалось, что количество доменных и мартеновских печей к концу 1943 г. возрастет с 31 до 41 и с 69 до 113 соответственно, а мощность увеличится почти в 2 раза. Однако указала, что «не все оборудование оказалось возможным эвакуировать». Следующим сдерживающим фактором назывался дефицит огнеупоров. Следовательно, уже изначально эта амбициозная программа была поставлена под сомнение. Кроме того, указывалось, что уже в 1941 г. мощности сталеплавильного производства отставали от мощности прокатных цехов: дефицит слитков по всем заводам Урала составлял около 2 млн тонн. В то же время нужды обороны заставляли создавать в регионе новые прокатные станы (прокат брони). Следовательно, изначально закладывалась ситуация, когда значительная часть прокатных мощностей не сможет быть загружена. Поэтому программа развития требовала увеличения прежде всего именно мощности сталеплавильных цехов[242 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 15–23.]. Из главнейших видов ферросплавов сырьевая база Урала позволяла производить ферромарганец, ферросилиций, силиколь, феррохром, феррованадий и ферротитан. Сплавы молибдена, вольфрама и кобальта в существенных размерах могли изготавливаться только на привозном сырье. Комиссия прогнозировала (что вполне ожидаемо) максимальное использование металла на нужды обороны. Следовательно, другие потребители будут неизбежно испытывать серьезные проблемы с получением металлургической продукции. Особенно остро эта проблема должна была возникнуть у такого потребителя металла, как железная дорога. Потребность в металле будет неизбежно нарастать, но удовлетворить этот спрос не будет возможным[243 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 24, 29.]. Цветная металлургия. Цветной металлургии Урала отводилось очень важное место, поскольку регион был богат полезными ископаемыми для этой отрасли. Уральская медная промышленность давала 2/3 выплавляемой меди и 100 % рафинированной меди. После потери западных алюминиевых заводов и месторождений только здесь появлялась возможность добывать и перерабатывать бокситы. Уральский алюминиевый завод (УАЗ) превращался в главный центр страны по производству этого металла. Годовая мощность СССР по производству алюминия составляла около 100 тыс. тонн в год. При этом на долю УАЗа приходилось 42 тыс. тонн. Уже на 1942 г. планировалось увеличить его производство до 84 тыс. тонн и ввести в строй Сталинский и Богословский заводы общим выпуском до 6 тыс. тонн. Мощность Богословского завода при его полной постройке оценивалась в 50 тыс. тонн в год. Работа алюминиевых предприятий обеспечивалась достаточно богатыми месторождениями бокситов Северо-Уральской группы, а также Каменской и Южно-Уральской группами. При условии суммарной мощности УАЗа и Богословского завода в 150 тыс. тонн в год запасов Северо-Уральской группы хватало на 15 лет, Каменской группы – на 5 лет. Южно-Уральская группа рассматривалась как подсобная база, поскольку была представлена бокситами низкого качества и трудными для добычи[244 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 31, 36–38.]. Реальность и здесь оказалась не такой радужной, как планировала комиссия. Производство алюминия действительно росло все военные годы, увеличившись в 1945 г. более чем в 2 раза. Но УАЗ смог увеличить выпуск алюминия только до 72,4 тыс. тонн в 1944 г., а Богословский завод был пущен в строй уже в самом конце войны (9 мая 1945 г. предприятие выдало первый металл)[245 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 150, 161.]. Огнеупоры. На фоне развития черной и цветной металлургии состояние огнеупорной промышленности находилось в гораздо более худшем положении. До войны в регионе выпускалось 22 % динасовых изделий и 12 % шамотных от общесоюзного производства. Но Урал был единственным поставщиком магнезитовой продукции. После потери западных промышленных регионов металлургическая промышленность неизбежно должна была столкнуться с острым дефицитом огнеупоров. Главная проблема заключалась в слабой развитости этого вида промышленности, хотя в регионе было достаточно необходимого сырья (огнеупорные глины, кварциты, тальк, магнезиты и т. д.). Запасы, по предварительной оценке, составляли миллионы тонн, но были слабо изучены. До начала войны вся база динасового производства была сосредоточена вокруг горы Караульная (Первоуральск). В 1941 г. шамотный кирпич произвели Богданович – ский завод, Сухоложский и Нижнетагильский заводы шамотных огнеупоров в общей сложности на 154,3 тыс. тонн; динасовый кирпич выпускал Первоуральский завод – 110,3 тыс. тонн; завод «Магнезит» – 140 тыс. тонн магнезитового кирпича и 250 тыс. тонн металлургического порошка. Кроме того, в огнеупорных цехах «Уралмета» при заводах Нижесалдинском, Белорецком, Алапаевском, Чусовском, Новотагильском и трех цехах при ММК, Златоустовском и Серовском металлургических заводах изготавливалась огнеупорная продукция. С их учетом выпуск огнеупоров в 1941 г. на Урале составил 207,7 тыс. тонн шамотного кирпича, 163,3 тыс. тонн динасового кирпича, 29,3 тыс. тонн сифонных изделий. С учетом дополнительных мероприятий и расширения производства за счет размещения эвакуированных мощностей, по мнению комиссии, в 1942–1943 гг. выпуск шамотных изделий можно было увеличить почти в 2 раза, динасовых изделий – более чем в 1,5 раза. Производство магнезитового кирпича и металлургического порошка увеличивать не предполагалось, поскольку его уже сейчас выпускали больше потребностей. Но даже такое увеличение не покрывало потребностей металлургической промышленности. Поэтому предлагалось переводить на этот вид продукции ряд смежных производств и использовать магнезиты и естественные огнеупоры (тальк, хромиты и т. д.)[246 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 53–58.]. Правда, нужно сразу оговориться, что такая потребность в огнеупорах была рассчитана, исходя из планов развития металлургической промышленности, т. е. массового строительства дополнительных доменных и мартеновских печей, электропечей и т. д. Но эта программа не оправдалась. Тем не менее налицо был острый дефицит огнеупорных материалов, преодолеть который без привлечения дополнительных ресурсов будет очень сложно. Это проблема серьезно обозначится к концу 1942 г., когда металлургические печи и прочее оборудование начнут выходить из строя в силу естественного производственного износа, а логика развития уральской металлургии будет заставлять строить новые печи параллельно с существующими мощностями. Как мы увидим в дальнейшем (см. II главу), выпуск огнеупоров хоть и был увеличен, но этого объема все равно было крайне недостаточно. Строительные материалы. В 1941 г. на Урале действовали 3 цементных завода: Невьянский и Катав-Иванов-ский (шлакопортландцемент), Сухоложский (портландцемент). Вводился в строй Пашийский завод глиноземистого цемента. Кроме того, действовали помольные установки на Нижнесалдинском и Магнитогорском заводах. Общее производство этих мощностей в 1941 г. оценивалась в 500 тыс. тонн по обжигу и 815 тыс. тонн по помолу цемента. Комиссия утверждала, что увеличение мощности на существующих заводах и запуск новых производств позволит увеличить выпуск готового цемента в 1942 г. примерно в 1,5 раза. И указывала, что при резком росте потребности в цементе необходимо будет построить два-три новых завода в районах Челябинска, Губахи и Карпинска. Основой этого строительства должны стать эвакуированные производства. Важным ресурсом для строительных материалов в то время были гранулированные доменные шлаки, которые производили, как правило, металлургические заводы. Помольные установки были на ММК, Серовском, Нижнетагильском им. Куйбышева, Нижнесалдинском, Чусовском и Ашинском заводах. Общее производство составило в 1941 г. 342 тыс. тонн гранулированных шлаков. В то же время потребность цементных заводов в этом материале составляла 460 тыс. тонн. Следовательно, образовывался дефицит шлаков для цементной промышленности региона в 108 тыс. тонн. Но потребность в гранулированных шлаках была гораздо шире одного производства цемента. Шлаки широко использовались для различных строительных целей – стеновые материалы изготавливались, в том числе, из шлакобетонных блоков. По ориентировочным подсчетам комиссии, эта потребность выражалась в 1200 тыс. тонн. Соответственно, мощность уральских помольных гранустановок покрывала потребность региона не более чем на 30 %. Пути увеличения выпуска комиссия предлагала искать в форсированном строительстве гранустановок на Новотагильском, Магнитогорском и Серовском заводах[247 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 61–64.]. Следующий строительный материал, который рассматривала комиссия, – кирпич. Основной проблемой, которую выявил доклад, была высокая степень распыленности кирпичных заводов между различными ведомствами и высокая дифференциация мощности предприятий. Наряду с крупными механизированными предприятиями, выпускавшими кирпичи десятками миллионов штук, существовало множество мелких, полукустарных заводиков, работавших преимущественно сезонно и дававших не более 1–2 млн штук. Еще одна проблема – это диспропорции внутри самих предприятий между прессовым, сушильным и печным хозяйством. Например, на Ирбитском диатомитовом комбинате производственные мощности прессового хозяйства, по мнению комиссии, позволяли выпускать до 78,6 млн штук кирпича, сушильного – до 60,0 млн., а печного – 71,4 млн Примерно такой же разрыв был на свердловском заводе «Новострой» – 75,1 млн, 61,2 млн и 85,7 млн штук соответственно. Таким образом, основной проблемой стал процесс сушки кирпича[248 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 64–65.]. В докладе комбинат назывался «Ирбитским кирпичным заводом». Но в действительности по состоянию на осень 1941 г. в Ирбите существовало два предприятия, выпускавших подобную продукцию: диатомитовый комбинат Наркомата стройматериалов и кирпичный завод НКПС. Первый выпускал в основном легковесный сплошной кирпич, а второй – трепельный кирпич. Последний обладал одной важной особенностью – такой кирпич очень сильно боится влаги, под воздействием которой быстро разрушается. Завод был в своих производственных возможностях гораздо скромнее комбината: в самом результативном 1941 г. он выпустил почти 10 млн штук. Поэтому, когда комиссия говорит о «Ирбитском кирпичном заводе», нам необходимо понимать, что в действительности это ИДК. Производственные возможности диатомитового комбината были, мягко говоря, сильно преувеличены комиссией. Указанного уровня производства предприятие смогло достигнуть только в 1936 г., когда с января по сентябрь было выпущено 50 млн. кирпичей[249 - Демин Ф. П. Ирбитский стекольный завод. (Рукопись) // ГА в г. Ирбите. Ф. P-985. On. 1. Д. 57. Л. 60.]. Но впоследствии выпуск резко упал. Комбинат был пущен в строй в 1931–1932 гг. и состоял из диатомитового карьера, завода № 1 и завода № 2, спроектированных по одной технологической схеме. Однако из-за большого количества ошибок, допущенных при строительстве, оборудование и здания комбината стали в буквальном смысле разваливаться. В октябре 1938 г. завод № 1 был полностью законсервирован. За предшествующий период эксплуатации была разрушена печь № 2, ветхость перекрытий над сушилками и формовочным цехом достигла предела, к тому же надпечные сушилки грозили обвалом. Уже летом 1941 г. на основе площадей завода № 1 и перемещенных мощностей Ленинградского фарфорового завода им. М. В. Ломоносова стало формироваться автоизоляторное производство. Завод № 2 еще продолжал свою работу, но и его состояние было достаточно тяжелым: большинство фундаментов зданий и оборудования было выложено из трепельного кирпича. Уже к осени 1941 г. они были частично разрушены, а некоторое оборудование или было частично разрушено, или требовало капитального ремонта; агрегат № 4 формовочного цеха из-за разрушения фундамента был демонтирован; часть оборудования сушильного цеха находилась в аварийном состоянии и требовала капитального ремонта; в цехе обжига из двух печей ЗИГ-ЗАГ по 1600 куб. м одна находилась в аварийном состоянии (разрушена торцевая сторона), а половина второй печи была выведена на капитальный ремонт[250 - ГА в г. Ирбите. Ф. Р-691. Оп. 1.Д. 79. Л. 1,8-10.]. Поэтому реальные возможности диатомитового комбината (или Ирбитского кирпичного завода – по мнению авторов доклада комиссии АН СССР) были в два раза ниже. План на 1941 г. составлял для предприятия только 30 млн. штук кирпича, который комбинат успешно выполнял в течение всего года[251 - ГА в г. Ирбите. Ф. Р-691. On. 1. Д. 79. Л. 2.]. Осенью 1941 г. ИД К начал принимать на площадку завода № 2 эвакуированный Константиновский завод «Автостекло» (Донбасс)[252 - Демин Ф. П. Ирбитский стекольный завод. (Рукопись) // ГА в г. Ирбите. Ф. P-985. On. 1. Д. 57. Л. 79–80.]. С этого момента стал полностью меняться профиль предприятия. С начала 1942 г. комбинат получил новое название: Ирбитский стекольный завод, основной продукцией которого стали броневое стекло для бронетехники и самолетов, стекла для прожекторов, жидкое стекло для изготовления электродов, керамические изоляторы свечей для двигателей, фарфоровая посуда и другое. Соответственно, выпуск кирпичей, в основном термоизоляционных, находился все годы войны на уровне 4–6 млн штук в год[253 - Материалы Ирбитского историко-этнографического музея.]. Примерно в таком же количестве выпускал свою продукцию в военные годы Ирбитский кирпичный завод, речь о котором пойдет во II главе. Но самое главное, что потребность в кирпиче в регионе на 1941 г. оценивалась в 1100 млн штук, а производилось, по очень оптимистичным подсчетам комиссии, только около 800 млн. (реально гораздо меньше). По оценке авторов доклада, потребность в кирпиче в следующем году должна была возрасти до 1500 млн штук. Тем самым разрыв между производством и потребностями увеличивался более чем в 2 раза! Покрывать этот разрыв предлагалось тремя путями. Во-первых, устранением дисбаланса между прессовым, сушильным и печным хозяйством, что позволит дать дополнительно около 200 млн штук. Во-вторых, использованием заменителей кирпича для стеновых панелей (гипсовые и шлаковые блоки), что, по расчетам, даст экономию в 250 млн кирпичей (но сырье для шлаковых блоков и так в дефиците!). В-третьих, построить 5–6 новых кирпичных заводов общим производством в 250 млн. штук в районах Серова, Челябинска, Нижнего Тагила, Магнитогорска и Молотова[254 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 65–66.]. Реальность стала развиваться с точностью до наоборот. Как мы увидим в дальнейшем, кирпичная промышленность региона не только не смогла увеличить свое производство, но резко его сократила. Стекольная промышленность на Урале в довоенный период практически отсутствовала. Существовало только 4 полукустарных производства по изготовлению стеклянной тары. В первые месяцы войны началось строительство первого на Урале механизированного завода по изготовлению листового стекла. К сожалению, источник ограничился только этой информацией и не дал ни названия, ни характеристики хода строительства этого предприятия (видимо, речь шла о будущем Ирбитском стекольном заводе). В качестве пожелания комиссия говорила о целесообразности строительства трех стекольных заводов в районах Нижнего Тагила, Магнитогорска и Златоуста на 4–6 тонн стекла в год[255 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 66–68.]. Листовое оконное стекло – это тот материал, который еще в довоенный период оставался крайне дефицитным. При плане производства 53,7 млн кв. м стекла в 1940 г. по всем заводам «Главстекло» Наркомата стройматериалов СССР фактически было изготовлено всего 38,8 млн кв. м или немногим более 72 %[256 - РГАЭ. Ф. 8736. On. 1. Д. 49. Л. 12.]. Поэтому в условиях войны следовало ожидать только обострения его дефицита. Производство строительных материалов – это одна из самых проблемных сфер советской экономики. К началу войны эти трудности всё еще не были решены и, как мы увидим в дальнейшем, решены не будут. При исследовании баланса строительных материалов на 1941 г. (составлен Госпланом) бросается в глаза полное несоответствие потребностей развивающейся промышленности и возможностей индустрии стройматериалов. Практически по всем позициям видна колоссальная отрицательная разница между выделенными Госпланом фондами и заявками потребителей. Для примера автор привел баланс цемента по отдельным потребителям (см. таблицу 1.2). Но по всем остальным позициям (гвозди, кровельные материалы, асфальт, доски и прочее) ситуация была ровно такой же. Здесь необходимо уточнить, что по старой советской традиции «выделенные фонды» – это не фактический объем полученных товаров, а только право организации получить его. Зачастую потребители не могли выкупить весь положенный (обещанный) объем материалов, поскольку он полностью или частично отсутствовал у поставщиков. Таблица 1.2 Баланс распределения цемента между отдельными наркоматами и потребителями на 1939–1941 гг. (в тыс. тонн)[257 - Составлено по: РГАЭ. Ф. 4372. Он. 41. Д. 2019. Л. 59–61.] Топливоснабжение. Комиссия характеризовала положение со снабжением топливом как неблагоприятное. В регионе был только бурый уголь, используемый преимущественно в качестве топлива. В силу отсутствия собственных месторождений коксующегося угля, регион вынужден был импортировать сырье с кузнецких и карагандинских месторождений. В 1940 г. на Урал было завезено 8,0 млн тонн этого угля при фактической добыче 11,7 млн. тонн местных углей. Из завезенных углей около трети было израсходовано на коксование, остальное в основном пошло на удовлетворение потребностей электростанций. Проблема топливного дефицита возникла изначально, еще на этапе индустриализации первых сталинских пятилеток, поскольку в регионе просто отсутствовал качественный каменный уголь. Дальнейшее развитие уральского топливоснабжения комиссия видела в радикальном изменении сложившегося баланса. Предполагаемое развитие металлургии региона требовало безусловного увеличения потребления завозного угля, но общее расходование кузнецкого и карагандинского сырья на нужды уральской экономики необходимо было сокращать. После потери Донецкого угольного бассейна осенью 1941 г. необходимо было резко увеличить транспортировку угля в западные регионы страны – Поволжье и Центральный район. В том числе угля Кизеловского месторождения. Следовательно, необходимо было максимально увеличить добычу топлива на других уральских месторождениях. По плану, предложенному комиссией, общая добыча угля на Кизеловском, Челябинском, Богословском и других месторождениях должна была увеличиться в 1942 г. более чем в 2 раза – до 26,4 млн тонн (реально к этому показателю добыча угля в регионе приблизилась только в 1945 г. – 25,7 млн тонн, а в 1942 г. регион смог добыть всего 16,4 млн тонн[258 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 100.]). В пересчете на условное топливо прогнозный показатель составлял 16,9 млн тонн, тогда как потребность Урала была около 24,5 млн тонн условного топлива. Соответственно, полностью отказаться от привозного угля регион не мог. Значит, все привозные качественные угли необходимо было направить на нужды металлургии (коксование), а все остальные отрасли (и прежде всего электроэнергетику) перевести на максимальное использование местного сырья. В цифрах это должно было иметь следующее значение: из 8–9 млн. тонн топлива Кузнецкого и Карагандинского угольных бассейнов пойдет на коксование около 5–6 млн тонн, а из 24,5 млн тонн местных углей – около 6 млн. тонн. В итоге коксование в 1942 г. должно было дойти до уровня 8 млн. тонн. В этой ситуации необходимо было провести максимально возможное районирование потребления местного угля. Предприятия Молотовской области должны были перейти в основном на кизеловский уголь, Свердловской – на богословский, Челябинской – на уголь Челябинского месторождения. В течение конца 1941 – начала 1942 гг. необходимо было осуществить процесс перевода промышленного оборудования на новый вид топлива. Одновременно – усилить борьбу за экономию топлива и провести простейшие рационализаторские мероприятия, которые позволят сократить удельный расход топлива[259 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 93–114.]. Таким образом, члены комиссии в целом правильно спрогнозировали условия использования топлива на Урале. Весь качественный привозной уголь в военные годы использовался для нужд коксования. Все энергогенерирующие мощности работали исключительно на местном сырье. Но авторы доклада традиционно ошиблись в объемах добытого угля. Его оказалось произведено гораздо меньше. Но важно добавить еще одну негативную особенность, которая будет подробно рассмотрена нами в дальнейшем. Значительная часть местного топлива, добытого в военные годы, обладала еще более низкой калорийностью. Следовательно, показанный уровень добычи в пересчете на условное топливо давал значительно меньший объем угля. Электроэнергетика. По состоянию на 1941 г. уральская электроэнергетическая система «Уралэнерго» (Молотовская, Свердловская и Челябинская области) располагала мощностью в 860 МВт, из которой около 300 МВт приходилось на электростанции промышленных предприятий. Кроме того, свыше 100 МВт вырабатывали промышленные электростанции, не связанные с системой «Уралэнерго». К этому необходимо добавить недостаточность электрических связей между отдельными узлами региона, что не позволяло восполнить недостаток мощности на этих участках за счет других источников электроэнергии. В октябре 1941 г. электрическая нагрузка промышленности, транспорта и коммунально-бытового хозяйства Урала, отнесенная к шинам «Уралэнерго» (с учетом силовой нагрузки и потерь в сетях), составила около 800 МВт. Особенностью энергосистемы региона стала «высокая полнота графика нагрузок» в течение всего года. Следовательно, к этому периоду имеющаяся в наличии мощность была полностью исчерпана при отсутствии аварийных резервов. Обычно было принято выводить значительную часть оборудования на профилактический ремонт в летний период, когда общее потребление электроэнергии значительно снижалось. Нарушение планов ремонта основного оборудования электростанций заставляло энергосистему Урала работать в крайне напряженном состоянии, что влияло на надежность и качество электроснабжения. С учетом плохого развития энергосвязей даже в условиях балансирования на каждый данный период электрических мощностей (т. е. в целом система «Уралэнерго» в данный момент обеспечивала регион достаточным объемом мощностей), в ряде отдельных узлов возникал дефицит электроэнергии и падение напряжения сверх допустимого предела, чреватого остановкой производства. Наиболее неблагополучными были Молотовский, Тагильский и Кировоградский узлы. Нехватка рабочей мощности заставляла идти по пути жесткого лимитирования электропотребления. Была резко ограничена осветительная и бытовая нагрузка населенных пунктов Урала – до 30 МВт, но даже в этих условиях промышленности не хватало, по самым осторожным оценкам, около 40 МВт. С другой стороны, наращивание производства на военные нужды требовало увеличения потребления электроэнергии, что означало возрастание ее дефицита. Комиссия указывала главных потребителей энергии – металлургия, машиностроение и химия. «Энергетика Урала в ее нынешнем состоянии становится узким местом, лимитирующим фактором в выполнении Уралом своей исторической миссии». Указывалось также, что специальное июльское постановление ГКО «О форсированном строительстве электростанций на Урале» обеспечивает только часть прироста потребностей в электроэнергетических мощностях в регионе. Поэтому единственный вариант дальнейшего развития энергосистемы комиссия видела в использовании резервов уральских станций, в мероприятиях по экономии мощности и электроэнергии на станциях, в сетях и у потребителей. По плану развития энергетики края комиссия предлагала удвоение энергетических нагрузок к началу 1943 г. Основная мощность должна будет распределиться между предприятиями цветной и черной металлургии, машиностроения – в сумме 3/4 нагрузки всего народного хозяйства Урала. Ожидалось, что цветная металлургия к концу 1942 г. повысит нагрузку с 230 до 470 МВт, черная металлургия – с 210 до 410 МВт, машиностроительные и оборонные заводы примерно с 200 до 400–450 (к сожалению, источник не дает здесь точных цифр и говорит лишь, что суммарная нагрузка повысится на 230 МВт). Повышение нагрузки по узлам и районам должно было выглядеть следующим образом: в Северо-Западном районе (Молотовская область) со 155 МВт в октябре 1941 г. до 380 МВт в декабре 1942 г., в Нижнетагильском районе (Туринск – Нижний Тагил – Кировоград) с 85 до 230, в Средне-Уральском районе (Свердловск – Первоуральск – Полевской – Егоршино – Каменск) с 206 до 435, в Южно-Уральском районе (Уфалей – Кыштым – Челябинск – Златоуст – Карабаш – Магнитогорск – Белорецк) с 253 до 500. Приведенные данные показывают, что совмещенный электрический максимум потребителей составит порядка 1500 МВт. Что в сумме с учетом силовой нагрузки и потерь в сетях и минимум 100 МВт для ремонтного резерва дает рост до 1865 МВт. Следовательно, за 1942 г. необходимо ввести в эксплуатацию 1000 МВт новой электрической мощности. Эта цифра не учитывает автономного Серовско-Богословского района, на который должно прийтись еще 100 МВт. Эту программу можно было реализовать, по мнению комиссии, через две важнейшие предпосылки: максимальный темп ввода в эксплуатацию новых мощностей и обеспечение максимальной надежности электроснабжения. Развитие энергетики должно было идти по следующим направлениям. Во-первых, необходимо сделать ставку на существующие и заканчиваемые станции, поскольку именно они позволят получить энергию быстро и дешево. Это даст в Северо-Западном районе дополнительно 62 МВт, в Тагильском районе – 115 МВт (в основном по 50 МВт на станциях УВЗ и НТМЗ), в Средне-Уральском – 275 МВт (в основном 175 МВт на Красногорской станции, 50 – на СУГРЭСе, 25 – ТЭЦ УЗТМ и строительство станции на 12 МВт на Уралтурбозаводе на основе стендовой котельной), в Южно-Уральском – 150 МВт (100 МВт даст Челябинская ТЭЦ, 50 – Магнитогорская станция). В сумме примерно 600 МВт. Во-вторых, ограничить строительство новых станций четырьмя-пятью объектами, что даст возможность не распылять строительные мощности на многих площадках. В-третьих, вести строительство по максимально упрощенной схеме, ориентируясь на завозимое (эвакуированное) готовое оборудование крупных агрегатов. Это направление вызывало у комиссии наибольшие опасения, поскольку к моменту составления доклада в регион поступила лишь небольшая часть из запланированного западного оборудования. Именно этот факт, по мнению авторов доклада, может поставить под угрозу программу расширения энергетической базы региона в 1942 году[260 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 117–130.]. Приведенные показатели работы электроэнергетики Урала резко противоречат цифрам, опубликованным в монографии А. А. Антуфьева. По его данным, в Свердловской области мощность всех электростанций равнялась 582,4 МВт[261 - Антуфьев А.А. Указ. соч. С. 115.]. По данным системы «Свердловэнерго» (образовалось в середине 1942 г, когда «Уралэнерго» было разделено на самостоятельные структуры – «Молотовэнерго», «Свердловэнерго» и «Челябэнерго»), в первой половине 1941 г. мощность всех турбогенераторов области (вся промышленная энергия генерировалась только ими) равнялась в сумме 352 МВт, из них на долю будущей системы «Свердловэнерго» приходилось 250 МВт[262 - Итоги развития системы Свердловэнерго в 1943 г. (Рукопись). Л. 3 // Материалы музея энергетики Урала.]. Напомним, что, по данным комиссии Академии наук, осенью 1941 г. мощность Нижнетагильского и Среднеуральского районов, что в сумме и составляло систему «Свердловэнерго», равнялась 291 МВт. Нами за основу были взяты последние данные. Показатели А. А. Антуфьева требуют дальнейшего уточнения. Железнодорожный транспорт. На 1941 г. протяжение железнодорожной сети Урала (без Куйбышевской и Чкаловской железных дорог) составляла 6344 км. Из этого количества на Пермскую железную дорогу приходилось 1587 км, на дорогу им. Кагановича (Свердловскую) – 2395 км, на Южно-Уральскую железную дорогу – 2362 км. В силу исторических причин уральские линии развивались сначала как тупиковые и маломощные, а уже потом они стали магистралями транзитного значения. Это привело к крайней пестроте технических условий. В частности, к различиям руководящих уклонов и пропускных способностей, к общим различиям технической вооруженности дорог. Из общего количества 6344 км к магистральным линиям относились 5368 км, к ширококолейным ветвям – 913 км, к узкой колее общего пользования – 68 км (на дороге им. Кагановича). В то же время из общего количества дорог только 1/5 приходилась на двухпутные дороги, остальное – однопутные. По способам тяги они делились следующим образом: электровозная – 483 км, паровозы типа ФД – 1487 км, типа Э – 3560 км, остальные (Ы, О) – 138 км. Что очень важно, грузооборот с 1913 по 1937 гг. на Урале возрос в 6,5 раз, тогда как в по СССР в целом – только в 4 раза. При этом грузооборот в течение третьей пятилетки (т. е. к 1942 г.) должен был возрасти почти в 2 раза – с 65 тонн до 116 тонн на километр. Из этого объема примерно половина приходилась на внутриуральские перевозки, по 20 % приходилось на ввоз и вывоз грузов, немногим более 10 % – транзит. Внутриуральские перевозки складывались в основном за счет массовых грузов: уголь, руда и металлы, стройматериалы и лесоматериалы. Существовавшая сеть железных дорог региона имела ряд существенных недостатков, решить которые предполагалось в ходе третьей пятилетки, но решены они не были. Среди важнейших можно выделить следующие: 1. Недостаточная пропускная способность ряда важных направлений: Кизел – Чусовая – Молотов, Богословск – Серов – Гороблагодатская, Свердловск – Молотов – Киров, Вагай – Тюмень – Свердловск и другие. 2. Наличие значительного количества переломов весовых норм (Кизел, Чусовая, Молотов, Гороблагодатская, Бердяуш и др.), которые были вызваны различием руководящих уклонов и локомотивов. 3. Недостаточная мощность сортировочных устройств по уральской сети в целом и неприспособленность станций в важнейших узлах в частности (Свердловск, Челябинск, Молотов, Смычка, Дружинино, Бердяуш и др.). 4. Наличие 62 примыканий на перегонах, уменьшающих пропускную способность железнодорожных линий (на Пермской дороге их было 13, на им. Кагановича – 27, на Южно-Уральской – 22). Эти и другие проблемы удавалось смягчать в 1940–1941 гг., но в связи с планируемым ростом грузооборота комиссия ожидала (совершенно оправданно) резкого изменения характера и масштабов перевозок. Необходимо было проводить крупные работы по развитию железнодорожной сети Урала. Авторы доклада указывали, что основными направлениями, которые вызовут наибольшее количество проблем, станут следующие: Вагай – Тюмень – Свердловск и Курган – Свердловск (грузопотоки с восточного направления); Свердловск – Дружинино (на Казань); Свердловск – Пермь – Киров (и далее на запад); Чусовская – Пермь, Смычка – Гороблагодатская – Серов. Именно здесь нужно будет максимально увеличить затраты на капитальный ремонт и развитие железнодорожной сети[263 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 171–183.]. Таким образом, комиссия представила доклад, содержавший обширные сведения по развитию промышленности региона. Но предсказала ему слишком оптимистичные перспективы развития. Практически по всем обозначенным отраслям реальность оказалась гораздо хуже предполагаемых результатов. Тем не менее, этот доклад дал достаточно трезвую оценку уровня развития экономики Урала по состоянию на конец лета – начало осени 1941 г. и обозначил проблемы, которые неизбежно должны были возникнуть в перспективе. Другой вопрос, что реальные объемы промышленного производства региона стали развиваться совершенно не в том направлении, как прогнозировали материалы комиссии. По ряду отраслей, например, производство строительных материалов и огнеупоров, вместо радикального роста стало развиваться падение объемов производства. В других случаях (производство электроэнергии, добыча угля, грузоперевозки и прочее) рост показателей был осуществлен, однако его уровень оказался ниже прогнозов комиссии не только в 1942 году, но даже к концу войны. На данном этапе развития современных исследований пока трудно сказать, какое влияние оказали выводы комиссии Академии наук на принятие решения советского правительства об эвакуации всех основных западных танковых заводов на Урал. И все же автору кажется очевидным, что сталинское окружение либо их использовало, либо исходило из подобных данных. Как мы увидим в дальнейшем, материалы комиссии и логика руководства страны совпадали в одном: завышенные ожидания от реальных возможностей восточных промышленных регионов. Особенно в течение конца 1941–1942 гг. Восстановление мощностей, перемещенных летом 1941 г С конца июля 1941 г. шел процесс восстановления перемещенных мощностей западных металлургических и танковых заводов. Если перевозка грузов в целом была завершена в конце лета, то промышленное строительство и ввод новых производственных площадок продолжались еще длительное время. Практически сразу восточная индустрия оказалась не в состоянии уложиться в отведенное для восстановления время. Основная причина срыва сроков развертывания производства крылась в абсолютной непродуманности управленческих решений, которые были приняты, в том числе, без учета реальных возможностей строительной промышленности, транспорта и производства строительных материалов. Трест «Свердловскпромстрой», который осуществлял промышленное строительство в Свердловске, находился в состоянии катастрофического дефицита транспорта, рабочих рук и материалов. Именно на его долю пришлась практически вся работа по строительству новых производств на Уралмаше и Уралтурбозаводе. Одним из важнейших трудовых ресурсов для строительных работ стали заключенные ГУЛага. Это была специфическая особенность всей советской индустриализации. Еще в октябре 1940 г. специально для нужд треста «Свердловскпромстрой» была создана особая исправительно-трудовая колония (ОИТК) с учетом ежедневного выхода на работу примерно 1 тыс. заключенных[264 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 192. Л. 280.]. Но и этого ресурса оказалось недостаточно. Из 2890 рабочих, необходимых для завершения строительства на УЗТМ, в начале августа в работе было задействовано только 991 заключенный и вольнонаемный (в целом около 34 % от необходимого количества), а на площадке Уралтурбозавода из необходимых 2 016 рабочих имелось только 897 человек (около 43 %)[265 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 124–125.]. Областной комитет ВКП(б), Наркомат строительства и профильные наркоматы пытались решить эту проблему. На промышленные площадки перебрасывались строительные рабочие с других объектов (две роты стройбатальона с Уралхиммаша), на строительных работах активно использовались переведенные из Ленинграда рабочие Кировского завода (поскольку их рабочие места еще предстояло создать), в состав «Свердловскпромстроя» были введены дополнительные мощности из западных регионов страны[266 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 174. Л. 173; Д. 191. Л. 123.]. Но масштабы реконструкции были таковы, что радикально этими мерами решить проблему было невозможно. Ситуация продолжала развиваться ровно по тому же сценарию и в конце августа. Большинство площадок танкового производства в Свердловске продолжали находиться в стадии строительства. Острый дефицит стройматериалов и строительных рабочих привел к тому, что и на этом этапе все планируемые сроки были сорваны. В кузнечнопрессовом цехе № 37 Уралмаша к концу августа был сдан фундамент под трехтонный пресс и шел монтаж 10 печей для термической обработки броневых деталей (монтаж термопечей и прессового оборудования цеха был закончен только к середине ноября 1941 г.[267 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 162. Л. 372.]). В цехе № 28 только начинался монтаж станков и оборудования, а в цехе № 70 переделывались ранее неправильно установленные фундаменты под термопечи. УЗТМ даже не приступал к строительным работам прессового цеха № 71, который технологически был связан с цехом № 70. Основная причина срыва сроков – острая нехватка рабочих рук. На строительстве объектов находилось, как правило, менее половины необходимых по плану людей[268 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 75–77.]. Примерно те же проблемы испытывал Уралтурбозавод: острая нехватка строительных рабочих, дефицит строительных материалов и т. д. Но здесь добавилась своя, специфическая проблема «новостроящегося» завода. Общая проектная площадь цехов основного производства составляла почти 28 тыс. кв. м, вспомогательных цехов – 7,5 тыс. кв. м. Но из обозначенного количества площадей по состоянию на 1 июля 1941 г. было возведено только 7,1 тыс. и 3,2 тыс. кв. м соответственно[269 - История дизелестроения на заводе № 76 б[ывшего]. НКТП. Рукопись. 1946. Л. 28 // Материалы музея истории Уральского турбинного завода.]. Следовательно, необходимо было увеличить (построить) реальные производственные площади основных цехов в 4 раза, а вспомогательных – в 2 раза. В рукописи «История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза…» содержатся несколько иные данные по проектным и построенным площадям: 35,4 тыс. и 10,3 тыс. кв. м соответственно. Но противоречий между данными двух рукописей нет. Поскольку в первом случае показаны площади будущего дизельного завода (№ 76), а во втором добавлены площади собственно турбинного завода, который впоследствии был выделен в самостоятельное предприятие и не входил в систему танковой промышленности[270 - История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза за годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рукопись. 1959. Л. 8 // Материалы музея Уральского турбинного завода.]. Вместе с возведением новых промышленных зданий крайне медленно шел процесс строительства систем водоснабжения, канализации и отопления для новых производств, расширения сети заводских дорог. Практически не началось создание новой жилищной инфраструктуры: из планируемых двадцати многоквартирных деревянных домов, которые должны были быть закончены к середине сентября, не было начато строительство ни одного[271 - ЦДООСО. Ф. 4. Он. 31. Д. 191. Л. 77–79.]. Этот момент был принципиально важен, поскольку прибытие ленинградцев увеличило коллектив турбинного завода более чем в 3 раза. Следовательно, неизбежно возникала проблема обеспечения жилой площадью новых работников. Забегая вперед, скажем, что приемлемо решить эту проблему не удалось вплоть до конца войны. Турбинный завод еще в довоенное время испытывал большие трудности с собственным жильем. Из примерно полутора тысяч своих сотрудников предприятие смогло предоставить жилплощадь только для 354 семей. Остальные или жили на площадях, принадлежащих другим предприятиям и ведомствам, или искали квартиры самостоятельно. По этой причине в течение первой половины 1941 г. с завода ушло около 100 человек. «Свердловск-промстрой» должен был построить для Уралтурбозавода 52-квартирный каменный дом еще в I квартале 1941 г. и закончить строительство 16-квартирного деревянного дома[272 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 182. Л. 194, 239.]. Их строительство затянулось, и окончание пришлось уже на осень 1941 года. По планам советского руководства, составленным в конце июня 1941 г., турбинный завод должен был построить для новых работников 20 упрощенных домов (бараков) к 15 сентября и 30 – к 15 ноября 1941 г.[273 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 312.]. Но ресурсов на это жилищное строительство уже не осталось. В том виде, в каком изначально планировалось создать жилье, оно так и не появилось. В начале войны на Урале действовали, как мы уже видели, 3 цементных завода, которые снабжали цементом не только промышленные стройки региона, но и поставляли свою продукцию на восток страны. Готовилась к пуску установка для производства глиноземистого цемента в Молотовской области (была запущена в середине октября 1941 г.). Но уже к августу 1941 г. возможности цементных предприятий не могли удовлетворить потребности растущей промышленности региона. Цементные заводы Свердловской области (где была сосредоточена большая часть этого производства) получили задание на 2500 вагонов цемента, а смогли произвести только 2 090[274 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 162. Л. 260.]. Следовательно, все уральские стройки постоянно испытывали недостаток строительных материалов, который усугублял и без того тяжелую проблему ввода в строй новых объектов. «Свердловскпромстрой» в августе должен был получить для строящихся свердловских объектов (а кроме УЗТМ и турбинного завода, это строящийся «Станкозавод» и жилищное строительство всех этих трех промплощадок) 1955 вагонов основных строительных материалов. Но в течение месяца было отгружено только 583 вагона. Менее 30 %! Дальше – хуже. Планы на сентябрь свердловская железная дорога фактически отказалась выполнять: стройматериалы до места назначения невозможно было довезти в силу отсутствия свободных вагонов[275 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 57–58.]. Интересен в этом отношении комментарий секретаря Свердловского обкома ВКП(б) по строительству и стройматериалам М. Ф. Надточего: «Указания были даны, но фактически результаты не достигнуты»[276 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 56.]. Другими словами, «Свер-дловскпромстрой» остался без плановых поставок строительных материалов. К дефициту рабочей силы добавилась острая нехватка цемента, кирпича, досок и прочего. Здесь нужно сделать серьезное уточнение относительно состояния автомобильного транспорта в Свердловской области. На 1 января 1941 г. на балансе различных ведомств и организаций находилось 10993 автомобиля и автобуса всех типов. Из них только 54,3 % (т. е. 5969) были полностью технически исправными, остальные требовали серьезного ремонта[277 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 187. 216, 220.]. Ситуация резко ухудшилась после мобилизации в первые недели войны. На нужды фронта были отобраны, естественно, прежде всего исправные автомобили. Этот факт не только сократил общее количество транспортных средств, но и изменил техническое состояние автопарка области. По состоянию на начало августа 1941 г. оставалось уже 8221 автомобилей и автобусов. Из этого числа только 3361 (41,2 %) были полностью исправными[278 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 187. Л. 62–63.]. Таким образом, реально автопарк области был сокращен почти в два раза. Многие уральские производственные и инфраструктурные объекты были ранее построены с огромным количеством нарушений, и впоследствии их пришлось перестраивать. Это давало дополнительную нагрузку на уральские строительные управления. Металлоконструкции восточной системы газопроводов УЗТМ в середине 1941 г. были изготовлены из дешевой томасовской стали. Эта сталь оказалась абсолютно непригодной в работе, и ее пришлось менять на другие сорта. Но уже в середине августа 1941 г. этот процесс был остановлен, поскольку все имеющиеся мощности были направлены на создание нового танкового производства. По этой же причине не удалось начать строительство мартеновской печи № 5, хотя ее фундамент был готов еще в феврале 1941 г.[279 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 222, 224.]. В конце 1938 г. один из турбогенераторов мощностью 12 МВт теплоэлектроцентрали (ТЭЦ) УЗТМ был смонтирован «некомплектно». Другими словами, он был сдан, но должным образом не работал. Из-за этого ТЭЦ вместо положенных по проекту 22 МВт выдавала в зимний период 17–18 МВт, а в летний – только 10 МВт. После начала крупномасштабной реконструкции Уралмаша летом-осенью 1941 г. эту проблему пришлось устранять, но все работы проходили очень медленно. Причина была достаточно прозаичной – не хватало рабочих рук[280 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 189. Л. 130.]. Перемещение в Нижний Тагил прокатного стана с Кировского завода и начало бронепрокатного производства резко увеличивали потребление Новотагильским заводом электроэнергии. Программа развертывания в регионе крупномасштабного военного (в том числе и танкового) производства в принципе предусматривала удвоение мощности ТЭЦ НТМЗ. Согласно Постановлению СНК от 10 июля на ТЭЦ Новотагильского завода начинается установка дополнительных мощностей (турбогенератор № 2 на 25 МВт, котел № 3, трансформатор), которые должны были увеличить производство электроэнергии в два раза – до 50 МВт. Однако вместо положенного по проекту срока (1 сентября 1941 г.) работы по тем же, что и на других объектах, причинам затянулись до начала 1942 г.[281 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 189. Л. 127, 128–129.]. К началу осени 1941 г. турбинный завод был совершенно не готов к производству танковых дизельных двигателей В-2-К. Строительство промышленных и инфраструктурных объектов неизбежно затянулось, а главный поставщик завода – УЗТМ, находясь точно в таком же положении, ни при каких обстоятельствах не мог выпускать необходимые детали двигателя. В середине сентября большая часть оборудования для изготовления заготовок для дизельного производства турбинного завода или была на начальной стадии монтажа, или продолжала монтироваться. А то, что уже было хотя бы частично готово, не имело технологии производства. Две малые печи «Калемак» были смонтированы, но не использовались для изготовления деталей двигателя. 5 печей САН-1,5 еще состояли в начале стадии футеровки. Автоклавы смонтированы не были, только вырыты котлованы под них. 50 литейщиков Кировского завода уже 1,5 месяца находились на Уралмаше, но их использовали только на земляных работах. И так по многим другим направлениям. Следовательно, говорить о начале поставок силуминовых заготовок на турбозавод в ближайшее время было невозможно. С учетом этого факта и состояния строительства самого дизельного производства Уралтурбозавод неизбежно оказывался в состоянии невозможности начать выпуск двигателей в сентябре. По утверждению представителей Уралмаша, работы по монтажу основного оборудования были закончены к концу сентября. Исходя из вышеперечисленных фактов мы считаем, что реально работы по основному оборудованию продолжились и в октябре. После чего вновь созданный цех цветного литья УЗТМ приступил к изготовлению пробных силуминовых отливок для В-2. Таким образом, реально Уралмаш начал поставку комплектующих для дизельного двигателя только со второй половины октября 1941 г. (напомним, что завод должен был дать первые комплекты деталей для дизеля еще в августе 1941 г.). Целый набор управленческих ошибок, которые совершило сталинское руководство в первые дни войны, стал вполне ожидаемо приводить к срыву программы запуска нового танкового производства на востоке страны. Причем восточные предприятия не стали исключением из общесоюзной практики танкостроительной индустрии. В августе была провалена программа выпуска танков на заводе № 37 НКСМ, ХТЗ и СТЗ[282 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 86. Л. 149, 154.]. В начале сентября за невыполнение августовского плана по танкам Т-60 главный инженер Н.Н. Козырев и главный диспетчер завода № 37 были лишены своих должностей и понижены до мастера и рядового работника соответственно[283 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 87. Л. 13.]. Завод № 112 НКТП («Красное Сормово») провалил программу августа и сентября опять же по вине руководства предприятия[284 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 88.]. УЗТМ и ЧТЗ провалили план по основной программе (бронекорпуса и танки соответственно) за весь III квартал 1941 г., а Уральский турбинный завод не смог выпустить ни одного двигателя. Такой масштабный проект, как запуск нового комплекса предприятий танкопрома, не мог быть реализован без тщательной проработки всех тонкостей и деталей. Но этого расчета как раз и не было сделано. Решения принимались без учета реальных возможностей промышленных предприятий, подключаемых к танкостроению, потенциала транспортной и энергетической инфраструктуры страны и восточных регионов, возможностей производства стройматериалов и строительной индустрии. Возникли именно те проблемы, которые так подробно описала комиссия Академии наук СССР: дефицит строительных материалов, электроэнергии и топлива, недостатки работы железнодорожной системы. Это было только начало, поскольку пока речь шла о расширении производства ограниченного круга уральских заводов, а впереди была массовая эвакуация в регион всех основных танковых предприятий страны и множества других промышленных мощностей. И еще одна проблема, которая в процессе строительства пока не возникала на предприятиях будущей танковой промышленности, – кадровый вопрос. Где взять необходимое количество рабочих таких специальностей, которые ранее не существовали на местных заводах? Уже скоро (в октябре-ноябре 1941 г.) НТМЗ, ММК, УЗТМ, Уралтурбозавод, ЧТЗ столкнутся с дефицитом, а иногда и полным отсутствием высококвалифицированных работников узких профессий. Эвакуация западных танковых заводов Эвакуация заводов танковой промышленности началась в самом конце августа 1941 г. В этот момент география танкостроения СССР стала решительным образом изменяться, так как в результате стремительного наступления противника появилась реальная угроза потери всех западных танкостроительных центров. 11 сентября 1941 г. был образован общесоюзный Народный комиссариат танковой промышленности (НКТП) во главе с В.А. Малышевым, сосредоточивший в своих руках управление всей танковой промышленностью страны[285 - ОГАЧО. Ф. Р-792. Оп. 1. Д. 82. Л. 132.]. Новое ведомство объединило под своим руководством предприятия, которые ранее были разделены между разными наркоматами. В течение первых месяцев войны внутри властной советской верхушки происходила серьезная дискуссия по вопросу возможного перемещения мощностей западных военных предприятий на восток. Сам факт этой дискуссии указывает на то, что единого решения по поводу мест эвакуации и четкого плана перемещения ведущих предприятий страны не было. Точнее будет сказать, что планы все же существовали, но промышленная эвакуация танкостроения была реализована совершенно по-другому. Прежде всего встал вопрос о переводе ленинградских танковых и кооперирующих заводов. Наркомат среднего машиностроения (НКСМ) в лице заместителя наркома С.А. Акопова в конце июля 1941 г. предлагал советскому правительству разделить ленинградский завод № 174 НКСМ на две части (в тот момент завод осваивал производство нового легкого танка Т-50). Одну отправить в Москву на завод № 37 НКСМ для организации там выпуска Т-50, а вторую – на Челябинский тракторный завод (ЧТЗ) для дальнейшего развития производства тяжелого танка КВ[286 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 212. Л. 26.]. Но предложение в таком виде принято не было. Уралвагонзавод в Нижнем Тагиле был определен как база для размещения заводов № 120, 380 и 381 Наркомата авиационной промышленности. В своих обращениях к И.В. Сталину и В.М. Молотову нарком среднего машиностроения В.А. Малышев в начале июля доказывал, что площадку УВЗ необходимо использовать для артиллерийского и танкового производства ленинградского Кировского завода. Нарком считал, что размещение авиационных заводов не позволит полностью загрузить мощности нижнетагильского предприятия[287 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 175. Л. 1–2, 5–6.]. 11 июля 1941 г. частично эти предложения были поддержаны решением ГКО. ЧТЗ определялся как база для размещения ленинградского завода № 174 НКСМ, который должен был переводиться в Челябинск целиком. Был составлен план эвакуации в две очереди, и определено общее количество вагонов для перевозки. Тогда же был составлен план эвакуации Кировского завода на площадку нижнетагильского УВЗ, но какой-либо даты ее начала не существовало. Решение о начале эвакуационных мероприятий на Кировском заводе (в том числе о переброске танкового и пушечного производства) должно было поступить «по особому указанию»[288 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 441. Л. 3.]. Но вскоре В.А. Малышев поменял свое отношение к переводу завода № 174. В конце июля – начале августа нарком стал доказывать И.В. Сталину и его окружению, что завод № 174 НКСМ необходимо переводить на другую площадку – на паровозоремонтный завод в Чкалове (Оренбурге). С ним был в корне не согласен заместитель наркома путей сообщений Б.Н. Арутюнов. Он мотивировал свою позицию тем, что ориентация чкаловского завода на танковое производство неизбежно приведет к общему сокращению промышленных площадок для ремонта локомотивов[289 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 175. Л. 12, 14–15.]. В итоге 19 августа В.А. Малышевым на основании решения Совета по эвакуации был подписан приказ о «немедленной» эвакуации завода № 174 НКСМ в Челябинск[290 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 86. Л. 30.]. С конца августа 1941 г. началась переброска первой очереди производства легких танков этого предприятия. Одновременно на ЧТЗ выехала часть бронекорпусного производства Ижорского завода, занятая в изготовлении корпусов Т-50[291 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 118. Л. 5; Д. 541. Л. 201 г.]. Несколько раньше на УВЗ ушла первая очередь мощностей Кировского завода (30 августа в Нижний Тагил уже прибыло 440 вагонов с людьми и оборудованием)[292 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 118. Л. 5.]. Это было принципиально важное решение советского руководства. Исходя из его логики, осенью 1941 г. на Урале должен был сформироваться новый, беспрецедентный по масштабам комплекс по производству тяжелого танка КВ. В него должны были войти в том числе все крупнейшие металлургические и машиностроительные предприятия Свердловской и Челябинской областей: УВЗ и НТМЗ (Нижний Тагил), Уралмаш и Уралтурбозавод (Свердловск), ММК (Магнитогорск), ЧТЗ и завод № 78 НКБ (Челябинск)[293 - Уралтурбозавод и завод № 78 НКБ, безусловно, небольшие предприятия, но упоминаются нами в связи с формированием танкостроительного комплекса.]. Но уже в начале осени эти планы советского руководства были подвергнуты серьезному изменению. Активное наступление противника на Украине создало угрозу потери всего промышленного потенциала на юге страны. Резко встал вопрос об эвакуации танковых и кооперирующих с ними заводов восточно-украинского региона, и главное – это определение базы для перемещения основного предприятия страны по производству среднего танка Т-34 – Харьковского паровозостроительного завода № 183 им. Коминтерна. Для его размещения требовалось 85 тыс. кв. м площадей. Но на востоке уже не осталось свободной промышленной площадки, способной вместить такое мощное производство[294 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 214. Л. 5.]. Поэтому выход был только один – пересматривать ранее принятые решения. Фактически единственным предприятием на востоке страны, которое могло бы вместить намеченные для эвакуации мощности ХПЗ, был Уралвагонзавод. В авральном порядке все составы с эвакуируемой первой очередью Кировского завода были переправлены на другие предприятия, прежде всего на площадку ЧТЗ. Но тут возникла проблема размещения завода № 174, для которого просто не осталось места в Челябинске. В этот момент эвакуируемые мощности первой очереди завода № 174 находились в пути и проезжали Средний Урал. 6 сентября первые три маршрута уже прошли Свердловск, остальные располагались в районе Молотова (Перми)[295 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 118. Л. 9.]. ЧТЗ больше не мог размещать у себя производство легких танков, и завод № 174, как того и хотел В.А. Малышев, был перенаправлен в Чкалов. Мощности бронекорпусного производства Т-50 Ижорского завода были направлены на Саратовский вагоноремонтный завод. Перемещаемые грузы стали поступать в Чкалов и Саратов в первой половине сентября. Закончить монтаж оборудования необходимо было к 15 октября, и с ноября начать совместный выпуск первых броневых корпусов и танков Т-50 на новом месте (10 танков)[296 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 1–2.]. Так на востоке страны стала формироваться новая база по производству легких танков сопровождения пехоты. В середине сентября 1941 г. началась эвакуация украинских танковых и кооперирующих с ними предприятий. К переброске в Нижний Тагил на Уралвагонзавод были подготовлены сборочное танковое производство завода № 183 и бронекорпусной участок Мариупольского завода им. Ильича. Таким образом, в Нижнем Тагиле изначально планировалось объединить бронекорпусное и сборочное производства в рамках одного предприятия. Проектируемая мощность Уралвагонзавода в довоенный период – 42 тыс. вагонов в год, но фактически завод выпускал только 15–16 тысяч. Следовательно, завод обладал значительным запасом мощностей и производственных площадей, которые могли быть использованы для танкового производства. УВЗ располагал мощными металлургическим, литейным, кузнечным и штамповочным производствами, на создание которых в другом месте ушло бы 8—10 лет. Наличные мощности кузнечного цеха позволяли пропускать до 22 тыс. тонн поковок в год, но могли быть значительно увеличены за счет имевшихся запасов площадей. Заводская электростанция давала 49 МВт при проектируемой мощности в 100 МВт. На УВЗ планировалось построить 8 мартеновских печей, но к моменту начала эвакуации в строй было введено только 4 печи. Из проектируемых 8 электропечей действовали тоже только 4. По подсчетам специалистов завода им. Коминтерна, проектные возможности Уралвагонзавода с лихвой покрывали возможное производство 9 тыс. танков в год. Правда, на УВЗ не было механообрабатывающих и термических цехов, сильного инструментального хозяйства, но их можно было построить в течение нескольких месяцев[297 - История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 2. Л. 24–25 // Архив выставочного комплекса ОАО «НПК Уралвагонзавод».]. Таким образом, Уралвагонзавод вполне подходил для размещения такого мощного предприятия, как завод № 183. Но в то же время реального места для эвакуации завода им. Ильича найдено не было. Его пришлось «подселять» вместе с ХПЗ на Уралвагонзавод. Следовательно, завод № 183 в Нижнем Тагиле получал еще меньшие площади, чем планировалось. Харьковский моторный завод № 75 эвакуировался на площадку ЧТЗ. Это единственный танковый завод, который был эвакуирован по заранее подготовленному плану. Постановление ГКО от 5 июля 1941 г., которое уточняло детали создания предприятий-дублеров по производству танковых двигателей на востоке страны, определяло место эвакуации всего завода № 75 на ЧТЗ[298 - РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 311–316.]. Случай достаточно уникальный, поскольку все остальные предприятия танкопрома, как правило, перемещались и эвакуировались частями на разные промышленные площадки вне заранее подготовленных планов. Приказом наркома танковой промышленности В.А. Малышева 13 сентября 1941 г. определялась очередность эвакуации завода № 75 НКТП. Первую очередь (50 % производства и кадров) планировалось отправить немедленно, для того чтобы с 10 октября 1941 г. начать монтаж оборудования. К 25 октября монтаж планировалось закончить, что должно было послужить началом эвакуации второй очереди. Для полной эвакуации завода выделялось 1650 вагонов[299 - ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 134.]. Основные мощности Харьковского тракторного завода эвакуировались в Сталинград на СТЗ и завод № 264 НКТП (производство легких танков Т-60), но часть оборудования и кадров перемещалось на УВЗ и Чкаловский паровозоремонтный завод[300 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 2. Л. 24–26.]. Для скорейшего развертывания танкового и дизельного производства директора заводов № 183 (Ю.Е. Максарев) и № 75 (Д.Е. Кочетков) получили следующие указания. Завод № 75 должен был направить в Челябинск комплект штампов для штамповки деталей В-2, 3 комплекта испытательных стендов и две группы рабочих и инженерно-технических работников литейного (30–40 человек) и сборочно-испытательного цехов (25–30 человек). Завод № 183 должен был безотлагательно отправить на Уралвагонзавод группу рабочих и ИТР цеха № 700 (корпусное производство), стенд для сварки корпусов и другие «остронеобходимые» приспособления. По прибытии оборудования и кадров в Нижний Тагил следовало немедленно приступить к производству корпусов, используя сварщиков и оборудование УВЗ. Кроме того, в Нижний Тагил направлялась группа в 20–25 работников сталелитейного цеха, занятых на отливке бронедеталей, для организации подобного производства на УВЗ[301 - НТГИА. Ф. 417. On. 1. Д. 212. Л. 88–89; РГАЭ. Ф. 8752. On. 1. Д. 1. Л. 25–26.]. 17 сентября 1941 г. 15 ответственных сотрудников танкового завода вылетели в Нижний Тагил на УВЗ во главе с главным инженером ХПЗ П.М. Кривичем[302 - Слободкин К. М. Танк на постаменте. М., 1968. С. 6.]. А на следующий день, 18 сентября, из Харькова на ЧТЗ ушел первый эшелон с людьми и оборудованием моторного завода № 75 НКСМ. С завода им. Коминтерна первый эшелон с большой группой конструкторов и технологов, а также технической документацией и наиболее ценным оборудованием был отправлен 19 сентября 1941 г. Всего в течение месяца было отправлено 26 эшелонов[303 - Комаров Л. С. и др. Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). М., 1972. С. 227.]. Обстановка на фронте оставалась крайне напряженной. Стало понятно, что провести эвакуацию в установленные сроки не удастся. 7 октября вышел приказ по НКТП о полной эвакуации всех украинских танковых заводов[304 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 47–48.]. И уже 16 октября руководители харьковских предприятий подписали акты о завершении эвакуации. Из подлежащих эвакуации 12 140 работников завода № 183 в Нижний Тагил уехало 5 243 человека, с ХТЗ выехало 4 754 человека (30,3 % от списочного состава), с завода № 75 – 4 480 человек. Вместе с членами семей общее количество эвакуированных с трех харьковских предприятий составило 40 739 человек[305 - ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 441. Л. 62об-65, 68–69, 70-70об.]. Переброска кооперирующего с ХПЗ броневого производства Мариупольского металлургического завода им. Ильича прошла менее удачно. Оборудование, занятое на производстве танковой и судовой брони, адресовалось в Нижний Тагил и частично в Челябинск. В начале сентября 1941 г. для отправки в Нижний Тагил были отгружены сварочные аппараты и сварочные щиты, часть приспособлений, готовые корпуса и башни и заготовки к ним. А 8 октября 1941 г., в самый разгар эвакуационных мероприятий, город захватывают немцы. В качестве трофеев им достались вся производственная оснастка, множество вагонов с оборудованием и основная часть рабочих[306 - История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 1. Л. 43 // Архив выставочного комплекса ОАО «НПК Уралвагонзавод».]. Эвакуация большей части мощностей заводов ленинградского танкового центра началась в первых числах октября 1941 г. По решению СНК СССР от 4 октября и приказу по НКТП от 6 октября 1941 г. танковое производство Кировского завода вместе с кадрами эвакуировалось на ЧТЗ, а производство танковых пушек – на УЗТМ. Бронекорпусное производство КВ Ижорского завода переводилось на Уралмаш и челябинский завод № 78 НКБ, оставшаяся часть корпусного производства Т-50 – на Куйбышевский завод Особстроя НКВД, производство бронеавтомобилей – на Саратовский завод НКТП (бывший вагоноремонтный завод). Оставшееся танковое производство завода № 174 полностью эвакуировалось в Чкалов[307 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 255; ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 145; РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 32–34.]. Основную часть работников бронекорпусного производства Ижорского завода принял УЗТМ, что превратило его в одно из крупнейших в стране предприятий по изготовлению танковых корпусов. Эвакуация ленинградских заводов началась и проходила в невероятно сложной обстановке. Противник развил активные наступательные действия и в разгар перевозок перерезал железнодорожную ветку, по которой шли основные грузы. Эвакуируемые грузы и часть людей по железной дороге транспортировались до станций Ладожское озеро и Шлиссельбург, потом перегружались на баржи и плыли по Ладожскому озеру или Новоладожскому каналу, далее по реке Волхов до станции Волховстрой, потом опять перегружались на железнодорожные платформы и следовали до места назначения. Учитывая особую важность переброски ленинградских танкостроителей на Урал, правительство приняло решение: руководство, квалифицированные рабочие и ИТР из Ленинграда до железнодорожной станции Тихвин доставлялись самолетами. Всего авиация должна была перевезти 5 тыс. человек с Кировского завода, 3,5 тыс. – с Ижорского завода, 1 тыс. – с завода № 174 и 1 тыс. – с других предприятий Ленинграда[308 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 32–33.]. В конце ноября 1941 г. на ЧТЗ находился основной состав ведущих специалистов танкового производства, хотя эшелоны из Ленинграда в Челябинск продолжали приходить вплоть до января 1942 г.[309 - Устъянцев и др. Элита российской индустрии… С. 42.]. Московский завод № 37 и кооперированные с ним танковые производства завода им. «КИМ» и часть Подольского завода первоначально 10 октября 1941 г. должны были эвакуироваться на площадку Ташкентского завода сельскохозяйственного машиностроения (Узбекская ССР). В Свердловск на завод «Металлист» должно было переехать только производство нефтяных вышек[310 - ГАРФ. P-6822. On. 1. Д. 178. Л. 5; РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 74–78.]. Оборудование, работники и их семьи начали погрузку в железнодорожные вагоны, часть успела отправиться в дорогу. Но уже 19 октября эвакуируемые танковые мощности и люди были полностью перенаправлены в Свердловск на площадки местных заводов им. Воеводина и «Металлист»[311 - РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 4. Л. 1.]. По похожему сценарию развивался процесс эвакуации другого московского предприятия, которое впоследствии вошло в состав танковой промышленности. Станкостроительный завод № 184 им. С. Орджоникидзе направлялся в г. Фрунзе (Киргизская ССР). Но он, как и его соседи, уже в пути был перенаправлен в Нижний Тагил[312 - ЦДООСО. Ф. 4. On. 1. Д. 198. Л. Зоб.]. Одновременно с заводом № 37 НКТП начал эвакуационные мероприятия Коломенский завод, где было организовано производство корпусов Т-60 и начата подготовка сборочного участка легких танков. Задание на организацию танкосборочного производства завод получил 4 октября, а уже 9 октября – распоряжение об эвакуации! Завод перемещался в Киров и должен был закончить этот процесс к 20 октября. Но реально, в условиях, когда началась массовая эвакуация всей западной советской промышленности, Коломенский завод (в дальнейшем – завод № 38 НКТП) объективно не мог уложиться в отведенные сроки. Причина была банальна для этого этапа: вагоны для погрузки стали катастрофическим дефицитом, а уже погруженное оборудование и люди подолгу простаивали в пути, поскольку все железнодорожные пути и развязки были забиты перемещаемыми грузами. С 7 по 8 ноября в Киров прибыло только 3 эшелона из 26 отправленных. В то же время в Коломне еще продолжалась погрузка значительной части литейного, кузнечного и энергетического оборудования[313 - ГАРФ. P-6822. On. 1. Д. 178. Л. 25–26.]. Еще в июле и августе 1941 г. Урал стал активно принимать перемещаемые и эвакуируемые грузы. В дальнейшем поток эвакуируемого населения, материалов и грузов стал нарастать лавинообразно, что вылилось в колоссальную транспортную проблему. Специфика транспортной инфраструктуры СССР заключалась в том, что развивалось в основном только железнодорожное сообщение. Для развития автомобильного транспорта остро не хватало сети шоссейных дорог с твердым покрытием и самих автомобилей. Следовательно, проблема движения железнодорожного транспорта осенью 1941 г., т. е. в момент пика эвакуационных перевозок, стала неизбежным итогом. Составы, перевозившие перемещаемые мощности в течение лета – начала сентября 1941 г., находились в пути относительно недолго, хотя и не выдерживали установленный график. Он предписывал преодолевать 500–600 км в день[314 - Потемкина М. Н. Эвакуация в годы Великой Отечественной войны на Урале: люди и судьбы. Магнитогорск, 2002. С. 35.]. Напомним, что первой очереди эвакуируемого завода № 174 понадобилось немногим более недели, чтобы прибыть на Урал (в район Молотов – Свердловск). Но к октябрю 1941 г. ситуация резко обострилась в связи с ростом потока эвакуируемых грузов и людей, с одной стороны, и нарастанием встречного потока на запад, с другой. На фронт шли эшелоны с боеприпасами, вооружением и личным составом. Проблема усугублялась плохим состоянием железнодорожной сети Урала, которая была рассчитана преимущественно на внутрирегиональный грузопоток. Процент двухпутных дорог в среднем по стране составлял 29,5 %[315 - Потемкина М. Н. Указ. соч. С. 35.]. В то же время уральская сеть имела около 20 % таких путей, причем располагались они в основном на Южном Урале, на участке Транссибирской железнодорожной магистрали (см. данные доклада комиссии АН СССР в I главе). В ноябре 1941 г. по железным дорогам Свердловской области составы продвигались со скоростью не более 200–250 км в сутки, а на развязках вокруг Свердловска (станции Свердловск-Сортировочный, Свердловск-Пассажирский, Шарташ) простаивали до трех суток[316 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 36. Д. 342. Л. 24.]. По данным М.Н. Потемкиной, средний показатель движения поездов в сутки в этот же период не превышал 180–200 км. Составы шли «трамвайным порядком» – буквально один за другим[317 - Потемкина М. Н. Указ. соч. С. 35.]. Создавалась ситуация неразберихи, когда грузы и люди подолгу простаивали и не могли двигаться либо разгружаться. 23 октября по состоянию на 18.00 дорога им. Кагановича (Свердловская железная дорога) приняла 183 вагона, из них 156 вагонов были грузовыми («грузы»), 27 – пассажирскими («люди»), за сутки было выгружено 314 вагонов (250 – «грузы», 64 – «люди»). Но при этом всего неразгруженными остались 402 вагона. На следующий день ситуация несколько изменилась: прибыло 138 вагонов (114 – «грузы», 24 – «люди»), выгружено 180 (165 – «грузы», 15 – «люди»), осталось 360. Основным проблемным местом стал нижнетагильский узел, где катастрофически не хватало средств выгрузки материалов и оборудования, а также возможностей приема и размещения людей[318 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 188. Л. 98, 99.]. 25 октября Молотовский обком ВКП(б) в своем обращении к свердловским коллегам констатировал неудовлетворительный прием составов, назначенных на станцию Гороблагодатскую (Нижний Тагил). 18 поездов были названы «брошенными», всего скопилось 1120 вагонов с грузами оборонного значения, горючим, эвакуируемыми мощностями и людьми[319 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 188. Л. 124.]. Помимо эвакуируемых грузов и кадров западных предприятий, на восток хлынул поток так называемого «неорганизованного населения», т. е. гражданского населения, эвакуируемого самостоятельно, без предприятий. Количество таких поездов постоянно нарастало вплоть до ноября 1941 г. К началу месяца на подъездах к Свердловску на станциях Дружинино и Шаля уже скопилось до 10 «эвако-поездов» и ожидалось поступление до 200 вагонов в сутки (около 30 тыс. человек). Расселить такое количество людей на территории Свердловской области уже казалось невозможным, поэтому их необходимо было перенаправлять дальше на восток[320 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 188. Л. 105.]. Часть проезжавших находилась в неотапливаемых вагонах, не обеспечивалась вовремя пищей или медицинской помощью. И как следствие – рост числа инфекционных заболеваний, особенно среди детей[321 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 36. Д. 342. Л. 24.]. Тяжелая ситуация сложилась с эвакуированным гражданским населением. Так, направляемые в Нижний Тагил рабочие, ИТР и члены их семей в количестве 40 тыс. человек с Мариупольского, Ижорского завода и Харьковского завода № 183 в октябре 1941 г. уже не могли разместиться в городе. Бюро обкома, рассматривая этот вопрос, постановило – расселять в Нижнем Тагиле только работавших непосредственно на производстве. Члены семей рабочих и ИТР должны были, как тогда предполагали, временно (до ввода в эксплуатацию строящихся бараков) размещены по селам и поселкам, близлежащим к железной дороге[322 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 36. Д. 336. Л. 7.]. После появления угрозы со стороны противника основные мощности всех трех западных центров танковой промышленности были эвакуированы на Урал. Таким образом, в регионе стал формироваться новый комплекс промышленных предприятий по производству этого вида вооружения, где все основные предприятия были сконцентрированы всего в трех городах: Нижний Тагил, Свердловск и Челябинск. В то же время, мы вынуждены признать, что эвакуация танковых заводов (как части всей эвакуированной промышленности) не стала столь успешным мероприятием, каким его описывала советская историография[323 - См.: История социалистической экономики СССР. Т. 5. Советская экономика накануне и в период Великой Отечественной войны. М., 1978; История Великой Отечественной воны Советского Союза. 1941–1945. Т. 2… С. 219–220. 139–142.]. Более того, эта точка зрения продолжает развиваться на современном этапе. В упомянутой выше коллективной монографии «Экономический фундамент Победы» вслед за советской исторической наукой этот процесс продолжает именоваться «небывалым успехом». Автор VI главы «Изменение пространственной организации производительных сил в годы Великой Отечественной войны», кандидат экономических наук Е.В. Иванов прямо говорит: «По сути, целое индустриальное государство было перемещено на тысячи километров». Интересно, как Е.В. Иванов, ничуть не сомневаясь, заявляет, что «каждая организация сразу же четко знала, куда ее эвакуируют, а там знали, кто к ним прибудет и в каком количестве… Все это удалось обеспечить благодаря четкому и очень детальному планированию». Не менее интересен его вывод: «Таким образом, в плановой системе [советской экономики] никакой растерянности не было. Все развитие народного хозяйства, в том числе и его перебазирование на восток, было сразу же поставлено в строгие плановые рамки. Задания этих планов… детализировались сверху вниз, доходя до каждого исполнителя на местах. Каждый знал, что ему делать»[324 - Экономический фундамент Победы… С. 121–122.]. Практически все свои выводы автор сделал на основе советской литературы. Постсоветских работ в его исследовании нет. Из всех сносок только одна указывает на архив, но эти данные, мягко говоря, ничего нового не несут и раскрывают второстепенные сведения. Более того, Е.В. Иванов использует еще советскую аббревиатуру Российского государственного архива экономики – ЦГАНХ[325 - Там же. С. 132.]. Что лишний раз только подтверждает «свежесть» его суждений. Парадоксально, но реальность, вопреки мнению (или даже желанию) некоторых авторов, развивалась совершенно в противоположном направлении. Какого-либо четкого, заранее разработанного плана эвакуации, по которому бы начался процесс перемещения мощностей танковых предприятий на восток, не оказалось. Действительно, сталинское окружение в течение лета 1941 г. составило некоторый проект осуществления эвакуационной переброски ряда крупных машиностроительных предприятий. Но, с одной стороны, часть важнейших предприятий танкостроения оказалась даже без гипотетически запланированной базы (заводы № 183 и № 37), а с другой, реальность заставила все существующие планы полностью поменять и выстраивать логику размещения производственных мощностей уже буквально на ходу. И рассуждать в этих условиях о том, как все «четко» работало, нет никаких оснований. Приказы о начале эвакуационных мероприятий на западных предприятиях откладывались на самый последний момент. Власть стремилась во что бы то ни стало отсрочить неизбежное прекращение выпуска так необходимых для фронта танков. Такой подход имел достаточно тяжелые последствия для всей танковой промышленности страны. В результате затягивания начала эвакуации была потеряна значительная часть мощностей и работников украинских заводов. Ленинградские и московские предприятия вывозились в условиях постоянного воздействия противника, но завершили этот процесс относительно благополучно, во многом благодаря тому, что Ленинград и Москва потеряны не были. Создание системы восточных предприятий НКТП По мере прибытия эвакуированных украинских заводов танкопрома и соединения их с мощностями УВЗ в ноябре 1941 г. было создано новое предприятие – Уральский танковый завод (УТЗ) № 183 во главе с бывшим директором ХПЗ Ю. В. Максаревым[326 - История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 1. Л. 43 //Архив выставочного комплекса ОАО «НПК Уралвагонзавод».]. Осенью 1941 г. на базе завода № 78 Народного комиссариата боеприпасов СССР и эвакуированных в Челябинск мощностей Ижорского завода решением ГКО № 892сс от 13 ноября 1941 г. образовался броневой завод № 200 по производству корпусов и башен тяжелого танка КВ и выплавке мартеновской стали. Его возглавил бывший директор Ижорского завода М.Н. Попов[327 - ОГАЧО. Ф. П-288. Он. 6. Д. 292. Л. 65; Ф. Р-792. Он. 1. Д. 82. Л. 181, 182.]. Основную часть танкового производства Кировского завода и харьковского моторного завода № 75 принял Челябинский тракторный завод. Возникшее объединенное предприятие, получившее название «Кировский завод», возглавил И.М. Зальцман, бывший директор одноименного ленинградского завода[328 - ОГАЧО. Ф. П-288. Он. 6. Д. 292. Л. 63.]. С этого момента челябинский Кировский завод стал единственным предприятием в стране, выпускавшим тяжелые танки КВ-1. Кроме того, он стал крупнейшим предприятием по производству дизельных двигателей: помимо выпуска В-2, он должен был организовать изготовление дизеля В-4 для танков Т-50 чкаловского завода № 174 НКТП. После размещения в Свердловске основных мощностей московского танкостроительного центра на площадках заводов «Металлист» и им. Воеводина формируется новый танковый завод. На объединенном предприятии, получившем название «Свердловский завод № 37 НКТП» (директор – Г. Р. Фрезеров, бывший директор московского завода № 37), было решено продолжить выпускать легкие танки Т-60[329 - ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 287. Л. 145; Ф. 161. Оп. 6. Д. 1520. Л. 19.]. 13 декабря 1941 г. большая часть мощностей Уралтурбозавода, занятых в изготовлении дизельных двигателей, была выделена в самостоятельный завод № 76 НКТП[330 - История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза за годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рукопись. 1959. Л. 13 // Материалы музея Уральского турбинного завода.]. 16 февраля 1942 г. в системе Наркомата танковой промышленности СССР в Челябинске начинает действовать Центральное танко-моторное конструкторское бюро, и при нем опытный завод под руководством Ж. Я. Котина. Новое предприятие создавалось на освободившихся площадях завода «Красный Пролетарий» на основе опытного завода ЧТЗ, цеха МХ-2 и эвакуированного из Харькова станкостроительного завода им. Молотова. В конце марта 1942 г. опытный завод переименовывается в Опытный танко-моторный завод № 100 НКТП[331 - РГАЭ. Ф. 8752. On. 1. Д. 4. Л. 192; ОГАЧО. Ф. P-1396. On. 1. Д. 1. Л. 1,2; Желтов И., Сергеев А., Павлов И., Павлов М. Танки ИС. М., 2001. С. 6.]. Коллектив завода формировался на основе работников челябинского Кировского завода и квалифицированных рабочих и инженерно-технических работников, переведенных с заводов № 37, 76, 174, 183 и УЗТМ. В момент создания коллектив завода насчитывал 1059 человек, в течение года он был увеличен до 1310 человек за счет рабочих и инженерно-технических работников Кировского завода и перевода работников с других танковых предприятий страны[332 - ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 6. Д. 292. Л. 67–68; P-1939. On. 1. Д. 1. Л. 1.]. В 1941 г. в Свердловск эвакуировался научно-исследовательский институт № 48 (с июля 1942 г. – Государственный Центральный научно-исследовательский броневой институт – ЦНИИ-48). НИИ до войны входил в состав Народного комиссариата судостроительной промышленности СССР, где основным направлением его деятельности была разработка новых марок броневой стали и технологий, применявшихся при изготовлении различных броневых конструкций. После эвакуации НИИ-48, войдя в состав Народного комиссариата танковой промышленности, в целом сохранил это направление и на протяжении всей войны являлся главным центром по изучению и организации производства броневой защиты танков, самолетов и другой военной техники. В Челябинске начал действовать эвакуированный из Москвы завод № 255, который стал единственным в системе Наркомата танковой промышленности поставщиком электрооборудования[333 - ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 6. Д. 292. Л. 69.]. Он разместился в плохо приспособленном для производства помещении – складе. Но завод начал выпуск продукции в условиях острой нехватки квалифицированной рабочей силы, при полном отсутствии нужных материалов и основных условий для производства стартеров и реле[334 - История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 2. Л. 53 // Материалы музея Уралвагонзавода.]. 6 октября 1941 г. был организован Уральский комбинат тяжелых танков КВ (УКТТ) во главе с директором Кировского завода И.М. Зальцманом. Комбинат включил в себя челябинский Кировский завод, Ижорский завод (УЗТМ) и Уралтурбозавод[335 - ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 240; Д. 24. Л. 13.]. Но уже к весне 1942 г. УКТТ фактически прекратил свое существование. Такая концентрация управления в условиях военного времени себя не оправдала. УКТТ создавался в рамках формирования на Урале единого комплекса по производству тяжелого танка КВ. После того как в регион пришлось эвакуировать все ведущие предприятия танкостроения, функции Уральского комбината оказались слишком размыты. Примечательно, что после начала эвакуации ленинградских предприятий УЗТМ был переименован в Ижорский завод. С октября 1941 г. по начало следующего года Уралмаш в документах обозначается именно как «Ижорский завод». Но уже в январе 1942 г. Уралмаш смог вернуть свое прежнее имя[336 - Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 163–164.]. Случай достаточно уникальный для восточных предприятий Наркомтанкопрома, поскольку все остальные местные промышленные площадки были так или иначе переименованы. Они либо получали название одного из эвакуируемых предприятий (челябинский Кировский завод, свердловский завод № 37), либо принимали новое обозначение (УТЗ, завод № 200). Более того, УЗТМ сохранил свое довоенное руководство: Б.Г. Музруков стал единственным «местным» танковым директором в регионе. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=44130986&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Караганов А. Комсомольцы и молодежь Челябинской области в Отечественной войне. Челябинск, 1943; Кривицкий А. Как советский народ помогает Красной Армии. М., 1945; Харламов А. Молодые уральцы – фронту. М., 1943; и др. 2 Белов 77. А. Вопросы экономики в современной войне. М., 1951; Минц И. И. Великая Отечественная война Советского Союза. М., 1947; Солдатенко В. И. Трудовой подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. М., 1954; и др. 3 Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны. М., 1947; Вознесенский Н. А. Избранные произведения. 1931–1947. М., 1979. 4 Клименко К. Уральский промышленный район. М., 1945. 5 История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. В 6 т. М., 1960–1965. 6 Великая Отечественная война Советского Союза. 1941–1945. Краткая история: изд. 2-е исп. и доп. М., 1970; История Второй мировой войны: в 12 томах. М., 1973–1982; История Коммунистической партии Советского Союза: в 6 томах. Т. 5. Коммунистическая партия накануне и в годы Великой Отечественной войны, в период упрочения и развития социалистического общества. 1938–1958 гг. Кн. 1.М., 1970. 7 Митрофанова А. В. Рабочий класс Советского Союза в первый период Великой Отечественной войны (1941–1942 гг.). М., 1960; Митрофанова А. В. Рабочий класс СССР в годы Великой Отечественной войны. М., 1971; Морехина Г. Г. Рабочий класс – фронту: Подвиг рабочего класса СССР в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. М., 1962; Сенявский С. Л., Телъпуховский Б. Б. Рабочий класс СССР. 1938–1965. М., 1971; и др. 8 История советского рабочего класса. Т. 3. М., 1984. 9 Кравченко Г. С. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М., 1970; ЧадаевЯ. Е. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). М., 1985; Шигалин Г. И. Народное хозяйство СССР в период Великой Отечественной войны. М., 1960. 10 Васильев А. Ф. Промышленность Урала в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945. М., 1982. 11 Антуфьев А. А., Батыров У. А. Борьба партийных организаций Урала за создание и развитие танковой промышленности в годы Великой Отечественной войны. Свердловск, 1982. 12 Батыров У. А. Деятельность КПСС по развитию танковой промышленности на Урале в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): дисс. на соискание уч. степени канд. ист. наук. Челябинск, 1982. 13 Антуфьев А. А. Уральская промышленность накануне и в годы Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 1992. С. 161–176. 14 Коломиец М. В. Т-26. Тяжелая судьба легкого танка. М., 2007; Коломиец М. В., Свирин М. Н. Тяжелый танк Т-35: Сухопутный дредноут Красной Армии. М., 2007; Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001; Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. М., 2005; Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. ВЖелтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002; и др. 15 Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М., 1996; Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 – июнь 1941 гг. М., 2012; и др. 16 Агеев С. С., Бриль. Ю. Г. Неизвестный Уралмаш: история и судьбы. Екатеринбург, 2003. 17 Потемкина М. Н. Эвакуация населения в уральский регион // Урал в стратегии Второй мировой войны. Екатеринбург, 2000. С. 156–160; Она же. Эвакуация в годы Великой Отечественной войны на Урале: люди и судьбы. Магнитогорск, 2002; и др. 18 Ермолов А. Ю. Государственное управление военной промышленностью в 1940-е годы: танковая промышленность. М., 2013. 19 Запарий Вас. В. Танковая промышленность на Урале в 1940-е гг. Екатеринбург, 2015. 20 См.: Запарий Вас. В. Государственная политика по стабилизации социально-бытового положения работников уральской танковой промышленности в 1945–1950 гг. // Российский научный журнал. 2015. № 6. С. 52–68; Он же. Система ОРСов и их роль в организации материального обеспечения работников танковой промышленности Урала в 1942–1945 гг. // Годы поисков и свершений. Екатеринбург, 2015. С. 89–92. 21 образование как факторы гуманизации общества. Екатеринбург, 2012. С. 264–271; Он же. Производство артиллерии на УЗТМ в годы Великой Отечественной войны // Актуализация исторического знания и исторического образования в современном обществе. 4.2. Екатеринбург, 2013. С. 238–245; Сперанский А. В., Тюшняков С. М. Артиллерийское производство на Урале в предвоенный период и годы Великой Отечественной войны // Вестник ЮУрГУ. 2017. Т. 17. № 2. Серия «Социально-гуманитарные науки». С. 47–50. 22 Устъянцее С. В., ПислегинаА. В., Фахретденоеа А. X. Элита российской индустрии. Уралвагонзавод. Екатеринбург, 2001; Устъянцее С.В., Колмаков Д.Г. Боевые машины Уралвагонзавода. Танк Т-34. Нижний Тагил, 2005; и др. 23 Устъянцее С. В. Очерки истории отечественной индустриальной культуры XX века. Ч. 2. Уральский танковый завод № 183. Нижний Тагил, 2010. 24 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 66. Л. 1–8. 25 Военная приемка управления самоходной артиллерии ГБТУ КА на Уралмашзаводе. Отчет о работе за период Великой Отечественной войны. Рукопись. Свердловск, 1945 // Материалы музея истории Уралмашзавода; Материалы по обобщению производства артсамоходов и бронекорпусов на Уралмашзаводе. 1941–1946. В 6 частях. Рукопись. Свердловск, 1946 // Материалы музея истории Уралмашзавода. 26 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941 гг.). Т. 4: сборник документов / под ред. А. К. Соколова; сост.: Т. В. Сорокина и др. М., 2015; Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1937). Т. 3. Часть 1 (1927–1932): сборник документов / под ред. А. А. Кольтюкова; отв. сост. Т. В. Сорокина. М., 2008; Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1937). Т. 3. Часть 2 (1933–1937): сборник документов / под ред. А. А. Кольтюкова; отв. сост. Т. В. Сорокина. М., 2011; Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2.: Сборник документов / под ред. В.А. Золотарева; отв. сост. Т.В. Сорокина. М., 2005. 27 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. 28 В составе шествия принимают участие танки Т-34-76, Т-34-85, ИС-2, самоходная установка СУ-100 и другая техника. 29 Мельников Н.Н. Модернизация танковой промышленности СССР в условиях Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 2017 30 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 161–163, 358. 31 Хозяйственный год – это период времени, применительно к которому ведется отчетность и осуществляется планирование деятельности предприятий, объединений и всего народного хозяйства. По длительности равен 12 месяцам, но может начинаться в разные сроки. В Советской России и СССР с сентября 1921 г. до сентября 1930 г. хозяйственный год не совпадал с календарным и, как правило, исчислялся с 1 октября по 30 сентября. Постановлением ЦИК СССР от 20 сентября 1930 г. исчисление хозяйственного года было установлено с 1 января по 31 декабря и тем самым полностью совпало с календарным годом (Большая советская энциклопедия. Т. 28. М., 1978. С. 329). 32 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 358–359. 33 Там же. С. 161–163. 34 Там же. С. 358–361. 35 Там же. С. 545–546. 36 Там же. С. 161–163, 370–371. 37 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 380–382. 38 Там же. С. 358–361. 39 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 388–389. 40 Там же. С. 508–510. 41 Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2.: Сборник документов / под ред. В.А. Золотарева; отв. сост. Т.В. Сорокина. М., 2005. С. 605–607; Становление обороннопромышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 284–292. 42 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 71–78. 43 Там же. С. 65–70. 44 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 15–19. 45 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 319–320. 46 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 331–337 47 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 334–335. 48 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016.С. 333. 49 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М., 2001. С. 747, 756. 50 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 426–431. 51 Там же. С. 418–419. 52 Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. М., 2005. С. 127, 135. 53 Коломиец М. В. Т-26. Тяжелая судьба легкого танка. М., 2007. С. 6–7, 9. 54 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 545. 55 Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002. С. 73. 56 Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001. С. 108. 57 Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. М., 2005. С. 150–156. 58 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 294–322. 59 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 503–507. 60 Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001. С. 111. 61 СолянкинА. Г., Павлов М. В., Павлов И. ВЖелтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1.1905–1941 гг. М., 2002. С. 98. 62 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 503–507. 63 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 145–148. 64 Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Указ, соч. С. 76. 65 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 663–666. 66 Солянкин А. ГПавлов М. ВПавлов И. ВЖелтов И. Г. Указ, соч. С. 95. 67 Коломиец М. В. Средний танк Т-28. Трехглавый монстр Сталина. М., 2007. С. 15. 68 Коломиец М. В. Средний танк Т-28. Трехглавый монстр Сталина. М., 2007. С. 16, 18 69 Там же. С. 19. 70 РГАЭ. Ф. 8798. Он. 4. Д. 5. Л. 10, 14. 71 Коломиец М. В., Сеирин М. Н. Тяжелый танк Т-35. Сухопутный дредноут Красной Армии. М., 2007. С. 15–18. 72 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 575–578. 73 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 682–683. 74 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 137–138. 75 Такой двигатель будет принят на вооружение только в 1939 г. под маркой В-2, когда уже встанет вопрос о снятии с производства танка БТ (прим. ает.). 76 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 146–147. 77 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 718–719. 78 Там же. С. 719–721. 79 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 135–140. 80 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 135–140. 81 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 308–322. 82 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 719–722. 83 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 145–146. 84 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927–1932). Т. 3. Ч. 1: сборник документов. М., 2008. С. 389–390. 85 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 424–425. 86 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 396–397. 87 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / Отв. составитель О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 471. 88 Там же. С. 463–464. 89 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / Отв. составитель О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 478. 90 Там же. С. 503–515. 91 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 680. 92 Там же. С. 678–680. 93 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 234. 94 Там же. С. 487. 95 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 424–425. 96 Полная энциклопедия танков мира. 1915–2000 гг. Минск, 2001. С. 77–79, 99, 164, 182–185, 317. 97 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 654. 98 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 636. 99 Там же. С. 635–636. 100 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 145–146. 101 Солянкин А. ГПавлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002. С. 81. 102 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 396–397. 103 Солянкин А. Г., Павлов М. В., Павлов И. В., Желтов И. Г. Отечественные бронированные машины. XX век. В 4 т. Т. 1. 1905–1941 гг. М., 2002. С. 44, 85. 104 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 371–372. 105 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 184–188. 106 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 417, 422–423. 107 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 678–680. 108 Политбюро и «вредители»: Кампания по борьбе с «вредительством» на объектах военной промышленности / отв. сост. О. Б. Мозохин. М., 2016. С. 457–461, 474. 109 Там же. С. 582–583. 110 Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1933–1937). Т. 3. Ч. 2: сборник документов. М., 2011. С. 678. 111 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 502–503. 112 Там же. С. 184. 113 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 180. 114 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 183–184. 115 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 247. 116 Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. М., 1996. С. 123. 117 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 266–267. 118 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 240–241. 119 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 423–427. 120 Коломиец М. В. КВ. «Клим Ворошилов» – танк прорыва. М., 2006. С. 14. 121 Коломиец М. В. КВ. «Клим Ворошилов» – танк прорыва. М., 2006. С. 19–20. 122 Коломиец М. В. КВ. «Клим Ворошилов» – танк прорыва. М., 2006. С. 28. 123 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 59–85; П-288. Оп. 42. Д. 14. Л. 151. 124 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 37, 55–56. 125 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 104. 126 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д.57. Л. 33. 127 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 20. 128 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 152; Д. 79. Л. 103. 129 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 160, 164. 130 ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 17. Л. 77. 131 Подсчитано по: ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 45; Д. 84. Л. 21; П-288. Оп. 42. Д. 15. Л. 1–5; Д. 17. Л. 92, 152; РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8.Д. 79. Л. 103. 132 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 57. Л. 6. 133 Коллекция документов Музея трудовой и боевой славы ЧТЗ. 134 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 43. 135 ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 17. Л. 152. 136 ГАРФ. Р-5446сч. Оп. 106с. Д. 14. Л. 6–9. 137 Советский легкий танк Т-50 и машины на его базе. «Бронетанковая серия». Выпуск 11. М, 2007. С. 12. 138 Желтов ИПавлов М., Павлов И. Неизвестный Т-34. М., 2001. С. 16–17. 139 Там же. С. 23. 140 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 47. 141 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 48. 142 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 44. 143 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 72–76. 144 Желтов И., Павлов М., Павлов И. Указ. соч. С. 36–38. 145 Коломиец М. Танки-амфибии Т-37, Т-38, Т-40 // Фронтовая иллюстрация. 2003. № 3. С. 53–55. 146 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 788, 790–791. 147 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 7. Д. 64. Л. 3, 10—11об. 148 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 7. Д. 64. Л. 8. 149 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 617–618. 150 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 673. 151 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 786–787. 152 Соколов А.К. Указ. соч. С. 471. 153 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 611–612. 154 Там же. С. 651. 155 Там же. С. 637. 156 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 792. 157 Там же. С. 700. 158 РГАЭ. Ф. 7516. On. 1. Д. 636. Л. 261; Д. 638. Л. 243–244. 159 РГАЭ. Ф. 7914. On. 1. Д. 199. Л. 1–9. 160 ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 14. Л. 152; Д. 16. Л. 48–49. 161 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 103. 162 ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 42. Д. 17. Л. 92. 163 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 793. 164 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 855. 165 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 321. 166 Там же. С. 430. 167 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 408. 168 Там же. С. 641. 169 РГАЭ. Ф. 8115. Он. 8. Д. 79. Л. 34–40. 170 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 30. Л. 85. 171 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 77. Л. 134. 172 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 641. 173 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 791. 174 Там же. С. 661. 175 Там же. С. 791. 176 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 105. 177 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 79. Л. 250; Д. 80. Л. 311. 178 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 573;. Д. 574; Д. 575; Д. 576. 179 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 576. Л. 13. 180 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 576. Л. 61, 67. 181 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 183. Л. 280. 182 История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 1. Подготовка и развязывание войны империалистическими державами. М., 1960. С. 415. 183 История второй мировой войны. 1939–1945. Т. 12. Итоги и уроки второй мировой войны. М., 1984. С. 156. 184 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 697–701. 185 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 41. Д. 77. Л. 1–3. 186 РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 41. Д. 77. Л. 4–6. 187 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 643. 188 Интервью с Н.П. Кобылиным от 14.06.2018. Личный архив автора. 189 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 675. 190 Оборонно-промышленный комплекс СССР накануне Великой Отечественной войны (1938 – июнь 1941). Т. 4. М., 2015. С. 797. 191 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 85. Л. 7; Д. 86. Л. 154. 192 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 313–314. 193 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 173–174. 194 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 84. Л. 181–183. 195 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 84. Л. 158–162. 196 ГАРФ. P-6822. On. 1 Д. 178. Л. 25. 197 Урал – фронту. М., 1985. С. 64. 198 РГАЭ. Ф. 8115. Он. 8. Д. 82. Л. 115, 276. 199 РГАЭ. Ф. 8875. On. 1. Д. 99. Л. 171. 200 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 33–35. 201 РГАЭ. Ф. 8875. On. 1. Д. 99. Л. 171. 202 НТГИА. Ф. 196. On. 1. Д. 123. Л. 2. 203 ГАРФ. Ф. Р-5446сч. Оп. 106с. Д. 22. Л. 1; РГАЭ. Ф. 8875. On. 1. Д. 100. Л. 1–7. 204 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 118. 205 Агеев С. С., Бриль Ю. Г. Неизвестный Уралмаш. История и судьбы. Екатеринбург, 2003. С. 260. 206 Агеев С. С., Бриль Ю. Г. Неизвестный Уралмаш. История и судьбы. Екатеринбург, 2003. С. 259. 207 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 20. Л. 88. 208 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 98–99, 108; Д. 20. Л. 30. 209 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 117, 182. 210 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 97, 108. 211 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 122; Д. 71. Л. 2; Ф. Р-1930. Оп. З.Д. 11. Л. 35,42. 212 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 146–147. 213 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 311. 214 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 105, 122; Д. 67. Л. 298. 215 История дизелестроения на заводе № 76 б[ывшего]. НКТП. Рукопись. Л. 5 // Материалы музея истории Уральского турбинного завода; История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза за годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рукопись. 1959. Л. 7 // Материалы музея Уральского турбинного завода. 216 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 312. 217 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 313, 316. 218 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 728. Л. 11–12. 219 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 143–144. 220 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 178. 221 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 135. 222 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 178–179. 223 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 20. Л. 132; Д. 66. Л. 15. 224 История Великой Отечественной воны Советского Союза. 1941–1945. Т. 2. Отражение советским народом вероломного нападения фашистской Германии на СССР. Создание условий для коренного перелома в войне. М., 1961. С. 141; История второй мировой войны. Т. 4. Фашистская агрессия против СССР. Крах стратегии «молниеносной войны». М., 1977. С. 137. 225 Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920—1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. М., 1996. С. 141. 226 Ермолов А. Ю. Эвакуация предприятий советской танковой промышленности в 1941 г.: уникальное историческое явление или масштабная неудача? // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2010. № 2. С. 23–24. 227 Экономический фундамент Победы: параллели истории и современности: монография / под общ. ред. И. В. Караваевой. М., 2015.– 344 с. 228 Экономический фундамент Победы… С. 101. 229 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 311–321. 230 Демин Ф. П. Ирбитский стекольный завод. (Рукопись) // ГА в г. Ирбите. Ф. P-985. On. 1. Д. 57. Л. 77, 82. 231 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 4–9. 232 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 127, 142. 233 Антуфьев А.А. Указ. соч. С. 140. 234 По данным Комиссии АН СССР. 235 Составлено по: факт – Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 29, 140; план – ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 4. 236 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 10–12. 237 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 12–14. 238 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 144. 239 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 140. 240 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 126, 130; Устъянцее С. В. 75 славных лет ЕВРАЗ НТМК. Екатеринбург, 2015. С. 25. (По данным А. А. Антуфьева, на НТМЗ были построены за годы войны 4 мартеновские печи). 241 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 623. Л. 128. 242 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 15–23. 243 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 24, 29. 244 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 31, 36–38. 245 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 150, 161. 246 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 53–58. 247 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 61–64. 248 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 64–65. 249 Демин Ф. П. Ирбитский стекольный завод. (Рукопись) // ГА в г. Ирбите. Ф. P-985. On. 1. Д. 57. Л. 60. 250 ГА в г. Ирбите. Ф. Р-691. Оп. 1.Д. 79. Л. 1,8-10. 251 ГА в г. Ирбите. Ф. Р-691. On. 1. Д. 79. Л. 2. 252 Демин Ф. П. Ирбитский стекольный завод. (Рукопись) // ГА в г. Ирбите. Ф. P-985. On. 1. Д. 57. Л. 79–80. 253 Материалы Ирбитского историко-этнографического музея. 254 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 65–66. 255 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 66–68. 256 РГАЭ. Ф. 8736. On. 1. Д. 49. Л. 12. 257 Составлено по: РГАЭ. Ф. 4372. Он. 41. Д. 2019. Л. 59–61. 258 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 100. 259 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 93–114. 260 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 117–130. 261 Антуфьев А.А. Указ. соч. С. 115. 262 Итоги развития системы Свердловэнерго в 1943 г. (Рукопись). Л. 3 // Материалы музея энергетики Урала. 263 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 159. Л. 171–183. 264 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 192. Л. 280. 265 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 124–125. 266 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 174. Л. 173; Д. 191. Л. 123. 267 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 162. Л. 372. 268 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 75–77. 269 История дизелестроения на заводе № 76 б[ывшего]. НКТП. Рукопись. 1946. Л. 28 // Материалы музея истории Уральского турбинного завода. 270 История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза за годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рукопись. 1959. Л. 8 // Материалы музея Уральского турбинного завода. 271 ЦДООСО. Ф. 4. Он. 31. Д. 191. Л. 77–79. 272 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 182. Л. 194, 239. 273 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 312. 274 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 162. Л. 260. 275 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 57–58. 276 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 56. 277 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 187. 216, 220. 278 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 187. Л. 62–63. 279 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 191. Л. 222, 224. 280 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 189. Л. 130. 281 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 189. Л. 127, 128–129. 282 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 86. Л. 149, 154. 283 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 87. Л. 13. 284 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 88. 285 ОГАЧО. Ф. Р-792. Оп. 1. Д. 82. Л. 132. 286 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 212. Л. 26. 287 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 175. Л. 1–2, 5–6. 288 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 441. Л. 3. 289 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 175. Л. 12, 14–15. 290 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 86. Л. 30. 291 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 118. Л. 5; Д. 541. Л. 201 г. 292 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 118. Л. 5. 293 Уралтурбозавод и завод № 78 НКБ, безусловно, небольшие предприятия, но упоминаются нами в связи с формированием танкостроительного комплекса. 294 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 214. Л. 5. 295 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 118. Л. 9. 296 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 1–2. 297 История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 2. Л. 24–25 // Архив выставочного комплекса ОАО «НПК Уралвагонзавод». 298 РГАЭ. Ф. 8115. Оп. 8. Д. 82. Л. 311–316. 299 ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 134. 300 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 2. Л. 24–26. 301 НТГИА. Ф. 417. On. 1. Д. 212. Л. 88–89; РГАЭ. Ф. 8752. On. 1. Д. 1. Л. 25–26. 302 Слободкин К. М. Танк на постаменте. М., 1968. С. 6. 303 Комаров Л. С. и др. Летопись Челябинского тракторного (1929–1945 гг.). М., 1972. С. 227. 304 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 47–48. 305 ГАРФ. Ф. P-6822. On. 1. Д. 441. Л. 62об-65, 68–69, 70-70об. 306 История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 1. Л. 43 // Архив выставочного комплекса ОАО «НПК Уралвагонзавод». 307 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 255; ОГАЧО. Ф. P-792. On. 1. Д. 82. Л. 145; РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 32–34. 308 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 32–33. 309 Устъянцев и др. Элита российской индустрии… С. 42. 310 ГАРФ. P-6822. On. 1. Д. 178. Л. 5; РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 3. Л. 74–78. 311 РГАЭ. Ф. 8752. Оп. 4. Д. 4. Л. 1. 312 ЦДООСО. Ф. 4. On. 1. Д. 198. Л. Зоб. 313 ГАРФ. P-6822. On. 1. Д. 178. Л. 25–26. 314 Потемкина М. Н. Эвакуация в годы Великой Отечественной войны на Урале: люди и судьбы. Магнитогорск, 2002. С. 35. 315 Потемкина М. Н. Указ. соч. С. 35. 316 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 36. Д. 342. Л. 24. 317 Потемкина М. Н. Указ. соч. С. 35. 318 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 188. Л. 98, 99. 319 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 188. Л. 124. 320 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 188. Л. 105. 321 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 36. Д. 342. Л. 24. 322 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 36. Д. 336. Л. 7. 323 См.: История социалистической экономики СССР. Т. 5. Советская экономика накануне и в период Великой Отечественной войны. М., 1978; История Великой Отечественной воны Советского Союза. 1941–1945. Т. 2… С. 219–220. 139–142. 324 Экономический фундамент Победы… С. 121–122. 325 Там же. С. 132. 326 История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 1. Л. 43 //Архив выставочного комплекса ОАО «НПК Уралвагонзавод». 327 ОГАЧО. Ф. П-288. Он. 6. Д. 292. Л. 65; Ф. Р-792. Он. 1. Д. 82. Л. 181, 182. 328 ОГАЧО. Ф. П-288. Он. 6. Д. 292. Л. 63. 329 ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 31. Д. 287. Л. 145; Ф. 161. Оп. 6. Д. 1520. Л. 19. 330 История турбомоторного завода Свердловского Совнархоза за годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Рукопись. 1959. Л. 13 // Материалы музея Уральского турбинного завода. 331 РГАЭ. Ф. 8752. On. 1. Д. 4. Л. 192; ОГАЧО. Ф. P-1396. On. 1. Д. 1. Л. 1,2; Желтов И., Сергеев А., Павлов И., Павлов М. Танки ИС. М., 2001. С. 6. 332 ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 6. Д. 292. Л. 67–68; P-1939. On. 1. Д. 1. Л. 1. 333 ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 6. Д. 292. Л. 69. 334 История танкостроения на Уральском танковом заводе № 183. Рукопись. 1946. Т. 2. Кн. 2. Л. 53 // Материалы музея Уралвагонзавода. 335 ГАСО. Ф. P-262. On. 1. Д. 17. Л. 240; Д. 24. Л. 13. 336 Антуфьев А. А. Указ. соч. С. 163–164.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 349.00 руб.