Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Вспоминаю отца. Мыслитель Николай Дмитриевич Попов Понять родителей – это понять свое начало и понять – зачем Я… Отдельные воспоминания об отце, которые, если не записать, исчезнут вместе со мной. Понять родителей – это понять свое начало и понять – зачем Я… Однажды, в дни после возвращения из армии, меня мучило ощущение зависимости от обстоятельств, причем то, что «молодым везде у нас дорога», звучало не просто громкой призывной песней, а издевательством. Душа полна порывов, а она натыкается на искусно выстроенные препятствия неведомой мастерской рукой – нет проходов, нет возможности взлететь… и нет ариадновой нити. Не связывалось это ощущение ни с мыслями основоположников нашего социалистического уклада жизни, ни с представлениями, рожденными в школьных стенах… тычешься безрассудно в разные закутки бесформенного лабиринта до потери ощущения жизни и самого себя… страшно, потерять себя!.. глаза туманно смотрящие ни во что, глухо давящая пустота в голове, разрывающая боль в левой части груди – остальное не видимо, не осязаемо… Ужас и безысходность, от которых не спрячешься, ничем не заглушишь и не заменишь… Ничтожные мечты сжались в невидимое и не способны распрямить крылья молодым идеалистам, впитавшим теорию жизни, но отталкивающим жизнь, как несовершенную реальность, а потому непригодную для познания… где же выход?… Спрашивая отца: как в минуты отчаяния он выходил из положения?… Отец смеялся маскируясь беззаботностью, а в глазах плясала лукавинка и немногословно и без замысловатости отвечал: – Отчаяние? … что это такое? Может, мне некогда было его почувствовать или не хватило ума понять? … вопрос паршивой «антилегенции»… – сейчас он вкладывал в «антилегента» горестную способность мучительного выбора. В течение какого-то времени отец перевернет в памяти ни один день из своей жизни и, совсем невпопад моего настроения, скажет выстраданное и сформулированное, только его языком, понятие. – Если тебя взяли за глотку… не пытайся разжать душителю руки – бесполезно, этим ему в помощь… Надо сделать так, чтобы душитель отпустил руки сам, спасаясь от боли… – и добавит народной мудростью: «клин клином вышибают», – я удивлюсь не понимая, к чему сказанное, но, знакомые лукавинки в его глазах, напомнят и … сотворю глупость, которые творят люди, жаждущие опровергать то, что им не понятно, а значит не нужно в данную минуту. – Батя ты рассматриваешь все через призму схватки, драки, а … борьба – это высокое, но не совсем доброе и вы, старики, не должны нас борьбе учить…честная борьба – она не за выживание, а за возможность познавать… – Начитался! – с обидой и укором скажет отец, – жизнь – драка или отсиживание в кустах, такой я ее видел, а … твои слова… о честной борьбе – «антилегентская» вшивость, – вложит в «антилегента» способность болтать, но ни черта не делать, и … уйдет разочарованный в моей способности понять жизнь. Мне казалось, – прислушиваясь к мыслям великих, что труд и работа может вывести из отчаяния, убить безысходность, дать выход на нужную стезю, … но у меня не было дела, которому можно было отдать себя – за чтобы ни хватался, даже с увлечением, но по прошествии некоторого времени становилось ненужным … Мысленно представляя, что сказал бы на это отец: «разбрасываешься… нет главного – для чего ты… надо врастать в дело и только в одно, а по другому – антилигентность (в смысле беспутность). * – Митя, надо сходить походатайствовать, – принимает решение мать после долгого и яростного обсуждения какого-либо житейского вопроса не зависящего от них самих (сколько таких вопросов, которые от нас не зависят, но мы в них кровно заинтересованы, а вот исполнить не можем – обязанность какого-то дяди). – Валентина… как всегда – права, – соглашается отец и вносит свое предложение: собирайся и сходи… читать умеешь, разбираешься в законах… – из-за этого предложения возникает спор, выяснение отношений на повышенных тонах… первым не выдерживает, как всегда отец. – Доставай китель… документы… сползаю поприсмыкаюсь… – … ведь для себя и за свое… – Маразм в том, что за свое… мне его должны принести и извиниться, если не вовремя принесли… а я… – … а ты, не начальник, поэтому ползи, – различные у отца с матерью идеологические воззрения на суть человеческую, но это не мешало им находить между собой общий язык и подчиняться обстоятельствам – единогласно. Отец надевал китель, поправлял ордена, медали. Мать смахивала пылинки. Как и год назад, замечала потрепанность кителя… подшить бы… хваталась за иголку с ниткой… отец останавливал «сойдет… вернусь, будешь с ним возиться»… Мать вдруг замечала: – Митька, брюки, одень порядочные… – Сойдет, – отмахивался отец, – в кабинетах на низ не смотрят… – Там на все смотрят, – настаивала мать, с силой снимая затасканные штаны, ты в галошах еще вздумай пойти… – А что?… в галошах удобно – мозоли не жмут, а в этих каркалыгах, как в тисках. – … чаще надевать надо, давно бы разносил… три года как купила… – … на свою ногу, наверное, примеряла… – … да нет, Мить, мужчина мерил, у него тоже сорок второй размер… – … «мужчина»… может у него пальцы отрублены … и вообще, почему какие-то мужчины должны мерить для меня обувь?… может еще что мерил?… – … дурак… дураком подохнешь… одевай свои шмотки и с глаз долой… – … Валюш, не ругайся, дернул черт за язык… – Твой язык только черти и дергают… ты в кабинетах не наговори… изматеришься, как у себя на работе… твои работяги понимают… – … и там поймут, особенно, когда в тригоспода выдаешь… спасибо, мать, подсказала… рассуждал, как с ними разговаривать… теперь знаю… поговорим…, – и он шел «ходотайствовать». В шестьдесят первом году бюрократия была еще сердечной – отказывала в чем только могла, а удовлетворяла всеми, что было ей не нужно – еще не напридумала изощренных методов уклонений от приемов, да и «ходотайствовали» единицы, заслуженных было мало… Позже с появлением льгот по различным разрядам жизни, народ распоясался – все льготники кинулись по кабинетам, всем что-то надо. Пришлось увеличить количество кабинетов, при этом констатируя, что всем надо дать требуемое, а этак от государства ничего не останется… и оно на деле, а не на словах, превратится в «наше», то есть из рук бюрократов перейдет в руки народа… что не честно, решили бюрократы и придумали простую вещь… народ «тащит» все, что может у государства, но мимо окон кабинетов, через дырки в заборе и, если получится, незаметно от милиции, а они на своих плечах будут «тащить» само государство… лозунг: «государство – это мы» навечно и реально соединит бюрократа и народ – доля у них оказалась единой… А что отец?… в кабинетах он никогда не ругался, а его скромные запросы были всегда удовлетворены… ему не приходилось особо открывать рта, так для посторонних слов. – Милая, не продувает?… гляжу, низом ветер гуляет и начальник моложавый? – от стыда подальше, запускали в кабинет пораньше, а там другие слова. –А-а, Витюха! (сын соседа Василия Рошаненки, который числился в отцовском табеле о рангах «кулаком» и «хитрожопым антисоветчиком»)… ну и кресло у тебя скрипучее… у бабы Моти табуретки меньше скрипят… – Дмитрий Сергеевич, вы по этому?… Я подписал… – и больше не было вопрсов. * В пятнадцатилетнем возрасте, как-то потребовались деньги для чепуховой вещицы. Невозможность их достать, привела к озлобленности – слишком мало денег водилось в семье при огромной их потребности. Зарождались грустные мысли о несправедливости, вся нелепость, в моем понимании, исходила от неумения делать деньги моим отцом, но иметь кучу детей и внуков, среди которых и я – насчастный и незачем рожденный. Моя озабоченность усугубилась от, как мне показалось, легкомысленных и издевательских слов. – Не в деньгах счастье, а в умении от них отказаться, отец лукаво улыбался, чем еще больше досадил и я выпалил. – Настрогал нас, а обеспечить не смог! – Господи! Как изменилось его лицо… стало черным и мрачно пустым… До сих пор простить не могу себя за несдержанность и сердцесжимающее оскорбление. Никогда ранее не слышал от него оправданий своим поступкам, но сейчас он выдавил тоскливое признание. – Я бы мог, если б мне дали, – в ту минуту оправдание отца казалось абстрактным… оправдание ради оправдания… сказать, чтобы не молчать… сказать, чтобы облегчить душу. Позже понял смысл сказанного отцом… Раскрыв систему, в которой мы жили, познав ее своим горбом и шишками – убедился, что без мерзости и обильного пота в этой системе не прожить на уровне своих потребностей. Мерзости не хочется, тем более прилипшей дерьмом, а обильного пота не жаль, если знаешь, что результаты остаются в твоих руках хотя бы наполовину. * В родовой деревне, где все значились под кличкой Зябловы, у Трофима Зяблова родились два сына, Михаил и Сергей. Старший – Михаил, женившись, остался в доме отца, а Сергею с его красавицей женой Анной, построили избу на другой стороне улицы. Михаил воспитывал только одну дочь, которая в 18 лет в другой деревне создавала новую семью. Сергей замахнулся на мужское потомство, у него четверо сыновей Родословная по линии отца проста и семейной памятью фиксируется дедом Сергеем Поповым, получившим свою фамилию в рязанской губернии при паспортизации в 1884 году. Первая с церковью сторона улицы получила фамилию Поповы, а левая осталась Зябловы, и получилось, что два брата Михаил и Сергей стали жить под разными фамилиями. Отца спрашивал… кто был его дед с бабкой?… отец пожимал плечами, посмеивался: «Бог их знает!.. пол деревни бабушки и дедушки, а кто родные – не знаю… да и кто знал?… вся деревня родственники». Дед Сергей умер сравнительно молодым, в 36 лет… от тоски и любви к жене, скончавшейся при родах годом раньше. Но более всего дед терзался виной за смерть супруги, считая себя главным виновником – впервые за 16 лет супружеской жизни ударил Анюту… нахлынула волна ревности, показалось, что забеременела не от него, а она в ответ смеялась, как бы соглашаясь с его подозрениями… ударил… не осознав, как нанес удар, но ее боль пронизала его и… осталась в нем до последней секунды жизни… Дед Сергей оставил этот мир, когда отцу было пять лет, братьям отца, Михаилу – шесть, Константину – двенадцать, а Петру – шестнадцать. Чтобы сохранить хозяйство, дом и детей с чистыми лицами, многочисленные родственники – вся деревня, женят Петра на справной женщине на полтора десятков годков постарше и … была любовь, и родилось у них дочка Ирина и двоюродная сестра для меня, одногодка моей матери… Дядя Петр погиб в 14 году, в первых боях с австро-венграми. Дядя Костя был невозмутимый домосед, без нужды государственного масштаба никуда из деревни не выезжал, родил сына по образу и подобию своему, которого единственный раз смогли вывезти из деревни в село, где крестили в Михайловской церкви. Позднее родились две любимые дочери Екатерина и Варвара, которые родили Ивана, Светлану, Александра, Олега и Николая встречавшихся мне на просторах Родины от Москвы до Донецких Станиц. Дядя Михаил – это путешественник и ловелас… не нашедший себе пару, или наоборот – никто из женщин не смог его удержать рядом с собой. Умер в 40 лет, от нелепой простуды. У отца, нас детей, было пятеро… три дочки – довоенных и два сына – послевоенных. «Поскребыши» – так называли нас с братом. Множество внуков, правнуков и праправнуков Сергея и Анны наполнили пространство Руси, копошилось в нем, называя это действие – жизнью. * Отец рассказывал… Весной 46-го, после возвращения из госпиталя, месяца три проработал бригадиром пути одного из околотков Ростовского отделения дороги, исполняя обязанности мастера. В один из теплых дней, когда до конца рабочего дня оставалось 15-20 минут, а отец находился в конторке мастера и планировал работы следующего дня – раздался телефонный звонок. – У аппарата, бригадир Попов, – ответил отец. – Говорит Каганович… (!?), – «ерунда какая-то», – подумал отец, – «чьи шутки?… хотя интонация его» – отец дважды встречался и слушал Кагановича, тот вручал ему почетный знак ударника пятилетки… до войны, когда был министром путей сообщения… – Лазарь Моисеевич? – Да… да… Дмитрий Сергеевич (?!), скажи, что нужно, чтобы литерный прошел по твоему околотку без болтанки… как по пуховой перине? – Много… – выпалил отец, чувствуя интонацию Кагановича, но… «у него куча секретарей? … да еще по имени-отчеству? … Какая сволочь шутит?» – Конкретнее и без стеснения… – Пожалуйста, – отец решился соблюдать правила игры, если это шутка…, если это действительность, то не постеснялся и вложил в перечень все, чего не хватало для нормальной работы «на железке» на его околотке… – Все перечислил? – спросили в трубке. – Почти все… – Перестань мяться, говори… – Лазарь Моисеевич – это немножко личное… – Черт тебя подери… какая разница? … говори… – Фуражка нужна… свою потерял в Персии при контузии … – Сергеич, без лирики… какой размер? – 58… – Зафиксировал… – связь прервалась… гудки… откуда?… от ТУДА?… Какого черта, сам Каганович… будет обзванивать бригадиров?… делать нечего? Или всех помощников пересажал?… нет – это кто-то «фулюганит»… кто? Все же интонация «железного наркома»… часа два мучился отец с выбором, какой был звонок?… серьезный или шутливый?… и убедил себя в том, что это был розыгрыш – есть в бригаде один чудик, который мог подражать голосам Левитана, Синявского и даже начальника отделения дороги… на нем остановился мучительный выбор. На следующее утро, раздав бригаде задание, как можно более строго поставленным голосом и словами, как можно более обидными, снова привлек внимание присутствующих (в эти секунды, в один из тупиков мотовозом подавались две груженные платформы). – Голодранцы! Признаемся, какая гнида… вчера… по змеиному притворяясь нашим «железным наркомом», дышала смрадным перегаром в телефон? – «голодранцы» в течение сказанной фразы стояли с раскрытыми ртами и перебитым дыханием… – Сергеич, ты че? – первым опомнился умелец говорить под Левитана… Сергеич пересказал вчерашний телефонный разговор с преувеличенными подробностями – смех стоял невообразимый, усиленный вернувшимся дыханием. Посыпались вопросы… серьезные и с иронией, а в это время из мотовоза, вышли двое дюжих полковников в отутюженной железнодорожной форме и целенаправленно направились к гогочущей ватаге людей. Отец видел их, он стоял на крыльце конторы, лицом к приближающимся полковникам, а бригада показывала им содрогающиеся от смеха зады… Отец, вспоминая эти несколько секунд и пытаясь передать суть холодного пота от охватившего ужаса, предлагал обсыпать себя острыми кусочками льда, а чтобы представить, как одеревенело его тело от пяток до морщин на лбу – предлагал пощупать дубовую доску… Смех прекратился также внезапно, как и начался – все, в одно мгновение увидели остекленевшие в страхе глаза своего бригадира, обернулись и расступились, пропуская полковников, которые вежливо поприветствовали присутствующих и, один из них, задал вопрос: – Кто бригадир Попов? – отец кое-как шевельнул языком, чтобы произнести похожее на «Я». – Это вам, Дмитрий Сергеевич, лично от Кагановича, – сказал второй полковник, подал коробку и продолжил командным тоном,– приказываю разгрузить платформу в течение двух часов… мотовоз приедет за ними в 10 часов 15 минут, а путь в надлежащий вид, как просил Лазарь Моисеевич, подготовить через неделю. Надеюсь, вам ясно?… выполняйте, – полковники также вежливо попрощались, направились к мотовозу и он исчез, как растворился, через минуту за поворотом. Скоротечность действия создало впечатление, что его не было, что это плод воображения, вызванного словами бригадира… но в тупике стояли две платформы, а в руках бригадира дрожала коробка… – Сергеич, показывай шапку Кагановича,– из застойной тишины раздалось звонкое предложение и под восторженный смех, отец раскрыл коробку, вытащил фуражку, одел ее и стал похож на командующего, принимающего перед наступлением твердое решение… Пару минут отделяли его или от тюрьмы, или от легенды, и как был благодарен отец этим людям, которые поняли смысл «шутки» и его остекленелых глаз, и теперь без злорадства, с облегченностью и даже радостью, подчинялись его командам по разгрузке платформ, словно что-то действительно «мономашье» возлежало на его голове… Так родилась легенда о придирчивом, хозяйственном бригадире-путейце с «шапкой Кагановича»… и еще одна легенда о всемогущем наркоме, который, на самом деле, выбрал фамилию отца для единственного личного звонка методом случайного тыка пальцем… не знали свидетели рождающихся легенд, что в этот период шла борьба за более близкое место под пятой «Хозяина» угождая ему по мере сил и возможности – литерный прошел с бронированным вагоном Сталина. Эту легенду отец упоенно слушал в пересказах коллег, иногда подправляя выдумку, до разоблачения антипартийной группы «Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова» … а после разоблачения – стали говорить о другой легенде с другим литерным, о которой почти с десяток лет знал ограниченный круг людей и то, что отец не был в «отсидке» означает, что ему крупно повезло – среди посвященных не было сексотов… * Отец в духовном плане был склеен и собран таким образом, что «массы» делали его своим кумиром… готовы были сделать и «вождем», но он не претендовал на эту роль… и оставался простым любимцем публики. Однажды он попытался сделать больше своих возможностей, самолюбие разогрели те же «массы», и расплатился многим… Потерял любимое дело – отправили на пенсию, что было против его желания, и все же падение «вниз», всегда болезненно. И благополучие семьи несколько пошатнулось. Потерял свободу, по счастливой случайности на короткое время, из-за чего некоторые друзья отвернулись от него, к счастью ненадолго… Те, кто понял его с полувзгляда, с полуслова – остались друзьями, те, кто злорадствовал – были попросту приписаны к незнакомым людям. Натура отца не держала в себе обиды. «Обижаются дураки, а умные на ус наматывают», – эта отцовская мудрость в свое время легла мне на душу и стала принципиальна для понимания людей и себя. Эта мудрость позволяла видеть особенность человека, а не судить о нем по себе… и выявляла во мне разницу отношений к вещам и явлениям, то позволяло понимать себя самого. Отец простил себя и друзей, но до конца дней своих не простил власть придержащих… хотя всегда верил, что смогут во власть прийти порядочные люди… и меня убеждал: «Будешь ТАМ, но не будь ТАКИМ – возненавижу!» – мною понималась суровость сказанных слов, что знал, что ненависть не отцовская стихия. – Партия и наша власть стирают в нас чувство собственника… «Казенный» дом, «казенная» земля, «казенный» мундир. – Они не понимают, что человек владеет неотъемлемой собственностью – умом.. отними его и нет человека… который способен сохранить и достоинство, и самостоятельность. – объяснял мне простым, рабоче-крестьянским языком отец суть «нашей» власти… но какая глубина!… без всякой диалектики. «– Меня не пугает существование тиранов в нашей стране – естественное не страшно. Боюсь тех, кто любит сатрапов – скотские чувства ужасают. Власть – болезнь… и люди власти не могут вызывать симпатий или белой зависти… а любовь к тиранам – болезнь не самостоятельных людей», – рассуждал он о власти далее… и, виделось, будто он был за власть и противоречил ей. * Учась в 8 классе, дотянулся до фалеанта в серой обложке с названием «Основы марксиско-ленинской философии». Читать начал с Введения, в котором обнаружил множество цитат Сократа, Платона, Аристотеля, Конфуция, Гегеля, Канта, Карла Маркса, Ленина и многих других. Чтение цитат захватило, и не читая комментариев осознавал и понимал суть мыслей, изложенных в цитатах. Было ощущение, что я познал окружающий мир, он мне виделся ясным и прозрачным. В позе пафосного всезнайки, спросил отца прямолинейно, и поэтому, наверное, тупорыло. – Па, за свою жизнь ты, наверное, создал свою философию? – он рассыпался своим живым и задорным смехом. – Философия? … Что за хрень? … Не иначе что то «ученное». – По-русски – это любомудрие… – Но это понятнее… и мудрость рождается в труде, – он хитровато прищурил глаза и задал, неожиданный для меня, вопрос – в слове «работа» какой корень? – Раб… – он рассмеялся своим удивительным смехом и удивил меня снова. – Вот так думают те, кто чурается труда. Это славянское слово, с окончанием «а» стало русским, а само слово состоит из трех корней: Ра Бо Т, что озночает Ра – озарение, Бо – современное «большой», а в данном случае – увеличение, Т – «твердо» или «твердь, получается Озаренная Увеличенная Твердь, мой земляк Серега Есенин так красиво не сказал бы о работе. В чем смысл? Посадишь зернышко, из него вырастит колосок с тридцатью зернышками, но что бы посадить зерно – нужно приложить ум, душу и руки – вот это и есть озарение. – Па! Откуда такое? – Это мне раскрыл подлинно интелегент, не славянин – немец, но любящий русский и славянский язык – это твой дед. Понял, что он не раскроят мне свою философию, потому что она в нем роганически вжилась в душу, в сознание, в его руки, которыми он перелопатил сотни километров под железнодорожным полотном. Поэтому, когда стал писателем, вспоминал рассказанные им истории своей жизни, и мысли им сказанные, и мне казалось, что они и формировали его философию. – « Труд создал человека», с этим я согласен – говорил отец, – в этом есть жизненная правда. А то что из обезьяны труд сделал человека, – он разлился своим заразительным смехом, – на моей памяти, я не знаю, не видел, но вот когда люди стремятся стать обезьянами, чтобы убежать от труда – это я знаю, это я видел. В середине 20-х годов, в нашей бригаде путейцев появился «чудик». Он остервинело бросался за работу: таскал шпалы, рельсы, работал лопатой, забивал костыли и все что ему поручали и не поручено. Проработав чуть более месяца, получил справку что он был работягой и убежал на курсы актеров в какой то «Пралеткульт». Через полтора года он появился снова в нашей бригаде, но уже работал спокойнее, и я с ним прогонбалил полгода, он был остроумцем и научил меня из матерных слов состовлять убойные и острые фразы, которые с удовольствием дисциплинировали бригаду путейцев. Как неожиданно он появился, так неожиданно он исчез. В середине 30-х мы с твоей матерью мы пошли в кино, не знаю как называется фильм, но на экране я увидел нашего «чудика» Мишку Жарова. – Тебе пришлось с ним встретиться еще? – Да, встречался часто, всегда ходил на его фильмы, но в жизни уже не встречал. Он радовал меня на «простыне», и был ли я ему нужен. Из этого я понимал, из этого мне было понятно, что «обезьянами» он назвал всех тех, кто не любил физического труда, но актером от клонов до певцов он считал по своему трудягами, по этому уважал. Бездельников из высокомерных чиновников считал антиинтеллигентами. Просто и естественно виделась философия отца, его мысли мне хотелось выразить в его тоне, но другими словами. Он говорил – «Если люди погрязли в дерьме – это не означает, что Мир захлебнулся в нем. Задача Мира перерабатывать дерьмо, а задача человека не разбрасывать его». В этом виделась грубость жизни, которую возможно преодолевать. Человечество бессмысленно, если люди противостоят друг другу… Друг для друга – смысл жизни человека, оно разумно как саморазвивающаяся частица Мира… А борьба – это существование мерзкого и подлого. Для человека не должно быть никакой внешней борьбы – только борьба с самим собой… со своими недостатками и за свои способности … победивший, а значит, сотворивший себя – навсегда мудр. Тот, кто пытается упростить жизнь, построить ее по продуманной схеме… увы, будет разорван по всем – швам – схему прорисовывает сама жизнь, а отчетливый рисунок высветится в конце бытия, – Человечество наполнено мифами с помощью замечательных поэтов… и имеет множество бед из-за отсутствия мудрых философов… Удобно быть как все! … Не надо насиловать себя поиском своего Я, не надо держать себя в рамках приличия, не надо будоражить совесть, не надо… много чего «не надо» преподносит нам уравниловка…но куда-то пропадает Че-ло-век… нужно ли такое удобство в жизни?… если при этом способности застревают в возможностях, не проявляя себя. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43661792&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 54.99 руб.