Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Дом в Тополином Лесу Кэтрин Ормсби Trendbooks teen Всю жизнь Ли и его мать служили госпоже Память, а Феликс и его отец – господину Смерть. Жили близнецы Викери на разных сторонах Тополиного Дома, а их родители не могли видеться. Таково было соглашение, и было оно нерушимо, пока Гретхен Уиппл не ворвалась в их жизнь. Младшая из рода заклинателей, она пообещала братьям разорвать магическое соглашение. Взамен Гретхен попросила расследовать загадочное убийство девушки из их городка. Смогут ли трое друзей восстановить справедливость, если господин Смерть вышел из?под контроля и начал забирать жизни не по расписанию? Кэтрин Ормсби Дом в Тополином Лесу Посвящается Вирджинии Кейт Кэрролл – моему верному другу и хранительнице воспоминаний, влюблённой в осень. Не можешь погасить огонь — Он разгорится сам собой, Не надо веером махать Глухой порой ночной. Не можешь ты свернуть поток, В комоде запереть — Его ветра найдут потом, Полам расскажут впредь.     Эмили Дикинсон[1 - Стихотворение цитируется в переводе Я. Пробштейна. (Здесь и далее – примечания переводчика.)] Оригинальное название: The House in Poplar Wood Text © 2018 by K. E. Ormsbee. All rights reserved. No part of this book may be reproduced in any form without written permission from the publisher. First published in English by Chronicle Books LLC, San Francisco, California. Авторы изображения на обложке: Gringoann, Anastasia Lembrik, Inna Sinano, Tiana Geo, Cat_arch_angel Стихотворение Э. Дикинсон цитируется в переводе Я. Пробштейна, источник перевода http://arcada-nourjahad.blogspot.com/2017/09/1863-1864.html Изображения на обложке использованы с разрешения www.shutterstock.com © ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019 Пролог Это был самый обычный день в Тополином Доме. Как и все самые обычные дни, начался он с завтрака. * * * Феликс Викери приготовил себе овсянку, не сдобрив её ни сахаром, ни маслом. * * * Ли Викери отведал свежего бекона, поджаренного мамой, и выпил кружку горячего яблочного сидра. * * * А потом, как это всегда и бывает в самые обычные дни, братья приступили к своим обязанностям. * * * Феликс достал с полки медный котелок и наполнил его водой из крана. А потом поставил на плиту и зажёг её. * * * Ли нехотя потащился в кладовку и отпер дверь большим, тяжёлым ключом. Его ждали банки, которые нужно было надписать и убрать. * * * Как только вода вскипела, Феликс добавил в неё всё необходимое: пять веточек розмарина, сок двух лимонов и половинки лайма. А потом тщательно размешал отвар деревянной ложкой. – Феликс! – послышался из коридора крик отца. – Ещё пять минуточек! – крикнул в ответ Феликс. Отвар должен был настояться. Одно дело – его прописать, и совершенно другое – самому приготовить! * * * – Ли! – позвала мама из приёмной. Ли уже заканчивал возиться с последней банкой, украшенной аккуратным зелёным бантиком. – Сейчас-сейчас! – отозвался он, нацарапывая на этикетке дату и название. Мама частенько напоминала ему, что гораздо проще сперва подписать этикетки, а уже потом наклеивать их на банки, но он постоянно об этом забывал. Сегодня на этикетке значилось: «Помнить». Эта надпись встречалась на банках куда реже, чем «Забыть». Воспоминания и забвение. Вот к чему сводилась вся жизнь Ли в Тополином Доме. Воспоминания и забвение, стеклянные банки и крышки. Ли поставил банку на нужную полку. – Плотно закрыл? – уточнила мама, остановившись у входной двери. – Да, – ответил Ли. Если этого не сделать, последствия будут чудовищными. Воспоминания чрезвычайно хрупки и куда более ценны, чем варенье и соленья. Если одно из них выпорхнет из банки, то либо рассеется без следа, либо, что ещё хуже, влезет кому?нибудь в голову. * * * – Хорошо настоялось? – уточнил папа Феликса, забирая у него миску с отваром. – Да, – подтвердил Феликс. Это был совершенно обыденный и в то же время очень важный вопрос. Отвар был целебным. Он дарил жизнь, превращал беспросветное отчаяние в надежду на новый день. Поэтому Феликс тщательно его настаивал и относил в смотровую. Сегодня на приём пришла женщина со спутанными седыми волосами, у которой не было половины зубов. Она залпом выпила смесь цитруса с розмарином, приготовленную строго по рецепту. На глазах у Феликса её бледное лицо порозовело, а в тусклых глазах заискрилась жизнь. Пока отец Феликса помогал пациентке спуститься с кушетки, на которой он всегда проводил осмотр, мальчик думал о тех многочисленных пациентах, которые тоже ложились на неё, но которым уже не суждено было подняться. Феликсу довелось быть свидетелем стольких смертей, что и не сосчитать. Больные получали исцеление далеко не всегда. Исцеление и смерть, отвары и наблюдение. Вот к чему сводилась вся жизнь Феликса в Тополином Доме. * * * Расправившись с домашними делами, Ли отправился в школу. Шёл он медленно, ступая по рыжеватым хрустящим листьям. В левом ухе у него звучала мелодия – тихая, нежная, знакомая. Госпожа Память часто её напевала, когда прогуливалась по лесу. Эта песня поведала Ли о том, что он совсем не одинок. Что есть на свете место, где его всегда ждут, и он был очень рад это слышать… * * * Расправившись с домашними делами, Феликс вышел из Тополиного Дома через заднюю дверь и остановился на ступеньках. Он вгляделся в даль, причём глаза его увидели разное: левый – отца, а правый – господина во всём чёрном. Они пожимали друг другу руки в розоватых лучах рассветного солнца. * * * Это рукопожатие поведало Феликсу о том, что он никогда не будет одинок. Что есть на свете место, где его всегда ждут, и не важно, рад ли он это слышать. 1 Феликс Последний день октября тайком просочился в Тополиный Дом сквозь трещинки в черепице и крошечные дыры в половицах, принеся с собой запах горящих дубовых ветвей. Пришёл Хеллоуин, самый тёплый день в году для Феликса Викери. Всю осень Феликс надевал перед сном перчатки, а по утрам просыпался с ледяной корочкой на ресницах. Даже летом, когда весь лес упивался солнечным светом, а Бун-Ридж изнывал от жары и мечтал о поливалках и мороженом, в Доме было холодно и сыро. Даже в августе Феликс ложился спать в длинных пижамных штанах и плотной футболке. Впрочем, если живёшь в одном доме с господином Смерть, тут уж ничего не поделаешь. Нельзя сказать, чтобы в его присутствие в этих стенах верили все пациенты. И хотя по всему Бун-Риджу и по шахтёрским городкам, раскинувшимся чуть дальше, у гор, ходили слухи о том, что в Доме обитает некая сверхъестественная сила, посетители свято верили только надписи на табличке, прибитой над восточной дверью Тополиного Дома, на которой значилось: «Винс Викери, знахарь». Некоторые почитали Винса Викери как величайшего врачевателя во всём Теннесси. Некоторые считали его наглым шарлатаном. Но факт оставался фактом: за свою врачебную карьеру Винс с абсолютной точностью предсказывал судьбу каждого из своих пациентов и безошибочно определял, выживут они или умрут. Тех, кому суждено было выжить, Винс вылечивал от всех недугов при помощи домашнего травяного отвара. Пациентов он принимал вот уже больше тринадцати лет. Горожане диву давались и строили всевозможные теории, а Феликс твёрдо знал, что своими удивительными способностями отец обязан господину Смерть. Когда?то давно он заключил с ним Договор и стал его помощником, и в свой шестнадцатый день рождения Феликс тоже должен был получить предложение подписать такой же Договор. Ни одна живая душа в городе не знала о существовании Феликса Викери. Бун-Ридж был для него запретной территорией. Ему не разрешалось покидать лес, окружающий Тополиный Дом, в котором он каждый день прислуживал. Каждый день, не считая Хеллоуина, когда господин Смерть брал выходной. Это был единственный день в году, когда господин Смерть не забирал жизни у обитателей Бун-Риджа. Он брал саквояж и покидал Тополиный Дом на рассвете, а возвращался лишь следующим утром. Феликс никогда не спрашивал, куда он пропадал, – это не имело значения. Важно было лишь то, что в Хеллоуин менялось всё. В этот единственный день в доме становилось тепло, новые пациенты не приходили, а те, кто был на пороге смерти, не умирали, а продолжали жить. В этот самый день Феликсу разрешалось покинуть Тополиный Лес. – А что это ты всё работаешь и работаешь? Феликс поднял взгляд от плиты – в эту минуту он старательно помешивал отвар с добавлением лепестков роз и паслёна. Это было самое популярное снадобье его отца, которое облегчало симптомы гриппа. – Решил сварить немного про запас, – пояснил Феликс. – В конце концов, сейчас самый сезон. Винс ему улыбнулся. Он был ещё молод, но улыбался как старик. Губы у него все потрескались от леденящего холода, из?за которого он по ночам то и дело просыпался. Однако в тот день его улыбка стала для Феликса самым добрым знаком на свете. Знаком свободы. – Оставь отвар, пусть остывает, – велел Винс. – Иди, довольно с тебя. Феликс осторожно снял котелок с плиты и опустил на подставку под горячее, а потом, уже с куда большей радостью, поспешил выполнить отцовский приказ – схватил свой ранец и выскочил из дома на крыльцо. На улице всё было залито янтарным предвечерним светом, который тут же окутал и Феликса. Особенно ярко искрилось что?то на вершине холма, стоящего напротив Тополиного Дома. Присмотревшись, Феликс различил на возвышении своего брата-близнеца. Это его светлая шевелюра так ослепительно сияла в золотистых лучах. Феликс вскинул руку, чтобы прикрыть от солнца глаз – не тот, что пугал своей молочной белизной и был скрыт под повязкой, а другой, здоровый. На самой вершине холма в ослепительных закатных лучах Ли Викери походил на самого настоящего короля. – Счастливого Хеллоуина! – проревел Ли и побежал к дому. Длинные, стройные ноги на головокружительной скорости несли его вперёд. – Счастливого Хеллоуина! – отозвался Феликс. Ли запрыгнул на крыльцо и со смехом обнял брата. Они принялись раскачиваться в разные стороны, а потом рухнули на доски – Феликс даже не успел высвободиться из братских объятий. Когда близнецы наконец поднялись на ноги, Ли задиристо пнул Феликса по ноге: – Готов? Феликс выразительно приподнял свой ранец. – Отлично! Вернусь через три минуты. Засекай! Феликс посмотрел на свои наручные часы, мысленно отмечая положение минутной стрелки, а Ли с громким топотом побежал к западному входу в Тополиный Дом. Над ним висела табличка с надписью: «Джудит Викери, психиатр». Ли распахнул дверь. Петли застонали, и мальчиков окутал запах базилика и острого сыра. Их мать явно что?то готовила. Запах этот был столь приятным и вместе с тем мучительным, что у Феликса внутри всё перевернулось. Он стал гадать, напевает ли мама, пока готовит. И решил, что наверняка. Эти звуки казались ему самой прекрасной мелодией на свете – даже лучше, чем радостная песнь сверчков. Ли выскочил из дома в куртке потеплее. – Ладно-ладно! – крикнул он маме в ответ на какой?то её вопрос. Феликс опустил взгляд на часы: – Две минуты двадцать секунд. На губах Ли заиграла победоносная улыбка. Он вручил брату сырное печенье, и мальчишки отправились в город. – Мама велела вернуться к одиннадцати, – сообщил Ли. – На час позже, чем в прошлом году, – заметил брат. – Ага, но тебе?то папа разрешает гулять ещё дольше. – Разрешает, но я не буду, – уточнил Феликс. – Я вернусь домой вместе с тобой. Как и всегда. Ли пнул ногой лежащую на земле ветку, а потом внимательно посмотрел на Феликса своими чистыми, ничем не замутнёнными карими глазами. – Я часто думаю о том, что однажды ты… Ну… Не вернёшься со мной, а продолжишь гулять сам по себе. Это ведь твой единственный шанс побывать в городе. Если б мне так разрешили… – Он не договорил, но Феликс легко угадал мысли брата: тому было ужасно любопытно, что же происходит после «комендантского часа». – Мне город не по душе, – признался Феликс. – Слишком уж много там всего происходит, да ещё так быстро. – Именно этим он мне и нравится! – со смехом сообщил Ли. В отличие от Феликса он часто смеялся. Его спальню в западной части дома от спальни брата, расположенной в восточной части, отделяли всего лишь две стены. До Феликса часто доносился смех Ли, просачивающийся сквозь тонкие доски. Он вечно гадал, отчего смеётся брат – оттого ли, что мама смешно пошутила? По рассказам Ли, у неё было отменное чувство юмора, но проверить это Феликс никак не мог; он ни разу в жизни не видел своей матери, а Ли – отца. Таковы были условия Договора. – Сегодня я тебя свожу в кафе «Ручеёк». Там сегодня собираются все ребята из школы. А потом мы пойдём к костру. Может, ты даже с кем?нибудь поболтаешь в этом году! Феликс закатил глаза и откусил немного от своего печенья. В город он шёл вовсе не для того, чтобы болтать с местными жителями. А для того, чтобы наблюдать и, самое главное, учиться. – А почему мы в этот раз без костюмов? – спросил Феликс. Раньше Ли всегда настаивал на том, чтобы в Бун-Ридж они приходили в маскарадных костюмах. Феликс обычно наряжался путешественником – для этого хватало отцовской широкополой шляпы. Но несколько дней назад Ли заявил ему, что на этот раз они пойдут в город в обычной одежде. Ли пожал плечами: – Просто никто уже не наряжается в костюмы. – Что, совсем-совсем никто? – Я про наших ровесников. Маскарады – для детей. – Вот оно что. Феликс наверняка знал бы это (да и много чего ещё), если бы тоже ходил в Среднюю Школу Бун-Риджа. Он мучительно жаждал тех знаний, которых набирался в школе Ли и с которыми каждый день возвращался домой. Феликсу казалось, что он непременно захочет общаться с другими людьми, стоит ему только узнать всё то, что известно им. Но до той поры он был искренне благодарен судьбе за то, что не отягощён всеми законами и правилами, которые Ли диктует школа: не жевать жвачку, не играть в салочки, если тебе больше десяти, не вести себя в классе так, будто знаешь ответы на все вопросы… А теперь ещё и не наряжаться на Хеллоуин. Феликс гадал, можно ли усвоить все важнейшие уроки на свете – историю древних цивилизаций, науку о звёздах, – а утомительных правил при этом не зазубривать. Гадал, представится ли ему когда?нибудь возможность самому узнать ответ на этот вопрос. 2 Гретхен «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху»[2 - Фрагмент известной католической заупокойной молитвы.]. Священник повторял эти красивые слова, как стихи, но Гретхен казалось, что они только портят прощание с усопшими. Мать Эсси Хастинг плакала, как и десяток других людей, одетых во всё чёрное. Утро этого дня было туманным, и к обуви Гретхен прилипли мокрые травинки. Она смотрела, как госпожа Хастинг, единственный родной человек для Эсси, бросает на лакированную крышку гроба горсть влажной земли. Госпожа Хастинг горько рыдала, а вот родственники Гретхен не проронили ни слезинки. С семейством Хастинг они не дружили, но присутствовали на похоронах для соблюдения приличий, принятых в обществе. Отец Гретхен был мэром Бун-Риджа. Гибель Эсси стала одной из самых страшных трагедий, потрясших город за последние годы. Немыслимое происшествие, ужасная потеря – вот как отзывались о случившемся горожане. Эсси Хастинг, примерная ученица и капитан команды чирлидеров Бун-Риджа, в понедельник ночью отправилась на прогулку в Гикори-парк, поскользнулась на камнях и упала в ущелье. По полицейским отчётам, упала она с такой большой высоты и так сильно ударилась, что смерть была мгновенной. Немыслимое происшествие. Вот и всё, что говорили горожане. Как будто все обстоятельства безвременной кончины Эсси были прекрасно известны. У Гретхен, однако, накопилось немало вопросов. Почему Эсси Хастинг отправилась гулять ночью, да ещё совсем одна? Как вообще возможно, чтобы люди умирали в таком юном возрасте?! И почему мэр Уиппл настоял на том, чтобы обговорить это дело с шерифом и коронером Бун-Риджа за закрытыми дверями? Она могла бы задать их вслух, но ей всё равно никто бы не ответил. Родственники промолчали бы потому, что для них она по?прежнему была ребёнком, а детей никто не принимает всерьёз. Горожане промолчали бы потому, что она – дочь мэра, и при ней все всегда держали язык за зубами, опасаясь, как бы она не разболтала влиятельному отцу их тайны. Так что искать ответы приходилось самой – других вариантов не было. – Детка, прекрати. Ба Уиппл сжала костлявыми пальцами плечо Гретхен, и та вдруг поняла, что нервно теребит свои локоны. – Веди себя благопристойно! – попросила пожилая дама, не сводя глаз с могилы. Благопристойность. Это слово точно описывало весь сегодняшний день. Долг и этикет, главные ценности дома Уипплов, напоминали о себе даже здесь, на похоронах члена вражеской семьи. Гретхен сцепила руки за спиной, чтобы больше не трогать волосы. Она старалась вести себя как можно благопристойнее, а на гроб Эсси тем временем упала последняя горсть земли, и чёрная толпа начала потихоньку рассеиваться. Мать Эсси стояла у самой могилы в окружении друзей, которые тщетно пытались её утешить. Двое мужчин закапывали яму глубиной в шесть футов. Они орудовали лопатами с такой беспечностью, с какой отец Гретхен обыкновенно клал себе сахар в кофе. Старшие Уипплы отошли в сторонку, чтобы поговорить со священником и выразить свои благопристойные соболезнования и опасения на глазах у всех горожан. До Гретхен донёсся смех – это смеялся неподалёку её брат Эйса. – Какой же это всё цирк! На Эйсе по настоянию Ба Уиппл был чёрный костюм, но из нагрудного кармана торчал фиолетовый цветок, безвкусный и непозволительно броский для столь траурного события. Правая рука была плотно перебинтована – видимо, он опять с кем?то подрался. Эйса постоянно ввязывался в драки. Гретхен часто говорили, что она похожа на Эйсу, и это её пугало. У неё были такие же чернильночёрные волосы и тёмные глаза. Друзья семьи замечали и то, что у брата с сестрой удивительно красные губы – словно намазанные помадой. Но Гретхен искренне надеялась, что на этом их сходство заканчивается, потому что Эйса вечно кривлялся не к месту. Часто улыбался в печальные и трагичные моменты, хихикал, когда стоило бы расплакаться, презрительно растягивал губы, когда люди вокруг смеялись. Казалось, мышцы лица Эйсы работают совершенно неправильно, не так, как у обычных людей. Гретхен мрачно посмотрела на брата. – Похороны – это тебе не цирк, – строго сказала она. – С Эсси случилась страшная беда, и не важно, каким она была человеком. Я стараюсь вести себя благопристойно, тебе бы это тоже не помешало. Губы Эйсы в очередной раз скривила совершенно не подобающая случаю усмешка. – Как будто благопристойность что?то меняет. Эсси она не воскресит, верно? Гретхен ему не ответила. Она смотрела поверх его головы, на окраину Тополиного Леса. На вершине холма среди деревьев стояли двое и внимательно оглядывали кладбище. Их на похороны явно не звали. – Эй! – крикнула Гретхен. – Что вы задумали? Она побежала вверх по холму, и с каждым шагом ей становилось всё лучше видно незваных гостей. Один был высоким и долговязым, с густой копной золотисто-рыжих волос – его Гретхен помнила по школе. Второй был коренастым и маленьким, и волосы у него были чёрные, как у самой Гретхен. На одном глазу он носил повязку. Сперва мальчики недоумённо посмотрели на Гретхен, словно решив, что она обращается к тополям, а не к ним. Но потом по лицу незнакомца с повязкой пробежала тень испуга. Он схватил своего спутника за локоть, и они бросились обратно в лес. – Эй! – крикнула им вслед Гретхен. – За кем вы тут шпионите? А ну, объяснитесь! Я тебя узнала, Ли Викери! Они и не подумали остановиться, и Гретхен, перепачкавшей ненароком чулки, только и оставалось, что смотреть им вслед. Она обернулась к подножию холма, к безутешно рыдающей матери Эсси и Эйсе, пинавшему землю. И что они тут высматривали? Кроме безрадостных лиц, тумана и уныния – благопристойности в худшем её проявлении, – здесь ничего и не было. Финал немыслимого происшествия – и ничего больше. Вот только один вопрос по?прежнему нависал над Гретхен, будто грозовая туча. Хватит ли ей самой духу помыслить немыслимое? 3 Ли Многое в брате было для Ли загадкой. Во-первых, он не понимал, почему Феликс не разговаривает ни с кем, кроме самого Ли, их отца и господина Смерть. Во-вторых, он не мог взять в толк, почему Феликс так не любит город. Если б его, Ли, обязали до самого шестнадцатилетия дни напролёт трудиться в Тополином Лесу, ему страсть как хотелось бы сбежать. И в Хеллоуин он не стал бы возвращаться домой к одиннадцати, а продолжил гулять и в рассветные росистые часы – до самого возвращения господина Смерть. К счастью, Ли разрешалось покидать Тополиный Лес – он ходил в школу, в магазин, в кафе «Ручеёк». Он знал названия городских улиц, общался со сверстниками. Город был ему знаком, и каждый Хеллоуин он с гордостью водил по нему Феликса – показывал ему магазинчики, которые открылись за последний год, магазинчики, которые, напротив, закрылись, и окна у них теперь были крепко заколочены, показывал новые фонари и брусчатку – так, словно он сам участвовал в мощении дорог и постройке торговых лавочек. Братья шли по Мэйн-стрит, мимо витрин, украшенных тыквами и искусственными паутинками. Солнце медленно опускалось за здание городской ратуши, и на улицу уже успели высыпать детишки помладше, разодетые в костюмы супергероев или монарших особ, с наволочками и пластиковыми ведёрками в руках. Теперь, когда братья отдалились от кладбища Бун-Риджа, сердце Ли наконец стало биться спокойнее. Когда он увидел, что Гретхен Уиппл несётся прямо к ним, он просто остолбенел, и если бы Феликс не схватил его и не утащил за собой, Ли так и остался бы стоять на месте, а потом попытался бы объясниться с девочкой. В конце концов, они ведь с братом вовсе не шпионили. Просто кладбище находилось у самой кромки Тополиного Леса, и именно через него пролегал кратчайший путь в город. – И почему она была с нами так неприветлива?.. – задумчиво проговорил Феликс, когда братья свернули на Гикори-стрит – самую оживлённую улицу во всём городе. – Думаю, ей показалось, что мы замышляем недоброе, – предположил Ли. Он не стал упоминать о том, что это была Гретхен Уиппл. Брату и так очень не нравился город, и упоминание о встрече с девочкой из семейства Уиппл, с которым Викери давно враждовали, только усугубило бы ситуацию. – А кого там хоронили? – спросил Феликс. – Эсси Хастинг. Ли впервые услышал это имя всего пару дней назад, когда в школе начали шептаться о гибели Эсси, чьё тело нашли утром на дне глубокого ущелья в Гикори-парке. Ли не понимал, почему все с таким восторгом обсуждают эту новость – ведь в ней нет ровным счётом ничего радостного. Его самого случившееся искренне опечалило. – Она была не из числа ваших с папой пациенток, – рассказал он Феликсу. – И погибла трагически. – Вот оно что… – тихо отозвался Феликс. – На этой неделе погасла одна свеча, но ни к кому из папиных подопечных она отношения не имела. Почему ты мне раньше об этом не говорил? Обычно Ли, вернувшись домой после школы, с увлечением рассказывал брату обо всём, что происходит в городе, и не важно, интересно было всё это Феликсу или нет. – Да не знаю, – пожал плечами Ли. – Как?то вылетело из головы. На самом деле он утаил эту историю сознательно. В Тополином Доме и без того только и было разговоров что о смерти и о господине Смерть, и Ли порядком от этого устал. – Вот мы и пришли! Прямо напротив них стояло кафе «Ручеёк». Поблизости никаких ручьёв не было, просто оно располагалось в Ручейном переулке. Это было невысокое кирпичное здание с огромными окнами, маленькими столиками, вокруг которых буквой «П» стояли диванчики, и стойкой, где можно было налить себе газировку из крана. За угловым столиком сидела компания коротко стриженных мальчишек. Они попивали лимонад и ели картошку фри из большой тарелки. На вид они были ровесниками Ли, но он признался Феликсу, что не знает их. – Прекрасно, – одобрил Феликс. – Мне не хочется ни с кем знакомиться. Они сели на высокие табуреты у стойки, и мистер Харви, пузатый мужчина с тонкими усиками, подошёл принять их заказ. Ли внимательно изучил меню дня, расписанное белым мелом на доске, и заказал для себя и для брата молочный коктейль с солёной карамелью и тарелку маринованных огурчиков в кляре. – Это же дорого, – сказал Феликс, когда мистер Харви ушёл на кухню готовить их заказ. – Да, но мама дала мне немного денег. Ли вытащил из заднего кармана потрёпанный кошелёк. Винс разрешал Феликсу дольше гулять, зато Джудит давала Ли больше карманных денег. Зазвонил колокольчик над дверью, и Ли тут же обернулся – слишком быстро, чтобы понять, что оборачиваться вообще не стоило бы. – Чего уставился, рыжий-бесстыжий? В кафе вошёл Эйса Уиппл. Он решительно направился прямо к Ли и больно дёрнул его за ухо. – Будешь знать, как пялиться, – проворчал он, перескочил через стойку и нехотя направился на кухню с криком: – Я пришёл, мистер Харви! – И с каких это пор он тут работает?.. – пробормотал Ли. – У тебя ухо всё красное, – заметил Феликс. – Почему ты ему не помешал? Ли дотронулся до уха, которое до сих пор побаливало. – Это же Эйса. Его разве остановишь! – Эйса Уиппл? Ну вот и всё. Попытка Ли сделать так, чтобы брату наконец полюбился город, с треском провалилась. Казалось, им самой судьбой было предназначено встретить в Бун-Ридже всех представителей семейства Уиппл. Ли рассказал Феликсу всё, что знал об Эйсе. Тот учился в предпоследнем классе Средней Школы Бун-Риджа, и все дети в городе ужасно его боялись. Он был силён и проворен и обожал дразнить всех, даже тех, кто был ниже всего на пару сантиметров. Он избил немало ребят просто за то, что они как?то раз насмешливо на него покосились. Его четыре раза отстраняли от занятий в наказание за плохое поведение, но исключить из школы не могли – ведь он был сыном мэра. А на шестнадцатилетие он получил в подарок мотоцикл, и с тех пор ему стало ещё сподручнее терроризировать городских детей. Мистер Харви вернулся из кухни со стеклянной кружкой молочного коктейля с карамелью и льдом и дымящейся тарелкой огурчиков в кляре, и Ли тут же позабыл о боли в ухе. – Попробуй, тебе понравится! – воскликнул Ли и помахал кусочком огурца у брата под носом. – Вряд ли папа умеет готовить такую вкуснятину! – Последнее время мы часто едим фасолевый суп, – сообщил Феликс, пытаясь при помощи ножа и вилки отрезать себе кусочек поменьше. – Ты всё делаешь неправильно! – со смехом остановил его Ли, отнимая у брата нож. – Смотри, как надо. – Он взял половинку длинного огурца, разрезанного вдоль, запрокинул голову и раскусил пополам. Зеленоватый сок побежал у него изо рта тонкой струйкой. Феликс отобрал нож и продолжил измельчать огурцы. – В моей части дома принято делать вот так, – сообщил он. – Ну и ладно, – сказал Ли и сдался, гадая, сколько ещё тайн, которые ему узнать не суждено, хранит в себе восточная часть Тополиного Дома. А ведь всё из?за дурацкого Договора. Если бы его не существовало, дом не был бы разделён пополам. Ли отпил коктейля, но он оказался таким холодным, что у него тут же ужасно разболелась голова. – А-а-а… – простонал он и с глухим стуком уткнулся лбом в стойку. – Кстати, пьём мы тоже медленнее, чем вы, – заметил Феликс, едва заметно улыбаясь. Ли поднял голову. – Благодарю за известие, – съязвил он, потирая виски, а потом спросил: – Ты когда?нибудь думал о том, почему у нас тогда ничего не вышло? В чём мы ошиблись? Прошло уже почти два года с того дня, когда братья попытались раз и навсегда уничтожить Договор. План провалился, а их самих наказали и строго-настрого запретили впредь повторять подобное. Людские замыслы – ничто против воли Теней, особенно если замыслы эти созрели в столь юных и неокрепших умах, как у Ли с Феликсом. Так сказал сам господин Смерть. В левом ухе Ли и по сей день звучал мрачный, вкрадчивый голос хозяина его брата. Он отчётливо помнил каждое слово. Договор был бессрочным, и разорвать его было невозможно. Его условия были такими: Тополиный Дом навсегда разделяется на две части – восточную и западную. В восточной будут жить Феликс, его отец и господин Смерть. В западной – Ли, его мать и госпожа Память. Отец и мать до конца своих дней не смогут повидаться. Феликс никогда не увидится с матерью, а Ли – с отцом. Близнецы могут встречаться, но только за пределами дома. Таков был Договор, нерушимый до скончания века. В этом братья уже убедились на собственном горьком опыте. Однако порой Ли думал о том, нет ли какого?нибудь другого, пока не опробованного ими способа уничтожить это самое соглашение. – Ты особо себя не обнадёживай, – предостерёг его Феликс. – Больше всего хлопот нам доставляют пациенты, которые продолжают надеяться, когда уже не стоило бы. Ли задумчиво слушал его и жевал огурец. – Надеяться нужно всегда. Так мама говорит, – наконец сказал он. – Потому что мама живёт с госпожой Память, а та куда добрее. Но даже если бы госпожа Память и разрешила нам встретиться, господин Смерть точно запретил бы. Он своих решений не меняет. – Как бы мне хотелось, чтобы мы жили в другом городе, – признался Ли. – Поговаривают, что в Чаттануге господин Смерть добрее. Его помощник даже даёт умирающим конфетки, чтобы их путь в загробный мир был слаще. Феликс усмехнулся: – Не понимаю, как сладости могут облегчить прощание с жизнью. Ли заметил, что мистер Харви перестал прибираться на стойке. Он застыл, не сводя глаз с братьев. Феликсу это вряд ли было известно, но Ли знал наверняка, что обыватели вечно подозрительно на тебя косятся, когда говоришь о Смерти и Памяти так, словно они настоящие люди, заключающие самые настоящие договоры. – Ладно, пойдём, – сказал Ли и положил несколько банкнот на стойку. – Но тут ведь ещё осталось… Ли забрал последние два огурца с тарелки, завернул их в носовой платок и спрятал в карман пальто. – А теперь пойдём, а то все лучшие места у костра займут. Феликс со вздохом последовал за братом. Ли обернулся только один раз – когда за близнецами захлопнулась стеклянная дверь в кафе. Мистер Харви уже не смотрел им вслед, но Ли поймал новый взгляд – взгляд Эйсы. Тот улыбнулся ему своей жуткой, кривой улыбкой. А потом поднёс два пальца к глазам и указал на Ли, словно говоря: «Я слежу за тобой, малыш». Ли содрогнулся. В голову закралось подозрение, что, даже если бы Уипплы и Викери не были заклятыми врагами, он вряд ли смог бы подружиться с Эйсой Уипплом. 4 Феликс Мэйн-стрит была вся окутана мраком. Фонари, как ни странно, не горели, и уголки, которые Феликс, как ему думалось, успел изучить и запомнить за предыдущие годы, потонули в темноте и теперь казались совсем незнакомыми. – Почему фонари не светят? – спросил он. – Из-за недавней грозы, – напомнил Ли. – Мощный разряд молнии попал в какой?то электрический щит, и с тех пор тут нет света. Щит ещё не успели починить. Жутковато здесь, конечно… – Как вовремя это случилось. – Да не говори… – согласился Ли, силясь унять дрожь. Вдалеке вспыхнул свет. Вспыхнул он где?то в Физерстон-парке – именно там каждый год на Хеллоуин разжигали праздничный костёр. Братья пошли на этот огонёк. Феликс приобнял Ли за плечи. Он и не думал дразнить брата за трусость, потому что знал, что, если бы не провёл всю жизнь под одной крышей с господином Смерть, тоже бы не на шутку перепугался. Феликс хорошо понимал, почему его сверстники боятся тёмных улиц. Понимал, почему от историй об оборотнях и маньяках, загубивших немало жизней, по коже у многих пробегали мурашки. Он прекрасно понимал все эти страхи – но ни разу их не испытывал. При этом он вовсе не считал себя храбрее Ли и других мальчишек его возраста. Он не боялся призраков, крови и темноты просто потому, что знал, кого действительно стоит опасаться – господина Смерть, Тени, которой он служил. Этот страх был таким сильным и неотступным, что временами Феликсу казалось, что он попросту вытеснил все остальные, привычные страхи и занял их место. – Смотри, куда идёшь! Феликс так глубоко погрузился в свои мысли, что и сам не заметил, как наступил на блестящую девичью туфельку. – Прости, тут очень плохо видно, – сказал Ли, оттаскивая Феликса от девочки, которая была наряжена в ангела и так мрачно смотрела на братьев сквозь свой сверкающий макияж, что казалось, будто даже нимб из мишуры и тот оскорблён их выходкой. Пространство освещалось пламенем яркого костра, и на самом деле Феликс всё прекрасно видел, но девочка шла со стороны незрячего глаза, и он её не заметил. – Пойдём, – сказал брату Ли. – А то друг нас заждался. Под таким предлогом Ли обычно пробивался в передние ряды толпы. Для этого приходилось подползать под чьими?то руками и между ног, вовремя уворачиваясь от локтей, чтобы не схлопотать удар в лицо. В конце концов братья подобрались так близко к огню, что у Феликса от едкого дыма даже защипало в зрячем глазу. Костёр рос и креп, надменно потрескивая искрами, то и дело вспыхивающими во мраке. Рядом с Феликсом какая?то женщина с аппетитом вонзила зубы в большое карамельное яблоко. Это зрелище было не из приятных: во все стороны тут же разлетелись красноватые кусочки и капельки слюны. Феликс зажмурился и набрал полные лёгкие воздуха, вдохнув запах горящего дерева и подмёрзшей листвы. Повсюду болтали люди – десятки голосов сплетались и перемешивались у него в ушах. Звуки людских разговоров по?прежнему казались Феликсу странными, хоть он и слышал их каждый Хеллоуин. – Вот вы где! Феликс открыл глаза и увидел прямо у себя под подбородком чей?то нос. Нос был необычный – у переносицы тоненький, а на кончике круглый, словно мармеладный боб. Феликс попятился от девочки с растрёпанными чёрными волосами, такими спутанными, что их можно было принять за свалявшуюся шерсть плюшевой игрушки, которую никогда не расчёсывали. Изо рта у девочки струилась бутафорская кровь, а под глазами темнели фиолетовые круги. Заглянув незнакомке в глаза, Феликс тут же её узнал – это была та самая девочка, которую они с братом видели на кладбище. И хотя она нарядилась в костюм мертвеца, во взгляде её кипел такой бурный гнев, какой бывает только у живых, и взгляд этот она рассерженно вперила в Ли. – Что это такое было?! – требовательно спросила она. – Вы зачем пытались сорвать похороны? Ли изумлённо округлил рот – теперь он напоминал своей формой суповую тарелку. Но с губ его не сорвалось ни звука. – Что такого любопытного в похоронах, а?! Вы что, разве не знаете, что пялиться на то, как мертвецов закапывают в землю, ужасно невежливо? Вам никогда не говорили, что пялиться вообще невежливо, и точка? Что, Ли Викери, язык проглотил, что ли? Ли закрыл рот. Казалось, он и впрямь позабыл все слова на свете. Феликс понял, что выбора у него нет. Придётся держать ответ самому. – Мы не знали, что идут похороны, – пояснил он. – И просто-напросто шли в город. Кладбище не твоё, так что оставь нас уже в покое. Именно поэтому Феликс терпеть не мог разговаривать с людьми. Они никогда ничего не понимали, а только сыпали догадками, кричали, тыкали в тебя пальцами – совсем как теперь его собеседница. Она едва не попала ему в глаз своим пальцем, и он оттолкнул её руку. – Да как ты вообще посмел?! – завопила она, хотя вид у неё был скорее воодушевлённый, чем рассерженный. – Ли, это ещё кто такой? Я его впервые вижу! – Она повернулась к Феликсу. – Ты ведь не из нашей школы? Феликс отрицательно покачал головой. – Значит, ты из школы «Харпет»? Феликс снова покачал головой. – Значит, ты не из нашего города? Феликс пару мгновений обдумывал ответ на этот вопрос, а потом кивнул: – Да. Девочка сощурилась: – Как тебя зовут? Феликс не ответил, и тогда она добавила: – Меня – Гретхен. – Красивое имя. Гретхен нахмурилась: – Ну ладно. Не хочешь говорить – как хочешь. Буду звать тебя… Зиком. Надо сказать, нервы у тебя стальные, раз ты так храбро бьёшь девочек, Зик. – Да не бил я тебя! Ты вообще слышала что?нибудь о личном простра… – Да ну, чушь какая?то, – отрезала Гретхен, а потом повернулась к Ли и смерила его взглядом. – А ты почему без костюма? Сегодня же Хеллоуин, недотёпа. Ли робко взглянул на неё: – Мы ведь уже слишком взрослые для костюмов, разве не так? – Все наряжаются на Хеллоуин! Даже твой странноватый дружок и тот в костюме! – А вот и нет! – возразил Феликс. – А вот и да! В костюме пирата! – Нет, – повторил Феликс. – Неправда. – Брось дурачиться, Зик! А это что, по?твоему? Гретхен схватила Феликса за повязку. В её пальцах повязка изогнулась и больно хлестнула Феликса по лбу. Гретхен отпрянула. – Ого! Ого-го! Она что, настоящая? Феликса захлестнула волна стыда. Щеки запылали жарче, чем разогретая плита. Он ничего не ответил. Он бросился бежать. На ходу он врезался в клоуна, резко повернул в другую сторону, выбил бокал с сидром из рук принцессы, но извиняться не стал. Он продолжил бежать, то и дело продираясь сквозь тела и ткани, и наконец вырвался из толпы. Но даже тогда он не остановился, а со всех ног понёсся прочь, пока уже в Тополином Лесу не споткнулся о какую?то корягу и не упал. Феликс сел и принялся вытряхивать из ботинок сосновые иголки. – Феликс! Феликс! Запыхавшийся Ли с трудом нагнал брата и упал рядом с ним на колени, но Феликс отпрянул от него. – Не трогай меня. Я цел. – Она не знала, – задыхаясь, сообщил Ли. – Честное слово, Феликс, не знала… – Не важно, – отрезал Феликс и поднялся на ноги. – Я же тебе говорил, что не люблю город и людей, которые в нём живут. Понимаешь теперь почему? – Незнакомцы часто так себя ведут, – продолжил оправдываться Ли. – Но ведь они и впрямь не знают тебя так, как я! – Я видел, как она на меня посмотрела, – сказал Феликс. – Я возвращаюсь домой. Прямо сейчас. – Прошу, стой… – Не обязательно идти со мной, – отрезал Феликс. – Эй! – послышался третий голос. У самого края толпы стояла Гретхен. Ссутулившиеся плечи и распахнутый окровавленный рот только придавали ей сходства с зомби, в которого она нарядилась. – Стойте! – крикнула она, но Феликс метнулся в лесную темень. И только когда в боку болезненно закололо, он остановился, опёрся рукой о ствол дуба, чтобы не упасть, и согнулся пополам, тяжело дыша. Ли снова нагнал его сзади. – Ты что, не вернёшься к костру? – спросил он. – Нет. Я иду домой. – Этим путём ты долго идти будешь! – Плевать. Ли шумно вздохнул: – Что ж, ладно. Ты хотел вернуться домой пораньше, со мной за компанию, а теперь выходит, что это я с тобой пойду. Но знаешь что… – Что? – По-моему, ты поступаешь глупо. – Ясно. На этом разговор подошёл к концу, и братья направились к Тополиному Дому, оставив позади праздничный костёр и девочку по имени Гретхен. В своих бесчисленных рассказах о городе Ли упоминал только одну Гретхен, причём ни разу не отозвался о ней в добрых выражениях. А значит, под костюмом зомби скрывалась именно она: Гретхен Уиппл. Феликс с мрачной усмешкой подумал о том, что его посетила небывалая хеллоуинская удача: всего за одну вылазку в город он умудрился встретить сразу двух заклятых врагов. 5 Гретхен Гретхен вот уже третий раз за неделю (хотя сегодня был только вторник) сидела в кабинете школьного психолога. – Тебе известно, почему ты здесь? Госпожа Кларк, психолог Средней Школы Бун-Риджа, восседала напротив Гретхен за столом неприятного желтоватого цвета, какой порой бывает у соплей. Руки она изящно сложила на пухлой папке с личным делом Гретхен толщиной с телефонный справочник. – Это я у вас хотела спросить, – сообщила Гретхен. Госпожа Кларк коротко и терпеливо выдохнула: – Гретхен, ты здесь потому, что я хочу тебе помочь. Хочу, чтобы ты достигла успехов в учёбе. Чтобы начала учиться. Гретхен выпрямилась. Руки она сложила на самом краю стола и стала очень похожа на госпожу Кларк, если только не считать того, что ногти у девочки были покрыты оранжевым лаком, а на мизинце темнело кольцо, нарисованное перманентным маркером. – Я тоже хочу учиться! – заявила она. – А мистер Эдмонсон мне постоянно мешает! Мистер Эдмонсон преподавал историю и, судя по посланию, которое сегодня же днём Гретхен оставила на доске у него в кабинете, со своей работой справлялся из рук вон плохо. Госпожа Кларк продемонстрировала Гретхен экран своего смартфона. На нем была открыта фотография, запечатлевшая произведение Гретхен, которое впоследствии в приступе ярости стёр сам мистер Эдмонсон. Послание было составлено в форме стихотворения: Нужны не факты нам, а знанья! Нас душат скучные заданья! Читать давайте, мыслить, спорить! Так больше сможем мы усвоить! – Там прекрасно выдержан размер! – похвасталась Гретхен. – Это моё лучшее стихотворение! Госпожа Кларк заблокировала телефон. – Гретхен, но ведь это был урок истории, а не стихосложения. И никакое это не стихотворение, а пример инфантильного поведения! Тебе известно, что такое «инфантильный»? – «Инфантильный»? Прилагательное. От латинского infantilis. У него есть несколько значений, но вы, вероятно, имели в виду значение «детский, незрелый». Госпожа Кларк со стуком положила телефон на стол. Гретхен нисколечко не испугалась. Она уже привыкла к тому, что взрослые часто на неё сердятся. – Мисс Уиппл, лично я не вижу в этом ровным счётом ничего смешного. – Я тоже! – заверила её Гретхен. – Дело действительно серьёзное. Но я ведь правильно ответила на ваш вопрос. Уж за это?то на меня никак нельзя злиться. Правильные ответы, неправильные ответы – это ведь всё, что вообще интересует таких, как вы. – Таких, как я? Кого это ты, позволь спросить, имеешь в виду? – Вас, мистера Эдмонсона, директора. Вам нужно, чтобы мы просто обвели кружочком правильный ответ в тесте. Никто из вас не думает о том, чтобы научить нас размышлять, задаваться вопросом «а что, если» – ведь тогда мы рискуем ответить неправильно! – Гретхен сделала паузу, но госпожа Кларк молчала, не вступая с ней в спор. – Только мистер Хикеринг задаёт нам вопрос «почему?». Вчера Квентин Маттерсон решил на доске огромный пример с дробями. Он любимчик всех учителей, потому что всегда отвечает правильно. А знаете, что ему сказал мистер Хикеринг? Он спросил, почему вычисления, которые выполнил Квентин, так важны. «Зачем нужно деление, Квентин? Прекрасно, что ты освоил десятичные дроби, но почему мы вообще уделяем им столько внимания?» – процитировала учителя Гретхен и подалась вперёд. – И Квентин не нашёл что ответить. Сказал только: «Не знаю, я просто хотел получить пятёрку». По мне, самый дурацкий ответ на свете. Получается, ему всё равно, чему уделять внимание, а ещё всё равно, что ему всё равно. – В желании получить высший балл нет ничего зазорного, – вступилась госпожа Кларк. – Отличники всегда стараются получать пятёрки. Из тебя тоже вышла бы блестящая ученица, если бы только ты реже спорила со старшими. – Но ведь в споре рождается знание! – воскликнула Гретхен. – Так мой папа говорит. – Что ж, обязательно напомни ему об этом, когда будешь вручать этот документ, – сказала госпожа Кларк и протянула Гретхен зловещий листок зеленоватой бумаги. – Хорошо! – безмятежно прощебетала девочка. – Мисс Уиппл, вы ведь понимаете, что ещё одно замечание – и вас отстранят от занятий? – Само собой, – подтвердила Гретхен. – Именно поэтому я так радостно и улыбаюсь. * * * Гретхен вышла из здания Средней Школы Бун-Риджа как раз в тот момент, когда Эйса парковал Уиппла-Шмыппла. Так он прозвал автомобиль, который цветом напоминал зеленоватую плесень, а вонял и того хуже. Семья Эйсы была достаточно обеспеченной, чтобы купить для него не только мотоцикл, но и новёхонькую спортивную машину. Мэр Уиппл частенько брал сына в разные автосалоны, пытаясь уговорить его на шикарный BMW. Правда, Эйса захотел не шикарный BMW. А Уиппла-Шмыппла, который был даже старше, чем Гретхен, и который он в итоге приобрёл в салоне подержанных автомобилей в Джанкшен-Сити – городе, расположенном в двадцати милях к востоку от Бун-Риджа. Мотоцикл он тоже купил сломанный и сам довёл его до ума. Несколько недель пятачок перед домом Уипплов был весь закапан маслом и усыпан хромированными деталями. Бабушка очень негодовала по этому поводу, но Эйса сиял и казался почти счастливым. Но только почти. А потом он убрал за собой весь мусор и вернулся к своим жутковатым улыбкам. – Ты опоздал, – с укором заметила Гретхен, усаживаясь на пассажирское сиденье. – Нет, это ты опоздала, – огрызнулся брат. – У меня была важная встреча. Эйса завёл двигатель Уиппла-Шмыппла. Старый седан шумно выехал со стоянки и с лязгом покатил в сторону шоссе. Когда они покинули территорию школы, Гретхен высунула голову в окно и с гордостью оглядела послание, выведенное мелом на кирпичных школьных воротах, – именно из?за него она получила первое приглашение к психологу. «ВСЁ ПОДВЕРГАЙТЕ СОМНЕНИЮ!» – значилось на кирпичной кладке. Эйса то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, и Гретхен нисколько не сомневалась, что он заметил её шедевр. Ей стало интересно, согласен ли он с её точкой зрения, хотя не то чтобы ей непременно нужно было его одобрение. Да и потом, разве же Эйса признается в том, что что?то одобрил? – Они тебя что, выгоняют? – осведомился брат. – Ещё один проступок – и меня отстранят от занятий, – беззаботно сообщила Гретхен. Эйса фыркнул. Гретхен знала, что у её старшего брата есть свой внушительный список замечаний, хотя его обычно журили за драки и сигареты, а не за протестные стихотворения. Хотя, возможно, фырканьем Эйса выражал гордость за сестру. Впрочем, какая разница? Гретхен это нисколько не заботило. Эйса притормозил на светофоре: – То, что ты не передаёшь записки с замечаниями бабушке и папе, не значит, что они не знают о твоих шалостях. Я слышал, как они обсуждали, не отправить ли тебя в другую школу. Гретхен рассмеялась, но смех получился вялым, примерно как работа двигателя Уиппла-Шмыппла. – Да ладно тебе заливать! В какую ещё школу? Куда? – Не знаю, куда?то в Северную Каролину. Уверен, Ба подобрала школу с самой уродливой формой и с самой отвратительной кормёжкой. Какое?нибудь предельно благопристойное местечко, – с притворной улыбкой сообщил Эйса, и Гретхен потупилась. – Зелёный, – пробормотала она. – Если так и продолжишь выделываться, то уже к Новому году тебя здесь не будет. – Зелёный! – завопила Гретхен. Эйса со смехом повернулся к дороге. Уиппл-Шмыппл, подрагивая, пересёк перекрёсток. Эйса наверняка врал. Не может такого быть, чтобы Ба отправила Гретхен в пансион. Эйсу же она никуда не отправляла, несмотря на его синяки и бесконечные записки от школьного начальства. Впрочем, ему всегда позволялось больше, чем Гретхен. Он был в семье первенцем и единственным сыном. Ему предстояло унаследовать семейное дело. А что взять с Гретхен? Может, ей и впрямь только одна дорога – в пансион? – «Выделываться» – по мне, довольно неудачный глагол, – заметила Гретхен. – Выделываться можно только перед кем?то, а это точно не про меня. Уиппл-Шмыппл с грохотом понёсся по Мэйн-стрит, а потом свернул на Авеню Б и с треском остановился напротив аккуратно подстриженной лужайки перед домом Уипплов. Статуи пухлых купидончиков, натянувших лук для решающего выстрела, казалось, пристально наблюдали за машиной. Вокруг дома были рядами высажены кусты, которым ножницы садовника придали форму безупречных квадратов. Казалось, опрятная лужайка необычайно оскорблена шумным присутствием Уиппла-Шмыппла. Эйса заглушил двигатель, и шум мгновенно стих. – Ты и впрямь всё подвергаешь сомнению, – заметил он. – А то! – гордо хмыкнув, подтвердила Гретхен. – Прекрасно. – Прекрасно? – Девочка нахмурилась. Это прозвучало почти как комплимент! – Продолжай в том же духе. Эдак уже очень скоро своими глазами увидишь Смоки-Маунтинс[3 - Грейт-Смоки-Маунтинс (в переводе с англ. – «Большие Туманные горы») – знаменитый живописный горный хребет, расположенный на западе штата Северная Каролина и на востоке штата Теннесси.]. А я, кстати, всегда мечтал о второй спальне. – Широко ухмыляясь, Эйса вышел из машины и направился к дому прямо по аккуратному газону, оставляя на нежной траве отчётливые следы. «Как же глупо было надеяться, что Эйса и впрямь меня похвалит», – подумалось Гретхен. Она ведь нужна брату не больше, чем бабушке или отцу, – то есть вообще не нужна. Да и потом, какой от неё прок дома? Из Эйсы готовят смену папе, ей же подобное и не светит. Она же не первенец, а «второй ребёнок», так зачем она вообще? Знай только не суйся в семейные дела, которые тебя совсем не касаются, – вот и вся её задача. Гретхен подумала о том, что, может, и впрямь будет лучше, если её отправят в Северную Каролину. Возможно, там она встретит учителей, которые будут поощрять в ней независимость суждений. Может, у неё даже появятся друзья – сверстники, которым будет плевать на её фамилию. Ради такого можно стерпеть и уродливую школьную форму, и невкусную еду. Вот только в Северной Каролине Гретхен точно не найдёт ответов на вопросы, которые так мучают её сейчас. На вопросы, тесно связанные с парком Бун-Риджа и с разговором, который она услышала в собственном доме. В тот день, когда бегуны, вышедшие на пробежку в парке, нашли тело Эсси, Гретхен при помощи стакана, приставленного к стене – по её многолетнему опыту подслушиваний, надёжнее метода не существовало, – услышала разговор, который происходил в отцовском кабинете. В кабинете собрались Орсон Мозер, шериф Бун-Риджа, и Вернон Уилкс, городской коронер. – Информация точная? – спросил мэр Уиппл. – Абсолютно, – подтвердил коронер. Стена слегка приглушала его глубокий, низкий голос. – Тело было найдено в ущелье, но все кости целы. На девушке нет ни синяка, ни царапинки, поэтому причина смерти остаётся загадкой. – И всё же она мертва, – вставил шериф Мозер. – А что бегуны, которые её нашли? – уточнил мэр Уиппл. – Им что?нибудь известно? – Это малолетние дети, – сообщил шериф. – Они первым делом вызвали нас. Тело никто из них не трогал. Ясно как божий день: когда они обнаружили потерпевшую, она была уже мертва. – Славно, – одобрил мэр Уиппл. – Тогда в нашу версию поверят. – А какова наша версия? – уточнил коронер. – Девушка упала с обрыва, это ведь очевидно. Поскользнулась на камнях – они ещё не успели обсохнуть после ливня. Потеряла равновесие, упала и разбилась. – Уиппл, – строго сказал шериф Мозер, – дело требует расследования. – Едва ли, – произнёс мэр Уиппл. – Я знаю, кто отнял у неё жизнь. – Кто?! – хором спросили коронер с шерифом. – Смерть, – сказал мэр. – Убийца Эсси Хастинг – Смерть. И лишь Смерть знает, почему её жизнь оборвалась раньше срока. – Но ведь это совершенно не согласуется с… – возмущённо попытался было возразить шериф Мозер. – Господа, ваша задача – выполнять поручения мэра. Гибель Эсси Хастинг – трагическая случайность. Она упала с обрыва в Гикори-парке, прямо на острые камни. Город будет скорбеть по ней, и я со своей семьёй тоже выкажу соболезнования. А потом жизнь вернётся в привычное русло. После этих слов повисла тишина. Она была такой долгой и непрерывной, что Гретхен даже испугалась, не упустила ли что?нибудь важное, и плотнее прижала ухо к стакану. – То есть вы хотите, чтобы мы сообщили всем именно это? – спросил шериф Мозер. – Да. Потому что именно так всё и было, – процедил мэр Уиппл. – Мы же договорились. – Конечно-конечно! – вставил коронер своим низким голосом. – Мой отчёт полностью подтвердит вашу версию. Гретхен кинулась к себе в комнату. Уши горели от слов, которые по?прежнему звенели в голове. Убийца. Расследование. Ни синяка, ни царапинки. Отчего?то Гретхен почувствовала себя грязной, ей даже захотелось вычистить эти слова у себя из ушей ватными палочками. Убийца Эсси Хастинг – Смерть. Смерть отнимает жизнь у каждого, это правда, и Гретхен прекрасно это знала. Но по разговору отца с шерифом и коронером у неё создалось впечатление, что речь идёт не об этом. Что на самом деле всё было не так. Но правду они никому не расскажут. Эта тайна так и останется при них. Что?то тут нечисто. Здесь явно есть какая?то загадка. И отец хочет скрыть её ото всех. Конечно, Гретхен не первенец в семье Уипплов и не станет продолжателем семейного дела. Но то, что её от всего отстранили, не значит, что она не сможет докопаться до правды. Её отец скрывал важную тайну, и Гретхен решила её раскрыть. Она докажет, что ничем не хуже остальных Уипплов. А значит, нужно любой ценой остаться в Бун-Ридже. Северная Каролина подождёт. Придётся писать поменьше стихов и получать поменьше замечаний – с этим она точно справится. Гретхен решительно скомкала зелёный листок бумаги и направилась в дом. 6 Ли Ли завязал фиолетовый бантик на очередной стеклянной банке. Банки с фиолетовыми бантиками хранились на пятой полке, до которой Ли пока не доставал без стремянки. Джудит сидела в приёмной – она ещё не закончила говорить с миссис Дерри, записавшейся на пять часов. Ли вошёл в комнату и, не глядя ни одной из дам в глаза, забрал занозистую стремянку, которую мама прислонила к стеклянному шкафчику, и утащил в кладовку, чтобы убрать воспоминание миссис Дерри на место. «Наверное, это страшное воспоминание», – подумал он, проводя пальцем по ребристой крышке банки. Её содержимое было чёрным, как ночь, и густым, как сироп. Воспоминание было ещё свежим и потому хлюпало и пузырилось. Наверняка оно было самым что ни на есть жутким – именно такие и хранились на пятой полке. Стремянка скрипнула под ногой Ли. Он потянулся и затолкнул банку на нужное место, убедившись, что надпись «Забыть» на этикетке отчётливо видна. Потом слез на пол, смотал остатки ленточки в аккуратный клубок и убрал их вместе со швейными ножницами. Вот и всё – дело сделано. Прежде чем выключить в кладовке свет, Ли замер и окинул взглядом полки с банками. Удержаться от этого было совершенно невозможно – это было так же естественно, как почесаться, если тебя одолел зуд. Пять полок с воспоминаниями так и приковывали к себе взгляд. Первая полка, самая нижняя, была заставлена плотнее всего. На ней поблёскивали серебром банки, наполненные всякими Мелочами – досадными неудачами, промашками, сказанными не к месту словами. У горлышка банки были обвязаны голубыми ленточками. На второй полке стояли банки с оранжевыми бантиками, до краёв заполненные тем, что со стороны могло бы показаться лимонадом. В них хранились воспоминания О Людях – вплоть до тембра голоса или оттенка веснушек. На четвёртой полке стояли банки, украшенные зелёными ленточками и наполненные Чистым Счастьем. А над ними, на пятой полке, темнели банки, перевязанные фиолетовыми ленточками – в них были запрятаны Плохие Воспоминания, как в банке миссис Дерри. Но больше всего Ли зачаровывали воспоминания, хранящиеся на третьей полке. Хранились они в банках, украшенных красными бантиками, и являлись, по сути, воспоминаниями О Любви. Цветом и густотой они походили на вишнёвую настойку и бурлили в своих банках, словно их постоянно подогревали на сильном огне. А ещё банки отличались этикетками. На тех, что были повязаны зелёной ленточкой, виднелась надпись «Помнить». Это были воспоминания, отобранные его мамой на тщательное хранение, чтобы им не повредили ни время, ни болезни. Воспоминания, достойные того, чтобы переживать их ещё и ещё. Почти на всех банках с синими и фиолетовыми ленточками было написано: «Забыть». Хранящиеся в них воспоминания мама забирала у тех, кто к ней обращался, чтобы помочь им освободиться, и надёжно запечатывала, чтобы эти банки больше никто никогда не открыл. Такие воспоминания были полны боли, печали, смятений. От них стоило бы избавиться. Но вот воспоминания О Любви и О Людях помечались по?разному. Примерно на половине была этикетка «Забыть», а на половине – «Помнить». Некоторые из воспоминаний были поистине драгоценными – и такие стоило беречь. Некоторые – убийственными, и с ними следовало распрощаться. Только на этих банках Ли иногда приходилось менять этикетки, в случае если пациенты возвращались и умоляли забрать у них память о бывших друзьях, которую они прежде хотели сохранить, или, напротив, просили вернуть им воспоминания о возлюбленных, от которых они когда?то отказались. Если же банки с надписью «Забыть» целый год простаивали нетронутыми, Ли снимал их с полок и утилизировал. Эту работу он любил меньше всего. Нужно было отправиться в самую чащу Тополиного Леса, к маленькому и чистому пруду. Опустить каждую банку в воду и медленно открыть крышку, высвобождая воспоминания. Это место, которое Ли окрестил Прудом Забвения, было поистине волшебным. Пруд появился давным-давно благодаря чарам госпожи Память, и его воды уносили любые воспоминания. Ли чувствовал себя там неуютно. Пруд будто говорил с ним мрачным шёпотом, и Ли вечно казалось, что если он когда?нибудь случайно упадёт в эту воду, то потеряет все свои воспоминания и попросту исчезнет. Он заключил, что в пруду обитают недобрые силы, и старался приходить сюда как можно реже. Банки с воспоминаниями, которые нужно было уничтожить, он обычно отставлял в сторонку и приходил в лесную чащу от силы пару раз в год. Мама с госпожой Память, кажется, не возражали. Пока банки обклеивались правильными этикетками и расставлялись по правильным полкам, в западной части дома царило благополучие. А госпожа Память тем временем тщательно документировала все приёмы – записывала, у каких пациентов изъяты какие воспоминания и в каком количестве. Здесь требовались аккуратность и дисциплина, как и в работе Ли. Закончив рассматривать полки, он выключил свет, закрыл дверь в кладовку и тщательно её запер. Позади он услышал шум, напоминающий хруст пальцев. Ли уловил его левым ухом, нечувствительным к остальным звукам. Это была госпожа Память. Она стояла в коридоре, но заговаривать с Ли не стала. А только прошла мимо, как всегда невидимая, напевая какую?то печальную песню. Задняя дверь со скрипом распахнулась, и Ли ощутил дуновение ветерка – удивительно тёплого для ноября. А потом она со стуком захлопнулась, и негромкая песнь стихла. Ли заглянул в приёмную. Миссис Дерри уже ушла, и Джудит в одиночестве сидела в плетёном кресле и разглядывала свой изумрудно-жемчужный браслет. Ли уже с десяток раз слышал историю этого украшения, но она ещё не успела ему надоесть. Когда отец Ли и Феликса ещё только начинал прислуживать господину Смерть, он нашёл этот браслет под большим камнем у водопада Бун-Фоллс, как раз в том месте, куда прозрачная вода бьёт сильнее всего. Браслет выскользнул из расщелины и упал прямо в вытянутую ладонь Винса Викери. Он тут же потерял равновесие и рухнул в воду, сильно ударившись головой о каменистое дно. Вскоре его плащ зацепился за кусты ежевики, растущие вдоль самого берега, где его вскоре и нашла Джудит Бердвисл – помощница госпожи Память. Винс лежал в беспамятстве. Джудит вытащила его из воды и прильнула к его губам, вдыхая воздух ему в лёгкие. Когда Винс пришёл в себя, он подарил спасительнице свою находку – браслет, который он сперва хотел обменять на запасы продуктов на зиму, – а ещё принёс Джудит клятву в вечной верности. Это случилось на Хеллоуин – в день, когда у господина Смерть был выходной, а госпожа Память была чем?то занята. И потому за этой встречей наблюдала лишь Третья Тень – госпожа Страсть. Именно благодаря ей Джудит и Винс, чьи хозяева откровенно соперничали, влюбились друг в друга с первого взгляда, и господин Смерть с госпожой Память не успели им помешать. Только позже они смогли вмешаться в ход событий – так и появился Договор. – С работой покончено? – спросил Ли у мамы. Та подняла на него взгляд: – Недавно ушла последняя пациентка. – Ну и воспоминания у неё… Просто жуть. – Да. – Джудит кивнула с совершенно бесцветным лицом – оно всегда становилось таким после приёмов. – Ты их хорошо закрыл? Ли начал закрывать банки с воспоминаниями, когда ему исполнилось десять, и с тех пор не прошло ни единого дня, когда Джудит не задавала бы ему этот вопрос. Если банка разобьётся или крышка ослабнет, содержимое выплеснется наружу. Такое воспоминание перестанет принадлежать пациенту, у которого его изъяли. Его новым хозяином станет тот, кто окажется ближе всего к прохудившейся банке. А если в тот момент поблизости никого не будет, воспоминание попросту рассеется, исчезнет навсегда. И хотя Ли прекрасно знал обо всех этих рисках, в кладовке он проявлял непозволительную беспечность. Нередко бывало такое, что он по ошибке повязывал оранжевыми ленточками банки, которые следовало украсить зелёными, или ставил воспоминания О Людях рядом с воспоминаниями О Любви, из?за чего пациенты, явившись к Джудит на повторный приём, рассказывали, например, что ни с того ни с сего воспылали любовью к продавцу из ближайшей бакалейной лавочки. Но это ещё полбеды. В прошлом месяце Ли плохо закрыл банку с Мелочами, и все воспоминания, которые в неё поместили, испарились за одну ночь. Госпожу Память это совсем не обрадовало. И хотя самому Ли она ничего не сказала, он слышал, как она поздним вечером шумно о чём?то пререкалась с мамой, а на следующий день что?то недовольно пела ему на ухо, пока он закрывал и расставлял новые банки. Впоследствии она несколько недель не отходила от него, чтобы удостовериться, что он всё делает правильно. – Лучше некуда, – подтвердил Ли. – Пойду на крыльцо выйду. – Ужин будет через полчаса, – предупредила мама. Она знала, что Ли выходит на крыльцо, чтобы встретиться с Феликсом, сыном, которого сама она никогда не узнает. Когда Ли глубоко задумывался об этом, ему становилось невыносимо грустно. Поэтому в тот день он решил вообще об этом не думать. Он вышел на крыльцо и уселся на самой верхней ступеньке. А потом всмотрелся в мрак Тополиного Леса, сосредоточенно прислушиваясь к шагам Феликса. 7 Феликс Феликс положил последние веточки морщинистого посконника в мешок. Пальцы уже болели от постоянного выкапывания и срывания растений. Правда, Феликсу всё равно очень нравились дни сбора трав, нравилось быть в лесу, вдали от холода, царившего дома, от господина Смерть, от зловония, которое источали красные свечи, горевшие в подвале. Феликс понимал, что это последний погожий осенний денёк. Вот-вот грянет настоящий ноябрь. Именно поэтому он так трудился весь день, собирая все травы, перечисленные в списке, составленном отцом. Когда же мешок наполнился до краёв и заметно отяжелел, Феликс направился домой, неся за плечом пахучий ворох самых разных растений. У западного входа в Тополиный Дом кто?то зажёг фонарь. Ли. Феликс хорошо помнил не столь далёкие времена, когда брат дожидался его, вперив жадный взор в книгу. В те дни Ли искренне верил в то, что существует способ уничтожить Договор. Он перечитал десятки книг вроде «Практических вопросов магии» или «Искусства снятия чар» из библиотеки Бун-Риджа. Тогда Ли был полон надежд, убеждён в том, что уже очень скоро сможет послушать отцовские рассказы, сидя в смотровой в восточной части дома, а Феликс начнёт готовить вместе с мамой на западной кухне. Но всё это прошло. Прошло после того, как Феликса заперли в подвале, а Ли отправили посреди ночи к Пруду Забвения – опустошать банки с людскими воспоминаниями до самого рассвета. По словам госпожи Память и господина Смерть, они ещё легко отделались за свою попытку одурачить Тени. Феликс приблизился к крыльцу, и тут Ли наконец?то его заметил и жестом подозвал к себе. – Как тебя долго не было! Я уж было решил, что тебя сумеречные гоблины слопали. – Ну что, готов бежать? – спросил Феликс. Обычно идеи нарушить Договор всегда приходили в голову к Ли. Именно он читал книги, мечтал о счастливом финале, строил планы. Когда всему этому пришёл конец, Ли направил все свои силы в новое русло, а именно в бег. Он часто наворачивал круги вокруг дома, а Феликса просил засекать время и подгонять его, чтобы он побил собственный рекорд. Феликс был не против, потому что его одно время страшно пугала мысль о том, что Ли навсегда перестанет улыбаться, а между тем это оказалось не так – бег искренне радовал брата. – Сегодня не особо хочется бегать, – признался Ли. – Я бы просто поболтал. – Это всё плохие воспоминания? – спросил Феликс, усаживаясь рядом с братом. Если Ли доводилось закрыть чересчур много банок с плохими воспоминаниями, на него порой находило мрачное настроение. Тишина обмоталась вокруг братьев плотно, будто нить вокруг катушки. – Неужели ты и впрямь его подпишешь? Этот самый контракт? – тихо спросил Ли. Феликс тряхнул головой: – Не задавай дурацких вопросов. – Так, значит, я не только трус, но и дурак. Всё понятно. Ли отвёл взгляд и уставился на деревья, а сердце у Феликса сжалось от горького стыда. Он очень жалел о том, что обозвал Ли трусом в хеллоуинский вечер. И уже давно хотел извиниться, сказать брату, что тогда был слишком расстроен и обидные слова хлынули из него, будто вода сквозь прорванную запруду. Только он так и не придумал, как это выразить. – Я вовсе не то хотел сказать, – бросился оправдываться Феликс. – Конечно, я много думаю о контракте. Как и господин Смерть. Он всё думает, как бы меня перехитрить. А повод для беспокойства у Феликса действительно был, и вполне реальный: ведь обоих его родителей Тени хитростью заманили себе в помощники. Как это произошло с мамой, Феликс знал от Ли: мать Джудит умерла при родах, и её единственным родным человеком был отец. Маттиас Бердвисл был помощником Памяти до неё, а ещё он был очень добрым человеком и прекрасным отцом. Он работал в аптеке и всегда радушно угощал городских ребятишек ирисками, которые вообще?то стоили аж по четвертаку штучка. В конце рабочего дня он компенсировал нужную сумму из собственного кармана. Джудит помогала ему в работе – повязывала ленточки на банки и расставляла их по полкам – в точности так же, как Ли теперь. Однако Маттиас предложил Джудит нечто куда большее, чем прислуживание госпоже Память. Предложил уехать из Бун-Риджа куда?нибудь подальше и поступить в колледж. И Джудит согласилась, но однажды в лавочку к отцу заглянул один недобрый человек. В одной руке у него был холщовый мешок, а в другой пистолет. Дедушка Феликса схватил телефон, намереваясь вызвать полицию, но злодей пустил в него пулю, и Маттиас Бердвисл умер на месте. Это произошло в шестнадцатый день рождения Джудит. В тот день ей явилась госпожа Память, преисполненная нежности и сочувствия, и предложила сделку, по которой обязывалась забрать все воспоминания о смерти отца в обмен на то, что Джудит подпишет контракт и станет её помощницей. Джудит согласилась и потому даже спустя много лет не могла припомнить ни одной детали, касающейся ограбления и убийства. Она знала лишь то, о чём тогда написали в городской газете, в разделе происшествий, – и не более. Самые страшные воспоминания начисто стёрлись, заглушив боль потери. Что же до отца братьев, то его семья вот уже многие годы служила господину Смерть. Они жили в отдалении от Бун-Риджа, неподалёку от угольных шахт, на которых семья Винса и работала. Шахтёрская работа была очень тяжёлой и опасной, и Винс каждый день наблюдал, как его дядя и двоюродные братья приходят домой затемно, с грязными от копоти лицами, с прожжёнными ядом лёгкими. Зато отец Винса спасся от такой участи, став помощником господина Смерть. – Когда?нибудь ты займёшь моё место, – часто поговаривал отец Винса. – Будь благодарен судьбе за своё благородное призвание! Правда, у Винса на уме было совсем другое. После своего шестнадцатилетия он планировал навсегда покинуть дом и автостопом добраться до Ноксвилла – а то и дальше. К сожалению, прямо в его день рождения на шахте случилась авария – людей завалило, они начали задыхаться под землёй. В тот день Винс взмолился перед господином Смерть, чтобы тот пощадил добрых и славных шахтёров и их семьи. – Если будешь служить мне, я спасу их жизни, – пообещал господин Смерть. Винс подписал судьбоносный контракт и продолжил династию помощников Тени. Тени не справились бы без прислужников вроде Джудит и Винса. Найти таких помощников было непросто, так что не случайно они обучали детей своему мастерству. Дети помощников активно помогали своим родителям вплоть до шестнадцатилетия. В Договоре это условие не приводилось, но такова была стандартная практика. Она облегчала работу всем сторонам. Вот только Феликс всей душой ненавидел господина Смерть и всю восточную часть Тополиного Дома. Его совсем не печалило, что он так редко бывает в городе и почти ни с кем не видится. Зато ему отчаянно хотелось учиться в школе. И хотя по вечерам отец преподавал ему литературу и математику, Феликс с завистью слушал рассказы Ли о Средней Школе Бун-Риджа – об уроках физики и химии, рисования и даже пения. О мире знаний, который навсегда останется для Феликса закрытым просто потому, что господин Смерть не пускает его в этот мир. Просто потому, что он оказался самым невезучим из двух близнецов. Когда ему исполнится шестнадцать и господин Смерть даст ему на подписание контракт, он обретёт желанную свободу. Он откажется, порвёт документ на мелкие клочки и сбежит туда, где сможет спокойно учиться! Он планировал бежать, бежать, бежать – и не оглядываться. Вот только он прекрасно знал, что у его отца когда?то был точно такой же план. И он провалился. – Мы не будем подписывать эти контракты, – проговорил Ли. – Очень надеюсь, что нам не придётся этого делать. «Надеюсь». Ли часто использовал это слово. Как он мог на что?то ещё надеяться после того, как у них ничего не вышло? Даже если – точнее, когда – они сбегут из дома, Договор не утратит своей силы. А значит, Феликс так и не получит полной свободы. Не сможет увидеть маму, услышать её смех, сказать, как сильно ему нравится её сырное печенье. А Ли никогда не увидит папу, не запомнит черт его лица, не согреется теплом его доброй улыбки. И Винс с Джудит Викери тоже никогда больше не встретятся. Не важно, сколько пройдёт времени, не важно, подпишут или не подпишут они какие?то там контракты, Договор останется нерушимым. Феликс ни на что не надеялся, но Договор ненавидел всем сердцем. Ненавидел горячо и непримиримо, с того самого дня, как отец посадил его к себе на колени и рассказал историю о том, как познакомился с его матерью. Браслет из жемчуга и изумрудов, мелькнувший в воде. Оплошность, спасение, поцелуй. Они полюбили друг друга в первый же день, безгранично и быстро. И только потом отыскали друг у друга в одежде маленькие фиолетовые цветы – и тогда поняли, что прислуживают враждующим Теням. Тени большинства городов не особо интересовались друг другом. Задача господина Смерть сводилась к тому, чтобы забирать жизни, госпожи Память – собирать воспоминания, а госпожи Страсть – создавать пылкие союзы. Каждый занимался своей работой и не лез в чужие дела. Только в Бун-Ридже всё было иначе. Господин Смерть и госпожа Память относились друг к другу с непримиримой враждебностью. Причина тому крылась в их давней ссоре. То ли господин Смерть тогда помешал госпоже Память делать своё дело, то ли наоборот – подробностей уже никто не помнил, даже отец Феликса их не знал. Важно было то, что эти две Тени терпеть друг друга не могли, и потому союз между их помощниками был совершенно немыслим. Попросту невозможен. Госпожа Страсть прекрасно знала об этой вражде и именно поэтому столкнула юных Винса и Джудит в тот памятный Хеллоуин. Исключительно забавы ради, чтобы насолить другим Теням. Так что, по сути, Договор возник именно из?за госпожи Страсть, и хотя Феликс ни разу с ней не встречался, он питал ненависть и к ней. В ненависти куда больше смысла, чем в надежде. Правда, утомляет она сильнее. Феликс и сам удивился, как быстро от его хорошего настроения не осталось и следа. Ему больше не хотелось часами болтать с братом. Он вдруг ощутил ужасную усталость. – Я очень устал, – сказал он, крепче сжимая лямку мешка. – Сегодня было много работы. – Ну да… понимаю. Такие вот встречи на крыльце после того, как Ли возвращался из школы, а Феликс наконец доделывал свои нескончаемые домашние дела, были поистине особенными. А порой и чересчур болезненными. Они напоминали Феликсу о том, что его ждало, а что – нет. Напоминали о том, что у него никогда не будет нормальной семьи с совместными ужинами и весёлыми вечерними посиделками у трескучего камина. До нормальной семьи им было очень и очень далеко. Они просто два брата – один полуслеп ко всему, кроме Смерти, а второй – полуглух ко всему, кроме Памяти, – обречённые расставаться каждый вечер. Феликс поднялся на ноги: – Увидимся завтра, хорошо? – Да-да, конечно. Ли всё смотрел на деревья, гнущиеся под порывами сильного ветра. Феликс открыл восточную дверь, вошёл в дом, и она громко хлопнула у него за спиной. Ни словом не обмолвившись с отцом, который помешивал очередной отвар, мальчик пересёк кухню. И остановился у тёмных дверей в смотровую. Здесь он не раз уже видел, как господин Смерть железным пинцетом извлекает из человеческого тела хрупкую жизнь с такой лёгкостью, с какой Феликс выбрасывает использованный бумажный платок. Здесь он не раз уже видел, как жизнь вспыхивает и затухает в глазах пациентов. Видел у них в глазах страх, непокорность надвигающемуся мраку, пока наконец этот мрак не поглощал весь их свет. Каждая жизнь обрывалась в своё время, и в это мгновение навсегда гасла и её свеча, а голубоватый дымок от неё поднимался кольцами к потолку подвала и навеки таял. Феликс не раз видел, как фитильки искрят и подрагивают, пока огонь совсем не потухнет, – это значило, что жизнь ушла и её уже не вернуть, не зажечь заново. Он видел достаточно, чтобы знать наверняка: одолеть Смерть невозможно. И всё же в груди у него, словно второе сердце, пылало неукротимое желание победить в этой схватке. Он прошёл по коридору, зашёл к себе в комнату, закрыл дверь на задвижку и улёгся на кровать. За окном начался дождь. Капельки бойко забарабанили по крыше, а вскоре за окном уже не было видно ничего, кроме плотной стены ливня. А потом правым глазом, невосприимчивым к миру вокруг, Феликс увидел бледную и тонкую ладонь, прижатую к оконному стеклу неподалёку от его постели. Дождевые капли стекали по его пальцам в пустые цветочные горшки. Феликс присмотрелся и различил за стеклом размытые очертания носа и бледных, почти белых губ. На него смотрел господин Смерть. Феликс содрогнулся и вернул на глаз повязку – и призрачное лицо исчезло. На оконном стекле осталось только мокрое пятно причудливой формы. Феликс знал, что за мрачным взглядом господина Смерть таятся коварные замыслы. Что господин Смерть хочет обмануть его, оставить здесь навсегда, чтобы он облегчал его бремя. И спрятался от этого взгляда под стёганым одеялом – хотя бы на время. 8 Гретхен – Гретхен, последний раз прошу… Гретхен со стоном уронила суповую ложку. Та звонко стукнулась о тарелку и исчезла в золотистой пучине куриного бульона. – Боже милосердный! – воскликнула Ба Уиппл. – Погляди, что ты наделала! – Я не виновата! – протестующе заявила Гретхен. – Эта ложка просто неуправляемая. – А ты разве неуправляемая? – спросила Ба. – Сомневаюсь. Ты вполне можешь взять себя в руки. Следить за своими манерами. Так что будь добра, отнеси суп на кухню и принеси новую тарелку. Гретхен взяла свою тарелку и поспешно ушла на кухню, где выловила утонувший столовый прибор – главный источник всех её бед – и окинула его укоризненным взглядом. Чавкать она начала совсем не нарочно и даже сама этого не заметила. А после того как бабушка трижды сделала ей замечание, а потом выдала своё грозное «последний раз прошу», Гретхен в приступе ярости и утопила в супе свою несчастную ложку. Она понимала, что несправедливо обошлась с невинным прибором. Но разве справедливо придираться к Гретхен по малейшему поводу? Гретхен вернулась к столу с новой тарелкой и ложкой. Когда она села на своё место, что?то больно ударило её по лодыжке, и Эйса, сидящий напротив, захихикал. – Хватит пинаться! – прошипела она. – Эйса, прекрати пинать сестру, – рассеянно проговорил мэр Уиппл, но его голос прозвучал не громче далёкого ветерка. Мэр Уиппл неотрывно смотрел на стопку бумаг, лежащих рядом с его тарелкой. Важные дела. Время от времени он подносил к губам ложку, полную супа. Потом промокал рот салфеткой и возвращался к своим бумагам. Это ужасно раздражало. Гретхен хотелось забраться сначала на стул, а потом и на стол, подбежать к отцу и наступить ему в тарелку. Хотелось прокричать: «Я здесь! Я – твоя дочь! Проснись! Проснись же!» И всё же она удержалась от дерзкой выходки, и мэр Уиппл даже не поднял глаз, когда Эйса снова её пнул и она недовольно на него прикрикнула. – Гретхен Мари! – подала голос Ба. – Больше я повторять не буду. Тебе уже тринадцать. Веди себя подобающе, если хочешь пойти в этом году на бал. Угроза была, прямо скажем, так себе. Гретхен не особенно и хотелось идти на ежегодный бун-риджский рождественский бал, на который пришлось бы надеть колготки, от которых страшно чешутся ноги, и нижнюю юбку, а ещё здороваться за руку со всеми скучными отцовскими друзьями. Гретхен мрачно уставилась в тарелку. По поверхности супа проплыл кусочек морковки, а потом и сельдерея. Девочка зачерпнула немного бульона с морковью, сунула ложку в рот, обхватила её губами и неуклюже замерла. Нет, она не чавкнет, не издаст ни звука. Гретхен медленно вынула ложку изо рта и опустила её в тарелку. Получилось! Ба Уиппл не обратила никакого внимания на её достижения. Казалось, все её мысли были заняты рождественским балом – последнее время она только о нём и говорила. – С тобой, Гретхен, мне возиться некогда, – проворчала она. – У меня и без того тысяча забот, начиная с распределения мест для гостей и заканчивая цветами! – А с цветами?то что не так, мам? – уточнил мэр Уиппл, по?прежнему не отрываясь от своих бумаг. Он потянулся было к руке Ба, чтобы её погладить, но промахнулся и погладил маслёнку. Бабушка легонько оттолкнула его запястье. – Понимаешь, Арчи, пока что никаких проблем с флористом не возникло, но они точно появятся. Такова судьба любого ответственного человека, который планирует всё заранее, и притом слишком тщательно. Работяг всегда поджидают невзгоды. – Может, тогда не стоит так уж старательно всё планировать? – предложила Гретхен. Она понимала, что ходит по тонкому льду, но Ба была слишком увлечена мыслями о грядущих бедах и потому не заметила внучкиной дерзости. – Пуансеттия – чрезвычайно непредсказуемое растение! Она будто создана для того, чтобы приносить в мою жизнь сплошные несчастья! Гретхен так и подмывало предложить Ба элементарное решение: заказать не пуансеттию, а какие?нибудь другие цветы. Но это было бы уже чересчур дерзко, а Гретхен не хотелось лишний раз злить бабушку, учитывая угрозу отправки в Северную Каролину. Она понимала, что должна быть паинькой – если не ради собственного блага, то хотя бы ради Эсси Хастинг. Вопросы копошились в голове у Гретхен, словно беспокойные червячки. Что значит фраза «убийца Эсси Хастинг – Смерть»? И что в этом необычного, ведь Смерть и впрямь убивает каждого? Почему пострадала именно Эсси Хастинг? И почему – с какой стати?! – отец Гретхен хочет скрыть это происшествие? – Пап, – позвала Гретхен. Она окликнула его трижды, прежде чем он наконец её услышал. – А? – переспросил мэр Уиппл, отрывая взгляд от своих бумаг. – Что такое? – За что мы так ненавидим Хастингов и Викери? – Гретхен! Как можно произносить эти фамилии в нашем доме? Не докучай отцу такими мерзостями! Но было уже слишком поздно. Чудесным образом Гретхен удалось привлечь отцовское внимание. – Любопытный вопрос, Гретхен, – отозвался он. – Но почему ты его задаёшь? Мэр Уиппл смотрел на неё – не с ужасом, как Ба, но всё же весьма насторожённо. Гретхен никого не винила. Уипплы ненавидели Викери и Хастингов, а Викери и Хастинги терпеть не могли Уипплов. Так повелось ещё с незапамятных времён. Никто не обсуждал эту ненависть за обеденным столом, она просто жила в сердцах. – Чисто технически я знаю, почему мы их ненавидим, – продолжила Гретхен. – Они – помощники Теней и нехорошие люди. Но никто не говорит, что же в них такого плохого. – Арчи, не отвечай! – велела сыну Ба Уиппл. – Ей это знать не обязательно. Но мэр Уиппл явно не слушал мать. Зато слушал Гретхен, и очень внимательно. Он откинулся на спинку стула и сцепил ладони. Вид у него был удивлённый, но при этом вполне довольный. – Тебе известно, что делают помощники Теней? – уточнил он. – Само собой. Они живут со своими хозяевами – господином Смерть, госпожой Память и госпожой Страсть. И помогают им. – Именно, – подтвердил мэр Уиппл. – Совсем как лакеи, как лебезящая прислуга. Они служат Теням по совершенно эгоистическим причинам: одним обещано исцеление от какого?нибудь недуга, другим – что из их памяти сотрут тяжёлые воспоминания, третьим – что им наконец ответят взаимностью те, чьей любви они никак не могут добиться сами. Они слишком слабы и безвольны, чтобы достичь всего этого самостоятельно, поэтому отдают всю жизнь в обмен на единственную услугу. И потому хранят безоговорочную верность Теням. А мы верны нашему городу – и так было всегда. – Понятно. Но Викери тоже помогают людям. Они ведь врачи. – Да не врачи они, а самозванцы. Из них такие же медики, как из Хемингуэя политик. Хемингуэем звали кокер-спаниеля, любимца всей семьи. Ему было уже четырнадцать лет, и из его глаз постоянно сочилась какая?то желтоватая жидкость. – Почему тогда к ним ходит столько горожан? – спросила Гретхен. – Они явно думают, что Викери – хорошие люди. Мэр Уиппл рассерженно выпрямился: – Викери помогают достичь временного облегчения, только и всего. Заявляют, что смогут спасти пациентов от смерти или стереть из их памяти страшные события. Но от смерти и воспоминаний не убежишь. И скоро все горожане усвоят этот урок. – А вот мы, заклинатели, всегда на стороне народа, Гретхен. Мы сохраняем баланс между тремя Тенями и человечеством. В трудные времена мы вмешиваемся в жизнь нашего города и прибегаем к особым Ритуалам. Призываем чудеса, память и любовь, когда наши города так в них нуждаются. Вот уже много веков мы делаем благородное дело, неся на себе огромную ответственность. Гретхен подбирала следующие слова с большой осторожностью. Ей удалось завладеть вниманием отца – а это ценный дар, который не стоит растрачивать попусту. – Но если Эсси Хастинг мертва, а госпожа Хастинг вышла на пенсию, кто же станет следующим помощником госпожи Страсть? Эйса ругнулся, потёр ладонями щеки и застонал: – Боже, Грет. Кто же это тебя во младенчестве головой об пол уронил? – Ты, наверное, – злобно отрезала она. – Страсть найдёт нового помощника, – сообщил мэр Уиппл. – В Бун-Ридже слабых духом людей предостаточно, есть из кого выбрать. В каждом городе живёт по три Тени, у каждой из которых есть по помощнику, и один заклинатель, который следит за балансом сил и примиряет стороны при помощи Ритуалов. Таков порядок. Так было и будет всегда. Говорил мэр Уиппл не то чтобы злобно, но как?то устало, бесцветно. И хотя отец ещё никогда так подробно не рассказывал о семейном деле – во всяком случае, Гретхен, второму ребёнку в семье, которому не суждено было стать заклинателем, – казалось, что он страшно устал из раза в раз пересказывать эту историю. Гретхен чувствовала на себе гневный взгляд Ба, но продолжила расспросы: – У меня в школе учится один Викери. Его зовут Ли. Ты про него слышал? – Дорогая моя, у меня не хватает времени, чтобы запомнить имена всех членов городского совета, не говоря уже о семиклассниках. – Восьмиклассниках, – неожиданно поправил отца Эйса. – Она учится в восьмом классе, пап. Гретхен удивлённо нахмурилась. Она никак не ожидала, что Эйса, во?первых, знает, в каком она классе, а во-вторых, станет поправлять отца в такой ситуации. – Ну что ж, в восьмом так в восьмом. Семейство Викери в любом случае не должно тебя заботить. Держись от этого парня подальше. – Но почему? Вернее… Чем они так опасны? – Они верны… – Да знаю, знаю, – перебила его Гретхен, и Ба опять посмотрела на неё с нескрываемым осуждением. – Но какое зло они причинили нам? Мэр Уиппл сдвинул брови, и его лицо приняло совершенно непривычное выражение. Казалось, он с трудом подбирает слова, а такое с ним бывало нечасто. Он всегда с ходу отвечал на вопросы, и не важно, кто их задавал – журналисты, избиратели или родственники. Но сейчас вид у него стал нерешительным. Он выдержал долгую паузу и сказал: – Мы – враги с рождения. Помощники Теней по?своему помогают городу, это верно, но Тени для них всегда на первом месте, а для нас нет ничего важнее народа. Вот в чём всё дело. Кое-что в этой жизни нужно просто принять. – Но ведь вполне возможно, что помощникам Теней известно то, что нам неведомо, – заметила Гретхен. – Может, у них тоже можно чему?нибудь научиться. В этот момент она отчётливо ощутила, что потеряла отцовское внимание. Искренность в его взгляде моментально пропала, словно её закрыли толстыми дверьми. – Не говори глупостей, Гретхен. Уипплам не пристало так думать, даже если они, как ты, никогда не станут заклинателями. – И он снова превратился в привычного мэра Уиппла, главу Бун-Риджа. – Прошу прощения. У меня на завтрашнее утро запланировано пять встреч, а ещё нужно изучить один важный документ, который я пока прочёл лишь до половины. Он встал из?за стола и ушёл, даже не притронувшись к десерту. * * * Эйса слушал музыку, выкрутив громкость на максимум. От мощного гула басов картины в комнате Гретхен подрагивали на стенах, но она к этому уже привыкла. Вскоре она перестала замечать и пронзительные гитарные стоны. Она сидела на своём широком подоконнике и смотрела на Бун-Ридж. Как?то раз мэр Уиппл сказал ей, что из её окна открывается самый лучший вид во всём доме. Окно выходило на промышленный район, место, где в годы Великой депрессии собирались голодающие рабочие и которое теперь, пожалуй, выглядело даже более уныло, чем тогда, – сплошная сталь да закоптелые окна. Окно Эйсы выходило на садик, разбитый за домом, а в бабушкиной комнате окон вообще не было. При этом лишь окна спальни Гретхен выходили на юг, и в них можно было увидеть симпатичную окраину Бун-Риджа – ряды причудливых домиков, спрятавшихся в тени высоких деревьев гикори. Из окна видно было и Гикори-парк, чёрный квадрат, темнеющий посреди домиков. Полицейской ленты с такого расстояния было не разглядеть, но Гретхен знала, что она по?прежнему ограждает место, где погибла Эсси Хастинг. А чуть дальше виднелись мрачные очертания Тополиного Леса. В голове у Гретхен вновь беспокойными червячками закопошились вопросы. Только теперь они стали увереннее, крупнее, беспощаднее. И совместными силами раскопали у Гретхен в мозгу одну идею – она никак не могла от неё отделаться. То же самое было и со стихотворением, написанным на доске в кабинете мистера Эдмонсона. Да, она знала, что Викери – её враги. Знала, что они – нехорошие люди. Но это совсем не значит, что они ничего не знают. О Смерти. Об Эсси Хастинг, ещё одной помощнице Тени. Гретхен подумалось, что, если действовать с умом, возможно, враги поделятся с ней своими секретами, чего от родни никак не добьёшься. Уипплам не пристало так думать, даже если они, как ты, никогда не станут заклинателями. Слова отца всё ещё звенели у девочки в ушах, но она отказывалась им верить. С отцовской помощью или без неё, но она доберётся до сути. И покажет своей семье, на что способен «второй ребёнок». Гретхен жаждала ответов. И потому твёрдо решила поговорить с Ли Викери. 9 Ли – Пусть чемпион садится с нами! – Да, Ли, слышишь? Посиди сегодня с нами! Эмма потянула Ли к единственному оранжевому столику столовой Средней Школы Бун-Риджа. Столик был просто ужасный: ржавый по краям, снизу облепленный кусочками жвачки, выкрашенный в цвета дорожного конуса. Никто не знал, почему все остальные столики зеленые, а этот – нет, но по этой самой причине с того года, когда Ли пошёл в восьмой класс, именно здесь стали собираться все популярные ребята из школы, и потому столик стал считаться самым крутым во всей столовой. Ли не в первый раз приглашали к этому столику. Но в отличие от других ребят он совсем не спешил за ним оказаться. Иногда он усаживался за угловой столик, вместе с ребятами, одетыми во все чёрное. Иногда садился неподалёку от тележки с десертами, где сидели отличники. Порой в одиночестве обедал за столиком у мусорных контейнеров. Ему было всё равно, где сидеть, и почему?то это делало его ещё более крутым в глазах других популярных ребят. Вот почему Эмма и Дилан с таким восторгом подвели его к оранжевому столику. – Нет, вы представляете! – воскликнул Дилан, обращаясь к тем, кто уже там сидел. – Ли только что установил новый рекорд! Обежал поле всего за сорок семь секунд. На целых пять секунд опередил самого Криса Эндинга! Ли зарделся и сел рядом с Эммой, которая застенчиво улыбалась ему с тех самых пор, как они ушли со спортивного поля. – Слушай, да тебе на Олимпийские игры надо! В старших классах иди к тренеру Роджерсу. Он тебя запишет на соревнования спринтеров. У меня брат постоянно в них участвует. Даже ездил в столицу штата и победил в забеге на четыреста метров! – А что это у тебя такое, Ли? – спросила Эмма, указывая на его бумажный пакет. – Шоколадное печенье. Мама вчера испекла. Хочешь? – Как это мило! – воскликнула Эмма и схватила угощение, которое Ли ей протянул. – Давай ты всегда теперь будешь с нами обедать! Ли с улыбкой пожал плечами. Ему, если честно, не очень нравились завсегдатаи оранжевого столика. Они вели себя шумно, вечно пререкались, а парни к тому же носили на волосах тонну геля. Ли опасался, что если и он будет каждый день с ними обедать, то тоже начнёт смазывать волосы гелем. Да и потом, он с удовольствием бы сам съел оба печенья, которые взял из дома, ни с кем не поделившись. – Слушай, Ли, – прошептал Дилан, сидящий по другую сторону стола. – Гретхен Уиппл с тебя глаз не сводит! Ты только не оборачивайся. Ли поднял взгляд от своего салата с макаронами. Изо рта у него свисала тоненькая ниточка вермишели. Эшли Браун захихикала, глядя на него: – Ли, ты такой очаровашка! Эмма крепко, по?хозяйски сжала под столом его руку. – Эшли, прекрати! – воскликнула она. Ли осторожно обернулся. Гретхен Уиппл сидела через несколько столиков от оранжевого, с девчонками из школьной команды по софтболу, и смотрела прямо на него. Когда их взгляды встретились, глаза Гретхен испуганно округлились, и она поспешно опустила голову. – Ты гляди, как всё серьёзно! – со смешком заметил Дилан. – А что, вполне логично. Спортсменов тянет друг к другу. – Никакой я не спортсмен, – запротестовал Ли. – Никакая Гретхен не спортсменка! – в ту же секунду выпалила Эмма. – Просто у неё не все дома, – уточнила она, сочувственно подчёркивая каждое слово. – Извините, но это правда. Я слышала, мэру Уипплу пришлось дать директору взятку, чтобы он её не выгнал. Когда Эйса тут учился, было то же самое. А что она натворила на уроке мистера Эдмонсона, слышали? – Я там был, – сообщил Дилан. – Стихотворение вышло дурацкое, но так приятно было смотреть, как бесится мистер Э.! Ли не сводил глаз с Гретхен. Несмотря на предположения Дилана, он знал, что Гретхен отнюдь не питает к нему нежных чувств – достаточно вспомнить, как она сорвалась на него в Хеллоуин. – Нет, Ли, как тебе удаётся так быстро бегать? В чём твой секрет? – спросила Эшли. – Ну… Я просто расслабляюсь, а ноги сами делают своё дело, – ответил Ли. – Я бегаю всю свою жизнь. Измеряю, сколько времени ушло на дистанцию, потом стараюсь пробежать быстрее, а потом ещё быстрее… Как?то так и приноровился. И всё же Ли был не до конца откровенен. Он не стал говорить, что на самом деле время измеряет Феликс. – Ты, видимо, много по лесу бегаешь? – уточнила Эмма. – Там, наверное, так хорошо, спокойно. Ли очень хотелось сказать: «Жутко там, а не спокойно», но вместо этого он ответил: – Да, там довольно приятно. – Может, как?нибудь вместе там прогуляемся? – настойчиво предложила Эмма. Ли сделал вид, что не услышал её вопроса. В семействе Викери не принято было водить домой гостей, если только это не пациенты. В Договоре об этом не упоминалось, но и так было понятно, что господин Смерть не любит, когда в окрестностях его дома бродят чужаки. Однажды к Ли пришла учительница и по ошибке постучала в восточную дверь, после чего споткнулась о ступеньку и сломала запястье. Ли знал, что это «досадное недоразумение» – дело рук господина Смерть. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43644386&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Стихотворение цитируется в переводе Я. Пробштейна. (Здесь и далее – примечания переводчика.) 2 Фрагмент известной католической заупокойной молитвы. 3 Грейт-Смоки-Маунтинс (в переводе с англ. – «Большие Туманные горы») – знаменитый живописный горный хребет, расположенный на западе штата Северная Каролина и на востоке штата Теннесси.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 219.00 руб.