Сетевая библиотекаСетевая библиотека

На секретной службе Его Величества. История Сыскной полиции

На секретной службе Его Величества. История Сыскной полиции
Автор: Робер Очкур Жанр: Военное дело , спецслужбы, история России, юриспруденция Тип: Книга Издательство: Группа Компаний «РИПОЛ классик» / «Пальмира» Год издания: 2019 Цена: 199.00 руб. Просмотры: 10 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
На секретной службе Его Величества. История Сыскной полиции Робер Владимирович Очкур Это книга о Санкт-Петербургской Сыскной полиции, об истории ее создания, о громких преступлениях прошлого и их раскрытии, о том, как развивалось благородное дело сыска со времен учреждения в 60-х годах XIX века отдельной организации и до ее преобразования в Петроградское столичное управление уголовного розыска в 1917 году. Но самое главное, это книга о людях, о тех, кто служил в Сыскной полиции и расскажет о ней подлинные истории, которые приводятся на основе ранее практически не публиковавшихся материалов, в том числе секретных архивов Сыскной полиции и III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, Охранного отделения, редчайших воспоминаниях очевидцев и участников событий. Робер Очкур На секретной службе Его Величества История Сыскной полиции © ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019 * * * Предисловие «По своей идее и внешним условиям профессия сыска настолько трудна и сложна, что требует от каждого работающего на этом поприще редкой выносливости, хладнокровия, находчивости, постоянной бдительности, а также сильного умственного напряжения и готовности в любой момент стать лицом к лицу с опасными преступниками» – так кратко и емко охарактеризовал в начале 1916 года профессию сыщика градоначальник Санкт-Петербурга, князь Александр Николаевич Оболенский. Князь Оболенский являлся одним из немногих людей в Российской империи, кто в полной мере представлял сложности и опасности работы сыщика, поскольку именно ему, столичному градоначальнику, подчинялся глава Сыскной полиции, руководивший первым специализированным розыскным подразделением полиции в России. Это книга о Санкт-Петербургской Сыскной полиции, об истории ее создания, о громких преступлениях прошлого и их раскрытии, о том, как развивалось благородное дело сыска со времен учреждения в 60-х годах XIX века отдельной организации и до ее преобразования в Петроградское столичное управление уголовного розыска в 1917 году. Но самое главное, это книга о людях, о тех, кто служил в Сыскной полиции и расскажет о ней подлинные истории, которые приводятся на основе ранее практически не публиковавшихся материалов, в том числе секретных архивов Сыскной полиции и III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, Охранного отделения, редчайших воспоминаниях очевидцев и участников событий. Представленные в книге документы позволят убедиться, что создание Сыскной полиции в Санкт-Петербурге должно нами, современниками, восприниматься как предмет национальной гордости. В текстах документов сохранены стилистические, орфографические и пунктуационные особенности языка оригиналов; все даты даны по старому стилю. Выражаю глубокую благодарность Дмитрию Владимировичу Кудрявцеву за помощь, оказанную им в работе над этой книгой. «И кто дойдут до пытки, тех и пытать» В канун празднования 200-летия Санкт-Петербурга по распоряжению и указаниям петербургского градоначальника Н. В. Клейгельса был издан иллюстрированный исторический очерк «С.-Петербургская Столичная Полиция и Градоначальство 1703–1903», в первых строчках которого говорится, что петербургская полиция получила свое начало одновременно с основанием столицы, 16 мая 1703 года, в Троицын день на берегу реки Невы на территории Ингерманландской провинции, управляемой генерал-губернатором князем Меншиковым. Своему подвижнику царь Петр I поручил наблюдение за устройством Санкт-Петербурга и учреждение в нем порядка. Александр Данилович Меншиков и создал первые подразделения по охране общественного порядка в новой столице – караулы и заставы, – руководствуясь «Наказами Воеводам», данными Ярославскому воеводе 13 октября 1698 года, Новгородскому – 28 декабря 1699 года, Астраханскому – 30 мая 1700 года, Владимирскому – 21 февраля 1701 года[1 - Высоцкий И. П., Галле В. Ф., Клейгельс Н. В., Фриш В. Э. С.-Петербургская Столичная полиция и Градоначальство 1703–1903. – СПб., 1903. – Здесь и далее примеч. автора.]. В наказе Ярославскому воеводе Степану Траханиотову «Об управлении казенными и земскими делами» имелись некоторые указания и чисто полицейского характера, например: «Да и того беречь накрепко, чтоб в городе, на посаде и в уезде во всех станах и в волостях и в селах и в деревнях разбоев и татьбы и грабежу и убийства и корчем и блядни и зерни и табаку ни у кого не было; а которые люди учнут каким воровством воровать, грабить, разбивать и красть или иным каким воровством промышлять и корчмы и блядни и зернь и табак у себя держать: и тех воров служилым людям велеть имать и приводить к себе в Ярославль и сыскивать про их воровство всякими сыски накрепко, а по сыску чинить им Великого Государя указ, кто чего доведется, и писать о том к Великому Государю к Москве, а отписки велеть подавать в Розряд Боярину Тихону Никитичу Стрешневу с товарищи»[2 - 1-е Полное собрание законов Российской Империи (далее ПСЗРИ). № 1650.]. «Приведение в благоустройство новой столицы было делом нелегким, – сообщается далее в юбилейном очерке. – Петербург того времени представлял собой окруженное лесами болото, среди которого пролегали местами непроходимые от грязи и ночью совершенно темные улицы с разбросанными на обширном пространстве наскоро сколоченными хижинами. Состав населения, доходившего до тридцати пяти тысяч человек, был самый разнообразный: рабочие и мастеровые со всех концов России, мелкие торговцы, солдаты, иностранные шкиперы и матросы, колонисты, разношерстный сброд, искавший заработка и наживы. Пьянство, разврат, воровство, насилия всякого рода и грабежи были обычным явлением». Генерал-губернатор Санкт-Петербурга князь Меншиков, часто сопровождавший Петра I в его деловых поездках, не всегда мог участвовать в управлении городом. Сохранение порядка в столице требовало особой бдительности, нужен был человек с твердой рукой и железной волей. Такие качества в полной мере совмещал в себе генерал-адъютант Антон Мануилович Девиер, на котором и остановил Петр I свой выбор. 27 мая 1718 года, устанавливая новые правила полицейской службы в столице, Петр I дал следующий указ Сенату: «Господа Сенат! Определили мы для лучших порядков в сем городе Генерал-Полицмейстера, которым назначили нашего генерал-адъютанта Девиера, и дали пункты, как ему врученное дело управлять. И ежели против оных пунктов чего от вас требовать будет, то чините. Также всем жителям здешним велите публиковать, дабы неведением никто не отговаривался. Петр». Возлагая на Девиера исполнение обязанностей главного полицейместера, Петр I вручил ему особую инструкцию, где в тринадцати пунктах изложил главные направления работы городской полиции: «1) Смотреть, чтобы все строение было регулярно построено по Его Царского Величества указу; печи, камели и трубы печные были бы также по указу, чтобы никакое строение за линию не выходило; чтобы улицы и переулки были равны и изрядны. 2) Чтобы берега рек и протоков, а также сточные канавы были хорошо украшены, дабы весною и в дожди землею их не заносило, и чтобы вода нигде не останавливалась. 3) Чтобы улицы и переулки содержались в чистоте, были бы сухи и чтобы проезд по ним был нетруден. 4) Чтобы шалашей по проезжим дорогам и у мостов близко не ставили и покрывали бы их холстом, а не рогожами и т. п. 5) Чтобы торговцы не продавали съестных припасов недоброкачественных, а тем более вредных для здоровья. Чтобы меры и весы были верные, и чтобы цены на съестные припасы объявлялись умеренные. 6) Наблюдать за чистотою улиц, переулков, рядов и мостов и каждому жителю поставить в обязанность держать в чистоте улицу пред своим двором, убирать сор и отвозить его в указанное место, но отнюдь не на реку; виновных подвергать жестокому штрафу. 7) Прекращать всякие ссоры на улицах и рынках, арестуя виновных и отсылая их в надлежащий суд с их допросами и делом. 8) Всякую четверть года осматривать печи, камели, в поварнях очаги и прочие места, где водится огонь, и предостерегать хозяев, чтобы с огнем обращались осторожно. 9) Искоренять подозрительные дома, как то: шинки, игорные дома, притоны разврата. 10) Гуляющих и слоняющихся людей, а также нищих арестовывать и допрашивать; буде же кто в допросе со словами своими не сходен явится, оных определять на работу. 11) Наблюдать, чтобы хозяева немедленно давали знать полиции о всяком приезжающем к ним на жительство и об отъезжающем, а также о найме работников из гулящих людей; виноватых хозяев ссылать на галеру с отобранием всего имущества. 12) Для охранения от воров и пожаров определить со дворов караульщиков. Против воров надлежит иметь какое-нибудь оружие, а на случай пожаров ведра, топоры, войлочные щиты, лестницы деревянные, трубы, а в некоторых сборных местах крюки, парусы и большие водоливные трубы. По ночам караульщики должны ходить с трещотками. А для лучшего способа к пойманию и пресечению проходов воровских и прочих непотребных людей сделать по концам улиц шлагбаумы, которые опускать по ночам и иметь при них караулы с ружьями. 13) Для лучшего наблюдения за выполнением предписанного сими пунктами назначить в каждой слободе или улице старосту, и с каждых десяти дворов десятского из тех же жителей с тем, чтобы каждый за своим десятком накрепко смотрел, чтобы чего не случилось противного запрещению; и если за кем что усмотрят, о том тотчас объявлять старосте, а этот Полицмейстеру. Также учинить распорядок между жителями, кому с каким пожарным орудием являться на пожары»[3 - Высоцкий И. П., Галле В. Ф., Клейгельс Н. В., Фриш В. Э. Указ. соч.]. В конце этих тринадцати пунктов царской рукой было приписано: «Солдат ставить всем на дворы по пропорции, какого бы кто рангу ни был». Девиер был до того строг и неумолим в следовании царским предначертаниям, что одно имя его приводило городских обитателей в трепет. Вместе с тем деятельность вновь учрежденного государственного органа – полиции – требовала дальнейшей регламентации, что и было сделано 16 января 1721 года именным указом Великого Государя, учредившим Регламент, или Устав Главного магистрата, под начало которого перешла из непосредственного ведения Сената петербургская полиция. Главный магистрат возглавил бригадир, лейб-гвардии капитан князь Трубецкой, объявленный царским указом его обер-президентом. Главный магистрат, по сути, представлял собой филиал отделения Сената по административному управлению государством, нечто вроде нынешних Министерств внутренних дел и юстиции. В Регламенте, данном Главному магистрату, говорится: «Правление его состоит в том: 1) Во всех городах порядочный Магистрат учредить. 2) Оный добрыми уставами и ограждениями снабдить. 3) Того смотреть, чтоб было правосудие. 4) Добрую полицию учредить. 5) Купечество и мануфактуры размножать»[4 - 1-е ПСЗРИ.№ 3708.Гл. П.]. В чем же выражалась по тогдашнему времени идея «доброй полиции»? Регламент Главному магистрату определяет ее так: «Споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения, всем безопасность подает от разбойников, воров, насильников и обманщиков и сим подобных, непорядочное и непотребное житие отгоняет, и принуждает каждого к трудам и честному промыслу, чинит добрых досмотрителей, тщательных и добрых служителей, города и в них улицы регулярно сочиняет, препятствует дороговизне, и приносит довольство во всем потребном к жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни, производит чистоту по улицам и в домах, запрещает излишество в домовых расходах и все явные погрешения, призирает нищих, бедных, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдовиц, сирых и чужестранных, по заповедям Божиим воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце же над всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»[5 - 1-е ПСЗРИ.№ 3708.Гл. Х.]. Из этого определения мы ясно видим, насколько расширился с 1718 по 1721 год взгляд законодателя на полицию и круг ее обязанностей. Перед нами широкая картина административно-полицейского управления в полном смысле этого слова, действительно «душа гражданства» в стране и оплот ее закономерного развития на далекие будущие времена. Но каким же образом полиция Санкт-Петербурга исполняла свои обязанности по искоренению воровства и разбоя и ловле бродяг в те давние годы? Принимаемые меры носили в основном военно-полицейский характер. Указом от 15 июня 1735 года, данным генерал-полицмейстеру Салтыкову, предписывалось: 1) лес по обеим сторонам проспективной дороги, идущей от Санкт-Петербурга до Сосницкой пристани, вырубить, «дабы ворам пристанища не было»; 2) для поимки воров посылать от Военной коллегии и Полицмейстерской канцелярии «пристойные» партии солдат или драгун с надлежащим числом обер и унтер-офицеров. Борьба с преступностью в первой половине XVIII века велась жесткими, если не сказать жестокими способами, безо всяких послаблений. Сенат 19 ноября 1756 года издал указ «Об определении главных сыщиков для сыску и искоренения воров и разбойников и беглых людей. С приложением Инструкции главному сыщику». Документ гласил: «Объявляется во всенародное известие. По указу Ея Императорского Величества, Правительствующий Сенат Приказали: для лучшего и скорейшего сыска и искоренения воров и разбойников и беглых драгун, солдат, матросов и прочих тому подобных непотребных людей, ныне быть особливым главным сыщикам, а именно: в Нижегородской, Казанской, Оренбургской, Астраханской Губерниях, Действительному Статскому Советнику Никите Болотову; в Московской, Новгородской, Смоленской, Статскому Советнику Федору Зубову; в Белгородской и Воронежской, Статскому же Советнику Андрею Житову-Бороздину; в Архангелогородской, Подполковнику Афанасию Веревкину, с определенными к ним военными командами; к тому же и прежде отправленным сыскным командам, где оные поныне находятся, состоять в полном их же главных сыщиков ведомстве»[6 - 1-е ПСЗРИ,№ 10650.]. «Инструкция Определенному для сыска и искоренения воров и разбойников главному сыщику» предназначалась лицам, определенным на должности главных сыщиков, и давала четкие указания по организации розыскной работы: «Где Бог поможет таких воров и разбойников каким нибудь образом получить, то тотчас в силе Уложенья и указов розыскивать, и кто дойдут до пытки, тех и пытать, и спрашивать, где на разбоях были, и что где разбоем взяли, какие смертные убийства и мучения чинили, а паче допытываться, у кого пристают, кому воровские пожитки продают, или отдают, с кем знаются, и не ведают ли других каких воровских станиц, и кой час кого оговорят, тотчас за ними посылать и брать, и как наискорее стараться»[7 - Там же. Ст. 6.]. Также в инструкции приводились указания, как содержать пойманных преступников: «До окончания розысков, тех злодеев содержать под крепким караулом, заковывая в крепкие кандалы, дабы из них никто утечки учинить не мог, и для того приставленным при колодниках Обер и унтер-офицерам над солдаты и драгуны, как днем, так и ночью, по силе военных артикулов и указов иметь дозоры, и ежедневно о состоянии караула рапортовать; а сверх того и самому тебе сыщику, за помянутыми приставленными Офицеры и солдаты и драгуны иметь крепкое же смотрение, и по вся дни колодников пересматривать, и тюрьмы, в которых такие воры содержатся, нет ли при тех ворах каких орудий, через которые бы они к побегу своему какой способ изыскали, осматривать же, и ежели какие орудия найдутся, или к утечке их подкопы присмотрятся, о том крепко следовать, и которые из них явятся в таком умысле, таковых пытать без всякого времени упущения; всем же тем колодникам, которые у них сыщиков содержаны будут, кормовые деньги производить по указу 1720 года Декабря 12, по одной копейке надень каждому человеку»[8 - 1-е ПСЗРИ,№ 10650.Ст.7.]. До 1763 года в Санкт-Петербурге не существовало специального полицейского органа, ведавшего розыскной частью; розыски поручались состоящим при Полицейском управлении офицерам, именуемым сыщиками, которые руководствовались в своей деятельности процитированной выше инструкцией. А в 1763 году в Санкт-Петербурге учреждается Розыскная экспедиция, которая должна была ведать дела «татиные, разбойные и убивственные». Экспедиция в тоже время служила центральным пересыльным пунктом для ссылаемых в Сибирь и Оренбург. Ведомству экспедиции, кроме того, подлежали все преступления против чужой собственности, к какому бы сословию ни принадлежали преступники. Деятельность экспедиции продолжалась до 1782 года, когда ее функции поделили между собой Палата уголовных дел и Следственное отделение Управы благочиния. Императрица Екатерина Великая для наилучшего управления городами Российской империи указом от 8 апреля 1782 года утвердила «Устав благочиния или Полицейский». Новый нормативный правовой акт устанавливал, что в каждом городе империи органом полицейского управления становится Управа благочиния – коллегиальный орган, состоящий из городничего, полицмейстера, приставов гражданских и уголовных дел, а также выборных лиц от граждан. Города делились на части и кварталы. В частях главным полицейским начальником являлся частный пристав, в кварталах – квартальный надзиратель. Согласно Табели о рангах, полицейским присваивались классные чины по занимаемой должности. В соответствии с Уставом благочиния расследование уголовных преступлений возлагалось на частных приставов: «Буде учинилось уголовное преступление, и кто кем в которой части города найден в уголовном преступлении, то должно уголовного преступника отдать Частному Приставу, он же должен его допросить на месте. Буде же кто уголовного преступника имать не станет, либо пойманного не отдаст, или о уголовном преступлении, или уголовном преступнике не уведомит Частного Пристава, о том Частный Пристав предложит Управе Благочиния, да исследует, его ли виною не представил, или не уведомил Частного Пристава. Буде кто днем или ночью кого найдет в уголовном преступлении, да даст о том, ни мало не мешкая, знать Частному Приставу той части, где найдено, (и буде то чинить можно) да отведут к нему и преступника. Приведенного Частный Пристав тот час допрашивает, равномерно и свидетелей выслушивает, и чинит прочие производства, в коих надобность окажется, для утверждения доказательств. Частный Пристав словесно исследует учиненные проступки, злоупотребления и преступления, что словесно исследует, то записать; то же и о чем наведываться придет ради объяснения, либо ради связи дела, дабы истина содеянного обнаружилась. Частный Пристав уголовного преступника берет под стражу»[9 - 1-е ПСЗРИ,№ 15379. Ст. 100–104.]. Такая организация розыскного дела в Санкт-Петербурге просуществовала еще чуть более восьмидесяти лет, до середины 60-х годов XIX века, когда на небосклон полицейской славы взошла звезда Путилина – легенды русской полиции. Путилин: начало легенды Точная дата рождения Ивана Дмитриевича Путилина на данный момент не установлена, доподлинно лишь известно, что родился он в 1830 году. Происхождение имел, как записано в формулярном списке, «из обер-офицерских детей. Сведений об родительских, своих или жены имениях родовых или благоприобретенных „нет“»[10 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 190 об.]. По получении воспитания в Новооскольском уездном училище он поступил 31 октября 1850 года в Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел в число канцелярских служителей. В Императорском Петербургском университете Иван Дмитриевич сдал экзамены по предметам полного гимназического курса, и в соответствие продемонстрированным познаниям ему 31 декабря 1853 года выдали аттестат за № 1790, что давало право быть причисленным по воспитанию ко 2-му разряду гражданских чиновников. Высочайшим приказом по Гражданскому ведомству 28 июля 1854 года Путилин был произведен в «коллежские регистраторы со старшинством с 31 октября 1852 года»[11 - Там же. Л. 191 об.]. Добросовестное отношение Путилина к службе было замечено начальством, появились первые поощрения. Из пожалованной государем чиновникам Хозяйственного департамента суммы он получил в награждение 40 рублей серебром – 4 декабря 1851 года, 30 рублей серебром – 8 октября 1852 года, 50 рублей серебром – 14 ноября 1853 года, 40 рублей серебром 25 сентября 1854 года[12 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 190–191 об.]. Однако его деятельная натура не могла вынести спокойную чиновничью службу, и Путилин решает перевестись в полицию, о чем подает прошение Санкт-Петербургскому обер-полицмейстеру: «Его Превосходительству, Господину С.-Петербургскому Обер-Полициймейстеру, Генерал-Адъютанту и Кавалеру Александру Павловичу Галахову. От служащего в Хозяйственном Департаменте Министерства Внутренних Дел Коллежского Регистратора Ивана Путилина. Прошение. Желая продолжать службу под начальством Вашего Превосходительства, я осмеливаюсь просить о принятии меня в штат Высочайше вверенной Вам Полиции, докладывая при том, что на перемещение меня из настоящего места служения моего препятствий никаких нет. Коллежский Регистратор Путилин. Ноября дня 1854 г. Жительство имею во 2-й роте Семеновского полка в доме купца Чеснокова»[13 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 1.]. И вот в деле появляется запись неизвестного чиновника, которая впервые характеризует Путилина: «Коллежский Регистратор Иван Путилин известен как молодой человек благонравный, скромный, усердный к службе и обращающий на себя постоянно благосклонное внимание начальства»[14 - Там же. Л.З.]. Иван Дмитриевич Путилин. Скульптор Р. М. Егоров (дипломный проект, руководитель профессор В. Э. Горевой) Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 239 от 13 декабря 1854 года о зачислении Ивана Дмитриевича на службу сообщал: «Определяется: Служащий в Хозяйственном Департаменте Министерства Внутренних Дел, Канцелярским Чиновником, Коллежский Регистратор Путилин – в Штат С.-Петербургской Полиции, Младшим Помощником Квартального Надзирателя, с согласия означенного Департамента. Предписываю Г. Путилину, по принятии в 1 Департаменте Управы Благочиния установленной присяги, явиться немедленно ко мне в Канцелярию. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер Галахов 1-й»[15 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 9.]. Приказом Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 243 от 18 декабря 1854 года Путилин назначен младшим помощником квартального надзирателя в 4-й квартал 1-й Адмиралтейской части, далее его перевели во 2-й квартал 3-й Адмиралтейской части. Прослужив не многим более десяти месяцев на новом месте, Путилин удостаивается своей первой благодарности от обер-полицмейстера за блестяще произведенный розыск. Вот как об этом сказано в суточном приказе по Санкт-Петербургской полиции № 302 от 29 октября 1855 года: «…2. Младшему Помощнику Надзирателя 2-го кв. 3-й Адмиралт. части Путилину, за доведение рядового служительской команды при С.-Петербургской Комиссариатской Комиссии Алексея Александровича Мелентьева до чистосердечного сознания в краже у Государственного крестьянина Капитона Прокофьева денег 1800 руб. сер. и за отыскание этих денег, за исключением только 122 руб. сер., уже растраченных Мелентьевым, объявляю мою благодарность. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер Галахов 1-й. 28-го Октября 1855 года»[16 - Там же. Л. 15.]. Добросовестное отношение к службе Ивана Дмитриевича не осталось незамеченным, и он получает первое повышение по службе: приказом Санкт-Петербургского обер-полицмейстера А. П. Галахова по Санкт-Петербургской полиции № 111 от 28 мая 1856 года его назначают старшим помощником квартального надзирателя 2-го квартала 3-й Адмиралтейской части. На основании высочайшего манифеста 26 августа 1856 года ему вручают бронзовую медаль на андреевской ленте в память событий 1853–1856 годов, а затем и новый чин: высочайшим Его Императорского Величества приказом № 150 от 2 апреля 1857 года, отданным по Гражданскому ведомству, коллежский регистратор Путилин за выслугу лет произведен в губернские секретари со старшинством с 31 октября 1856 года. Надо сказать, что Иван Дмитриевич, получив начальное представление о сыскной работе на примере первых лично раскрытых дел, продолжал оттачивать свое оперативное мастерство. Шел 1856 год, и вскоре Путилину предстояло проявить свой талант во всем блеске: его ждало сложное и опасное дело по поимке и изобличению шайки разбойников-душителей. Об этом расследовании нам расскажет сам Иван Дмитриевич[17 - Здесь и далее воспоминания Путилина цит. по: Путилин И. Д. 40 лет среди убийц и грабителей. Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции И. Д. Путилина. – Пг., М., «Рубикон», 1916.]. Шайка разбойников-душителей Это была целая хорошо организованная шайка. Не те «душители», которые являлись членами страшной секты, а просто душители, с целью грабежа избиравшие своими жертвами преимущественно извозчиков. Наглые, энергичные, смелые, они одно время навели на столицу настоящую панику. Операции их начались с 1855 года. В конце этого года на Волховской дороге был поднят труп мужчины, задушенного веревочной петлей. По расследованию оказалось, что это был крестьянин Семизоров из села Кузьминского, что он ехал домой, был по дороге кем-то удушен, после чего у него взяли лошадь, телегу и деньги. Убийство страшное, но не обратившее бы особого внимания, если бы следом за ним, на той же самой Волховской дороге, не совершилось совершенно такого же характера другое убийство. На этот раз был удушен крестьянин деревни Коколовой, Иван Кокко, причем у него взяты были лошадь с санями. Затем страшные преступления как будто переселились в город Кронштадт, и там, друг за другом, также удушением петлей, были убиты и ограблены крестьянин Ковин и жена квартирмейстера Аксинья Капитонова. Становилось как-то не по себе при рассказах об этих страхах, а тут вдруг убийство, также удушением, легкового извозчика Федора Иванова – тоже с ограблением и уже снова в Петербурге, на погорелых местах Измайловского полка. В то время местность Измайловского и Семеновского полков была мрачна и пустынна, и случаи грабежей и насилия были там нередки, но, собственно говоря, бывать в тех местах не являлось надобности, так как жили там преимущественно трущобные обыватели и разная голь. Следом за извозчиком Ивановым близ Скотопригонного двора был найден труп также удушенного и ограбленного извозчика. Как сейчас помню нарастание паники среди жителей столицы, а особенно среди извозчиков. Нас же угнетало чувство бессилия. Я был тогда еще маленьким человеком, а именно помощником надзирателя при Нарвской части, и у нас в части во время присутствия только и было разговоров, что об этих таинственных происшествиях. Пристав следственных дел, некий Прач, толстый, краснолицый, с рыжими усами, самоуверенно говорил: – Небось откроем! У меня есть такие люди, которые ищут, и сам я гляжу в оба! Но он больше глядел в оба кармана мирных жителей своей части. Другое дело Келчевский. Он был стряпчим по полицейским делам той же Нарвской части и проявлял незаурядную энергию, особенно в ведении следствия. Совершивший преступление уже не мог открутиться от него, настолько он был ловок, умен и находчив. С ним мы подолгу беседовали о таинственных убийцах. Как он, так и я не сомневались, что в ряде этих убийств принимает участие не один и не два человека, а целая шайка. Одновременно с этими убийствами в Петербурге наводила немалый страх и шайка грабителей (это все в 1855 году), члены которой грабили неосторожных пешеходов в темных закоулках и на окраинах. Келчевский думал, что убийцы и грабители – одна шайка, но я твердо был уверен в противном, и на эту тему мы с ним горячо и подолгу спорили. А в городе паника все увеличивалась. Многие парни бросили извозный промысел, ни за какие деньги иного ваньку нельзя было договорить куда-нибудь на окраины вечером, и на ночь выезжали на работу только самые отчаянные из извозчиков. Конец 1856 года и начало 1857-го можно было назвать буквально ужасными. За два месяца полиция подобрала одиннадцать тел, голых, замерзших, со страшными веревками на шее! Это были все легковые извозчики или случайно запоздавшие пешеходы. Из одиннадцати подобранных тел девять удалось оживить благодаря своевременной медицинской помощи, и рассказы этих оживленных, по-моему, страшнее всяких придуманных рождественских рассказов. – Наняли меня, – рассказывал извозчик, – два каких-то не то мещанина, не то купца на Рижский прешпект, рядились за тридцать копеек, я и повез. Они песни поют. Только въехали мы этто с Седьмой роты на погорелые места, они вдруг и притихли. Я поглядел: они что-то шепчутся. Страх меня забрал. Вспомнил я про убийцев и замер. Кругом ни души, темень. Я и завернул было коня назад. А они: куда? Стой! Я по лошади. Вдруг – хлясть! Мне на шею петля, и назад меня тянут, а в спину коленом кто-то уперся. Тут я и подбывушился… – А в лицо не помнишь их? – Где ж? Рядили, а мне и невдогадь!.. – Возвращался от кума с сочельника, – рассказывал другой, – надо было мне свернуть с канавы в Тарасов переулок. Я этто свернул, а на меня двое. Сила у меня есть. Я стал отбиваться, только один кричит: накидывай! Тут я почувствовал, что у меня на шее петля, а там запрокинули меня, и я обеспамятовал… И опять в лицо признать никого не можем. Граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда петербургским обер-полицмейстером, отдал строгий приказ разыскивать преступников. А тут еще грабители. Вся полиция была на ногах, и все метались без следа и без толка. Я весь горел от этого дела. Потерял и сон, и аппетит. Не могут же скрыться преступники, если их начать искать как следует? И я дал себе слово найти их всех до одного, хотя бы с опасностью для своей жизни. Путь размышлений у меня был такой: кроме лошади и саней, убийцы грабили жертву донага и должны были сбывать куда-нибудь награбленное, а награбленное было типично извозчичье. И я решил в разные часы утра и вечера бродить и искать на Сенной, на Апраксином, на толкучке, пока не найду или украденных вещей, или продавщиков. И вот с декабря 1856 года каждый день я переряжался то оборванцем, то мещанином, то мастеровым и шатался по известным мне местам, внимательно разглядывая всякий хлам. Дни шли, не принося результатов. Келчевский, посвященный в мои розыски, каждый день жадно спрашивал меня: – Ну что? И каждый раз я уныло отвечал ему: – Ничего! Хотя и было что-то. В это время грабители были уже почти все переловлены, и я помогал в розыске вещей. И вот однажды, а именно 30 декабря 1856 года, я сказал ему: – Кажется, нашел! Он оживился: – Как? Что? Где? Но я ничего ему не ответил, потому что сам еще знал очень мало. А дело было так. По обыкновению, я вышел на свою беспредметную охоту вечером 29 декабря и медленно брел, переодетый бродягою, мимо Обуховской больницы, направляясь к Сенной, чтобы провести вечер в малиннике, когда вдруг меня перегнали двое мужчин, по одежде мастеровых. Один из них нес узел, а другой ему говорил: – Наши уже бурили ей. Баба покладистая… Словно что толкнуло меня. Я дал им пройти вперед и тотчас двинулся за ними следом. Они шагали быстро, видимо избегая людей, и для меня, с моей опытностью, было ясно, что они несут продавать краденое. Не долго думая, я нащупал в кармане свой перстень с сердоликом и решил доследить этих людей до конца. Они миновали Сенную площадь и вошли в темные ворота огромного дома де Роберти. Из-под ворот вышли во двор и направились в его конец, а я вернулся на улицу и стал ожидать их возвращения. Идти за ними было ненужным риском. Место, куда они повернули, я уже знал: там, в подвале, сдавая углы, жила солдатская вдова Никитина, известная мне скупщица краденого. Знала и она меня не по одному делу, и я пользовался у нее некоторым даже расположением, потому что старался по возможности не вводить ее в убытки отбиранием краденого и устраивал так, что пострадавшие сами выкупали у нее вещи за малую цену. Ждать мне пришлось недолго. Минут через двадцать вернулись мои приятели уже без узла. Я пошел им навстречу и у самого фонаря нарочно столкнулся с одним из них, чтобы лучше разглядеть его лицо. Он выругался и отпихнул меня, но мне было уже довольно и того, чтобы я узнал его в тысячной толпе. Я перешел на другую сторону и стал следить за ними. Они завернули в кабак, наскоро выпили по стакану и вышли, закусывая на ходу печенкой. Один спросил: – Ночевать где будешь? – А в Вяземке, – ответил другой. – На канаву не пойдешь? – Не. Там Мишка! Ну его! А ты? – Я тут… с Лукерьей! Они остановились у дома Вяземского, этой страшной в то время трущобы, и распростились. Я тотчас вернулся в дом де Роберти – прямо в квартиру Никитиной. Она пила за некрашеным столом чай, со свистом втягивая его с блюдца. Взглянув на меня, безучастно спросила: – Чего, милый человек, надо? Я невольно засмеялся: – Не узнала? Она отставила блюдце и всплеснула руками. – А вот те Христос, не признала, ваше благородие! Вот обрядились-то. Диво! Ей-Богу, диво! – За делом к тебе, – сказал я. Она тотчас приняла степенный вид и, выглянув в сени, старательно закрыла дверь. – Что прикажете, ваше благородие? – У тебя сейчас двое были, вещи продали, – сказал я. – Покажи их! Она кивнула, беспрекословно подошла к сундуку и раскрыла его. Я задрожал от радостного чувства, когда она вытащила и показала мне вещи. Это были довольно старый полушубок и извозчичий кафтан с жестяной бляхой! Чего лучше. Предчувствие не обмануло меня, я напал на след! Но скоро наступило разочарование. – Пятерку дала, – пояснила мне равнодушно Никитина, – али краденые? – Другое-то разве несут к тебе? – сказал я. – Ну, вещи пока что пусть у тебя будут. Только не продавай их, а теперь скажи, кто тебе их принес? Она подняла голову и спокойно ответила: – А пес их знает. Один через другого, мало ли их идет. Я и не спрашиваю! – Может, раньше что приносили? – Нет! Это в первый раз. – А в лицо запомнила? Она покачала головой: – И в лицо не признаю. Один-то совсем прятался, в сенях стоял, а другой все рыло воротил. Только и видела, что рыжий. Да мне и в мысль не приходило разглядывать! Я смущенно вздохнул. – Ну, так пока что хоть вещи побереги! Вот на это-то происшествие я и намекнул Келчевскому. Несомненно, я напал на след; я знал это, но вместе с тем у меня в руках не было еще никакого материала. И все же я решил арестовать этих людей и стал их выслеживать. В это время, пока я выслеживал свою дичь, двое надзирателей Нарвской части арестовали двух человек по подозрению. 4 января 1857 года, вечером, шли они по Обводному каналу и вдруг слышат, как двое мужчин рядят извозчика к Калинкину мосту и говорят ему: – Только вези нас беспременно через погорелые места! Слова эти показались полицейским подозрительными, и они арестовали обоих мужчин. Прач возликовал. – Самих убийц за ворот ухватили! – говорил он, пыхтя от волнения. Но мужчины оказались сапожным подмастерьем и сидельцем из лавки, которые ехали к знакомым женщинам. – А наказывали мы через погорелые места ехать от храбрости. Сказывали, что там опасно, ну а мы как – ничего себе… слава Богу… – объяснили они, показывая кулаки. И их отпустили. Прач выругал надзирателей и надулся, а тут, словно ему в упрек, седьмого числа я арестовал своих молодцов, обвиняя их в продаже тулупа и армяка. Келчевский взялся их допросить. Один из них, рыжий здоровый парень с воровской наглой рожей, назвался государственным крестьянином Московской губернии Александром Петровым, а другой любимским мещанином Иваном Григорьевым. Заявили они, что ходят без дела, ищут места, а что до Никитиной, то никакой такой не знают и никаких вещей ей продавать не носили. Уперлись на этом, и конец. Мы их посадили. Я занялся проверкой паспортов. Все оказалось в порядке. Вызывали Никитину, и не знаю, боялась ли она очень, только не признала ни того, ни другого. А между тем уверенность, что это именно одни из «душителей», была во мне так крепка, что я передал ее и Келчевскому, и тот продолжал держать их в тюрьме. Время шло. Я продолжал свои поиски, но безуспешно. Мои арестанты сидели, и Келчевский также безуспешно разговаривал с ними. Убийства с удушением повторялись. Я уже падал духом, как вдруг опять случай пришел мне на помощь. Я упоминал выше про шайку грабителей, оперировавшую в это же время в Петербурге. Она состояла из шести человек, и тому же Келчевскому поручено было производить по этому делу дознание. Я никогда не упускал случая присутствовать при его беседах с преступниками, если у меня выпадало свободное время. Он в свою очередь никогда не отказывал мне в этом, и должен сказать, что если впоследствии, уже будучи начальником сыскной полиции, я умел добиваться признания там, где мои помощники совершенно терялись, то этим я целиком обязан Келчевскому. С десяти слов он умел поставить допрашиваемого в противоречие с самим собою, загоняя его совершенно, и у сбитого с толку добивался наконец правдивого рассказа. Так и тут. Разоблачение шайки делалось быстро, роли каждого определялись тотчас, преступления устанавливались, вещи отыскивались. В тот самый раз, о котором я рассказываю, он допрашивал Крюкина, старого рецидивиста. Окончив допрос, вдруг сказал ему: – Плохо твое дело, я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам соответственно… Лицо Крюки на оживилось надеждою. – Как, ваше благородие? – Где, с кем сидишь? – Нас много. Восемь! – А Иванов с тобой? – Душитель-то?.. Я чуть не подпрыгнул от радости, но Келчевский сохранил полное спокойствие. Он кивнул и сказал: – Он самый! Дознай у него, скольких он удушил и с кем… Крюкин покачал головою. – Трудно, ваше благородие! Дивствительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и говорит: я шутил. – Ну, а ты узнай! – сказал ему Келчевский и отпустил его. – Значит, наша правда! – воскликнул я, едва грабителя увели. Келчевский засмеялся: – Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем. – Вызвать Иванова? – Непременно! И он тотчас написал приказ, чтобы ему отпустили из тюрьмы Иванова. Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе. – Ну, здравствуй, – сказал ему ласково Келчевский. – Что, сидеть еще не надоело? Этот допрос происходил 2 апреля, и, значит, Иванов сидел уже без малого три месяца. Он передернул плечами. – Известно, не мед, – ответил он. – Ну, да я думаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь. Келчевский покачал головою: – Вряд ли. Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу! – Петров?! Ах, он… – воскликнул Иванов. – Что Петров, – продолжал Келчевский, – ты и сам говоришь то же… – Я? – Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?.. – Брешут они. Ничего я такого не говорил. – Позвать? – Зовите. Я им в глаза наплюю… – А что от этого? Все равно сидеть будешь. Поймаем еще двух-трех, поверь, они дураки не будут – все на тебя наклепают. Благо уже сидишь, Петров-то все рассказал… Иванов стал горячиться: – Что рассказал-то? Что? – Сказал, что вещи продавали… – Ну, продавали, а еще что? – Что ты душил… – А он? – закричал неистово Иванов. – Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, – спокойно ответил Келчевский. – Он так говорит! – тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов. – Ну, так я ж тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам расскажу. Келчевский кивнул головою и взял перо. – Давно бы так, – сказал он. – Ну, говори! Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя: – Убивать – действительно, убил. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него это все – и только, больше ничего не было. – Какого извозчика? Где? Когда? – Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было. – Так! Ну, а вещи куда дели? Лошадь, сани?.. – Лошадь это мы, как есть 28-го декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину а лошадь братьям Дубовецким. Там же, в Царском. Они извоз держат… – Какая лошадь? – Рыжая кобыла. На лбу белое пятно, и одно ухо висит. – А сани? – Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали, а за лошадь двадцать пять. – А полушубок? Армяк? – Это тоже у Тасина, а другой у солдатки. Тот самый, на котором поймались. Остальную одежду, и торбу, и сбрую в сторожку на Лиговке. – В какую сторожку? – В караульный дом, номер одиннадцать. Туда все носят. Сторожу! Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили… – Ну, вот и умный, – похвалил его Келчевский, – теперь мы во всем живо разберемся. Он написал распоряжение о переводе его в другую камеру и отпустил. Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому. – Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать! – Прежде его сиятельству доклад изготовить! – Вот Прач-то обозлится! Мы засмеялись… На другой же день было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе. Собственно, самое интересное и начинается с этих пор. В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и, может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей памяти, я вижу все происшедшее как наяву, хотя с той поры прошло добрых 40 лет. Но еще до распоряжения графа я уже принялся за розыск. Едва свечерело, я переоделся оборванцем: рваные галоши на босу ногу, рваные брюки, женская теплая кофта с прорванным локтем и военная засаленная фуражка. Потом подкрасил нос, сделал себе на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города на Литовский канал. Те места, за Московской заставой, и сейчас весьма не безопасные, но тогда там была совершенная глушь. Тянулись вдаль пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, на обязанности которых лежало следить за порядком на дороге. Эти крошечные домики стояли друг от друга саженях в двухстах. Туда-то и направил я свои шаги. Иванов указал на караулку под номером одиннадцать, и я решил прежде всего осмотреть ее – и внутри и снаружи. Одинокая караулка стояла рядом с шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут же за домиком протекала Лиговка, за которой чернел лес. Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон! Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате. Комната была большая, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась скамья, перед которой стоял стол, а вокруг него табуретки. У другой стены стояла кровать, и над нею висела всякая одежда. За столом, лицом к окну, сидел маленького роста, коренастый блондин, должно быть чухонец и, видимо, силы необыкновенной. У него были белокурые большие усы и изумительные голубые глаза – глаза ребенка. Прислонясь к его плечу, рядом с ним сидела рослая красивая женщина. Другая сидела к окну спиною, а напротив – рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах. На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с каким-то хлебовом. Видимо, между присутствующими царило согласие. Лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, махая рукой, и все смеялись. Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко. Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел. Сторож пыхнул трубкой, медленно встал и пошел к двери. Признаюсь, я дрожал – частью от холода, частью от волнения. Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он придерживал свободной рукой дверь. – Кто тут? Чего надо? – грубо окрикнул он. Я выступил на свет и снял картуз. – Пусти, Бога ради, обогреться! – сказал я. – Иду в город. Прозяб, как кошка. – Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил! Но я не отставал. – Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть. Возьми, коли так не пускаешь. Этот аргумент смягчил сторожа. – Ну, вались! – сказал он, давая дорогу, и обратясь к чухонцу, громко пояснил: – Бродяга! Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они невозможно прозябли. Все засмеялись. Я притворился обиженным. – Походили бы в этом, – сказал я, сбрасывая с ноги галошу, – посмеялись бы! – Издалека? – С Колпина! – В поворот? – Оно самое. Иду стрелять пока што… – По карманам? – засмеялся сторож. – Ежели очень широкий, а рука близко… Водочки бы, хозяин! Иззяб! – А деньги есть? Я захватил с собою гривен семь мелкой монетою и теперь высыпал их все на стол. – Ловко! Где сбондил? Я прикинулся снова и резко ответил: – Ты не помогал, не твое и дело… – Ну, ну! Мое всегда цело будет! Садись, пей! Стефка, налей келишек! Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и налила мне стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета. Сторож, видимо, успокоился и сел напротив меня, снова взявшись за трубку, а чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать. Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию. Сторож слушал меня, одобрительно кивая головой, чухонец два раза сам налил мне водки. – А где ныне ночевать будешь? – спросил меня сторож, когда я окончил. – А в лавре! – ответил я. – Ночуй у меня, – к моей радости, вдруг предложил мне сторож, – завтра пойдешь. Вот с ним! – Он кивнул на чухонца. Я равнодушно согласился. – Как звать-то вас? – спросил я их. – Сразу в наши записаться хочешь! – засмеялся сторож. – Ну что ж… – И он назвал всех: – Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои: Анна да Стефка – беспутная девка! Ха-ха-ха, а этого Мишкой. Вот и все. А теперь иди, покажу, где спать тебе! Я простился со всеми за руку, и он свел меня в угол за печку. Там лежал вонючий тюфяк и грязная подушка. – Тут и спи! Тепло и не дует! – сказал он и вернулся в горницу. Я видел свети слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью. Павел с чухонцем о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов. Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту на меня пахнул холодный воздух и раздался оглушительный голос: – Водки, черт вас дери! – Чего орешь, дурак! – остановил его Павел. – Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял. Так ничего себе! – А чего стоял? – Чего? Известно чего: проезжего ждал! – Ну, дурак и есть! – послышался голос Мишки. – Ведь было сказано, пока наших не выпустят, остановиться. – Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, все скажут: они и душили! А их выручать надо. – Лучше двое, чем все! – Небось! Лучше ни одного… – Жди, дурак! У них там завелся черт Путилин. Всех вынюхает. – А я ему леща в бок. Я тихо засмеялся. Знал бы Павел Славинский, кого приютил у себя!.. Они продолжали говорить с полною откровенностью. – А у Сверчинского кто? – Сашка с Митькою. – А они как решили? – Да как я! Души!.. – И пришедший грубо расхохотался. – Значит, к тебе и добра не носить? А? – Зачем! Носить можешь… Я куплю. – Ну, то-то! Так бери! И на стол упало что-то тяжелое. – Постой! – вдруг сказал Мишка, и я услышал его шаги. Я тотчас раскинулся на тюфяке и притворился спящим. Он нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел. – Что принес? – почти тотчас раздался голос Павла. – А ты гляди!.. Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по чему-то мягкому, и все время шел разговор отрывочными фразами. – Где достал? – А тебе што? – Нет. Я так! Дрянь уж большая. – Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят! – Где как, а у меня красненькую… – Красненькую. Да ты жид, што ли! И тут поднялся такой гвалт, что от него впору было проснуться мертвому. – Тише вы, дьяволы! – закричал наконец Мишка. – Ведь тут… – И он не договорил, вероятно сделав жест. – А ну его! – отозвался хозяин. – Он нашим будет! Ну, двадцать рублей – и крышка! Они опять стали кричать. Потом на чем-то поладили. – Ну, пошел, – сказал пришедший. – Куда? – А к соседу. Пить. Идем, што ли… – Можно! – отозвался хозяин. – А ты? – Кто же дом постережет? – ответил Мишка. – Нет, я останусь! – Как хочешь… – Ха-ха-ха! – загрохотал гость. – Он не соскучится! – Мели, мели!.. Послышалось шарканье ног, пахнул холодный воздух, хлопнула дверь, и все стихло. Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли девушки. – Стефа! – окликнул он. – Иди! Никого нет… Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания, босиком, в длинной холстинной рубашке. Раздался звук поцелуя. – Куда отец ушел? – С Сашкой в девятый нумер! До утра будут. И снова раздались поцелуи и несвязный шепот. Интерес для меня окончился, и я заснул. Еще было темно, когда Мишка разбудил меня и сказал: – Я иду в город. Иди и ты! Я тотчас вскочил на ноги. Мишка с детскими, невинными глазами производил на меня впечатление разбойника. Впоследствии, во время своей службы, я не раз имел случай убедиться, насколько ошибочно мнение, что глаза есть «зеркало души». Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой бурды в кружку, предложив ее мне вместо кофе. Я выпил и взял картуз. – Заходи, – просто сказала Стефания, – отец покупает разные вещи! – Это на руку! – весело ответил я. – Буду нынче же. – Если не попадешься, – прибавил Мишка. – Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим! Я простился с девушкой за руку и пошел. Мишка задержался на минуту, потом догнал меня. – Хорошо спал? – спросил он. – Как собака! Мы сделали несколько шагов молча; потом Мишка стал говорить, сперва издалека, потом прямее: – Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруд пруди! Только не лафа им… – А что? – Ловят! Уж на что шустрые ребята, беглых изловчиков щупали, а и тех всех переняли… Опять же воров… – Меня не поймают… – Это почему? – Потому один буду работать. – И хуже. Обществом куда способнее! Тебе найдут, тебе укажут. Действуй! А там и вещи сплавят, и тебя укроют… Нет, одному куда хуже! Ты вот с вещами… а куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись. Польза будет! – А тебе есть польза? – спросил я смело. Он усмехнулся: – Много будешь знать – скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в сторону! Мы дошли до Обводного канала. – Прощай! – Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу! – Ладно! – ответил я и, простившись, зашагал по улице. Мишка скрылся в доме Тарасова. Я нарочно делал крюки, петлял на Сенной и потом осторожно юркнул в свою Подьяческую, где тогда жил. Умывшись и переодевшись, я прямо прошел в Нарвскую часть, где Келчевский встретил меня радостным известием о командировке. Я засмеялся. – Пока что я и до командировки половину знаю! – Да ну? Что же? – Это уж потом! – сказал я. – Вернемся, сразу последу пойдем. – Отлично! Ну а теперь когда же едем и куда? – В Царское! Хоть сейчас! – Ишь какой прыткий! А Прудников? – Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один, – решительно заявил я. Келчевский тотчас согласился. – Где же увидимся? – А вы прямо в полицейское присутствие. Я туда и заявлюсь! – С Богом! Келчевский пожал мне руку, и я отправился. Поездка в Царское оказалась для меня совершенно пустым делом. Я захватил с собою шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и с ним вместе оборудовал все дело часа в два. Взяв из полиции городовых, я прямо явился к содержателям извозчичьего двора, Ивану и Василию Дубовецким, и, пока их арестовывали, мой Ицка успел отыскать и лошадь, и упряжь, проданные моими арестантами. Я отправил Дубовецких в часть, а сам с Ицкой и двумя стражниками поскакал в Кузьмино к крестьянину Тасину и опять – без всякого сопротивления – арестовал его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови. Мы привезли и этого Тасина, и все добро в управление полиции, и, когда приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный отчет. Как сейчас помню изумление Прудникова моей быстроте и распорядительности, а Келчевский только засмеялся. – Вы еще не знаете нашего Ивана Димитриевича! – сказал он. Я в ответ на эти похвалы указал только на своего Ицку, прося отличить его. Между прочим, это был очень интересный еврей. Как он попал в стражники, я не знаю. Труслив он был как заяц. Но как сыщик – незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или щекотливые расследования я всегда поручал ему. Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под распухшими воспаленными веками, он производил самое жалкое впечатление безобидной ничтожности и с этим видом полной приниженности проникал всюду. В отношении же обыска или розыска вещей у него был прямо феноменальный нюх. Он, когда все теряли надежду найти что-нибудь, вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз нашел украденные деньги у грудного младенца в пеленках! Но о нем еще будет немало воспоминаний… Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу. Первым вызвали Тасина. Он тотчас повалился в ноги и стал виниться: – Пришли двое и продают. Вещи хорошие, и дешево. Разве я знал, что это грабленое! – А кровь на полушубке? – Они сказали, что свинью кололи к празднику, оттого и кровь! – А откуда они узнали тебя? – Так пришли. Шли и зашли! – Ты им говорил свое имя? – Нет! – А как же они тебя назвали? Идите, говорят, к Константину Тасину. А? Он делал глупое лицо. – Спросили кого-нибудь… – Так! Ну, а ты их знаешь? – В первый раз видел и больше ни разу! Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский. – Слушай, дурень, – сказал он убедительным тоном, – ведь от твоего запирательства тебе не добро, а только зло будет! Привезем тебя в Петербург, там тебя твои же продавцы в глаза уличат да еще наплетут лишнего. И мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься. Тасин потупился. – Иди! Мы других допросим, а ты пока что подумай! И Келчевский велел увести Тасина, а на смену ему привести братьев – по очереди. Первым вошел Иван Дубовецкий. Высокий, здоровый парень, он производил впечатление красавца. – Попутал грех, – сказал он, – этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в бегах тут околачивались. Первые воры, и, сказать правду, боялся я их: не пусти ночевать – двор спалят, и пускал. Ну, а потом они, значит, в Питер ушли, а там стали мне лошадок приводить, и задешево. Я и брал. С одной стороны, ваше благородие, дешево, а с другой – опять, и боялся я их, – чистосердечно сознался он. – Знали вы, что это лошади от убитых извозчиков? Он засмеялся. – Смекал, ваше благородие, а спросить не спрашивал. Боязно. Раз только сказал им: «Вы, братцы, моих ребят не замайте!» Они засмеялись да и говорят: «А ты пометь их!» Только и было разговора! Его отослали и вызвали его брата. Совершенная противоположность Ивану, Василий был слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело дышал и упорно кашлял глухим кашлем. – Ничего не знаю, – сказал он, – брат всем делом владеет, а я больной, на печи лежу. – Знал ты бродяг Петрова и Иванова? – Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас, брат очень опасался их. Мы снова позвали Тасина. Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние. – Припомнил я их, – сказал он сразу, как вошел. – Петров один, а другой Иванов. Петров тоже и не Петров, а беглый какой-то… Познакомился я с ними, когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили. Их там шайка целая. Всех-то я не знаю и никого не знаю, а только главное место, где они сбираются, – это будки на шоссе. – Девять и одиннадцать? – спросил я. – Славинского и Сверчинского? Тасин тотчас закивал головою: – Вот, вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все! – Все. А ты кого знаешь из них? – Только двоих и знаю. Больше от него узнать было ничего невозможно. Мы собрались уезжать. Двух Дубовецких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербурга следом за ними поехали и мы сами. Келчевский потирал руки: – Ну, значит, эти душители все у нас! – Надо думать! – Скажите, пожалуйста, – обратился ко мне Прудников, – откуда вы узнали про этих… ну, как их… сторожей? – Про Славинского и Сверчинского, – ответил я, – очень просто. Я был у Славинского. – Были?! – воскликнул Келчевский. Мне стало смешно. – Я эту ночь ночевал у него в сторожке, – сказал я и передал все происшедшее. – Видимо, этот Мишка у них штука не малая, – окончил я. – Значит, их всех и арестовать можно? – Можно, но надо уловить момент! – Отлично, – засмеялся Прудников, – сперва уловим момент, потом их! Поручаем это всецело вам. Я поклонился. Мы приехали в Петербург. Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали тотчас продолжать свои допросы. – Слушай, – сказал я Погилевичу, – вот в чем дело… Я рассказал ему про свою ночевку в будке номер девять, описал Мишку, Славинского, девушек и окончил свой рассказ словами: – Так вот, надо теперь, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и узнать их имена. Раз! Потом узнать, когда они там соберутся. Два! И три – переловить их. Но это уже не наше дело. Наше дело накрыть! Понял? – Ну и чего же тут не понять! – сказал Ицка. – А тогда – шагай! Ицка ушел и с этого же часа начал действовать. Лично сам я был еще один раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть его. Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу; он оказался каким-то Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую рожу. Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому этого не удалось. Павел вышел вместе со мною осмотреть шоссе и проводил меня до заставы. – Приходи в конце недели, – сказал он, – будет работа! Но вместо меня будку номер одиннадцать осмотрел отлично мой Ицка. Восьмого числа поздно ночью ко мне пришел Ицка, бледный, усталый, встрепанный, и сказал: – Уф! Завтра ночью они все там будут. – Откуда узнал? – Ну и не все равно! Завтра они будут уговариваться о делах, а Мишка будет убивать на шоссе, и с Мишкой Калина. Этот Калина такой разбойник. Уф! Он уже четырех убил… – Где же соберутся? – И тут, и там. – Ну, завтра их и переловим! – сказал я и, невзирая на ночь, послал уведомить Келчевского. Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание. Я изложил им свой план. Мы возьмем с собою команду в четырнадцать человек, по семь на каждую будку, из отборных людей. С одними пойдет Ицка, с другими – я. Дело сделаем ночью. Наши люди сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а потом приедем мы и – начнем облаву. Все согласились с моим планом. Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей: городового Смирнова и стражника Петрушева. Они одни свободно могли справиться с десятком человек. Наступил вечер. Мы собрались, и перед нами выстроились четырнадцать бродяг. – Так вот, – сказал я им, – по одному, по два идите за Московскую заставу, на Волховское шоссе, Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда уже за работу! – Рады стараться! – ответил Петрушев, и они ушли. Прудников был бледен и, видимо, волновался. Келчевский выпил здоровую порцию коньяку, и только я один, скажу без всякого хвастовства, чувствовал себя как рыба в воде. Я верил в успех предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и – теперь я могу сознаться – я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя внимание. Кое-как мы досидели до двенадцати. – Едем! – сказал я. Мы встали и тронулись в опасную экспедицию. До заставы мы доехали и приказали ямщику нас ждать, а дальше пошли пешком. Это приключение могло бы составить несколько страниц жгучего интереса у романиста – но я, к сожалению, не обладаю бойким пером писателя и пишу только неприкрашенную правду. Однако все-таки не могу обойтись без описаний. Ночь была ясная, хотя и без луны. Шагах в шести-восьми можно было различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли не тесной группой, а гуськом, и я повел всех не прямо по шоссе, а обочиной, по самому берегу Лиговки. На другой стороне чернел лес; кругом было мертвенно-тихо, и среди этой тишины, в сознании предстоящего риска, было немного жутко… Мне порой казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел следом за мною. Мы вступили в редкий кустарник, голые прутья торчали со всех сторон и цеплялись за нашу одежду. Вдруг прямо передо мной выросла фигура. Я невольно опустил руку в карман, где у меня лежал массивный кастет. Во все времена этот кастет был единственным моим оружием. – Это я, – ответил в темноте Ицка. Прудников и Келчевский тотчас приблизились. – Все готово? – Все! – ответил Ицка. – И они все пьют! Только Мишки нет. – Не ждать же его, – сказал я, – а где наши? – Здесь! Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов. – Ну, так за работу, братцы! – сказал я. – Помните, руки за лопатки – и вязать. Оружия никакого! – Слушаем! – ответил Смирнов. – Ты, Петрушев, и вы… – я указал на каждого, – идите за Погилевичем и ждите нас! А вы за мной! Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега. Я обратился к Келчевскому и Прудникову: – Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома. Четверых я возьму с собой. Идемте! Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла мрачная, одинокая, и из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет. Я остановился и отделил четверых. – Как только я свистну, прямо срывайте дверь, если заперта. А теперь прячьтесь! Я подождал и смело ударил в дверь. Она через минуту отворилась. – Кто? – спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку. – Впусти! Али своих не узнаешь! – ответил я. – А! Колпинский! – отозвался сторож. – Иди, иди! Я смело вошел и очутился в настоящей разбойничьей шайке. За столом, кроме хозяина с дочерьми, сидели и пили огромный Сашка, Сергей Степанов, Васильев и знаменитый Калина. – А где Мишка? – спросил я добродушно у Стефании. – А кто его знает, – ответил Калина, – ты скажи лучше, откуда ты так вырядился! Ишь гоголем каким! На мне было все крепкое и новое, и одет я был скорее рабочим с хорошим жалованьем, чем побирушкой. – Завел матаньку и обрядился. Дело нетрудное! – ответил я, замечая в то же время, что Сашка не спускает с меня пытливого взора. – Ну так как же нынче?.. – начал Славинский. – А также, – заявил вдруг Сашка, хлопнув кулаком, – выпроводи сперва этого гуся, а там и толковать будем! – И он злобно сверкнул на меня глазами. Я решил действовать. – Кричит кто-то! – воскликнул я и, бросившись к двери, тотчас открыл ее и позвал: – Вались, ребята! – Что я говорил! – заревел Сашка. В то же время я получил страшный удар в плечо, и он мелькнул мимо меня, рванувшись между вбегающими моими молодцами. – Вяжи всех! – крикнул я им и бросился за Сашкой. Он быстро обогнул дом и побежал к берегу Лиговки Я за ним, крепко сжимая в руке свой кастет. – Держи его! – крикнул я на ходу оставшимся трем на страже. Они тотчас кинулись ему наперерез, но он мелькнул мимо них, бросился в речку и переплыл на другую сторону. – Попадись только мне! – долетела с того берега его угроза, и он исчез. Я взял с собой оставшихся трех стражников и вместе с Келчевским и Прудниковым побежал к дому. Но там было уже все кончено: Калина, Степанов и Васильев со Славинским были связаны, и подле каждого стоял дюжий городовой. Стефания и Анна сидели в углу на лавке и ревели во весь голос. – Идем к Сверчинскому! – сказал Келчевский. Мы направились туда. Навстречу нам бежал, тяжело дыша, какой-то мужчина и, увидев нас, рванулся в сторону, но наши молодцы нагнали его и арестовали. Он оказался самим Сверчинским. Остальные, бывшие в его сторожке, были все переловлены ловким Ицкою. Их было всего двое: Иван Григорьев и Егор Чудаков. – С добрым уловом! – радостно поздравил нас Прудников, у которого прошел уже весь страх. – И домой! – добавил Келчевский. Мы отправили всех со связанными за спину руками под строгим конвоем в тюрьму, а сами, весело разговаривая, дошли до заставы и поехали по домам. На другой день Шувалов, выслушав доклад о поимке почти всей шайки «душителей», назначил Келчевскому и Прудникову произвести по всем их преступлениям строжайшее расследование, определив в помощники приставов – Прача и Сергеева. И началось распутывание целого ряда страшнейших преступлений. Расследование началось на другой же день. Друг за другом вводили в комнату разбойников, временно закованных, снимали с них первое дознание. Я все время присутствовал на этих допросах. Но моя роль еще не окончилась. Впереди оказалось еще много дела, сопряженного и с немалым риском, и немалыми хлопотами. У нас оказались арестованными: в самом начале мною – Александр Петров и Григорий Иванов, затем в Царском Селе – братья Дубовецкие и Константин Тасин, потом на облаве – Сверчинский и Славинский, Калина Еремеев, Иван Григорьев, Сергей Степанов, Егор Чудаков, Василий Васильев, Федор Андреев, и наконец уже по их указаниям мы арестовали извозчиков Михаила Федорова и Адама Иванова, дворника Архипа Эртелева, портерщика Федора Антонова и женщин – Марью Михайлову, Ульяну Кусову и Стефанию Славинскую. Вся шайка с убийцами и притонодержателями, укрывателями, была в наших руках, и только двое самых страшных разбойников еще гуляли на свободе. Это были Михаил Поянен – Мишка с детскими глазами, с которым я провел ночь, и Александр Перфильев – тот, что удрал от нас, переплыв Лиговку. Я взял на себя обязательство поймать их обоих и твердо решил выполнить эту задачу. Они и были потом пойманы мною. Как? Об этом после, а теперь передам вкратце результат наших расследований и краткие характеристики этих страшных разбойников, для которых убийство являлось более легким делом, чем выкурить папиросу. Действительно, это были не люди, а какие-то выродки человечества. Во главе всех стоял какой-то Федор Иванов. Мы не могли сразу сообразить, на какого Иванова указывают все убийцы, пока не произвели очных ставок. И что же? Этим Федором Ивановым оказался раньше всех арестованный мною Александр Петров! Я невольно засмеялся. – Ах, дурак, дурак! – сказал я ему. – Что же это ты по паспорту Петров, а для приятелей Иванов. Говорил бы уж всем одно, а то на! Кто же ты: Петров или Иванов? – Александр Петров, – отвечал он, – а назывался у них Ивановым Федькой для спокоя. – Кто же ты? – Крестьянин! – Покажи спину! – вдруг сказал Келчевский. – Разденьте его! С него сняли рубашку, и мы увидели спину, всю покрытую шрамами старых ударов. – По зеленой улице ходил, – сказал Келчевский, – ну, брат, не запирайся. Ты беглый солдат, и звать тебя Федором Ивановым! Но он заперся. Два месяца прошло, пока мы собрали о нем все справки и восстановили его личность. Тогда сознался и он и перечислил все свои преступления. Действительно, он оказался Федором Ивановым, бывшим рядовым Ковенского гарнизона. Там он проворовался и бежал; его поймали и наказали шпицрутенами через пятьсот человек. После этого он снова проворовался и бежал вторично и вторично был наказан через пятьсот человек. Его сослали в арестантские роты в Динабург, и он оттуда бежал в 1854 году. Зверь на свободе! Он объявился в Петербурге, занялся кражами, а в следующем году познакомился в сторожке Славинского с Михаилом Пояненом и начал свои страшные разбои. Он один убил крестьянина Кокко и матроса Кулькова, вместе с Калиною – чухонца на Ропшинской дороге, потом опять с Пояненом удушил Корванена. После этого сошелся близко с Калиною Еремеевым, Иваном Григорьевым и остальными и, приняв над ними командованье, стал производить страшные грабежи и убийства, участвуя почти во всех – лично. Он смеялся, рассказывая про свои подвиги, а все показывавшие против него трепетали при одном его имени. И действительно, я не видел более типичного разбойника, разве Михаил Поянен с детскими глазами. Следом за ним выступает Калина Еремеев, двадцати двух лет. Бывший пехотный солдат, а теперь крестьянин, он производил впечатление добродушного парня, а между тем все удушения в Петербурге совершены были им с Ивановым, да еще в Кронштадте он убил крестьянина Ковена и жену квартирмейстера, Аксинью Капитонову. – Пустое дело, – добродушно объяснил он процесс убийства, – накинешь это сзади петлю и потянешь. Коленом в спину упрешься. Ён захрипит, руками разведет и все тут! Между прочим, Калина рассказал про убийство под Ропшею неизвестного человека, которого они там же и похоронили. Мы поехали с ним на место убийства. Пустынная дорога, перелесок, и тут, под сосною, Калина указал рыть. И мы вырыли труп с проломленным черепом. Другой труп он указал в Кронштадте, труп матроса Кулькова. Он убил матроса ударом долота в грудь. Эти двое были, по сравнению с прочими, настоящими разбойниками. Остальные все участвовали понемножку. Так, Василий Васильев вместе с Калиною задушил двух человек; Григорий Иванов и Федор Андреев занимались только кражами и в крови рук не пачкали, извозчик Адам Иванов знал в лицо «душителей», но не доносил на них из боязни. Затем женщины: состоя любовницами убийц, укрывали часто и их, и вещи, а Стефания – как выяснилось – была в некотором роде вдохновительницею. Шайка была организована образцово. После убийства «душители» ехали прямо в дом де Роберти, и там дворник дома, Архип Эртелев, прятал и лошадь, и экипаж в сарае. Иногда у него стояло по три лошади. Сторожа Сверчинский и Славинский давали «душителям» приют, и у них в домиках совершались и дуван, и попойка, и составлялись планы. Изредка они покупали и вещи, но этим делом больше занимался содержатель портерной, Федор Антонов. Картины, одна страшнее другой, проходили перед нами на этом следствии, и на фоне всех ужасов рисовались на первом плане люди-звери, настоящие разбойники: Федор Иванов, Калина Еремеев, Михаил Поянен и Александр Перфильев. Первые два были у нас и уже во всем повинились, а двое других все еще гуляли на свободе. Я искал их без устали, вместе с Ицкою Погилевичем, и наконец мои старания были награждены успехом. Я поймал их обоих. И первым попался Поянен. Для его поимки нужно было только время. Он был все-таки человек как-никак, любил красивую Стефанию и должен же был интересоваться ее участью. Я решил, что рано или поздно, но он наведается к Анне Славинской, которая жила теперь одна в осиротелой сторожке, и назначил непрерывное дежурство над этим домом. И расчет мой оправдался, но только через полтора месяца. Поставленный мною агент донес, что на рассвете в будку заходил мужчина, по описанию схожий с Пояненом, пробыл минут десять и ушел. Я только кивнул головою. Так и должно было быть. – Следи, – сказал я агенту, – и когда он станет оставаться на ночь или на день, сразу скажи мне! И прошло еще дней десять. Наконец агент пришел и доложил: – Надо полагать, с девкой сошелся. Каждую ночь теперь ночует. Придет так часов в одиннадцать, а уходит в пять либо в шесть! – Хорошо, – ответил я, – сегодня его поймаем! Иди и следи. К двум часам я прибуду к тебе сам! Я попросил к себе на помощь двух богатырей, Смирнова с Петрушевым, и в два часа ночи был против будки номер девять. Она имела еще более зловещий вид, потому что из ее окон не светилось огня. Кругом было темно. Ночь мрачная, безлунная… Я едва нашел своего агента. – Здесь. Пришел, – прошептал он. Я взял в темноте за руки Смирнова с Петрушевым и сказал: – Пойдем к дверям и постучим. Если отворят, сразу вваливайтесь, а я дверь запру. Фонарь с вами? – Здесь! – Давайте его мне! Я взял фонарь, приоткрыл в нем створку, нащупал огарок и приготовил спички. Потом мы втроем смело подошли к дверям, и я постучал в окно. Никто не отозвался. Я постучал крепче. За дверью словно пошевелились. Потом Анна закричала: – Кто там? Я изменил свой голос и ответил: – Отвори! От Стефании и от отца! За дверью опять все смолкло, но затем звякнула задвижка, и дверь чуть-чуть приоткрылась. Моим молодцам было этого довольно. Они мигом распахнули дверь и вошли в комнату. Раздался страшный крик перепуганной Анны. Я вошел за ними, тотчас запер дверь и зажег фонарь. Это было делом одной минуты. Перед нами стояла Анна в одной длинной сорочке. – А где Мишка? – спросил я. Она продолжала кричать как резаная: – Какой Мишка? Я ничего не знаю. Вы всех забрали. Оставьте меня! – Ну, братцы, идите прямо к двери, на ту сторону, – сказал я, – да осторожно. Смотрите направо. Он там, может быть, за печкою. Я не успел кончить, как Анна бросилась к двери и заслонила ее собою. – Пошли вон! Не пущу! – вопила она. Я потерял терпение. – Берите ее! – крикнул я. Она стала сопротивляться с яростью дикой кошки, но мои силачи тотчас управились с нею. Смирнов сдернул с кровати широкое одеяло, ловко накинул на нее, и через две минуты она лежала на постели спеленутая и перевязанная по рукам и ногам. Тогда она стала кричать: – Спасайся! В ту же минуту распахнулась дверь, и из нее, страшный, как сибирский медведь, выскочил Мишка Поянен. В руках у него была выломанная из стола ножка. – А, ты здесь, почтенный! – крикнул я ему. Мой голос привел его в бешенство, и он, забыв о двух моих пособниках, с ревом кинулся на меня и… в ту же минуту лежал на полу. Петрушев подставил ему ногу и сразу насел на него. Связать его потребовалось минут пять. Тогда я приказал развязать Анну, и мы вышли из сторожки номер девять со связанным Пояненом. На другой день снимали с него допрос. Личность его была удостоверена раньше. Ему было всего тридцать лет. Выборгский уроженец, типичный чухонец, угрюмый, мстительный, злой, он был у себя на родине четыре раза под судом за кражи и два раза был сечен розгами по сорок ударов каждый раз. Но это и все, что мы о нем узнали. Сам он от всего отрекался. Не узнавал Славинского, Стефании, Калины, меня. Отказывался от всякого соучастия в преступлениях, и, хотя его убеждали и я, и Келчевский, и Прудников, и приставы, и даже пастор, все-таки он не сказал ни одного слова признания. Но улики против него были слишком очевидны, чтобы он мог этим путем избегнуть наказания. Так окончилась поимка Поянена. С Перфильевым дело было гораздо труднее, и мне помог благодетельный случай. Кстати, о «случае». В деятельности сыскной полиции очень часто встречается этот «случай», а незнакомые с нашими приемами люди часто даже иронизируют по этому поводу, приписывая все наши открытия случайностям. Но случайность случайности рознь. Действительно, нам всегда помогает «случай», но дело в том, что мы сами ищем этот случай – мы гоняемся за ним и в долгих, неустанных поисках наконец натыкаемся на него. Мы знаем места темные, трущобные места, где могут проговориться и дать хоть косвенное указание; мы знаем места, где разыскиваемый может ненароком попасться, – и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни, напрягая и слух, и зрение. И «случай» оказывается. Но насколько удача наших поисков будет обязана случайности – это еще вопрос, и я склонен думать, что не будет нескромностью приписать что-нибудь и нашим способностям, и энергии. Но я отвлекся. Итак, оставалось поймать еще Александра Перфильева, чтобы все «душители» были налицо. Об этом Александре Перфильеве мы узнали только, что ему около сорока лет, что он из крестьян города Лермонтова, Костромской губернии, сидел в Петербурге в тюрьме за бродяжничество, был водворен на родину, откуда снова бежал года два назад и, проживая в притоне у Сверчинского, завел дружбу с «душителями» и душил извозчиков и с Федором Ивановым, и с Калиною, и с Пояненом, грабил и воровал в компании со всеми и, наконец, что он во время облавы спасся, переплыв Лиговку. Ко всему этому, я знал его в лицо, так как видел его в последнее свое посещение Славинского. Но это было и все, что мы о нем знали. В то время Петербург еще не представлял такого образцового порядка, какой заведен теперь, особенно в отношении полицейском. За паспортами следили слабо. Не только отдельные дома, но целые кварталы являлись притоном для всяких бродяг и проходимцев. Поэтому нетрудно будет представить, какой задачей являлось разыскать хотя бы и в Петербурге этого Перфильева. А если он еще, ко всему, ушел в уезд?.. Но я храбро взялся за дело. Прежде всего я обошел все известные мне притоны и подозрительные места и везде, где у меня были приятели (а такие среди воров и бродягу меня всегда были), пообещал щедро наградить их за всякое указание. Затем я установил наблюдения за будками номер девять и номер одиннадцать и также за всеми заставами. Наконец, и сам, переодеваясь в разные костюмы, заходил всюду, где бывают воры, и смело заводил разговоры о пойманных «душителях», оканчивая их не без хвастливости: – Нуда не всех еще переловили! Сашка-то гуляет еще! Он им задаст трезвона! Но на эту удочку никто не ловился, очевидно не зная ни «душителей», ни Сашки. Я продолжал свои поиски, не теряя надежды. И вот однажды, идя по Спасскому переулку, я прошел мимо двух самого последнего разбора проституток, из которых одна сказала другой: – А Сашка опять в Стеклянном объявился! Вот башка! – К Машутке, чай. А то к кому же. Петька вчера навалился на него и кричит: донесу! А он как его шар-р-рахнет!.. Сашка! «Отчего и не быть моему?» – тотчас мелькнуло у меня, и, прикинувшись пьяным, я задел этих фурий. – Пойдем, красавчик! – предложила одна из них. – А што ж! – согласился я. – Коли пивка, я с удовольствием! – и через минуту сидел с ними в сквернейшей пивной лавке и пил сквернейшее пиво. Они спросили себе папиросок и стали дымить каким-то дурманом. В такой обстановке притвориться пьяным ничего не стоило. – Ты откуда? – спросила меня одна из красавиц. – Может, с нами пойдешь, а? Ночлег есть? Я замотал головою: – Зачем? Я и так заночую! Мне не надо! Я выпить – выпью. Вот Сашку встречу, и еще деньги будут! Да! Пей! – Сашку? Какого Сашку? – спросила другая. – Перфильева. Какого? Его самого, а деньги есть! – и при этом я звякнул монетами в кармане. – Пойдем с нами, миленький, – ласково заговорила первая фурия. – Тебе у нас хорошо будет. И Сашку повидаешь. – Сашку? – повторил я. – Большого? Рыжего? – Его, его! – подхватила другая. – Пойдем! – В оспе? – Да, да, лицо все в оспинах! Ну, идем! – Не, – ответил я, – сегодня не пойду. Пьян, спать пойду! – и, бросив на стол деньги, я вышел из пивной и, притворяясь пьяным, с трудом дошел до угла. Там я оправился и быстро пошел домой, думая, каким образом мне изловить этого Сашку. Что это он, я уже не сомневался, – но идти в Стеклянный флигель Вяземской лавры, куда мы даже обходом не всегда решались идти, и брать оттуда Сашку – дело было невыполнимое. Я решил выглядеть его днем и арестовать. Для этого взял с собой опять своих силачей и своего Ицку, и, переодевшись до неузнаваемости оборванцами, мы в пять часов утра уже были на дворе лавры против Стеклянного флигеля. Поднялись тряпичники и пошли на работу, потащились нищие, а там пошли рослые поденщики дежурить на Никольском или у пристаней, прошли наборщики. Двор на время опустел, а Сашки все не было. – Сидит там и пьет, – пояснил Ицка. Вдруг я увидел вчерашнюю знакомую. Я тотчас подал знак своим, чтобы они отошли, и подошел к ужасной женщине. – Не узнала, – прохрипел я. Она вгляделась и широко улыбнулась. – Ах, миленький! Ко мне? Пойдем, пойдем. Хозяйка чуланчик даст. Хо-о-ороший… – Некогда. Мне Сашку надо. Здесь он? – Здесь, здесь! Сейчас с Машуткой его видала. – Поди, позови его, – сказал я, – скажи ему, Мишка зовет. Мишка! Запомнишь? А там пить будем. – Сейчас, сокол! В одну секундочку! – И она, шлепая галошами, побежала на лестницу. Я быстро подошел к Ицке и шепнул: – Как махну рукою, хватай! Он отошел к нашим силачам. Я стоял вполоборота к лестнице, приняв осанку Мишки, и ждал с замиранием сердца. Ждал минут пять и вдруг услышал визгливый голос своей дамы: – Вот он, Мишка-то! Иди к ему! Говорит, дело есть! Я взглянул боком. Огромный, рыжий, как медведь, растрепанный, на босу ногу и в одной холщовой рубахе, Сашка стоял на пороге крыльца в нерешительности. Я сделал вид, будто не вижу его, а моя красавица тащила его за руку. – Иди, што ли! – кричала она. – Эй, Мишка! Я обернулся и медленно двинулся, кивая головой – с завязанным лицом, в надвинутом картузе. Зная, что Мишка должен прятаться, Перфильев не мог увидеть сразу обман и, поддавшись на мою хитрость, пошел мне навстречу, но я не дал ему подойти. Опытные помощники, едва он отодвинулся от двери, отрезали ему отступление и шли за его спиною. Я махнул, и в то же мгновенье четыре сильные руки схватили Сашку. Он заревел, как зверь, и рванулся, но его снова схватили мои силачи и поволокли со двора. – Ну, вот и встретились! – сказал я Сашке. Он только сверкнул на меня глазами, а моя красавица, кажется, превратилась в соляной столб. Разинула рот, развела руками и в такой позе застыла. Уходя со двора, я оглянулся, а она все еще стояла столбом. Привод Перфильева был моим триумфом. Александр Перфильев запирался недолго и после нескольких очных ставок покаялся во всех преступлениях. «Награждая, поощряет»[18 - Девиз императорского и царского ордена Святого Станислава.] Путилин уже в начале своей карьеры сыщика пользовался возможностями оперативного гардероба; работая по делу шайки разбойников-душителей, он мастерски перевоплощался. Актерское мастерство помогло Ивану Дмитриевичу напасть на след банды, внедриться в нее, установить состав и преступные замыслы группы, а впоследствии ликвидировать шайку, арестовав ее членов и изобличив их в совершенных преступлениях. Благодаря этой победе он был удостоен своего первого ордена. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 314 от 31 декабря 1857 года сообщал: «Высочайшая награда. Государь Император, при доведении до сведения Его Величества об отличиях, оказанных чинами здешней Полиции при поимке воров и убийц, Всемилостивейше соизволил пожаловать: Стряпчему Полицейских Дел Московской части, Титулярному Советнику Келчевскому орден Св. Анны 3 ст. и Старшему Помощнику Квартального Надзирателя Губернскому Секретарю Путилину орден Св. Станислава 3-й ст.; Приставам же Следственных Дел Коллежскому Советнику Прачу и Коллежскому Асессору Сергееву Высочайше повелено объявить Монаршее благоволение. О таковой Монаршей милости, сообщенной мне в предложении Господина С.-Петербургского Военного Генерал-губернатора, от 30-го сего Декабря, за № 15728, делаю известным по С.-Петербургской Полиции. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов»[19 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 27.]. Работая по своим первым делам, Путилин в своем арсенале использует многие оперативно-розыскные мероприятия, известные сейчас по следующим терминам: опрос граждан, наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования, исследование предметов и документов, наблюдение, отождествление личности, обследование помещений, зданий, сооружений, участков местности и транспортных средств. Особо надо отметить, что Иван Дмитриевич становится мастером оперативного внедрения и оперативного эксперимента, то есть мероприятия, целью которого является создание обстановки и условий, вынуждающих лицо, скрытно занимающееся противоправной деятельностью, проявить свои намерения, и в этой ситуации осуществляется документирование преступных действий упомянутого лица, его задержание и изобличение. Путилин всю свою жизнь провел в атмосфере глубочайших тайн, что, конечно, было связано с его профессиональной деятельностью. Возможно, отдельные факты его биографии останутся за рамками книги, но она даст представление о его работе в полиции. В служении закону Иван Дмитриевич своим происхождением, качеством образования и выдающимися профессиональными результатами опроверг лозунг западных криминалистов о том, что побороть преступника может только преступник. Путилин сам описал, как шла борьба с правонарушителями, и рассказал о наиболее примечательных ее эпизодах: раскрытии дел шайки разбойников-душителей, солдата-убийцы, дезертира, а также поимка убийцы князя Людвига фон Аренберга, австрийского военного агента, принесшая сыщику известность во всей Европе. Он готовил розыскные материалы к суду над Чернышевским и Шелгуновым, но пока все эти громкие дела ждали его в будущем. А сейчас карьера Путилина стремительно пошла вверх, но каким самоотверженным трудом это достигалось, с каким риском для жизни и здоровья приходилось работать, далее расскажет сухой язык официальных документов, однако даже этого будет более чем достаточно. 3 февраля 1858 года за содействие приставу исполнительных дел майору Сербиновичу при поимке трех грабителей Ивану Дмитриевичу объявлена высочайшая благодарность; 23 февраля 1858 года ему поручено исправление должности квартального надзирателя. 28 июля 1858 года приказом № 165 Санкт-Петербургского обер-полицмейстера свиты Его Величества генерал-майора графа Шувалова по Санкт-Петербургской полиции губернский секретарь Путилин утвержден в должности квартального надзирателя 3-го квартала 3-й Адмиралтейской части. В благородном деле сыска он – уже состоявшийся профессионал. Руководство городской полиции поручает ему самые громкие дела, и он их успешно раскрывает. Поощрения также следуют одно за другим. Суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции на 1 августа 1858 года № 213 сообщал: «1. У Титулярного Советника Харжевского сделана кража денег 3455 руб. сер. и к открытию виновных не было положительных данных. Разыскание этой кражи было возложено мною на Надзирателя 3 Кв. 3-й Адмирал. Части Путилина, который, в несколько часов, нашел означенные деньги, схватил преступников и довел их до чистосердечного сознания. Один из этих воров был уже в 20 верстах от столицы. Такая быстрота и отличная распорядительность Г. Надзирателя Путилина поставляет меня в приятную обязанность выразить ему мою искреннюю благодарность и пожелать ему такого же успеха в будущих розысках, которыми он неоднократно уже обращал на себя особенное внимание начальства. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов. 31-го Июля 1858 года»[20 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 37.]. Восторженный текст этого приказа вызван тем, что незадолго до его издания Иван Дмитриевич невольно снова вызвал у графа Шувалова удивление своими уникальными способностями благодаря «ударному розыску» по делу беглого солдата-убийцы Иванова. Солдат-убийца Вспоминаю это старое дело 1859[21 - На самом деле преступление произошло в 1858 году, и публикуемый далее приказ подтверждает это. Некоторые неточности, видимо, вызваны тем, что И. Д. Путилин писал свои заметки через тридцать лет после описываемых событий.] года исключительно потому, что я сделал первоначальный розыск и дознался до истинного преступника исключительно путем логического вывода и долгое время считал его самым блестящим в моей практике. Но будущее чревато событиями – и последующие дела заслонили на время историю этого розыска, но теперь, найдя в своих бумагах пожелтевший листе моим донесением графу Шувалову, я с удовольствием вспомнил о нем. 13 июня 1859 года по Выборгскому шоссе в трех верстах от Петербурга был найден труп с признаками насильственной смерти, а следом за этим, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, на даче известного немца-купца, подле самой заставы, через открытое окно была похищена разная одежда: два летних мужских пальто, брюки, полусапожки, шляпа, зонтик и дамское серое пальто. Граф Шувалов, по получении о том извещения, изволил оба эти дела поручить мне для расследования и розыска преступников. Я тотчас отправился на место преступлений. Сначала к убитому. По Выборгской дороге, совсем недалеко от Петербурга, сейчас же у канавки лежал еще труп убитого. Он лежал на боку, голова проломлена, так что среди сгустков крови виднелся мозг и торчали черепные кости. Убитый был без сапог, в красном гарусном шарфе и серой чуйке поверх жилета со стеклянными пуговицами. По виду это был типичный чухонец. Я стал производить внимательный осмотр. Шагах в пяти у края дороги на камне виделись несомненные следы крови; черная полоса тянулась до самого места нахождения трупа. Оглядевшись еще немного, я нашел на дне канавки топор, на обухе которого вместе с кровью приклеился пук волос, и – опять подле камня – дешевую корешковую трубку. После этих находок и осмотра мне ясно представилась картина убийства: чухонец мирно сидел на камне и, может быть, курил трубку, когда к нему подкрался убийца и нанес смертельные удары… своим или его топором? Вероятно, его, решил я, потому что иначе убийца унес бы топор с собой, дорожа все-таки вещью и боясь оставить улику. После этого я отправился на дачу купца. Это была богатая дача с огромным садом, подле Выборгской заставы. На дорогу выходил сад, окруженный невысоким забором, вдоль него тянулась дорожка к крыльцу дачи, которая была выстроена в глубине сада, выходя только одним боком на двор. Я вошел и вызвал хозяев. Хозяевами оказались толстый немец и молодая тоненькая немка. – А, это вы! – заговорил тотчас немец, вынимая изо рта сигару. – Ошень рад! Находите наш вещи!.. – 0,да! – пропела и тоненькая немка. – Найдите наши вещи! – Приложу все усилия, – отвечал я. – Будьте добры показать мне теперь, откуда была произведена кража. – Просим пожалста! – сказал немец. – Тут, сюда! Я прошел следом за ними в большую комнату с верандой, выходившей в сад. – Вот, – объяснил немец, – здесь лежал мой пальто и ее пальто и ее зонтик, короший с кружевом зонтик, а тут, – он открыл дверь в маленькую комнату, ведшую в спальню, и показал на диван, – лежал мой теплый пальто и были ее сапожки и мои… понимаете! – Он подмигнул мне и показал на брюки, а его немка стыдливо потупилась. – И все украл! Сто рублей! Больше! Ее пальто стоил мне шестьдесят рублей, и она носиль его только три года. – Вы не можете ни на кого указать? – Нет! У нас честный служанка, честный дворник! Вор входил в окошко. Сюда. Он снова вернулся в большую комнату и указал на окно. Я выглянул из него. Оно было аршина на два от земли, но доступ к нему облегчался настилкою веранды, которая подходила под самое окошко. Я перекинул ноги, очутился на веранде и спустился в сад, тщательно осматривая его, причем со мною оказались и хозяева, и дворник, и старая немка-служанка. И поиски мои сразу увенчались успехом. У самого забора, под кустами, я нашел брошенную серую солдатскую шинель. Я схватил ее и тотчас стал обыскивать и за обшлагом рукава почти сразу нашел бумагу. Это оказался паспорт на имя финляндского уроженца Израеля Кейтонена. Больше я ничего не нашел, но и этого для меня оказалось вполне достаточно. Я попросил подробно описать мне украденные вещи, потом распрощался с немцами, сказал, что тотчас извещу их, едва найду что-то, и отправился назад, к убитому, которого уже перевезли по моему указанию в Красное Село. Приехав туда, я, никому ничего не объясняя, зашел по очереди во все кабаки и постоялые дворы, спрашивая, не видел ли кто Кейтонена. – Третьего дня у меня работал, – сказал мне наконец один из зажиточных крестьян, – дрова колол. А тебе на что? – А вот сейчас узнаешь, – ответил я и повел его к трупу. Крестьянин тотчас признал в убитом Кейтонена, работавшего у него. Я лично и не сомневался в этом. Первый шаг был сделан: личность убитого выяснена. Я поехал домой. Солдатская шинель и в рукаве ее паспорт убитого. Несомненно, хозяин этой шинели овладел паспортом убитого, а следовательно, он и совершил это убийство. Несомненно, тот же человек совершил и кражу. Кем же он может быть? Ясно как день, что солдат, и солдат беглый, которому форменная шинель только обуза. И вот, исходя из этих соображений, я тотчас начал свои поиски со справок во всех войсковых частях, находящихся в этом районе, и в тюрьмах – и на другой же день получил сообщение, что в ночь на 12-е число из этапной тюрьмы бежал арестант, рядовой Вологодского пехотного полка Григорий Иванов. Я немедленно отправился в Красносельскую тюрьму и взял сведения об этом Иванове. Для меня уже не было сомнения, что это он и убийца, и вор. Оказалось, что он раньше этой тюрьмы содержался в Петербургском тюремном замке под именем временно отпускного рядового Несвижского полка Силы Федотова и был задержан как вор и дезертир. В тот же день я был в тюремном замке, где меня отлично знали все служащие и многие из арестантов. – С чем пришли? О ком справляться? – радушно спросил меня смотритель. Я объяснил. – А! Этот гусь! Весьма возможно, что он. Разбойник чистый, поймали его за кражу. Он сказался Силой Федотовым; мы его уже хотели в Варшаву гнать, да один арестант признал за Иванова. Решили гнать в Вологду, а он, оказывается, из тюрьмы бежал. Формальный арестант. В наш разговор вмешался один из помощников смотрителя: – Ён, ваше благородие, кажись, вчера сюда приходил. Показалось мне так. Смотритель даже руками развел: – Врешь ты. Не может быть такого наглеца. – Я и сам так подумал, а то бы схватил. И был в статском весь. – А с кем виделся? – спросил я. – С Федькой Коноваловым. Ему через пять дней выпуск. Я кивнул головой: – Отлично. А не можешь ли ты, братец, припомнить, как он был одет? – В статском, – отвечал помощник, – пинжак это коричневый и брюки словно голубые и в белых полосках. – Он! – невольно воскликнул я, вспомнив описание брюк, украденных у немца с дачи, потом обратился к смотрителю: —Будьте добры теперь показать мне этого Коновалова, но так, чтобы он этого не видел. – Ничего не может быть легче, – ответил смотритель и обратился к помощнику: – Петрусенко, приведи сюда Коновалова! – Слушаю-с! – ответил помощник и вышел. – А вы, Иван Дмитриевич, – обратился ко мне смотритель, – идите сюда и смотрите в окошечко. Он открыл дверь с маленьким окошком и ввел меня в маленькую комнатку. Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя. – Отлично! – сказал я. Смотритель закрыл дверь, я расположился у окошка, а через минуту вошел Петрусенко с арестантом. Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе, а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова. Невысокого роста, приземистый и плечистый, он производил впечатление простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромных размеров, являлась как бы отличительным его признаком. Смотритель отпустил его, я вышел. – Ну, что? Довольны? – Не совсем, – отвечал я. – Мне надо будет его посмотреть, когда вы его выпустите уже без арестантской куртки. – Ничего не может быть легче, – любезно ответил смотритель, – приходите сюда в девять часов утра двадцатого числа и увидите. Я поблагодарил его и ушел. План мой был – неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и через него найти и Иванова. Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что ему скоро срок, то, несомненно, с какими-нибудь планами, и несомненно, что Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с ним. Приметы же Иванова, кроме этих синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел. По описаниям их это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой головой, с черненькими усиками и большим носом. Положим, с такими приметами можно встретить в течение часа полсотни людей, но знакомство с Коноваловым и брюки давали уже прямые указания. Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича, о котором я уже упоминал в деле о «душителях». Объяснив ему все, что он должен делать, я двадцатого числа к девяти часам утра был уже в тюремном замке. Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в каморке с окошком. Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно с бельем. Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему несколько денег (его заработок), паспорт и отпустил его. Тот небрежно кивнул смотрителю, надел картуз и вышел. Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал мне: – Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме де Роберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказывал. Я поблагодарил его, поспешно вышел на улицу и подозвал Погилевича. Мы с ним перешли на другую сторону, и я стал закуривать у него папиросу. Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку. – Не упускай его ни на минуту! – сказал я Ицке. На другой день Ицка явился ко мне сияющим. – Ну что? – быстро спросил я его. – И все сделал. Они вместе вдвоем и в том доме! – Де Роберти? – Да, да! – Сразу и встретились? – Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня! – И он начал рассказывать: – Как он пошел, я за ним, а он, с длинными ногами, идет так-то скоро, як конь. Я за ним. Он в самый двор Никольского рынка. Я за ним, ну а по лестнице идти побоялся. Вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал, уж он прочь убежал, а он идет. Идет с каким-то евреем. Потом я узнал: Соломон Пинкус, старыми вещами торгует… Вышли они, и Пинкус ему что-то говорил и рукой махал. Я совсем близко подошел и хотел слушать, а тут они на улицу вышли, и Пинкус только сказал: «Так смотри же!» А тот сказал: «Знаю!» – и разошлись… Я перебил словоохотливого Ицку и нетерпеливо крикнул: – Ты мне про Иванова говори! Видел его? – Ну, а как же! – обиделся Ицка. – Так про это и рассказывай! Ицка сделал недовольную рожу и торопливо передал результаты своих наблюдений. Коновалов прошел в портерную на Фонтанке у Подьяческой и там встретился с Ивановым, который его поджидал. По описаниям внешности и опять же тех брюк это был, несомненно, Иванов. Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал их беседу, которую они вели на воровском жаргоне. Судя по тому, что он подслушал, они сговаривались произвести какой-то грабеж с какими-то еще Фомкой и Авдюхой. После этого они вышли и заходили еще в кабаки и в пивные и прошли наконец в дом де Роберти, где находятся и сейчас. – Ну, а если их уже нет? – спросил я. – Тогда они придут туда снова, – спокойно ответил Ицка. Я молча согласился с ним и торопливо оделся. – Ваше благородие! – сказал Ицка. – Что? – Если бы вы позволили выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали. Я отказался. – И грабежа бы не было! – Его и так не будет, если мы Иванова арестуем! Ицка грустно вздохнул и поплелся за мною. Я пришел в ближайшую часть и попросил у пристава мне на помощь двух молодцев. Он мне тотчас отпустил двух здоровенных хожалых. Я приказал им переодеться в статское платье и идти с Ицкою, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника. На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в свое время дом де Роберти, кажется, не описанный в «Петербургских трущобах». А между тем это был притон едва ли не почище Вяземского дома. Здесь было десятка с два тесных квартир с угловыми жильцами, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые, здесь содержатели квартир занимались скупкою краденого, дворники укрывательством, и (стыдно сказать) местная полиция имела с жильцов этого дома доходные статьи. К воротам этого-то дома я и отправился сторожить свою дичину. Часа два я бродил без толку, пока наконец он не вышел на улицу. Я узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который был позади. Я зашел ему за спину и окрикнул: – Иванов! Он быстро обернулся. – Ну, тебя-то мне и надо, – сказал я, подавая знак своим молодцам, и – спустя пятнадцать минут – он уже был доставлен в часть, где я и пристав сняли с него первый допрос. Поначалу он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего запирался, но я сумел сбить его, запутать, и он сделал наконец чистосердечное признание. Все мои предположения оказались совершенно правильными. В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня он бежал из Красносельской этапной тюрьмы, разобрав забор; за ним погнались, но он успел спрятаться и на заре двинулся в путь. Близ дороги он увидел чухонца, который сидел на камне и курил трубку. Он подошел к чухонцу и попросил у него курнуть. Чухонец радушно отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и тогда беглому солдату явилась мысль убить его. Он поднял топор, лежащий подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза. Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и пятьдесят копеек, сволок его к сторонке и зашагал дальше. Не доходя заставы, увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Тогда он перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руку здоровый камень и влез в окошко. Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и ушел, оставив в саду свое – солдатское. После этого он указал место, куда продал вещи купца. – И вещи-то дрянь, – окончил он признание, – всего двенадцать рублей выручил. Я разыскал все вещи и представил их немцам, сказав, что прекрасные его брюки на самом воре. – Нишего, – заявил немец, – я велю их вымыть! – и потребовал возвращения брюк. Тринадцатого июня были совершены оба преступления, а двадцать второго я представил все вещи и самого преступника. Шувалов высказал мне свое удивление моим способностям, но в то время я и сам был доволен и гордился этим делом, потому что все розыски были сделаны мною только на основании соображений, логически построенных. По трудам и награды За быстрое раскрытие преступления и поимку солдата-убийцы Путилин был достойно награжден. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 210 от 27 сентября 1858 года гласил: «Высочайшая награда. Государь Император, по всеподданнейшему докладу Господина С.-Петербургского Военного Генерал-Губернатора об отличном усердии Стряпчего Полицейских Дел Титулярного Советника Келчевского и Квартальных Надзирателей: Губернского Секретаря Путилина и Титулярного Советника Виридарского, оказанном ими при поимке бежавших из 2-го Военно-Сухопутного госпиталя арестантов Иванова и Гусева, Всемилостивейше соизволил пожаловать следующие награды: а) Титулярному Советнику Келчевскому орден Св. Станислава 2-й ст. б) Губернскому Секретарю Путилину орден Св. Анны 3-й ст. – и в) Титулярному Советнику Виридарскому орден Св. Станислава 3-й степени. О таковой Монаршей милости, сообщенной мне в предложении Господина С.-Петербургского Военного Генерал-губернатора, от 27 сего Сентября, за № 13668, я поспешаю объявить по С.-Петербургской Полиции. Радуюсь сердечно блистательному отличию Гг. Келчевского, Путилина и Виридарского и надеюсь, что как они, так и прочие чиновники Полиции, видя беспредельные милости Монарха, теперь еще с большим усердием и ревностью посвятят себя на пользу службе. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов»[22 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л.47–47 об.]. Не прошло и месяца, как суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции от 24 октября 1858 года за № 297 сообщил о новых успехах молодого сыщика: «1. Надзиратель 3 Кв. 3 Адмир. Части Путилин, получив сведение, что два человека намерены были убить и ограбить дворянина Карповича, проживающего в Большой Мещанской улице, в доме Кракау, в то же время сделал распоряжение о поимке этих злодеев, и в следствие того схвачены им явившиеся в квартиру Карповича с преступною целью: сапожный мастер Теодор Бартельс и племянник его, Рижский уроженец Карл Юрген, при обыске которых найдены долото и свинцовая плитка. Означенные люди, не смотря на явные улики, ни в чем не сознаются. За столь предусмотрительные действия Г. Надзирателя Путилина, я представляю себе приятною обязанностью выразить ему полную мою благодарность. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов. 23-го Октября 1858 года»[23 - Там же. Л. 58.]. Новый, 1859 год Иван Дмитриевич встретил, разгадывая очередную загадку. Суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции от 22 января 1859 года за № 22 об этом так и говорил: «1. Надзирателю 3 Кв. 3-й Адмир. Части Путилину и Стряпчему Полицейских Дел Келчевскому, за быстрые, предусмотрительные и отчетливые действия их при обнаружении виновных по делу о найденной в Нарвской Части, 31 Декабря, зашитой в куле мертвой женщине, объявляю полную и совершенную мою благодарность. Подписал: С-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов. 21-го Января 1859 года»[24 - ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030.Л.71.]. Весна также выдалась беспокойной, работы было много, но она продвигалась успешно, и поощрительные приказы издавались один за другим. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 51 от 3 марта 1859 года гласил: «Высочайшая награда. 8-го минувшего Февраля, в 2 часа ночи, пять неизвестных человек, во 2 стане С.-Петербургского уезда, намеревались сделать убийство и, нанеся одному крестьянину железным ломом несколько ударов, скрылись. К поимке означенных разбойников не было никаких данных, но Надзиратель Путилин отыскал их и, вместе со Стряпчим Полицейских Дел Келчевским, двух из них довел до чистосердечного сознания. По доведении Господином С.-Петербургским Военным Генерал-Губернатором об этом до Высочайшего Его Императорского Величества сведения, Государь Император Высочайше повелеть соизволил: объявить сим двум чиновникам удовольствие и одобрение Его Величества. О таковом Высочайшем повелении, изъясненном в предложении Господина Генерал-Адъютанта Игнатьева, от 3-го сего Марта, за № 2564, делаю известным по С.-Петербургской Полиции. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов»[25 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 79.]. Менее чем через две недели последовал очередной приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 62 от 15 марта 1859 года: «Высочайшая награда. Государь Император, по всеподданнейшему докладу Господина С.-Петербургского Военного Генерал-Губернатора об открытии преступников виновных в убийстве Французской подданной Шарпантье, Высочайше соизволил удостоить Монаршего одобрения успешность действий по сему делу Квартального Надзирателя Путилина и Стряпчего Полицейских Дел Келчевского. О таковом Высочайшем соизволении, объявленном мне в предложении Господина Генерал-Адъютанта Игнатьева, от 14-го сего Марта, за № 3158, поспешаю сделать известным по С.-Петербургской Полиции. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов»[26 - Там же. Л. 82.]. А 21 апреля 1859 года Иван Дмитриевич получает свидетельство о том, что граф Шувалов не видит препятствий для брака молодого сыщика с купеческой внучкой Татьяной Константиновной Трифоновой, урожденной Воробьевой[27 - Там же. Л. 87.]. Однако напряженная криминальная обстановка в столице не дает Путилину вести спокойную жизнь семейного человека: 28 июля 1859 года за поимку беглого солдата, виновного в убийстве финляндца Лехтонена, Путилину вновь объявлена благодарность от императора. О том, как происходило расследование этого тяжкого преступления, Иван Дмитриевич вспоминает в своих заметках. Дезертир Темная и грустная октябрьская ночь. У подножья Царскосельской этапной тюрьмы мерно шагает часовой. Тоскливо ему и скучно. Глухо завывает свою унылую песню холодный осенний ветер, свистит между постройками тюремного здания, перебрасывается на рядом почти стоящий с тюрьмой лес и гуляет по его шелестящим верхушкам… Темень такая, что даже привыкший уже к темноте глаз часового еле-еле разбирает сравнительно невысокий деревянный забор, которым окружена тюрьма. Напрягает часовой зрение и слух, но вокруг только темень да унылое завывание ветра… Тоскливо, грустно, неуютно!.. Мерно, но все медленнее и медленнее шагает часовой. До смены еще добрых два часа, а тяжелая неодолимая драма так и подкрадывается, так и смежает очи. Кажется, так бы выбрал уголок поукромнее, где не так продувает ветер, прилег бы и уснул… Или нет… Зачем даже ложиться? Прислонился бы к стенке и вздремнул бы хоть малость… Но нет, нет… Боже сохрани! Нельзя. Служба. Часовой приостановился, опустил ружье «к ноге» и оперся на него. Голова его потихоньку склонялась на грудь и вдруг беспомощно повисла… «У-гу-гу-у-у-у…» – завыл ветер. Часовой вздернул голову, встрепенулся и зорко огляделся вокруг. Та же темень, то же завывание ветра, та же угрюмая холодная осенняя ночь… Часовой крепче оперся на ружье, и… опять неумолимая, неодолимая дрема смежила его очи. Он поднял как-то руки к верху дула, где к нему примыкается штык. Опустил на руки голову и сладко задремал… «Ш-ш-шпок!..» Сквозь шум и завывание ветра послышался вдруг какой-то шум и падение. Как будто из окна тюрьмы свалился на землю мешок с песком. Часовой вздрогнул и напряженно оглянулся… Ничего. Но он слышал, несомненно, какой-то подозрительный шум… Он встряхнулся и быстро зашагал по направлению, откуда к нему донеслось это. Прошел пять шагов, десять – ничего. И вдруг совершенно отчетливо послышались шум и треску ограды, окружающей двор. Кто-то, как кошка, взбирался на нее. Зрение возбужденного часового напряглось до чрезвычайности. Совершенно ясно он вдруг заметил, как над забором поднялась какая-то темная фигура, готовясь перепрыгнуть… «Бегство!» – мелькнуло молнией в его голове. Он мгновенно приложился и выстрелил. Тотчас забегали, забили тревогу. – Арестант бежал! – отчаянно прокричал часовой. Дежурный офицер немедленно снарядил отряд из четырех человек для поимки бежавшего. Но где было искать? Очевидно, что арестант бросился в лес, находящийся совсем недалеко от тюрьмы. Туда и направилась команда. Темнота ночи покровительствовала беглецу. В двух шагах едва можно было разглядеть человека, а в лесу и вовсе ничего не было видно. Полусонные солдаты, отойдя немного от опушки леса в глубину и побродив наудачу с час времени, более для очистки совести, как говорится, всячески ругая арестанта, из-за которого на их долю выпала эта ночная прогулка, вернулись обратно и доложили по начальству, что поиски их успехом не увенчались. Я в то время был еще приставом[28 - В описываемое время И. Д. Путилин занимал должность рангом ниже – квартального надзирателя.], но уже, как говорится, «на замечании». Мои способности и любовь к сыску были уже оценены, а потому я назавтра же узнал о происшествии, рассказанном выше… Узнал, конечно, из официальной бумаги, где было сказано, что в ночь с такого-то на такое-то октября из такой-то тюрьмы бежал важный арестант Яков Григорьев, дезертир, зарекомендовавший себя как самый опасный преступник. По всем вероятиям, оный Яков Григорьев направился в Петербург, а потому мне предписывалось его разыскать и куда следует представить. Надо было поближе познакомиться и с обстоятельствами бегства, и с «формулярным», так сказать, списком беглеца. Обстоятельства бегства, о которых я уже рассказал несколько выше, показали, что дело приходится иметь с отчаянным, сильным и ловким человеком. История жизни этого человека, с которой волей-неволей мне пришлось познакомиться довольно коротко, показала, что действительно приходилось иметь дело с типом мошенника и преступника не совсем заурядного сорта. Яков Григорьев – крестьянин по происхождению, но «хорошо» грамотный, что было редкостью в те времена. Насколько помнится, он чуть ли не был из кантонистов. Грамотный, рослый, представительный, он лет что-то двадцати двух был уже унтер-офицером лейб-гвардии Измайловского полка. Но этот чин ему пришлось носить недолго. Женщины и пьянство привели к тому, что, попавшись в пустой краже в доме терпимости, он был разжалован в рядовые. Это его обидело. Не желая в первые дни после разжалования нести службу рядового, он задумал лечь в госпиталь, но времена были строгие, и доктор, найдя его совершенно здоровым, отказал ему в этом. Яков Григорьев, не долго думая, схватил первую попавшуюся ему под руку доску и замахнулся ею на доктора. Если бы не подоспел дежурный по караулу, доктору пришлось бы плохо. За такой проступок Григорьев, и то «по снисхождению», был наказан пятьюдесятью ударами розог. После этого он решил, во что бы то ни стало бежать из полка. Это решение он и не замедлил привести в исполнение. После бегства Григорьев начал заниматься воровством и мошенничеством, проживая в Петербурге с фальшивым паспортом на имя московского мещанина Ивана Иванова Соловьева. Жил он обыкновенно за Нарвской заставой у содержателя харчевни Федора Васильева, близ станции Четырех Рук. Несколько раз его забирали даже в полицию, но каждый раз его личность «как мещанина Ив. Ив. Соловьева» удостоверял упомянутый содержатель харчевни. Он же, как оказалось, принимал у него краденые вещи и сбывал их. Григорьева же, лже-Соловьева, за неимением существенных улик освобождали. Так тянулось несколько лет. Надо было, следовательно, отдать справедливость Григорьеву, что он отлично умел прятать концы в воду и выходил из всякого мошеннического дела с незапятнанной репутацией. Но и на старуху бывает проруха. Вздумалось Григорьеву-Соловьеву съездить в Новгород, где он начал свою службу, и там, «на родине», попробовать счастья. Тут-то с первого раза ему и не повезло. Ночью через открытое окно забрался он в квартиру чиновника Лубова и начал шарить на письменном столе. На беду вора, чиновнику в эту ночь почему-то не спалось. Заметив в соседней комнате незнакомца, отворяющего его письменный стол, чиновник неслышно прокрался на черный ход, запер за собой двери и, разбудив двух дворников, поймал вора, когда последний, с внушительным по виду и плотно набитым узлом, занес уже ногу с подоконника. Это похождение привело Григорьева и к установлению подлинной его личности, и в тюрьму. Здесь тоже ему не повезло. Из всех арестантов он считался самым беспокойным и постоянно подвергался за разные проступки дисциплинарным наказаниям. Два раза он пытался бежать, но безуспешно. Наконец увенчалась успехом третья попытка. По дороге в Петербург ему удалось раздобыться пилкой. Он подпилил оконные перекладины, быстро спустился по трубе, рискуя разбиться, но, как мы видели уже, благополучно бежал. Ясно, что приходилось ловить уже искушенного мошенника. Очень вероятно также, что бежал он именно в Петербург, который был ему, очевидно, хорошо знаком. Явился вопрос о его приметах. И что же? Получился обыкновенный «паспортный» ответ: блондин высокого роста… Но мало ли блондинов высокого роста… Усилили наблюдение за местами, где он проживал раньше, приглядывались ко всякого рода блондинам высокого роста, но Григорьев, он же и Соловьев, как в воду канул… Прошло месяца три, а то и все четыре. Уже светало, когда по одному из глухих переулков Выборгской стороны мирно шествовал домой ночной страж и мирно потрескивал трещоткой, которая в то время составляла необходимую принадлежность ночных хранителей окраин Петербурга. Вдруг показалась маленькая фигурка, со всех ног бежавшая по направлению к сторожу. Это был мальчуган лет двенадцати, с перепуганным лицом, еле дышавший от волнения и бега. – Дяденька, дяденька! – кричал он запыхавшись. – На заборе удавленник висит!.. Явилась полиция. Оказалось, что на одном из бесконечных заборов, которых так много в этой части города, висело тело человека в очень странном положении: корпус находился за забором, а со стороны улицы виднелась только голова, запрокинутая лбом книзу, туго притянутая у шеи небольшим ремнем, привязанным к громадному гвоздю, вбитому в середине забора. Картина была более чем неприятная… Началось дознание. Личность удавленника удалось установить. Он оказался чухонцем из второго Парголова, крестьянином по фамилии Лехтонен. В вечер накануне своей смерти он ушел из дома с утра. Где он был в течение целого дня, что делал, установить не удалось. Освидетельствование тела ясно указывало, однако, что здесь имело место убийство, которое убийца, очевидно, хотел симулировать самоубийством. Лехтонен жил за вторым Парголовом с женою и приемышем. Мужчина был здоровый. Первое время я не мог ничего обнаружить. И только после долгих розысков удалось найти следующее. У Лехтонена была сестра, некая Ахлестова, приезжавшая из Финляндии на несколько дней в Петербург и бывшая с ним, как удалось узнать, в день убийства, в послеобеденное время, в одном из трактиров в Измайловском полку. Сестра эта показала следующее. Когда они вышли уже сильно навеселе из трактира, брат ее Лехтонен держал в руках две двадцатипятирублевки, которые он получил за проданную лошадь. В эту минуту к ним подошел какой-то человек высокого роста, широкоплечий, с маленькими темными усиками и родимым пятном на левой щеке. Человек этот спросил у Лехтонена, который час, затем разговорился с ним и, узнав, что они идут на Выборгскую сторону, сказал, что и ему надо идти туда. Когда они дошли до Выборгской, уже стемнело. Незнакомец предложил им зайти в известную ему сторожку на огороде и выпить водки. Получив согласие, он сбегал за водкой. В сторожке они пили, по словам Ахлестовой, так много, что она допилась до бесчувствия и очнулась только ночью на огороде, но, как она впоследствии сообразила, совсем на другом конце. Думая, что в пьяном виде она сама сюда забрела, она не пошла искать брата, а вернулась на постоялый двор, где и ночевала, а на следующее утро уехала к себе домой в Финляндию. Как ни странно было поведение сестры убитого, уехавшей, не стараясь увидеть брата, пьянствовавшей с ним в компании незнакомого мужчины и т. д., но самые тщательные расследования привели к полному убеждению в том, что она говорит правду. Явилась у меня мысль о тщетно разыскиваемом Григорьеве-Соловьеве. С одной стороны, приметы подходили: высокий, плечистый, светлые глаза… Но с другой – темные усики, родимое пятно на левой щеке… Ничего этого в приметах не было. Все-таки я начал усиленный розыск в местах, где мог быть этот преступник. К прежним приметам добавились еще усики и родимое пятно, но… опять все было безуспешно. Неудачи начали меня обескураживать, а тут явилась еще новая весьма ловкая штука… Из квартиры купца Юнгмейстера, близ Выборгской заставы, были похищены ценное верхнее платье и золотые часы. Как была совершена эта кража, мы долго не могли себе уяснить. Похищенные вещи находились в комнате, где хранились также в денежном железном шкафу процентные бумаги и деньги хозяина квартиры. Комната запиралась особым французским замком, сделанным по заказу Юнгмейстера. Окон в этой комнате не было: она освещалась с потолка через стеклянную раму и длинную трубу, заканчивавшуюся на крыше конусообразной стеклянной же рамой. В промежуток времени, когда могла быть совершена кража (с пяти до десяти часов вечера), комната была заперта и ключ от нее находился у хозяина. Стекла и рамы потолка и крыши были глухие, не открывавшиеся, и при осмотре оказались целыми и не поврежденными. Словом, вор мог проникнуть в комнату только каким-либо «чудесным» образом… Несмотря на то, что мне случалось уже на своем веку видеть много ловких краж, в данном случае я был в недоумении. Я решил было уже отказаться от надежды напасть на какой-нибудь след, но в последнюю минуту, после многих и тщетных осмотров, я решил еще раз произвести исследование. «Ведь не духи же, в самом деле, украли», – думал я. И вот еще раз, один, отправился я произвести осмотр комнаты. Что-то подсказывало мне, что секрет заключается именно в самой комнате. После долгих бесплодных осмотров и размышлений я остановил свое внимание на каком-то квадрате, еле-еле вырисовывавшемся на обоях почти под потолком. Взобрался я на шкаф и, исследуя подозрительный квадрат, заметил, что он представляет очертания как бы четырехугольной дверцы в стене. При помощи ножа я действительно открыл эту дверцу. Оказалось, что это был род очень большой вентиляционной трубы, но без вентиляторного колеса. Соединялась эта труба с не действовавшей уже давно дымовой трубой. Может быть, эта дверца и ведущая к ней труба раньше имела и другое назначение (дом недавно был перестроен), но о существовании этой трубы никто в квартире не знал. Осмотрев стенки трубы, я заметил отчетливые отпечатки недавнего трения о них какого-то массивного предмета и свежие царапины. Ясно было, что вор проник в комнату с крыши именно этим путем и тем же путем вышел обратно. Очевидно, это был человек, хорошо знакомый с устройством дома и в особенности с его трубами и печами. Само собой разумеется, что я тотчас вспомнил о трубочистах, – и здесь мои розыски привели к следующему. Подручный трубочист дома, где жил Юнгмейстер, действительно знал об этих трубах, но клялся и божился, что туда он не лазил и ничего не крал. Это, положим, и подтвердилось, но подтвердилось и то, что наивный трубочист как-то шутя говорил своему знакомому и даже приятелю Кондратьеву, что Юнгмейстера легко этим путем обокрасть. Кондратьев был, как его описывал трубочист, человек высокого роста, с усиками, довольно темными, и с родимым пятном на левой щеке… Ясно было, что я опять встречаюсь со своим «знакомым незнакомцем». Но где он жил, этот Кондратьев, где его можно было найти, об этом трубочист решительно ничего не знал, тем более что со времени кражи и даже за несколько дней до нее он потерял своего приятеля из вида. Трубочист, однако, сообщил новую подробность: у Кондратьева была подруга. Но где была и чем занималась эта подруга, неизвестно. В самое последнее время она, кажется, была без места и занималась поденной работой… вот и все. Той порой подоспело новое преступление. На Невском проспекте, недалеко от лавры, нашли задушенного с поясным ремнем на шее, довольно тщедушного парня. Оказалось, что это был ученик часовых дел мастера Иван Глазунов. Из дознания же обнаружилось, что вечером накануне убийства несчастный ученик часовых дел мастера пьянствовал в трактире «Старушка». У него были серебряные часы с цепочкой. С ним сидел и поддерживал ему компанию рослый, плечистый человек лет тридцати пяти, с усиками и родимым пятном на левой щеке. Трактирщик хорошо почему-то запомнил его. Опять тот же Кондратьев и, как я был почему-то уверен, Соловьев, а по-настоящему – Яков Григорьев. Дерзость и наглость этого злодея превосходили все пределы, и хоть он вертелся тут же, как говорится, под носом, – мне не удавалось его изловить. Самолюбие мое сильно страдало. Я бранил своих агентов и наконец пустил в ход знаменитое «cherchez la femme»… Надо было найти женщину. Надо было найти эту подругу Кондратьева-Соловьева-Григорьева! Я мобилизовал своих агентов женского пола. По словам трубочиста, подруга преступника была без места. Я ухватился за эту мысль. «Если она без места, – думал я, – то ютится, скорее всего, где-либо на квартире, занимает, может быть, угол». Всем женщинам-агентам была объяснена мною важность и сложность дела. Была обещана хорошая награда, и был дан приказ превратиться в не имеющих места работниц и слоняться в таком обличье по углам… Результаты получились довольно быстрые. В подвальном помещении дома де Роберти близ Сенной площади держал квартиру, состоящую из одной комнаты и кухни, отставной фельдфебель Горупенко. Сам Горупенко с женой и четырьмя детьми ютился в комнате, а кухню отдавал под углы квартирантам. Таких квартирантов в кухне, на пространстве пяти квадратных сажен, проживало до восьми человек. Теперь же, по случаю летней поры (столько времени мучил меня этот негодяй!), их было лишь четверо: официант из трактира «Бавария», безместный повар-пьяница, хромой нищий и крестьянская девушка, занимавшаяся поденной стиркой белья до приискания себе постоянного места. К этой-то компании квартирантов присоединилась одна из моих агентш, и агентш опытных, некая Федосова, выдавая себя за работницу на папиросной Фабрике Жукова, где она действительно работала раньше, до своего выхода замуж. Вечером, когда все квартиранты были в сборе, новая жилица, по требованию сожителей, должна была, как водится, справить новоселье, т. е. выставить водку и закуску. Когда мужчины перепились и разошлись по углам, обе женщины разговорились. – Охота тебе, милая, по стиркам-то ходить, – начала разговор Федосова. – Да я и на хороших местах живала, – ответила несколько тоже подвыпившая подруга, – да нигде из-за моего не держат, больно буен. Придет проведать да и наскандалит, ну, а господа этого не любят… – А он солдат али пожарный, твой-то? – Из солдат, милая! Уж три года с ним путаюсь, ребенка прижила; каждый месяц по четыре целковых чухонке даю за него. – А отец-то помогает? – Как же, как придет, бумажку, а то и две сунет. «Пошли, – говорит, – нашему-то…» Вот за это он мне больше и люб, что ребенка жалеет. А вот теперь месяца три как пропадал, да вдруг… вот приходил недавно, только какой-то невеселый, да и не в своем виде. – Под хмельком, должно быть. Видно, приятели употчевали? – Нет, милая, совсем не в этих смыслах. А это я про одежу говорю. – Что такое про одежу?.. – То-то и дело: франтом вдруг разрядился… Несет, значит, еще полусапожки женские да два бурнуса. Как пришел, послал меня на Сенную купить ему фуражку. Полусапожки мне подарил, а другие вещи велел продать, я их знакомому татарину за восемь рублей и отдала. «На, – говорю, – получай капиталы». А он мне в ответ: «Дура ты! Эти вещи пять красненьких стоят, а ты за восемь рублев продала!» Осерчал он очень, а потом и говорит: «Пойдем, – говорит, – в трактир». Ну, пошли в трактир, а потом все по-милому да по-хорошему кончилось. Ведь сколько не видались… «Где ты, – спрашиваю, – столько пропадал?» – «А там, – говорит, – был, где меня теперь нет…» – Марья Патрикеева, так звали девушку, сладко зевнула. – Двенадцатый час, – проговорила она, и обе женщины разошлись, несмотря на то, что Федосову рассказ, понятно, заинтересовал. На следующее утро Патрикеева пошла на поденную работу, а Федосова ко мне. Вечером, в девять часов, обе женщины опять сошлись, но разговор у них не клеился. – Что ты, Маша, сегодня скучная такая? О солдате своем, что ли, взгрустнула? – начала разговор Федосова. – Пожалуй, что ты и угадала. Яша-то мой опять за старые дела принялся… – Ну, об этом кручиниться нечего. Было бы дело-то прибыльное, а он видишь, какие тебе полусапожки в презент принес. – Так-то оно так, а все опасливо. Я ему и сказала, как он мне недавно часы с цепочкой дал. Яша, говорю ему, опять ты за темные дела взялся, смотри, не миновать тебе Сибири! – Ну, а он-то что на это сказал? – Молчи, говорит, дура. И в Сибири люди живут. – Молодец!.. Храбрый, значит!.. А знаешь, Маша, ты часы бы продала. У меня есть один знакомый на рынке, который тебе хорошую цену за них даст, – сказала Федосова, желая узнать, где находятся эти часы. – Ах ты, Господи! Жаль, что я не знала этого раньше. Побоялась идти с ними на толкучий да и заложила их тут поблизости, у жида. – А, это на Горсткиной улице. Закладывала и я там. Жид этот, прости Господи, что антихрист – за рубль гривенник дает, – добавила агентша. – Верно, верно, на Горсткиной, туда и снесла! – со вздохом проговорила Маша. – Хоть бы одним глазком взглянуть мне на дружка-то твоего; страсть это как я обожаю военных людей. У меня самой – военный, – с одушевлением произнесла новая «подруга». – На этой неделе обещался побывать. Жди, говорит, около ночи. Все эти сведения были переданы мне, и я, не сомневаясь, что напал на настоящий след, велел строго следить за домом де Роберти, а сам каждый вечер поджидал прихода Григорьева. Но время шло, а тот все не являлся. Маша сильно тревожилась и несколько раз высказывала Федосовой свои подозрения, не попал ли ее Яша в полицию. Прошла неделя. На восьмой день я, взяв с собой городового, отправился на свой пост. По дороге, около дома де Роберти, мы нагнали человека в пиджаке. При взгляде на него вполуоборот я вздрогнул… Рост, белое лицо с маленькими темными усиками, большие наглые глаза и родимое пятно на щеке… Положительно, подумал я, это он! – Это ты, Соловьев? – окликнул я его. – Да, я, – послышался ответ, и мужчина, повернувшись, очутился со мной лицом к лицу. Я бросился на него, схватил его за руку, которую он уже опустил за пазуху, где оказался хорошо отточенный нож. Городовой ударом в бок сбил Григорьева с ног. Подбежали дворники, и общими усилиями удалось крепко скрутить его руки веревкой. На следующий день после этого ареста были найдены и вещи, похищенные у купца Юнгмейстера. На Горсткиной улице были найдены заложенными серебряные часы с цепочкой, которые принадлежали задушенному ученику часовых дел мастера Ивану Глазунову. Преступника оставалось только уличить и привести к сознанию. – Яков Григорьев! – начал я свой допрос, оставшись с ним в кабинете с глазу на глаз. – Ты обвиняешься в побеге из этапной Красносельской тюрьмы, в убийстве чухонца Лехтонена на Выборгском шоссе и ученика часовых дел мастера Ивана Глазунова, с ограблением вещей, а также в краже платья и часов близ Выборгской заставы у купца Юнгмейстера. – Что из тюрьмы бежал – это верно, а в другом я не виноват, – ответил он. – Ну, а откуда же ты взял часы, которые были найдены при обыске? – В магазине купил… А где, в каком месте – не при помню. – Ну, а вещи, которые ты передал Марье Патрикеевой для продажи? Тоже купил? – Никаких вещей не передавал. Все врет баба. И затем на все вопросы, где он находился во все время с момента побега, Яков отвечал «не припомню» или «был сильно выпивши и потому ничего не видел и не слышал». – Вот, ваше благородие! – вдруг неожиданно и нагло проговорил он. – Против меня никаких улик нет! Хотите, видно, невинного человека запутать! Если бы я был уж такой душегуб, так мне бы ничего не стоило вот эту чернильницу взять, пустить в вашу голову да и бежать отсюда… Семь бед – один ответ! – Бросить в меня чернильницей ты, пожалуй, и мог бы, да бежать-то тебе не удалось бы. У дверей тебя городовой встретит, – проговорил я, в упор смотря на Якова. – А что свидетелей нет – это ты ошибаешься, сейчас ты их увидишь. Я позвонил. На зов явился городовой. – Сколько у нас арестованных? – Шестеро, – ответил городовой. – Введи их сюда. Когда все шестеро были введены, я поставил их рядом с Яковом, который с изумлением глядел на все происходящее. – Введи сюда Ахлестову, – сказал я. Когда вошла Ахлестова, я обратился к ней: – Ахлестова, вглядитесь в лица всех этих семерых людей. Не признаете ли вы среди них того человека, который пил с вами водку в сторожке на огороде, на Выборгской стороне в день убийства вашего брата? Ахлестова внимательно стала всматриваться в лица стоявших перед ней и затем прямо, без колебания подошла к Якову Григорьеву и проговорила: – Этот самый человек! Я бы его из тысячи признала… – Ври больше! – со злобой в голосе, стараясь, однако, скрыть свое смущение, сказал Яков Григорьев. – Введи теперь сидельца из трактира «Старушка»! Ввели сидельца. – Вы показывали, что двадцатого числа в вашем заведении пьянствовал Иван Глазунов, убитый в ту же ночь, в обществе с неизвестным вам человеком, приметы которого вы, однако, хорошо запомнили. Вглядитесь внимательно в лица стоящих перед вами, не узнаете ли вы в ком-нибудь из них того незнакомца, который пьянствовал с Глазуновым? – Это они-с будут! – решительным тоном сказал сиделец, подходя к Якову. Шестерых арестантов увели, и я опять остался с глазу на глаз с Григорьевым. – Ну, что скажешь теперь? – обратился я к Якову. – Это все пустое! – проговорил он, тряхнув головой. – Все это вы нарочно придумали, чтобы меня с толку сбить, да не на такого напали! – Как знаешь, Григорьев! Против тебя очень серьезные улики, есть даже такие свидетели, о которых ты и не подозреваешь. Я от души советую тебе сознаться во всем. Легче на душе будет, да и наказание смягчат за твое чистосердечное признание. Долго говорил я с Яковом о Боге, о душе, спрашивал его об его прошлом, о детстве, о его родителях. Он несколько присмирел, не был так нагл и циничен, как вначале, но сознания от него я так-таки не добился и велел его увести. На следующее утро я приступил к допросу Марии Патрикеевой. Она чистосердечно рассказала все, что знала. – А давно ты знакома с Яковом? – Да больше трех лет. – И ребенок есть у тебя? – Да, мальчик, только не у меня он, отдала я его чухонцу на воспитание, в деревню, за вторым Парголовом. – А как зовут этого чухонца? – Лехтонен. – Как? Как? – переспросил я, удивленный. – Ты верно запомнила его имя? – Да как же не помнить. Ведь я там раз пять побывала, с год назад, положим… Все не успевала теперь… – Хорошо ли там твоему ребенку? Пожалуй, впроголодь держат? – Что вы, ваше благородие, они его любят. Своих-то детей у них нет, так моего заместо родного любят… Только вот вчера, – продолжала Марья, – я встретила в мелочной лавке чухонку знакомую из той же деревни, так она говорила, что Лехтонена убили, да толком-то не рассказала… Поди, все враки, за что его убивать-то. Человек он простой да бедный, что с него взять-то? Я решил воспользоваться этим странным и неожиданным совпадением, чтобы через Марью повлиять на Григорьева: – Ну, а я тебе скажу, что его действительно убили, когда он возвращался домой… А убил его… Убил его отец твоего ребенка и твой любовник – Яков Григорьев! Эффект этих слов превзошел мои ожидания. Марья зашаталась и с криком «Яша убил!» грохнулась на пол. На этом допрос был прекращен. Вечером того же дня я вновь вызвал Григорьева. Он вошел бледный, понуря голову, но упорно стоял на том, что ни в чем не виновен. Я велел ввести Марью Патрикееву. – Вот, уговори ты его сознаться во всем, – сказал я. – Он убил чухонца Лехтонена, второго отца твоего ребенка, любившего твоего ребенка, как своего собственного. – Яша, неужели это ты убил его? Ведь как он любил нашего Митю, как своего родного, – захлебываясь от слез, проговорила Марья. – Что ты, дура, зря-то болтаешь? Разве Митюха у него был? – проговорил тихо Яков. – У него, у него… Как свят Бог, у него! Скажи мне по душе, заклинаю тебя нашим малюткой, скажи мне, ведь ты не убийца! Не мог ты руку поднять на него, Яша! – Моя вина! – глухо проговорил Яков, весь дрожа от охватившего его волнения. – А только видит Бог, не знал я, что мальчонок-то наш у него воспитывается. А то бы не дерзнул я на него руку поднять. Упаси Бог, не такой я разбойник… Видно, Бог покарал… Во всем я теперь покаюсь. Слушайте, видит Бог, всю правду скажу! И он начал свою исповедь. Первую часть исповеди, в которой он рассказал об убийстве Лехтонена и краже у купца Юнгмейстера, я опускаю, так как они достаточно обрисованы раньше. Характерен рассказ об убийстве Глазунова. Убил он его, как оказывается, ни за что ни про что… – В шестом, должно быть, часу утра я зашел на постоялый двор, что в Сампсониевском переулке, выпил водки, пошел к Марье и передал ей вещи купца для продажи. На вырученные деньги я больше пьянствовал по разным трактирам, а ночевал в Петровском парке. На той неделе в одном трактире я свел знакомство с этим самым Иваном Глазуновым. Мы вместе пили пиво и водку, и я тут же решил, что убью его и возьму часы и цепочку, да и деньги, если найду. А у меня оставалось всего шестьдесят пять копеек. Когда трактир стали запирать, я вышел вместе с ним и стал его звать пойти вместе к знакомым девицам. Он согласился, и мы пошли. По дороге он все спрашивал меня, скоро ли мы дойдем. Я ему говорю: «Сейчас», – и все иду дальше, чтобы не встретить никого на пути. Как прошли лавру, я тут и решился. Дал ему подножку, сел на него и ремнем от штанов стал душить. Сначала малый-то боролся, да силенки было мало, он и стал просить: «Не убивай, – говорит, – дай еще пожить, возьми все…» Да потом как крикнет: «Пусть тебе за мою душу Бог отплатит, окаянный». Тут я ремень еще подтянул, и он замолчал. Снял я с него часы и кошелек достал, а там всего-навсего сорок копеек денег. Посмотрел я на него, и такая, ваше благородие, меня жалость взяла! Лежит он такой жалкий, и глаза широко раскрыл, и на меня смотрит. Эх, думаю, загубил Божьего младенца за здорово живешь! И пошел назад по Невскому, зашел в чайную, потом в трактир, а из трактира к Марье. Отдал ей часы и велел заложить их, а сам пошел опять шататься да пьянствовать. Как перед Богом говорю, ничего не знала Марья о моих злодействах, не погубите ее, ни в чем она не причастна. Этой просьбой Яков закончил свою исповедь. Спустя пять месяцев Яков Григорьев был судим и приговорен к двадцатилетней каторге. Мария Патрикеева по суду была оправдана, но заявила, что она с ребенком пойдет за Яковом. Так велика была ее любовь к этому человеку-зверю. На секретной службе его величества Напряженная работа по раскрытию преступлений не прошла даром: Иван Дмитриевич был удостоен очередной высокой награды. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 259 от 16 декабря 1859-го подвел итоги текущего года: «Высочайшие награды. Государь Император, по всеподданнейшему докладу об отличных действиях Квартального Надзирателя здешней Полиции, Губернского Секретаря Путилина, при открытии шайки разбойников, производивших, в минувших Сентябре и Октябре месяцах, грабежи и убийства, 11-го сего Декабря, Всемилостивейше соизволил пожаловать Путилину, за таковые действия, Орден Св. Станислава 2-й степени. О таковой Монаршей милости, сообщенной мне в предложении Господина С.-Петербургского Военного Генерал-губернатора, от 14-го сего Декабря, за № 15180, я поспешаю объявить по С.-Петербургской Полиции. Подписал: С.-Петербургский Обер-Полициймейстер, Свиты Его Величества Генерал-Майор Граф Шувалов»[29 - ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030. Л. 112.]. В июне 1860 года был назначен новый Санкт-Петербургский обер-полицмейстер Александр Львович Потапов. Успехи Путилина по розыску преступников его также радовали, о чем говорит приказ по Санкт-Петербургской полиции от 24 июля 1860 года № 125: «Благодарность. В Апраксином дворе, 19 сего Июля, задержан и представлен к Надзирателю 3-го Квартала 3-й Адмир. Части дворовый человек Г. Рахманова Алексей Алисов, продававший драгоценные вещи. Хотя Алисов, на спросе Надзирателя Путилина, утверждал, что вещи эти он нашел еще в 1855 году, но принятыми Г. Путилиным деятельными мерами обнаружено, что означенные вещи и 10 билетов Государственной комиссии погашения долгов на сумму более 5000 руб. сер., похищены в тот же день у Генерал-Майора Графа Ламздорфа камердинером его Курляндским уроженцем Антоном Леванчуком, которого он довел до чистосердечного сознания и отобрал помянутые билеты на 5000 р. и вещей на сумму 3875 руб. серебром. За таковые отличные действия Г. Надзирателя Путилина, я объявляю ему особенную мою благодарность. Благодарю также и Младшего Помощника Надзирателя того же Квартала Титулярного Советника Сулимова, за содействие Г. Путилину при настоящем розыске. Подписал: Исправляющий должность С.-Петербургского Обер-полицмейстера Флигель-Адъютант, Полковник Потапов»[30 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 116.]. 10 апреля 1860 года в семье Ивана Дмитриевича родился первый ребенок, дочь Евгения. Но времени бывать дома у Путилина оставалось очень мало: по указанию руководства столичной полиции он занимался оперативным перекрытием государственных мероприятий и церемоний, обеспечивая безопасность лиц, в них участвовавших, причем весьма успешно, о чем сообщал очередной приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 210 от 5 ноября 1860 года: «Г. Надзиратель 3-го Квар. 3-й Адмирал. Части Путилин, 28 минувшего Октября, был командирован мною в Чесменскую Военную Богадельню, для наблюдения за подозрительными людьми, во время печальной процессии[31 - Имеется в виду перенесение тела императрицы Александры Федоровны из Чесмы в Петропавловский собор.], задержал четырех закоренелых воров и мошенников, которые уже были высланы из С.-Петербурга, с воспрещением жительства в столицах, но, возвратясь самовольно сюда, продолжали свое преступное ремесло. За таковую примерную распорядительность Г. Надзирателя Путилина, я объявляю ему особенную мою благодарность. Подписал: Исправляющий должность С.-Петербургского Обер-Полициймейстера, Свиты Его Величества Генерал-Майор Потапов»[32 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 106–106 об.]. Всего через два дня приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 213 от 8-го ноября 1860 года вновь сообщал о бдительности ее чинов: «…2. Надзиратель 3 Квар. 3-й Адмир. Части Путилин, в непродолжительное время вновь успел забрать восемь человек, занимающихся исключительно воровством и мошенничеством. Из них два оказались закоренелыми мошенниками, несколько раз судились за кражи и высылались из столицы. За таковые отличные действия Г. Надзирателя Путилина, я обязанностью считаю объявить ему совершенную мою благодарность. Подписал: Исправляющий должность С.-Петербургского Обер-Полициймейстера, Свиты Его Величества Генерал-Майор Потапов»[33 - Там же. Л. 108–108 об.] В ноябре 1860 года генерал-майор Александр Львович Потапов получит новое назначение: его переведут на должность обер-полицмейстера Москвы. Но впоследствии он еще раз встретится с Иваном Дмитриевичем Путилиным на секретной службе Его Величества. А полицию Санкт-Петербурга возглавил Александр Владимирович Паткуль, который тоже отдал должное сыскным талантам Путилина в приказе Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции от 3 декабря 1860 года № 236: «Благодарность. Золотых дел мастер Липгардт, желая заложить два бриллиантовых эсклаважа[34 - Ювелирное изделие, ожерелье, плотно охватывающее шею.], 23 минувшего Ноября послал для того в Судную Казну подмастерья своего купеческого сына Дмитрия Рогаткина и мальчика. Но Рогаткин возвратясь объявил, что один из эсклаважей мальчиком заложен за 1000 руб., а деньги эти вместе с закладным билетом и другим эсклаважем, которого он, Рогаткин, не успел по тесноте заложить, потерял дорогою при возвращении из Судной Казны. Между тем, получивший эти сведения Надзиратель 3 Кв. 3 Части Путилин успел обнаружить, что упомянутые деньги с закладным билетом и другой эсклаваж, стоящий около 4000 р., Рогаткиным не утеряны, а переданы дяде его мещанину Иванову, и сим последним отданы на сохранение уже в третьи руки; по сему все это немедленно Г. Путилиным отобрано и возвращено по принадлежности Липгардту, за исключением 200 руб, которые Иванов успел истратить. Таковые отличные и другие полезные действия Надзирателя Путилина, которыми он в течении короткого времени по вступлении моем в должность Обер-Полициймейстера, успел обратить на себя мое внимание, поставляют меня в приятную обязанность объявить Г. Путилину искреннюю мою благодарность. Подписал: С-Петербургский Обер-Полициймейстер, Генерал-Адъютант Паткуль»[35 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 119.]. Благодаря своей успешной работе 22 декабря 1860 года указом Сената по Департаменту герольдии за № 10490 Иван Дмитриевич получил следующий чин – коллежского секретаря со старшинством с 31 октября 1859 года[36 - ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 194 об.]. 18 сентября 1861 года в семье Путал иных появилось прибавление: родился их первый сын – Константин[37 - Там же. Л. 191–193.]. Но этот год вообще оказался богат на события и определил всю дальнейшую судьбу Ивана Дмитриевича. 19 февраля был объявлен высочайший манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», после чего в России резко усилилась деятельность экстремистских, а по своей сути террористических организаций, в частности тайного революционного общества «Земля и воля». Своей целью участники упомянутого тайного общества, подстрекаемые из-за границы Александром Герценом, а в России Николаем Чернышевским, ставили насильственное свержение существующего государственного строя в Российской империи путем крестьянской революции. Численность тайной организации неуклонно росла, приближаясь к трем тысячам заговорщиков; появилось несколько ее отделений в различных городах, в том числе и столицах; в ее ряды оказались вовлечены и офицеры армии. Организация готовилась к активным действиям. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43379362&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Высоцкий И. П., Галле В. Ф., Клейгельс Н. В., Фриш В. Э. С.-Петербургская Столичная полиция и Градоначальство 1703–1903. – СПб., 1903. – Здесь и далее примеч. автора. 2 1-е Полное собрание законов Российской Империи (далее ПСЗРИ). № 1650. 3 Высоцкий И. П., Галле В. Ф., Клейгельс Н. В., Фриш В. Э. Указ. соч. 4 1-е ПСЗРИ.№ 3708.Гл. П. 5 1-е ПСЗРИ.№ 3708.Гл. Х. 6 1-е ПСЗРИ,№ 10650. 7 Там же. Ст. 6. 8 1-е ПСЗРИ,№ 10650.Ст.7. 9 1-е ПСЗРИ,№ 15379. Ст. 100–104. 10 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 190 об. 11 Там же. Л. 191 об. 12 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 190–191 об. 13 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 1. 14 Там же. Л.З. 15 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 9. 16 Там же. Л. 15. 17 Здесь и далее воспоминания Путилина цит. по: Путилин И. Д. 40 лет среди убийц и грабителей. Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции И. Д. Путилина. – Пг., М., «Рубикон», 1916. 18 Девиз императорского и царского ордена Святого Станислава. 19 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 27. 20 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 37. 21 На самом деле преступление произошло в 1858 году, и публикуемый далее приказ подтверждает это. Некоторые неточности, видимо, вызваны тем, что И. Д. Путилин писал свои заметки через тридцать лет после описываемых событий. 22 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л.47–47 об. 23 Там же. Л. 58. 24 ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030.Л.71. 25 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 79. 26 Там же. Л. 82. 27 Там же. Л. 87. 28 В описываемое время И. Д. Путилин занимал должность рангом ниже – квартального надзирателя. 29 ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030. Л. 112. 30 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 116. 31 Имеется в виду перенесение тела императрицы Александры Федоровны из Чесмы в Петропавловский собор. 32 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 106–106 об. 33 Там же. Л. 108–108 об. 34 Ювелирное изделие, ожерелье, плотно охватывающее шею. 35 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 119. 36 ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 194 об. 37 Там же. Л. 191–193.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.