Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Муля, не нервируй меня! Рина Васильевна Зеленая Фаина Георгиевна Раневская Яна Юдина Исключительная книга мудрости Рина Зеленая и Фаина Раневская! Такие разные, но неуловимо похожие друг на друга. Они познакомились и подружились во время съемок фильма «Подкидыш». Знаменитую фразу Раневской «Муля, не нервируй меня!» придумала Рина Зеленая. Их яркие остроумные реплики мгновенно становились крылатыми. Речь казалась сотканной из афоризмов. Но если Рина отличалась иронией и мягкостью («Пришла старушка, попросила воды попить. Потом хватились – пианины нету»), то Фаина, наоборот – резкостью и прямотой (например, окрестила одну актрису «помесью гремучей змеи с колокольчиком»). Эти две замечательные актрисы запомнились зрителям не только своими ролями в кино, которые сделали их королевами эпизода, но и полюбились наблюдательностью и проницательностью высказываний. Фаина Раневская, Рина Зеленая Муля, не нервируй меня! Предисловие Эдгара-Кирилла Дальберга Составление сборника Яны Юдиной © Р.В. Зеленая (наследники), 2019 © Э.-К. Дальберг, предисловие, 2019 © ООО «Издательство АСТ», 2019 Им было интересно друг с другом Рина Зеленая и Фаина Раневская! Их искрометность была частью их феноменального таланта – быть незабываемыми и органичными в самом крохотном эпизоде. Они всегда переигрывали всех, но сыграли до обидного мало. Главных ролей им практически не давали. Магия же их мастерства заключалась в том, что Зеленая и Раневская остались и в XXI веке, их не забыли. Обе актрисы были соавторами своих ролей. Любой незначительный эпизод они умели превратить в произведение искусства, импровизируя и всегда создавая нечто определенно новое. Рина Зеленая свои эпизодические, но ставшие знаковыми роли домработницы в «Подкидыше» и гримера в киноленте «Весна» придумала сама, импровизируя на ходу в каждой сцене. «Старушка одна тоже зашла, попить воды попросила. Попила воды, потом хватилися – пианины нету», – творение Рины Васильевны. Знаменитую фразу Раневской из «Подкидыша» – «Муля, не нервируй меня!» – тоже придумала Рина Зеленая. Их дружба с Раневской, собственно, и началась на съемках этого фильма. Остроумные, ироничные, им было интересно друг с другом. Фаина Георгиевна стала частым гостем в доме Рины Васильевны и ее супруга – архитектора Константина Топуридзе, человека большой эрудиции и незаурядного ума. Любознательная Раневская часто приставала к Константину с вопросами касательно происхождения и смысла ранее не известных ей слов. Зеленая и Топуридзе помогли Фаине с покупкой кооперативной квартиры, одолжив ей денег, которые Фаина Георгиевна так и не смогла им вернуть. Она часто повторяла Рине: «Только на том свете я смогу вернуть вам долг», – на что та ей отвечала: «Фаиночка, там деньги мне будут уже не нужны». Рина Васильевна прекрасно видела и понимала что Фаина – абсолютно непрактичная, доверчивая, словно большой ребенок. Как говорила Ахматова о Раневской: «Вам, мой дорогой друг, 11 и никогда не будет 12 лет». Но Рина видела и подлинный актерский дар Раневской, ее уникальный феномен: актриса одним лишь жестом или поворотом головы могла показать всю суть своей героини. Надо сказать, что Раневская часто любила повторять: «Люди стыдятся бедности, но не стыдятся богатства». Фаина Георгиевна категорически этого не понимала. Деньги у нее никогда не задерживались, она больше всего любила дарить подарки своим друзьям. А дружить Фаина умела. Когда ее близкая подруга – звезда советского кино – Любовь Орлова оказалась без ролей в Театре им. Моссовета, то Фаина Георгиевна предложила ввести Любочку на свою роль миссис Сэвидж в легендарном спектакле Леонида Варпаховского «Странная миссис Сэвидж». Эта роль стала для Орловой последней. Вскоре актриса тяжело заболела и ушла из жизни, а Раневскую она до конца своей жизни нежно называла «Мой Фей». С теплотой и вниманием относилась Фаина Георгиевна и к талантливой молодежи, пришедшей в Театр им. Моссовета. У красавицы актрисы Татьяны Бестаевой, ныне легенды этого театра, Раневская часто спрашивала: – Танечка, вы вышли замуж? – Нет, Фаина Георгиевна, пока еще не вышла. – Ну ничего страшного, пусть будут приходящие. Но не ко всем так ласково и мило относилась Раневская. Она могла быть довольно резкой: окрестила Ию Саввину «помесью гремучей змеи с колокольчиком», а беседы Юрия Завадского с труппой театра, на которые сама ходить не желала, называла «мессой в бардаке». Да и с Юрием Александровичем Фаина Георгиевна частенько ссорилась. Один раз он не выдержал и громко прокричал актрисе: «Вон из театра!» – на что Фаина ответила мэтру: «Вон из искусства!» Все, в том числе и Завадский, прекрасно понимали степень одаренности Раневской, многое ей прощали. Человеком она была не злым, но не терпела бездарностей и людской подлости. Рина была куда более деликатной и всё всегда старалась превратить в шутку. Во время съемок «Шерлока Холмса и доктора Ватсона» режиссер Игорь Масленников спросил у Рины, игравшей миссис Хадсон: «Как мне вас называть: Рина Васильевна или Екатерина (настоящее имя актрисы. – Э.Д.) Васильевна?» Зеленая произнесла: «Зовите меня Руина Васильевна». Дети Рину обожали, она говорила с ними на их языке, но по-взрослому, видя в каждом ребенке личность. Роли 300-летней черепахи Тортиллы в «Приключениях Буратино» и Бабушки в фильме «Про Красную Шапочку» принесли Рине Васильевне огромную популярность среди детской аудитории в СССР. Песня черепахи Тортиллы, исполнявшаяся Зеленой, – это символ самого прекрасного и волшебного периода нашей жизни – детства. Эти замечательные сказочные картины режиссера Леонида Нечаева и сегодня смотрятся с большой теплотой. Раневская тоже снималась в детских фильмах, а фразы, сказанные ее героиней – Мачехой из Золушки: «Я буду жаловаться королю» и «Жалко, королевство маловато, разгуляться мне негде» – не забудутся никогда. Двух актрис также объединяла большая любовь к талантливым людям. Обе преклонялись перед Александром Таировым и Алисой Коонен, очень поддерживали Алису Георгиевну, когда ее лишили Камерного театра и когда она овдовела. Это о Таирове с Коонен Раневская скажет: «Бог мой, как я стара – я еще помню порядочных людей». Речь этих актрис была будто соткана из афоризмов, но у Рины все всегда было наполнено иронией, шутками, мягкостью, а вот Фаина Георгиевна любила припечатывать: «Я пью много лекарств, а теперь буду пить и антипырьин». Имелся в виду кинорежиссер Иван Пырьев, повздоривший с Раневской. Обе актрисы прожили долгую драматичную жизнь, не называя себя звездами. Людьми их поколения это слово воспринималось как не очень приличное; разумеется, Зеленая и Раневская знали себе цену, но всегда готовы были жертвовать собой во имя искусства. За кулисами не было сил, но сцена и экран их лечили – играя, они моментально преображались. И это было счастьем для зрителей, для публики, которая ходила на Зеленую и Раневскую, навечно поселившихся в наших сердцах. Эдгар-Кирилл Дальберг Фаина Раневская Муля, не нервируй меня! * * * Настоящая фамилия Раневской – Фельдман. Она была из весьма состоятельной семьи. Когда Фаину Георгиевну попросили написать автобиографию, она начала так: «Я – дочь небогатого нефтепромышленника…» Дальше дело не пошло. * * * В архиве Раневской осталась такая запись: «Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо – не хочется. Хорошо – неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой отдачей. Воспоминания – это богатство старости». * * * В юности, после революции, Раневская очень бедствовала и в трудный момент обратилась за помощью к одному из приятелей своего отца. Тот ей сказал: – Дать дочери Фельдмана мало – я не могу. А много – у меня уже нет… * * * – Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова Прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…» После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со сцены. * * * – Белую лисицу, ставшую грязной, я самостоятельно выкрасила чернилами. Высушив, решила украсить ею туалет, набросив лису на шею. Платье на мне было розовое, с претензией на элегантность. Когда я начала кокетливо беседовать с партнером в комедии «Глухонемой» (партнером моим был актер Ечменев), он, увидев черную шею, чуть не потерял сознание. Лисица на мне непрестанно линяла. Публика веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей театра, сидевшей в ложе, бывшим моим педагогом, случилось нечто вроде истерики… (это была П.Л. Вульф). И это был второй повод для меня уйти со сцены. * * * – Знаете, – вспоминала через полвека Раневская, – когда я увидела этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности. * * * О своей жизни Фаина Георгиевна говорила: – Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга – «Судьба – шлюха». * * * – В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части. Как я завидую безмозглым! * * * – Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной… * * * – Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз. * * * – Я – выкидыш Станиславского. * * * – Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе Вездесранске не служила!.. * * * В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке, только появившейся на «Мосфильме», совет, который оказал значительное влияние на ее жизнь. «Фаина, – сказал Эйзенштейн, – ты погибнешь, если не научишься требовать к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты погибнешь, и актриса из тебя не получится!» Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась. Узнав, что ее не утвердили на роль в «Иване Грозном», она пришла в негодование и на чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула: «Лучше я буду продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!» Автору «Броненосца» незамедлительно донесли, и он отбил из Алма-Аты восторженную телеграмму: «Как идет продажа?» * * * – Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом. Вы меня можете пощупать в метро. Это я там стою, полу клонясь, в купальной шапочке и медных трусиках, в которые все октябрята стремятся залезть. Я работаю в метро скульптурой. Меня отполировало такое количество лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать. * * * – Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар. * * * – Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия. * * * Раневская вспоминала: – Ахматова мне говорила: «Вы великая актриса». И тут же добавляла: «Ну да, я великая артистка, и поэтому я ничего не играю, меня надо сдать в музей. Я не великая артистка, а великая жопа». * * * Долгие годы Раневская жила в Москве в Старопименовском переулке. Ее комната в большой коммунальной квартире упиралась окном в стену соседнего дома и даже в светлое время суток освещалась электричеством. Приходящим к ней впервые Фаина Георгиевна говорила: – Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем! Марии Мироновой она заявила: – Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда опустили. – Но ведь так нельзя жить, Фаина. – А кто вам сказал, что это жизнь? Миронова решительно направилась к окну. Подергала за ручку, остановилась. Окно упиралось в глухую стену. – Господи! У вас даже окно не открывается… – По барышне говядина, по дерьму черепок… * * * Эта жуткая комната с застекленным эркером была свидетельницей исторических диалогов и абсурдных сцен. Однажды ночью сюда позвонил Эйзенштейн. И без того неестественно высокий голос режиссера звучал с болезненной пронзительностью: – Фаина! Послушай внимательно. Я только что из Кремля. Ты знаешь, что сказал о тебе Сталин?! Это был один из тех знаменитых ночных просмотров, после которого «вождь народов» произнес короткий спич: – Вот товарищ Жаров хороший актер, понаклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает и все равно всегда разная… * * * – Как вы живете? – спросила как-то Ия Саввина Раневскую. – Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову, – ответила Фаина Георгиевна. * * * – Фаина Георгиевна, как ваши дела? – Вы знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью – повидло. * * * – Как жизнь, Фаина Георгиевна? – Я вам еще в прошлом году говорила, что говно. Но тогда это был марципанчик. * * * – Почему вы не пишете мемуаров? – Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем некогда. * * * – Жизнь – это затяжной прыжок из п…зды в могилу. * * * – Жизнь – это небольшая прогулка перед вечным сном. * * * – Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка. * * * – Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи. * * * – Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности. * * * – Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвращения». * * * – Старость – это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Бирман – и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить! * * * – Старая харя не стала моей трагедией – в 22 года я уже гримировалась старухой, и привыкла, и полюбила старух моих в ролях. А недавно написала моей сверстнице: «Старухи, я любила вас, будьте бдительны!» Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: «Я начала душиться только в старости». Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и негодяйки… Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера! * * * Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила: – Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в каком году я родилась, и только ахнула… – Паспорт человека – это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить как восемнадцатилетняя. * * * – Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год… Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник – домашний клозет. – Стареть скучно, но это единственный способ жить долго. * * * – Третий час ночи… Знаю, не засну, буду думать, где достать деньги, чтобы отдохнуть во время отпуска мне, и не одной, а с П.Л. (Павлой Леонтьевной Вульф). Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на денежные знаки… 48-й год, 30 мая. (Из записной книжки народной артистки) * * * – Старость – это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы. * * * – Старость – это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность. * * * – Воспоминания – это богатства старости. * * * – Успех – единственный непростительный грех по отношению к своему близкому. * * * – Оптимизм – это недостаток информации. * * * – Спутник славы – одиночество. Одиночество как состояние не поддается лечению. * * * Раневская сказала Зиновию Паперному: – Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей… Боже, какая я старая! * * * Подводя итоги, Раневская говорила: – Я родилась недовыявленной и ухожу из жизни недопоказанной. Я недо… * * * – Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя. * * * – У меня хватило ума прожить жизнь глупо. * * * – Жизнь моя… Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра. * * * – Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй. * * * – Ничего, кроме отчаяния от невозможности что-либо изменить в моей судьбе. * * * – Для меня всегда было загадкой – как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая? (Из записной книжки) * * * – Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно. * * * – Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела, как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все как у людей. * * * – Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по-новому. * * * – У нее не лицо, а копыто, – говорила об одной актрисе Раневская. * * * О новой актрисе, принятой в Театр имени Моссовета: – И что только не делает с человеком природа! * * * – Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, – говорила она о другой. * * * Об одном режиссере: – Он умрет от расширения фантазии. * * * – Пипи в трамвае – все, что он сделал в искусстве. * * * Главный художник «Моссовета» Александр Васильев характеризовался Раневской так: «Человек с уксусным голосом». * * * О коллегах-артистах: – У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара. * * * Раневская о проходящей даме: – Такая задница называется «жопа-игрунья». * * * А о другой: – С такой жопой надо сидеть дома! * * * Обсуждая только что умершую подругу-актрису: – Хотелось бы мне иметь ее ноги – у нее были прелестные ноги! Жалко – теперь пропадут… * * * Однажды Раневская участвовала в заседании приемной комиссии в театральном институте. Час, два, три… Последней абитуриентке в качестве дополнительного вопроса достается задание: – Девушка, изобразите нам что-нибудь очень эротическое, с крутым обломом в конце… Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон: – А… аа… ааа… Аа-а-а-пчхи!!! * * * Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит: – Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит. – Почему ты так решила? – Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!» * * * Встречаются Раневская и Марлен Дитрих. – Скажите, – спрашивает Раневская, – вот почему вы все такие худенькие да стройненькие, а мы – большие и толстые? – Просто диета у нас особенная: утром – кекс, вечером – секс. – Ну, а если не помогает? – Тогда мучное исключить. * * * – У него голос – будто в цинковое ведро ссыт. * * * – Критикессы – амазонки в климаксе. * * * – Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой. * * * – Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как пуговицами. * * * Режиссера Варпаховского предупреждали: будьте бдительны. Будьте настороже. Раневская скажет вам, что родилась в недрах МХАТа. – Очень хорошо, я и сам так считаю. – Да, но после этого добавит, что вас бы не взяли во МХАТ даже гардеробщиком. – С какой стати? – Этого не знает никто. Она все может сказать. – Я тоже кое-что могу. – Не делайте ей замечаний. – Как, вообще?! – Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке. – И все? – Все. Впрочем, этого тоже не говорите. – Но так нельзя работать! – Будьте бдительны. – Фаина Георгиевна, произносите текст таким образом, чтобы на вас не оборачивались. – Это ваше режиссерское кредо? – Да, пока оно таково. – Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило с вашей стороны иметь такое приятное кредо. Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит жопа, ой, простите, я хотела сказать спинной хрэбэт, но теперь я чувствую себя как институтка после экзамена… Посмотрите, собака! Псина моя бедная! Ее, наверно, бросили! Иди ко мне, иди… погладьте ее немедленно. Иначе я не смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят. Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера? Потому что меня никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить. Погладьте еще, пожалуйста… – Все, что вы делаете, изумительно, Фаина Георгиевна. Буквально одно замечание. Во втором акте есть место, – я попросил бы, если вы, разумеется, согласитесь… Следовала нижайшая просьба. Вечером звонок Раневской: – Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне. – Даю слово, Фаина Георгиевна. – Скажите мне, я не самая паршивая актриса? – Господи, Фаина Георгиевна, о чем вы говорите! Вы удивительная! Вы прекрасно репетируете. – Да? Тогда ответьте мне: как я могу работать с режиссером, который сказал, что я говно?! * * * О своих работах в кино: – Деньги съедены, а позор остался. * * * – Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность. * * * – Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!» * * * – Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки. * * * Раневская всю жизнь мечтала о настоящей роли. Говорила, что научилась играть только в старости. Все годы копила умение видеть и отражать, понимать и чувствовать, но чем тверже овладевала грустной наукой существования, тем очевиднее становилась невозможность полной самореализации на сцене. Оказалось, нет для нее ни Роли, ни Режиссера. Роль не придумали. Режиссер не родился. * * * Увидев исполнение актрисой X. роли узбекской девушки в спектакле Кахара в филиале «Моссовета» на Пушкинской улице, Раневская воскликнула: «Не могу, когда шлюха корчит из себя невинность!» * * * Раневская хотела попасть в труппу Художественного театра. Качалов устроил встречу с Немировичем-Данченко. Волнуясь, она вошла в кабинет. Владимир Иванович начал беседу – он еще не видел Раневскую на сцене, но о ней хорошо говорят. Надо подумать – не войти ли ей в труппу театра. Раневская вскочила, стала кланяться, благодарить и, волнуясь, забыла имя и отчество мэтра: «Я так тронута, дорогой Василий Степанович!» – холодея произнесла она. «Он как-то странно посмотрел на меня, – рассказывает Раневская, – и я выбежала из кабинета, не простившись». Рассказала в слезах все Качалову. Он растерялся – но опять пошел к Немировичу с просьбой принять Раневскую вторично. «Нет, Василий Иванович, – сказал Немирович, – и не просите; она, извините, ненормальная. Я ее боюсь». * * * Однажды, посмотрев на Галину Сергееву, исполнительницу роли «Пышки», и оценив ее глубокое декольте, Раневская своим дивным басом сказала, к восторгу Михаила Ромма, режиссера фильма: «Эх, не имей сто рублей, а имей двух грудей». * * * Осенью 1942 года Эйзенштейн просил утвердить Раневскую на роль Ефросиньи в фильме «Иван Грозный». Министр кинематографии Большаков решительно воспротивился и в письме секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову написал: «Семитские черты Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах». * * * В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел «Гамлета» у Охлопкова. – «А как Бабанова в Офелии?» – спросила Фаина Георгиевна. – Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний… – Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в климаксе, – съязвила Раневская. * * * Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Она на сцене, а он в зале, за режиссерским столиком. Охлопков: «Фанечка, будьте добры, станьте чуть левее, на два шага. Так, а теперь чуть вперед на шажок». И вдруг требовательно закричал: «Выше, выше, пожалуйста!» Раневская поднялась на носки, вытянула шею, как могла. «Нет, нет, – закричал Охлопков, – мало! Еще выше надо!» – «Куда выше, – возмутилась Раневская, – я же не птичка, взлететь не могу!» «Что вы, Фанечка, – удивился Охлопков, – это я не вас: за вашей спиной монтировщики флажки вешают!» * * * – Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление! В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь, жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни одного честного глаза! Карьеризм, подлость, алчные старухи! * * * – Кино – заведение босяцкое. * * * – Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, – требует капризная молодая актриса. – Все будет настоящим, – успокаивает ее Раневская: – Все: и жемчуг в первом действии, и яд – в последнем. * * * – Приходите, я покажу вам фотографии неизвестных народных артистов СССР, – зазывала к себе Раневская. * * * – Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире. * * * Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и он попросил актеров о том, чтобы, если Раневская еще раз опоздает, просто ее не замечать. Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна: – Здравствуйте! Все молчат. – Здравствуйте! Никто не обращает внимания. Она в третий раз: – Здравствуйте! Опять та же реакция. – Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу. * * * – Нонна, а что, артист Н. умер? – Умер. – То-то я смотрю, он в гробу лежит… * * * – Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле «потеряла стыд» – ничего о себе не знаю. * * * – Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила «Вишневый сад». – Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом действии. * * * – С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней. Терплю даже Завадского. * * * – У Юрского течка на профессию режиссера. Хотя актер он замечательный. * * * – Доктор, в последнее время я очень озабочена своими умственными способностями, – жалуется Раневская психиатру. – А в чем дело? Каковы симптомы? – Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным… * * * – Ох, вы знаете, у Завадского такое горе! – Какое горе? – Он умер. * * * Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна была играть на сцене: – Ну эта, как ее… Такая плечистая с заду… * * * Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене, Раневская пыталась их отговорить: – Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая… Но раз уж все равно идете, я вам советую уходить после второго акта. – Почему после второго? – После первого очень уж большая давка в гардеробе. * * * – Почему, Фаина Георгиевна, вы не ставите и свою подпись под этой пьесой? Вы же ее почти заново за автора переписали! – А меня это устраивает. Я играю роль яиц: участвую, но не вхожу. * * * – Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей? – Ну, это еще мягко сказано, – заметила Раневская. – Я вчера позвонила в кассу и спросила, когда начало представления. – И что? – Мне ответили: «А когда вам будет удобно?» * * * – Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей новой пьесы, – похвастался Раневской Виктор Розов. – Люди у касс устроили форменное побоище! – И как? Удалось им получить деньги обратно? * * * – Ну-с, Фаина Георгиевна, и чем же вам не понравился финал моей последней пьесы? – Он находится слишком далеко от начала. * * * – Я была вчера в театре, – рассказывала Раневская. – Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала. * * * Как-то она сказала: – Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда. * * * Вернувшись в гостиницу в первый день после приезда на гастроли в один провинциальный город, Раневская со смехом рассказывала, как услышала перед театром такую реплику аборигена: «Спектакль сегодня вечером, а они до сих пор не могут решить, что будут играть!» И он показал на афишу, на которой было написано «Безумный день, или Женитьба Фигаро». * * * Раневская повторяла: – Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут интересную роль? Ей послали пьесу Жана Ануя «Ужин в Санлисе», где была маленькая роль старой актрисы. Вскоре Раневская позвонила Марине Нееловой: – Представьте себе, что голодному человеку предложили монпансье. Вы меня поняли? Привет! * * * В «Шторме» Билль-Белоцерковского Раневская с удовольствием играла Спекулянтку. Это был сочиненный ею текст – автор разрешил. После сцены Раневской – овация, и публика сразу уходила. «Шторм» имел долгую жизнь в разных вариантах, а Завадский ее Спекулянтку из спектакля убрал. Раневская спросила у него: – Почему? Завадский ответил: – Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля… Раневская предложила: – Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже. * * * Однажды Завадский закричал Раневской из зала: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь мой замысел!» «То-то у меня чувство, как будто наелась говна», – достаточно громко пробурчала Фаина. «Вон из театра!» – крикнул мэтр. Раневская, подойдя к авансцене, ответила ему: «Вон из искусства!!» * * * В Театре имени Моссовета, где Раневская работала последние годы, у нее не прекращались споры с главным режиссером Юрием Завадским. И тут она давала волю своему острому языку. Когда у Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала: – Я не люблю мессу в бардаке. * * * Во время репетиции Завадский за что-то обиделся на актеров, не сдержался, накричал и выбежал из репетиционного зала, хлопнув дверью, с криком: «Пойду повешусь!» Все были подавлены. В тишине раздался спокойный голос Раневской: «Юрий Александрович сейчас вернется. В это время он ходит в туалет». * * * Отзывчивость не была сильной стороной натуры Завадского. А долго притворяться он не хотел. Когда на гастролях у Раневской случился однажды сердечный приступ, Завадский лично повез ее в больницу. Ждал, пока снимут спазм, сделают уколы. На обратном пути спросил: «Что они сказали, Фаина?» – «Что-что – грудная жаба». Завадский огорчился, воскликнул: «Какой ужас – грудная жаба!» И через минуту, залюбовавшись пейзажем за окном машины, стал напевать: «Грудная жаба, грудная жаба». * * * – Завадский простудится только на моих похоронах. * * * – Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания «Мать-героиня». * * * – Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади. * * * – Завадский родился не в рубашке, а в енотовой шубе. * * * Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом, перпетуум кобеле. * * * Как-то она и прочие актеры ждали прихода на репетицию Завадского, который только что к своему юбилею получил звание Героя Социалистического Труда. После томительного ожидания режиссера Раневская громко произнесла: – Ну, где же наша Гертруда? * * * Раневская вообще была любительницей сокращений. Однажды начало генеральной репетиции перенесли сначала на час, потом еще на 15 минут. Ждали представителя райкома – даму очень средних лет, заслуженного работника культуры. Раневская, все это время не уходившая со сцены, в сильнейшем раздражении спросила в микрофон: – Кто-нибудь видел нашу ЗасРаКу?! * * * Как-то раз Раневскую остановил в Доме актера один поэт, занимающий руководящий пост в Союзе писателей. – Здравствуйте, Фаина Георгиевна! Как ваши дела? – Очень хорошо, что вы спросили. Хоть кому-то интересно, как я живу! Давайте отойдем в сторонку, и я вам с удовольствием обо всем расскажу. – Нет-нет, извините, но я очень спешу. Мне, знаете ли, надо еще на заседание… – Но вам же интересно, как я живу! Что же вы сразу убегаете, вы послушайте. Тем более что я вас не задержу надолго, минут сорок, не больше. Руководящий поэт начал спасаться бегством. – Зачем же тогда спрашивать, как я живу?! – крикнула ему вслед Раневская. * * * – Берите пример с меня, – сказала как-то Раневской одна солистка Большого театра. – Я недавно застраховала свой голос на очень крупную сумму. – Ну, и что же вы купили на эти деньги? * * * Раневская кочевала по театрам. Театральный критик Наталья Крымова спросила: – Зачем все это, Фаина Георгиевна? – Искала… – ответила Раневская. – Что искали? – Святое искусство. – Нашли? – Да. – Где? – В Третьяковской галерее… * * * Творческие поиски Завадского аттестовались Раневской не иначе как «капризы беременной кенгуру». Делая скорбную мину, Раневская замечала: – В семье не без режиссера. * * * За исполнение произведений на эстраде и в театре писатели и композиторы получают авторские отчисления с кассового сбора. Раневская как-то сказала по этому поводу: – А драматурги неплохо устроились – получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме! * * * Во время гастролей Театра имени Моссовета в Одессе кассирша говорила: – Когда Раневская идет по городу, вся Одесса делает ей апофеоз. * * * Поклонница просит домашний телефон Раневской. Она: – Дорогая, откуда я его знаю? Я же сама себе никогда не звоню. * * * Раневская говорила начинающему композитору, сочинившему колыбельную: – Уважаемый, даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали от скуки… * * * Однажды Раневская сказала, разбирая ворох писем от поклонников: «Разве они любят меня?» Зрители, аплодировавшие великой артистке, кричали «Браво!» высокой тетке с зычным голосом. Конечно, Фаина Георгиевна и не рассчитывала всерьез на любовь к себе. Но любовь тысяч и тысяч незнакомых, далеких, чужих – последняя соломинка одинокого человека. * * * Ольга Аросева рассказывала, что, уже будучи в преклонном возрасте, Фаина Георгиевна шла по улице, поскользнулась и упала. Лежит на тротуаре и кричит своим неподражаемым голосом: – Люди! Поднимите меня! Ведь народные артисты на улице не валяются! * * * Валентин Маркович Школьников, директор-распорядитель Театра имени Моссовета, вспоминал: «На гастролях в Одессе какая-то дама долго бежала за нами, потом спросила: – Ой, вы – это она? Раневская спокойно ответила своим басовитым голосом: – Да, я – это она». * * * Как-то в скверике у дома к Раневской обратилась какая-то женщина: – Извините, ваше лицо мне очень знакомо. Вы не артистка? Раневская резко парировала: – Ничего подобного, я зубной техник. Женщина, однако, не успокоилась, разговор продолжался, зашла речь о возрасте, собеседница спросила Фаину Георгиевну: – А сколько вам лет? Раневская гордо и возмущенно ответила: – Об этом знает вся страна! * * * – Никто, кроме мертвых вождей, не хочет терпеть праздноболтающихся моих грудей, – жаловалась Раневская. * * * Как-то Раневская, сняв телефонную трубку, услышала сильно надоевший ей голос кого-то из поклонников и заявила: – Извините, не могу продолжать разговор. Я говорю из автомата, а здесь большая очередь. * * * Брежнев, вручая в Кремле Раневской орден Ленина, выпалил: – Муля! Не нервируй меня! – Леонид Ильич, – обиженно сказала Раневская, – так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы. Генсек смутился, покраснел и пролепетал, оправдываясь: – Простите, но я вас очень люблю. * * * В Кремле устроили прием и пригласили на него много знатных и известных людей. Попала туда и Раневская. Предполагалось, что великая актриса будет смешить гостей, но ей самой этого не хотелось. Хозяин был разочарован: – Мне кажется, товарищ Раневская, что даже самому большому в мире глупцу не удалось бы вас рассмешить. – А вы попробуйте, – предложила Фаина Георгиевна. * * * В Одессе, во время гастролей, одна пассажирка в автобусе протиснулась к Раневской, завладела ее рукой и торжественно заявила: – Разрешите мысленно пожать вашу руку! * * * – Я не пью, я больше не курю, и я никогда не изменяла мужу – потому еще, что у меня его никогда не было, – заявила Раневская, упреждая возможные вопросы журналиста. – Так что же, – не отстает журналист, – значит, у вас совсем нет никаких недостатков? – В общем, нет, – скромно, но с достоинством ответила Раневская. И после небольшой паузы добавила: – Правда, у меня большая жопа и я иногда немножко привираю… * * * В купе вагона назойливая попутчица пытается разговорить Раневскую: – Позвольте же вам представиться. Я – Смирнова. – А я – нет. * * * После спектакля «Дальше – тишина» к Фаине Георгиевне подошел поклонник. – Товарищ Раневская, простите, сколько вам лет? – В субботу будет сто пятнадцать. Он остолбенел: – В такие годы и так играть! * * * Раневская подходит к актрисе N мнившей себя неотразимой красавицей, и спрашивает: – Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо? – Нет, никогда, – отвечает N ожидая комплимента. Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает: – И правильно, что не говорили. * * * Даже любя человека, Раневская не могла удержаться от колкостей. Досталось и Любови Орловой. Фаина Георгиевна рассказывала, вернее, разыгрывала миниатюры, на глазах превращаясь в элегантную красавицу – Любочку. Любочка рассматривает свои новые кофейно-бежевые перчатки: – Совершенно не тот оттенок! Опять придется лететь в Париж. * * * После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами, открытками и записками, полными восхищения – подношения поклонников ее игры – и печально замечала: – Как много любви, а в аптеку сходить некому. * * * Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины. – Вот такой я была тридцать лет назад. – А кто эта маленькая девочка? – с невинным видом спрашивает Фаина Георгиевна. * * * Одной даме Раневская сказала, что та по-прежнему молода и прекрасно выглядит. – Я не могу ответить вам таким же комплиментом, – дерзко ответила та. – А вы бы, как и я, соврали! – посоветовала Фаина Георгиевна. * * * У Раневской спросили, любит ли она Рихарда Штрауса, и услышали в ответ: – Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса – Иоганна. * * * – Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами, – говорила Раневская, – что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать! * * * Еще «из Орловой»: – Ну что, в самом деле, Чаплин, Чаплин… Какой раз хочу посмотреть, во что одета его жена, а она опять в своем беременном платье! Поездка прошла совершенно впустую. * * * В доме отдыха на прогулке приятельница проникновенно заявляет: – Я обожаю природу. Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит: – И это после того, что она с тобой сделала? * * * Раневская обедала как-то у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей: – Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать. – С удовольствием, – ответила Раневская, – хоть сейчас! * * * На одесском рынке мужчина продает попугая и индюка. Раневская: – Сколько стоит ваш попугай? – Тысячу рублей, ведь он говорящий, может сказать «ты дурак». – А индюк? – Десять тысяч, – Почему так дорого? – Самый умный. Он не говорит «ты дурак», но он так думает. * * * – Вы слышали, как не повезло писателю N? – спросили у Раневской. – Нет, а что с ним случилось? – Он упал и сломал правую ногу. – Действительно не повезло. Чем же он теперь будет писать? – посочувствовала Фаина Георгиевна. * * * Журналист спрашивает у Раневской: – Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком? – Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но никогда об этом не спрашивает. * * * Рина Зеленая рассказывала: – В санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который все время хаял еду. И суп холодный, и котлеты несоленые, и компот несладкий. (Может, и вправду.) За завтраком он брезгливо говорил: «Ну что это за яйца? Смех один. Вот в детстве у моей мамочки, я помню, были яйца!» – «А вы не путаете ее с папочкой?» – осведомилась Раневская. * * * Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал грязными словами. Фаина Георгиевна сказала ему: – В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но я искренне надеюсь, что, когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает. * * * Приятельница сообщает Раневской: – Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа… Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом: – Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу! * * * В театре. – Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер! – Что? То-то мне показалось, что снизу дует. * * * На заграничных гастролях коллега заходит вместе с Фаиной Георгиевной в кукольный магазин «Барби и Кен». – Моя дочка обожает Барби. Я хотел бы купить ей какой-нибудь набор… – У нас широчайший выбор, – говорит продавщица, – «Барби в деревне», «Барби на Гавайях», «Барби на горных лыжах», «Барби разведенная»… – А какие цены? – Все по сто долларов, только «Барби разведенная» – двести. – Почему так? – Ну как же, – вмешивается Раневская. – У нее ко всему еще дом Кена, машина Кена, бассейн Кена… * * * В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля, раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так, чтобы все слышали, выдала: – Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание! * * * Раневская с подругой оказались в деревне. – Смотри, какая красивая лошадь! – Это не лошадь, а свинья! – Да? А почему у нее рога? * * * Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели: – А ведь вы, Вано, не композитор! Мурадели обиделся: – Это почему же я не композитор? – Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у вас «му», вместо «ре» – «ра», вместо «до» – «де», а вместо «ля» – «ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете. * * * Артист Театра имени Моссовета Николай Афонин жил рядом с Раневской. У него был «горбатый» «Запорожец», и иногда Афонин подвозил Фаину Георгиевну из театра домой. Как-то в его «Запорожец» втиснулись сзади три человека, а впереди, рядом с Афониным, села Раневская. Подъезжая к своему дому, она спросила: – К-Колечка, сколько стоит ваш автомобиль? Афонин сказал: – Две тысячи двести рублей, Фаина Георгиевна. – Какое блядство со стороны правительства, – мрачно заключила Раневская, выбираясь из горбатого аппарата. * * * Раневскую о чем-то попросили и добавили: – Вы ведь добрый человек, вы не откажете. – Во мне два человека, – ответила Фаина Георгиевна. – Добрый не может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй. * * * Как-то начальник ТВ Лапин спросил: – Когда же вы, Фаина Георгиевна, засниметесь для телевидения? – После такого вопроса должны были бы последовать арест и расстрел, – говорила Раневская. * * * В другой раз Лапин спросил ее: – В чем я увижу вас в следующий раз? – В гробу, – предположила Раневская. * * * Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Раневскую написать воспоминания об Ахматовой. – Ведь вы, наверное, ее часто вспоминаете, – спросил он. – Ахматову я вспоминаю ежесекундно, – ответила Раневская, – но написать о себе воспоминания она мне не поручала. А потом добавила: – Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти – воспоминания друзей. * * * – Кем была ваша мать до замужества? – спросил у Раневской настырный интервьюер. – У меня не было матери до ее замужества, – пресекла Фаина Георгиевна дальнейшие вопросы. * * * Артисты театра послали Солженицыну (еще до его изгнания) поздравительную телеграмму. Живо обсуждали этот акт. У Раневской вырвалось: – Какие вы смелые! А я послала ему письмо. * * * В Театре имени Моссовета Охлопков ставил «Преступление и наказание». Геннадию Бортникову как раз об эту пору выпало съездить во Францию и встретиться там с дочерью Достоевского. Как-то, обедая в буфете театра, он с восторгом рассказывал коллегам о встрече с дочерью, как эта дочь похожа на отца: – Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно лицо! Сидевшая тут же Раневская подняла лицо от супа и как бы между прочим спросила: – И с бородой? * * * Раневская вспоминала, что в доме отдыха, где она недавно была, объявили конкурс на самый короткий рассказ. Тема – любовь, но есть четыре условия: 1) в рассказе должна быть упомянута королева; 2) упомянут Бог; 3) чтобы было немного секса; 4) присутствовала тайна. Первую премию получил рассказ размером в одну фразу: «О, Боже, – воскликнула королева. – Я, кажется, беременна и неизвестно от кого!» * * * Режиссер Театра имени Моссовета Андрей Житинкин вспоминает: – Это было на репетиции последнего спектакля Фаины Георгиевны «Правда хорошо, а счастье лучше» по Островскому. Репетировали Раневская и Варвара Сошальская. Обе они были почтенного возраста: Сошальской – к восьмидесяти, а Раневской – за восемьдесят. Варвара была в плохом настроении: плохо спала, подскочило давление. В общем, ужасно. Раневская пошла в буфет, чтобы купить ей шоколадку или что-нибудь сладкое, дабы поднять подруге настроение. Там ее внимание привлекла одна диковинная вещь, которую она раньше никогда не видела, – здоровенные парниковые огурцы, впервые появившиеся в Москве посреди зимы. Раневская, заинтригованная, купила огурец невообразимых размеров, положила в глубокий карман передника (она играла прислугу) и пошла на сцену. В тот момент, когда она должна была подать барыне (Сошальской) какой-то предмет, она вытащила из кармана огурец и говорит: – Вавочка (так в театре звали Сошальскую), я дарю тебе этот огурчик. Та обрадовалась: – Фуфочка, спасибо, спасибо тебе. Раневская, уходя со сцены, вдруг повернулась, очень хитро подмигнула и продолжила фразу: – Вавочка, я дарю тебе этот огурчик. Хочешь – ешь его, хочешь – живи с ним. * * * – Почему Бог создал женщин такими красивыми и такими глупыми? – спросили как-то Раневскую. – Красивыми – чтобы их могли любить мужчины, а глупыми – чтобы они могли любить мужчин. * * * Известная актриса в истерике кричала на собрании труппы: – Я знаю, вы только и ждете моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою могилу! Раневская толстым голосом заметила: – Терпеть не могу стоять в очереди! * * * Раневская стояла в своей гримуборной совершенно голая. И курила. Вдруг к ней без стука вошел директор-распорядитель Театра имени Моссовета Валентин Школьников. И ошарашенно замер. Фаина Георгиевна спокойно спросила: – Вас не шокирует, что я курю? * * * В больнице, увидев, что Раневская читает Цицерона, врач заметил: – Не часто встретишь женщину, читающую Цицерона. – Да и мужчину, читающего Цицерона, встретишь не часто, – парировала Фаина Георгиевна. * * * Идет обсуждение пьесы. Все сидят. Фаина Георгиевна, рассказывая что-то, встает, чтобы принести книгу, возвращается, продолжая говорить стоя. Сидящие слушают, и вдруг: – Проклятый девятнадцатый век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят, – как бы между прочим замечает Раневская. * * * Вере Марецкой присвоили звание Героя Социалистического Труда. Любя актрису и признавая ее заслуги в искусстве, Раневская тем не менее заметила: – Чтобы мне получить это звание, надо сыграть Чапаева. * * * – Меня так хорошо принимали, – рассказывал Раневской вернувшийся с гастролей артист N. – Я выступал на больших открытых площадках, и публика непрестанно мне рукоплескала! – Вам просто повезло, – заметила Фаина Георгиевна. – На следующей неделе выступать было бы намного сложнее. – Почему? – Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров. * * * – Дорогая, сегодня ты спала с незапертой дверью. А если бы кто-то вошел? – всполошилась приятельница Раневской, дама пенсионного возраста. – Ну сколько можно обольщаться? – пресекла Фаина Георгиевна собеседницу. * * * Раневская в замешательстве подходит к кассе, покупает билет в кино. – Да ведь вы же купили у меня билет на этот сеанс пять минут назад, – удивляется кассир. – Я знаю, – говорит Фаина Георгиевна. – Но у входа в кинозал какой-то болван взял и разорвал его. * * * Во время эвакуации Ахматова и Раневская часто гуляли по Ташкенту вместе. – Мы бродили по рынку, по старому городу, – вспоминала Раневская. – За мной бежали дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня!» Это очень надоедало, мешало мне слушать Анну Андреевну. К тому же я остро ненавидела роль, которая принесла мне популярность. Я об этом сказала Ахматовой. «Не огорчайтесь, у каждого из нас есть свой Муля!» Я спросила: «Что у вас “Муля”?» «“Сжала руки под темной вуалью” – это мои “Мули”», – сказала Анна Андреевна. * * * Раневская рассказывала, что, когда Ахматова бранила ее, она огрызалась. Тогда Ахматова говорила: – Наша фирма – «Два петуха!» * * * В январе 1940 года Анна Андреевна Ахматова опубликовала теперь уже зацитированные до дыр великие строчки: Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда. И тогда же в сороковом году их должны были прочитать по радио. Но секретарь Ленинградского обкома по пропаганде товарищ Бедин написал на экземпляре стихотворения свою резолюцию: «Надо писать о полезных злаках, о ржи, о пшенице, а не о сорняках». * * * Раневская передавала рассказ Ахматовой. – В Пушкинский дом пришел бедно одетый старик и просил ему помочь, жаловался на нужду, а между тем он имеет отношение к Пушкину. Сотрудники Пушкинского дома в экстазе кинулись к старику с вопросами, каким образом он связан с Александром Сергеевичем. Старик гордо объявил: «Я являюсь праправнуком Булгарина». Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43298374&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 129.00 руб.