Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Фатум. Том третий. Меч Вакеро

Фатум. Том третий. Меч Вакеро
Фатум. Том третий. Меч Вакеро Андрей Воронов-Оренбургский Первая четверть XIX века. Санкт-Петербург, пространства Сибири, путь через Великий океан и объятую гражданской войной Мексику, Русская Америка… Отчаянные погони и таинственные убийства, неразрешенные интриги… «Фатум» продолжает традиции старых добрых романов, зовущих читателя в окутанный романтической дымкой мир парусников, шпаг и треуголок. Основанное на подлинных исторических фактах, полное драматизма действие романа держит читателя в напряжении от первой до последней страницы. Фатум Том третий. Меч Вакеро Андрей Воронов-Оренбургский © Андрей Воронов-Оренбургский, 2019 ISBN 978-5-0050-0527-4 (т. 3) ISBN 978-5-0050-0523-6 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero России посвящается Хвала вам, покорители мечты, Творцы отваги и суровой сказки! В честь вас скрипят могучие кресты На берегах оскаленной Аляски. С. Марков. «Предки» Часть 1 Ущелье Духов или тот, кто идёт по следу Глава 1 Ночь просквозила тягучим киселем страха, однако обошлось без происшествий. Ждали нападения, но Господь миловал. К утру дождь вымочил землю и ушел дальше. Лишь только забрезжил рассвет, лошади бойким аллюром взяли на запад. Муньос опять молчал как могила. «Хоть бы до гробовой доски!» – молила Тереза. Когда окончательно прояснилось и размытые контуры приняли графические очертания, все первым делом обернулись назад, но, кроме чистого горизонта, ничего не узрели. А земля вокруг лежала богатейшая, дивная, но неухоженная, требующая дождя, крестьянского пота и плуга. Златотравые равнины сменяли одна другую, с бесконечными тысячами жирных, как творог, акров доброй земли. И всюду журчали ручьи, всюду звенели диковинные птицы и сияло солнце. Волшебная зеленоглазая страна пастбищ. Они растеклись до самых отвесных отрогов монументальной стеной, тянувшейся с севера на юг. Воистину это был земной рай. Здесь было всё, что нужно для жизни. Но при всем изобилии земля пугала своей первобытной дикостью, молчаливой враждебностью островерхих хребтов, лишь самую толику притупленных дождем и ветром. Одному Богу известно, какой требовался срок, чтобы обследовать, изучить немыслимое нагромождение каньонов и лощин, ползущих всё выше к непроходимым чащам и к черным, оранжевым, охристым пикам… Это была Калифорния, далекая и призрачная, как мираж, полная тайн и загадок. * * * Стояло раннее, еще не разгоревшееся, росистое утро, когда возница по приказу дона натянул поводья и остановил экипаж. Запряженная четверкой лошадей карета смоляным силуэтом застыла на обочине горбатой дороги. Своим запущенным видом она, право, больше напоминала звериную тропу. Да, старый королевский тракт остался за дымчатыми грядами Сьерра-Невады, он оборвался неожиданно, как крик сорвавшегося в бездну человека. Хотя вокруг простирались безлюдные, посеребренные хрустальной влагой луга и глаз ничего не видел, кроме голубого ковра цветов и гор, в воздухе отчетливо чувствовалось соленое йодовое дыхание великого океана. Там, на западе, скрытый жемчужной дымкой, могуче и ровно шумел океанский прибой. Каждое утро он гнал на восток несметные легионы тумана, словно желая окутать холмистые дали берега своей перламутровой мглой. Всего час назад они миновали пустынное ущелье, в которое так боялись въезжать, и вот теперь оно, похоже, не отпускало Диего. – Тереза, – майор крепче сжал пальцы девушки. – Настало время. Скажи, ты сделаешь всё, как я просил? – он ласково посмотрел в ее потемневшие, как вечер, глаза. – Я обязан пойти на это. – Да, – она неуверенно кивнула головой, глаза туманили слезы. – Что будет с тобой? – она припала губами к его руке. – Не знаю, но надеюсь на лучшее. Счет покуда не в нашу пользу, и я должен исправить его. Кровь Гонсалесов стучит в моих жилах… Ну… – он поцеловал ее волосы, – мне пора, еще чертова уйма забот… – Забот уйма, а я одна! – Тереза не отпускала его руку. – Я боюсь, боюсь… Возьми меня с собой! Я буду… – Нет! – Де Уэльва вырвал руку. – Ты нужна здесь. И закончим. – Он пристегнул шпагу, поправил сбившееся на коленях девушки одеяло. – Будьте осторожны. Сверхосторожны! – Тереза не знала, куда девать руки. – Не бойся. Сейчас я ни чем не дорожу так, как своей жизнью… Она слишком нужна Мадриду и тебе. – Господи, Диего, ты же с утра ничего не ел!.. Я сейчас, – она хотела было открыть корзину со снедью, но он остановил девушку жестом: – Еcли кому-то из нас нынче сделают дыру в животе, дорогая, то лучше ее получить на голодный желудок. Тереза перекрестила любимого и, размазывая слезы по щекам, прерывисто прошептала: – Я присмотрю за отцом… Не волнуйся… Я люблю тебя! – Она в последний раз прильнула к нему, как гонимый ветром листок. Он улыбнулся, поцеловал на прощание любимую в щеку и… хлопнула дверца экипажа. Позади кареты майора дожидался Мигель. Он неторопливо одергивал ремни и пряжки на иноходце господина, временами бросая взгляд на ухо-дящую к побережью тропу. Похоже, он не чувствовал пронзительного утреннего холода – ворот хубона[1 - Хубон – длинная рубаха испанских крестьян.] был широко распахнут, обнажая рельефную грудь, такую же темную, как и его кожаная куртка. Без слов он помог дону вскочить в седло, подал оленебой. Пока Диего плотнее запахивал двубортный каррик и проверял оружие, Мигель, поднырнув под шеей своего жеребца, точно невзначай подошел к империалу. – Это ты, Мигель? – каретная дверца легко распахнулась. На него удивленно смотрела Тереза. Драная юбка от порывистого движения поднялась вверх, и глазу Мигеля открылась гладкая и лоснящаяся кожа ног. Он кое-как отвел взгляд и неловко потер обросшую жесткой щетиной скулу. Сеньорита понимающе улыбнулась и без тени смущения одернула юбку. «Ну девка!» – юноша судорожно сглотнул, чувствуя, что, как обычно, не в силах оторваться от нее. Изумрудные глаза на овальном лице с высокими скулами вызывали у Мигеля дрожь в позвоночнике, а золотистая кожа, без пудры и помады, приводила просто в восторг. Вообще, женщины всегда разочаровывали Мигеля. Сколько помнил, они все-гда предавали его. Даже последняя подружка, дочь рыбака Хавьерра чернобровая веселушка Мерида, после трех месяцев их любви оказалась такой же мерзавкой, как и все остальные. «А ведь как она слезно клялась в верно-сти… Да и жили мы душа в душу… Но Тереза!..» – он поперхнулся волнением и сплюнул. – Эй, – она еще раз улыбнулась ему, сверкнув жемчужной полосой зубов, и погрозила пальцем. – Нельзя так смотреть на женщин, Мигель, а то влюбишься… – Но у влюбленных вырастают крылья, донна, – тушуясь, невпопад буркнул Мигель, расправляя плечи. – А у женатых – только рога. – Она откинула волосы, затем выпрямилась, как бы между прочим приподняла груди, в которые немилосердно врезались тесные складки выгоревшей блузки, и подцепила вопросом: – Ты что-то хотел, Мигель? Он продолжал молчать, пряча за широкой спиной свои загорелые сильные руки. С какой превеликой радостью он поймал бы ее сейчас в объятья, но Тереза была возлюбленной его господина. И даже если б всё было иначе, он вдруг почувствовал, что относится к этой девушке куда как серьезнее, чем к случайной попутчице, с которой не грех наскоро поваляться в траве. Тереза, в свою очередь, смотрела в дерзкое и по-своему красивое лицо молчаливого слуги и думала: «Да, он мне не пара. В нем нет размаха дона… такого обаяния и остроты». Сердце ее было отдано тому идальго с серебристыми висками, умевшему обходиться не только со шпагой и звонкой монетой, но и с высоким словом, недоступным как для нее самой, так и для слуг. «Диего думает, для чего жить, а Мигель – для кого, а это уже мысли женщины», – подытожила она и, вопрошающе глядя на юношу, нахмурила брови. – Вот, пришел попрощаться, донна… Кто знает, вернусь ли назад?.. А я вас… – он столь густо покраснел, что его смуглое от загара лицо стало темнее бронзы, – словом… вот, возьмите. Мигель протянул спрятанную за спиной руку. На широкой, сухой ладони золотистой слезой покоился амулет: морской конек, плавающий в полированном янтаре волн. С их ребристой поверхности Терезе весело улыбались блики калифорнийского солнца, отчего конек казался живым. Он словно плыл по ладони в растопленной подгоревшей желтизне меда, переливаясь чешуйчатым телом. Эту занятную безделушку Мигелю еще в детстве пода-рил отец, купив ее у непоседливых и горластых мавританских кустарей в Лиссабоне. Украшение было очень дорого ему и как подарок погибшего в бою с карибскими пиратами отца, и как вещь для любования. Но главное, морской конек, по убеждению суеверного Мигеля, потакал удаче, и он постоянно таскал его на шее. И вот теперь он передавал свою святыню мексиканке, которую крепко, но безответно полюбил. Еще с вечера, чутко прислушиваясь к голосам леса, юноша представлял, как осторожно достанет свой талисман и протянет красавице; как бережно примет она его в свои тонкие, легкие ладони; а он, так, чтоб не слышало ни одно ухо, научит ее тайным словам заклинания, известным только ему; благодаря которым морской конек будет верен лишь новой хозяйке… И от этих воображаемых картин грудь молодого испанца порывисто поднималась, уши горели рубином и неудержимо хотелось петь. И он пел… тихо-тихо, для самого себя, потому как нельзя было выдать врагу их бивак, а более оттого, что слуга стыдился выдать себя пред суровым доном и колкой на язык дочкой папаши Муньоса. Твердый подбородок Мигеля опустился на грудь. Он исподлобья, напряженно смотрел на Терезу. Та – было видно, как вздрагивали плечи, – взволновалась. В глазах – изумление, радость, тревога. Зернистая краснота щек, шеи: «Что со мной? Только бы не заметил Диего!» – Что это? – верхняя губка донны скакнула вверх, и она, легкомысленно рассмеявшись, резво спрыгнула на землю. Смех ее нравился юноше, в его представлении таким чистым было журчание горного ручья, бегущего по окатанным галькам там, где всё бело и свежо от снега. Впервые за всё время их бесконечных мытарств она стояла так близко от него. Шелохни рукой – и она упрется в тугую, упругую грудь. Двинь ногой – и колено коснется бедра. Во рту пересохло. Мигель сглотнул засевший горьким лимоном ком. Внутри всё трепетало. Ему вновь до крика возжелалось схватить ее и прижать к груди крепко-крепко, но он вторично стреножил себя. Закусив втянутую мякоть щек, испанец уткнул взгляд в каретное колесо. Каждый мускул его молодого тела ощущал сводящую с ума близость. Над ними кричали неведомые красноголовые птицы, бросая крылатые тени на лица, вязко гудели пчелы, а с другой стороны империала доносилось возбужденное бульканье Антонио и негромкий голос дона. Однако Мигель ничего не слышал и лишь ощущал медленно растекавшийся по языку солоноватый вкус крови. «Иисус наш и Пресвятая Дева Мария! Как же не хочется тащиться в каньон!» Тереза меж тем отодвинулась на шаг, разглядывая нежданный подарок, и вместе с ее отступлением пришло освобождение. Мигель незаметно, с облегчением вздохнул, ровно сбросил с себя многопудовый жернов. – Что это? – еще раз переспросила она, изломив крылатые линии бровей. – Тереза… Я… Это мой талисман. Он приносит счастье, клянусь Мадонной. Верь мне… И если уж ты отказываешься взять мое сердце, так прими хоть это. – Чтобы я была счастлива? – Чтобы вы… были счастливы: ты и наш дон. Девушка осторожно, почти как и грезилось Мигелю, взяла с его ладони кулон. Любуясь, повертела в руках. Затем неожиданно наклонилась вперед, накрыла его кисть своей и слегка коснулась губами колючей щеки. От ее прикосновения у юноши застучало в висках. Он проклинал себя, но никак не мог унять свои бесстыжие андалузские глаза. Они так и щупали мексиканку, забираясь в тайные улы. Мигель ничего не мог с собой поделать – не замечать выпиравшие из-под тонкой материи груди было выше его сил. – А ты… хороший, – тихо обронила она. Помолчала и добавила: – Вспыльчивый, но добрый. Прости, что я подсмеивалась над тобой… – Тереза, – он горячо и влажно задышал у самого ее уха. – Я не знаю… будет ли у меня еще такая минута… – его сильные руки вдруг притянули девушку к себе. – А ну, отпусти! – прошипела она, но он все же успел надкусить спелость ее малиновых губ. В следующий миг голос майора обжег их, точно хлыст… – Мигель! Где тебя носит, хвост дьявола? Юноша медленно опустил руки, облизнув губы кончиком языка и, нервно рассмеявшись, громко откликнулся: – Да где же мне быть, дон, – с вами, черт возьми! * * * Долгогривый иноходец плясал под Диего, насторожив уши вместе с папашей Антонио, слушая последние распоряжения их господина. – Антонио, я надеюсь на тебя. Не подведи. – Будьте покойны, хозяин, всё будет в полном ажуре. Только зря вы затеяли это… Вечно ищете на свою голову приключений. – По глазам старика майор понял, что про себя торгаш наверняка подумал, что видит их в послед-ний раз. – Голова-то моя, – андалузец усмехнулся и похлопал его по плечу. – Мы обязаны вернуться, иначе всё бессмысленно… – Гром и молния! Но почему не послать одного Мигеля? – Початок сдвинул заскорузлым пальцем шляпу на затылок и отмахнулся от летящей перхоти мошкары. – Это опасно. – Э-э, я чую, вы боитесь, сеньор, что он так же канет, как братья Гонсалес… – Да, боюсь, – сказал де Уэльва. – Нас осталось слишком мало. И я не хочу лишний раз рисковать. Муньос растерянно заморгал: ответ оказался неожиданно прост. Империал жалобно заскрипел и качнулся на рессорах; мелькнула толстая, в пестрых заплатах задница, – папаша Муньос подался всей массой к майору. – Что ж, возможно вы и правы, дон… Ему ведь только броситься в драку, а там хоть потоп… Чистый ад и сера! А ведь я его, признаться, люблю, дон, после лошадей больше всех на свете! Толстяк вдруг перестал сосать кургузый окурок сигары и тихо сказал: – Только, пожалуйста, возвращайтесь, сеньор. Что мы с дочкой будем делать без вас?.. Знайте, если вас убьют – сердце мое будет навек разбито! – Я постараюсь поберечь твое сердце, старина. А тот, ради кого погибают, сам должен уметь смотреть в лицо смерти. И я докажу, что умею это делать. Ты же укрой карету, Антонио, и без глупостей. Глядеть в оба. И ни капли рому! Золотой кастельяно качнулся под ухом толстяка: «Хорошенькое дельце „укрой“… места-то здесь, тьфу, – пропасть, как без штанов стоишь…» Разворачивая жеребца, майор напоследок бросил: – Не забудь приготовить что-нибудь на обед. Я так думаю: когда мы вернемся, наши желудки будут урчать почище волчьих. И вот еще: если увидишь, что из ущелья появился кто-нибудь, кроме нас, – убей! Возница побледнел, но горячо заверил, что так и сделает. А хмурый Мигель не преминул добавить свою ложку дегтя в бочку меда: – Береги свое брюхо, пузырь. Того и гляди, продырявят. Небось столько сала вытечет, что можно будет месяц каретные фонари заправлять. Муньос собрался окрыситься, но дон уже кивнул головой и, увлекая за собой слугу, поскакал туда, где открывалась мрачная пасть каменистой теснины. * * * Клубящиеся в сыристом воздухе космы тумана к тому часу уже всецело объяли ущелье и, сдавленные отвесными скалами, лениво тянулись ввысь. И чудилось, будто мятежное сонмище фурий и демонов кружилось в нем в колдовском приплясе, поджидая заблудшую жертву. Там, на одной из гранитных круч, сфинксом застыл всадник. Немой и неподвижный, он был нереален, подобен призраку, сотканному из тумана и мглы… Ветер завывал в длинных лохмотьях его одежд и спутанной гриве коня. Лик пришельца был обращен к долине, туда, где за жерлом ущелья земля резко, под наклоном, уходила к побережью; туда, куда часом ранее прогрохотала карета мадридского гонца. Шло время, а он продолжал всматриваться, точно пытался пробить взглядом курящуюся зыбь, а может, и просто пытал слух – в это время любой звук был отчетлив и далеко слышен. Но вот будто сошло заклятье – он ожил, приподнялся в седле, и в тот же миг желтое марево сомкнулось над ним. Налетевший мгновением позже порыв ветра развеял туман, но, странное дело, всадник исчез, пугающе стремительно и бесшумно. Глава 2 Огонь разгорался, ярко пылали валежины, серо-голубой дым струился по воздуху. Тереза установила тяжелый котел с водой, перевела дух. Белесые, выгоревшие на солн-це сучья сердито потрескивали и фырчали. Девушка присела на корточки, вытянув сырые ладони к теплу. Родниковая вода до ломоты застудила их, пока она промывала песком котел. В ее задумчивых глазах вспыхивали и гасли рубиновые отблески пламени, а она всё смотрела, как вокруг поленьев скользили, извиваясь, что змеи, разворачивая свои красные кольца, языки пламени. Через четверть часа забулькала, заклокотала вода. Тереза поднялась как во сне, блуждающим взглядом отыскала жестянку с солью среди сухих зерен бобов и фасоли. Воду приходилось солить левой рукой, правая держала пистолет; ствол в отблесках огня горел алым, словно сторожевое око. Нет, не нравились ей эти места. Хотя, как знать… она засмотрелась на игривый полет ласточек, на разноцветные луга цветов, на прозрачный воздух, где только-только начинали ткаться гирлянды нежных лучистых кружев золотого солнца. «…Возможно, я бы стала хозяйкой этого дикого края, если бы мой Диего стал в нем господином». Сказав «мой», она уцепилась мыслью и призадумалась… «Мой» – а впрямь ли он мой? Похоже, кроме чести и долга у него ничего нет на уме». Она слушала внутренний голос и чувствовала себя всё более несчастной. Тереза вздохнула, глаза ее стали похожи на окна брошенного дома. Что-то подсказывало ей, что это действительно так… Она вдруг вспомнила вчерашний сон: он, напротив, был такой светлый… Губы дрогнули, замельтешили цветные клочья грез: они плывут в большой белой лодке по тихому каналу. В лазоревом небе по-доброму теплое солнце. Где-то звенят гитары и песни, смеются люди, сверкают счастливые лица; а мимо нехотя тянется красно-коричневая охра вздыбленных берегов. Они сидят напротив друг друга. Она вся в прозрачном, длинном, сиреневом. Он в темном, с отливом впрозелень, как жук. Дон режет душистый, икристый, рдяной арбуз. Она протягивает руку, берет за полосатую зелень корочки алый ломоть. Арбуз очень сочный, сладкий, прозрачные, с пузырьками струйки текут по их подбородкам, и они смеются. Черные глянцевые семечки сыпятся на днище лодки; одно из них забавно прилипло к его усам и никак не хочет упасть. Она от души смеется… За кормой кружатся белые чайки, солнце щедро золотит зыбь воды; походя проплывают холмистые хребты берегов… им так хорошо… – Терези! – резкость и напряжение голоса оборвали воспоминания и напугали. Она забыла про котел с кипящей канжикой[2 - Канжика – каша (исп.).] и испуганно уставилась на отца. Муньос с вытаращенными глазами бежал через поляну; толстые пальцы до снега под ногтями сжимали ружье. – Ты, ты… слышала? – прохрипел он, кивнув в сторону леса, где бежала дорога к ущелью. Она попыталась сказать «нет», но язык отказывался повиноваться. – Это был ЕГО голос… Да сжалится над нами небо! – Антонио трижды перекрестился. Кровь бунтующе стучала в его висках, призывая к действию. От услышанного у Терезы всё опустилось внутри, – пережитый кошмар в ночной степи мгновенно расправил перепончатые крылья и взмыл пред очами… Так они простояли минуту-другую в молчании, глядя друг другу в глаза, когда Терезе почудился странный свист, возможно, объяснимый трением струй воздуха о ветви и листья… В этом шуме она услыхала уже знакомые ей голоса преисподней. Теряя рассудок, она посмотрела на отца: – Шббаш близок. Старик молчал, шныряя глазами по сторонам, часто облизывая губы. Носок его разбитого башмака нервно подпинывал обгоревшие головешки в захиревший костер. – Я… я… боюсь, па, – прошептала она. Плечи ее мелко трусило, глаза стали похожи на сине-черные провалы. И тут они узрели что-то стремительно приближающееся к ним. От ужаса перед встречей с неведомым появилось желание уцепиться ногтями за корни дерев и зажмурить глаза. В последний момент они ухнулись наземь, а через миг оба оглохли и не слышали даже собственных криков. Рот и глаза Терезы были забиты пылью, липкие от пота пальцы еще скребли землю, когда наступило затишье. Муньос болезненно охнул; бросился к дочери, обнял ее, утопив в своей жаркой плоти. – Надо бежать, бежать! – затараторил он в ухо Терезы, но звон в ушах мешал слушать. – Всё к черту! Вот ОНО, настало! Старый козел, допрыгался! – в голосе его слышались одни дрожащие ноты. Он вдруг так крепко схватил ее за руку, рванул с земли и потащил к империалу, что она взвизгнула от боли; пальцы папаши чуть не сломали ей кость. Ноги путались в травах, бешено барабанили сердца, глаза лихорадочно метались из стороны в сторону, колючие вьюны драли шипами одежду, пока они напролом бежали к укрытому в чаще экипажу. А воздух всё плотнее набухал чем-то непостижимым, сильным и диким. Испуганно всхрапели лошади, забрыкались, Муньос сорвал на них страх и отчаяние. – Дьявол! Дверь заклинило! – он, обливаясь потом, тщетно пытался открыть империал. – Болван! – в сердцах вырвалось у Терезы. – Ты же не в ту сторону толкаешь! Отец пропустил оскорбление мимо ушей, но совету по-следовал. Щелкнул замок – дверца отлетела в сторону. – Скорее! – он с дергающимся, сырым лицом забросил кнут и ружье на седушку передка и стал громоздиться на козлы. В стремительно потемневшем небе уж полыхали багряные зарницы и явственно слышалось, как с завыванием ветра переплетались знобящие потусторонние голоса. Временами они набирали мощь, харкали безумными гроздьями хохота, точно смеялись над миром, глумились над творением Господа и над самим его замыслом. Внезапно перед Терезой всё поплыло в демонической пляске, крылатые химеры и гарпии завихрились столбами ожившего песка, заизгибались и чиркнули искрами серы в глаза. Она отшатнулась в страхе, закрывая лицо ладонями, упала. Сквозь фыркающие угли проступило опаленное лицо Диего, и послышалось словно эхо далекого шепота: «Тереза… ты сделаешь все, как я просил тебя? Тереза?.. Тереза?.. Тереза?..» – огненный ветер прочь уносил слова. – ТЕРЕЗА!!! – лицо Початка было бледным, как рыбье брюхо. Его крик раскаленной спицей входил в мозг. В округлившихся от ужаса зрачках отца она увидела соб-ственное крохотное отражение и закричала что было силы: – Я никуда не поеду-у-у! Я буду ждать, я люблю его!!! – Дура-а! Нашла время для храбрости! В карету, или я сам прибью тебя к чертовой матери! Но Тереза не слышала: она вскрикнула, схватившись за шею. У нее было явственное ощущение удара, нанесенного чьей-то незримой рукой. Рот ее приоткрылся, в глазах застыло ошеломление… Точно какая-то неведомая струна лопнула под черепом: мир, расплываясь, стал таять воздушным дымом, теряя очертания. Девушка пришла в себя оттого, что заскорузлые руки отца трясли ее плечи. Когда она приоткрыла веки, слезы облегчения хлынули по лицу Антонио. – Слава Богу, ты жива, дочка! Всё, кажется, кончилось. – Он прижал ее к себе. Губы без устали шептали молитву. Антонио боялся посмотреть в глаза дочери, чтобы не выказать страха, коий все еще принуждал корчиться угол его рта, а она удивлялась его слезам и заботе, не припоминая, когда в последний раз он говорил с ней без подзатыльника. Над ними быстро расходилось небо. Глава 3 Антонио ощупал увесистый, жадно набитый реалами и пиастрами майора кожаный пояс, перекрестился и облегченно вздохнул. «Деньги чужих глаз не любят! До дому бы довезти!» Затем враждебно посмотрел на торчащую за лесом базальтовую твердь. Она была сморщена и равнодушна, точно лик древнего старца. Местами буйную зелень раздвигали клинья черного обсидиана – выбросы вулканической породы. – Калифорния! – прошипел он и плюнул в сторону каменистой гряды, будто хотел утопить ее; шаркнул пятерней по курчавой опушке волос и гаркнул: – Эй, дочка, ну-ка поди сюда, разговор есть. – Все твои разговоры заканчиваются лаем. – Тереза, не поворачивая головы, продолжала укладывать вещи в империал. – Я устала играть в кошку с собакой. Папаша хмыкнул в ответ и выудил из походной сумки тыкву. В ней что-то еще булькало, и он, хлопнув затычкой, приложился на совесть. Нервы его слегка отпустило; старик почувствовал себя лучше, увереннее, он крепко «потел», желая надраться в стельку. Когда «засуха» в горле была снята, он прогремел носом в шейный платок и вновь поднасел на Терезу: – Всего пару слов, дочь! Уважь, наконец, отца! – Это уже больше двух слов, па! – С поклажей было покончено, и она теперь ловко боролась ореховым гребнем со своей гривой. Муньос почесал лысину: – А ты умеешь считать, девка, хотя и мозгов у тебя в мать – шиш. Слов-то у меня, может, и больше, да только два из них стоит не забывать… – И какие же? – раскрасневшаяся Тереза сдула вол-нистую прядь со щеки. Папаша тревожно огляделся и ляпнул: – Капитан Луис. – И, не давая опомниться, навалившись на козлы колышущимся животом, захрипел: – Похоже, мы тут завязли, чайка, и по уши. Клянусь Святым Мартином, у нас на хвосте не только монахи, но и твой беркут со своей стаей, а это… – он сузил глаза и скрежетнул зубами, – считай, что у всех нас на спине по мишени. Послушай! – он подскочил к дочери и жарко задышал в лицо. – Я согласен, твой дон сыпет монеты как зерно курам, – Початок шваркнул ладонью по лоснящемуся по-ясу, – но, черт возьми, всех денег не соберешь! Он замолчал, глубоко хватил пахнущего лимоном воздуха и причмокнул губами, будто смакуя душистое вино. – Знаешь, Терези, лихорадка к пиастрам у меня по-убавилась на пинту-другую… Зато появилось желание жить! Надо бежать! Ты со мной? Она нервно рассмеялась, отпрянула от отца. В быстрых движениях сквозила природная грация, недоступная белым женщинам. Она уже была донельзя сыта выкрутасами папаши и, признаться, привыкла к ним, как привыкают в Мексике к угонам скота индейцами. – Знаешь, – вспыхнула она, – охранять тебя и даже слушать у меня нет желания. Хочешь – беги! Я остаюсь, ты стал просто противен мне… Такая подлость! Тебя вообще нельзя знакомить с порядочными людьми! – С такими, как твой андалузский жеребец? – Замолчи и не трогай его! – Тихо, ты, кобыла стоялая! – Муньос сплюнул черную от табака слюну на разбитое колесо кареты, и голос его зазвучал как трещотка гремучей змеи. – Гляди-ка, нельзя знакомить! А я скажу тебе, что нельзя всю жизнь отсиживаться в курятнике. Да если хочешь знать, отец твой – хоть куда! И что ты вынюхала во мне плохого? Вот раньше я был… – Антонио по обыкновению врал, себя не помня. – В те годы, когда тебя не было и в замыслах, я был лихим кабальеро! Творил зло и добро, как хлеб маслом мазал… Но ты не думай, – он пьяно осклабился и запрокинул тыкву, – не я был такой, а жизнь… Прирезать на дороге человека, лишить его славного имени – для меня было всё едино. Вот моя голова – тогда я не верил в Иисуса! – И когда же поверил? – Когда родилась ты и боднула сей чертов мир криком. Вот с тех пор, дочка. Он вновь собирался оросить глотку, но дочь вырвала тыкву и выплеснула остатки: – Но-но, без рук, па! Я выполнила всего-навсего просьбу матушки и дона Диего. И не смотри на меня так. Хватит пить! – Ого, и только? А у меня такое чувство, дочка, что ты мне за что-то мстишь. Но смотри, если что… – он по-грозил большущим волосатым кулаком, – ведь в моих жилах, если хочешь знать… – Не хочу, и так знаю: одна мескалерская водка булькает. Бери ружье, и едем. Сердцем чувствую: в ущелье что-то неладно… – Да ты совсем рехнулась! Стоило появиться этому чертову испанцу, и ты утопила в его объятиях все мои надежды. И зачем он тебе нужен такой? Каждый раз, ко-гда он будет уходить на войну, ты будешь медленно умирать и просыпаться в ужасе, ясно? Ну, что ты на меня пялишься, будто я тебя воровать заставляю? Дырку протрешь. И не хмурь брови! Выбрось его из башки. Пусть вон лошадь думает, у нее голова больше. Глаза девушки обожгло слезами. Такой тон был хуже всякой порки. Обида и злость оглушили ее, взвинтили нервы… Она почти не слышала папашиной болтовни вперемежку с чавканьем. Тот между делом успел расправиться с отварным куском вчерашней холодной мулятины, что завалялся в суме. Тереза подавленно молчала. И правда, она позабыла о Луисе… «Хм, зато уж Луис наверняка не забыл о нас. Почему так долго нет Диего? Святая Дева, а вдруг там, в ущелье, они уже встретились: Диего и Луис?!» – Это какой же надо быть дурой! – продолжал орать Антонио с набитым ртом. – Отдавать себя сумасшедшему, который готовится стать мертвецом! Ты мне ответишь, что происходит с тобой? Эй! Я спрашиваю! Да не молчи ты, сучье отродье! Язык-то у тебя есть? – Есть, но не такой длинный, как твой. Между прочим, у тебя штаны расстегнуты, – с серьезным видом сказала Тереза, взглядом указав на ширинку: – Когда ты по-следний раз мылся? – А что? – папаша насторожился, будто при беседе с королевским жандармом. – Ты такой грязный и вонючий, отец, что рядом и лошадь задохнется. – Цыц! Не умничай – мы в дороге. – Он долго стоял с бордовым от злости лицом, прежде чем нашелся: – Я всё же, Терези, надеюсь, что ты уважаешь меня и доверяешь больше, чем хочешь показать. Пойми, ты играешь с огнем, дочка! Надо крепко подумать. – С ним я готова играть в любые игры, ты же сам говорил: когда любишь – не думаешь! – А надо бы… – Початок упреждающе поднял указательный палец. – Ну вот, индюк думал да в суп попал. – Ух ты, какая шустрая! – А ты – трусливый! Ну, закончил? Ты скоро мне плешь проешь. А теперь послушай, – девушка легко взо-бралась на козлы. – Может, я и дура, не спорю, но совесть моя не на дне бутылки. Короче, я еду за ними! Кнут яростно щелкнул над лысиной Муньоса, карета накренилась и нехотя тронулась. Буйное одеяло листвы скрыло ее; империал скрипел уже где-то там, за дальней персиковой рощицей, а он продолжал стоять у погасшего костра и тупо таращился на примятую колесами траву. Ветер с песком был ничто в сравнении с бурей, бушевавшей в его сердце. Антонио пришел в себя от укусов жалистых паутов[3 - Паут, слепень, овод – разновидности мух-вампиров.]. – «Ты понял?» – Початок желчно передразнил дочь. – Да, понял, что я последний бурро[4 - Бурро – осел (исп.).]. Глава 4 Небо развиднелось, когда перед доном и Мигелем открылся зев теснины. Корявое жерло – длиною не более чем в две четверти лиги и шириной в триста футов – было схвачено жесткой щетиной чапарраля; подножия каменистых зубцов утопали в непроходимых дебрях скальной розы и пышнорунных наростах испанского мха. Диего поднял воротник, северный ветер измученными порывами глодал искрошенные углы глухого ущелья. Курящаяся мгла заполняла его как беспросветная зыбучая топь. И то, что шевелилось и жило в ее глубинах, имен не имело. Де Уэльва придержал коня, а Мигель вдруг сказал тихим голосом, показавшимся неожиданно громким: – Я ни на что не рассчитываю, дон. По мне… нам не выпутаться из этого переплета… Поэтому, – слуга тяжело сглотнул, – может, вам лучше вернуться? А я задержу его… Майор нахмурился, будто не слыша, и наблюдал за беззвучной стаей черных траурных птиц, пересекавших небо; а сам ощутил липучее, дурное предчувствие, будто к щеке прирос лишай. – Надежды, конечно, не густо, – ответил он краем рта, – но в огне брода нет, будем рассчитывать на удачу… – Первый выстрел за мной, дон. Они у меня за всё заплатят… – Может, заткнешься, наконец! – майор кольнул взглядом, на челюстях напряглись сухожилия. – Смотри, накаркаешь! Ветер коснулся их лиц, и оба осеклись: будто чьи-то холодные пальцы ощупью пробежали по щекам. Рука слуги, сжимавшая ружье, стала влажной от испарины. Он глянул на хозяина, но тот уже пришпорил коня. Тихо звенели шпоры, полы расстегнутого каррика де Уэльвы развевались на ветру вместе с волнистыми прядями волос, а в голове шарманкой крутилась мысль: «Убьют – не убьют?». Когда они проехали футов двести, рубахи от напряжения приклеились к телу как вторая кожа. Сердца глухо стучали и, как казалось Мигелю, заглушали цоканье копыт. Майор оглянулся: входа в ущелье уже видно не было – желтая, точно живая, мгла отрезала их от остального мира. Мигель, о невозмутимом сердце коего Гонсалесы шутили, что оно у него как у мула, нынче шептал молитву. Суеверный страх пронизывал его с головы до пят. Он мысленно отчеканил известные ему три молитвы, когда голос дона прервал нить богоугодного дела. – Взгляни на сей могильник. – Де Уэльва кивнул на скалы. – Здесь кто-то похоронен? – Брови слуги поползли вверх. – Нет, но умирает… Слуга, привстав в широких испанских стременах, окинул взглядом древние стены, но кроме валунов, обросших зелеными бородами мхов, не увидел ничего. – Мы находимся, Мигель, в одной из ран войны времен хаоса и огня. Всмотрись, и увидишь останки некогда могучих тел. Они окаменели под грузом тысячелетий, по-трескались и развалились… И рубцы их покрылись серой плесенью веков. Юноша бросил на господина укоризненный взгляд и буркнул стесненным шепотом: – Если ваша милость и дальше будет задумываться об этом, мы сами, как пить дать, сгинем. Мне этот склеп не по душе, сеньор. Надеюсь, судьба уготовила нам иное. – Какая разница между смертью и судьбой? Обе, в конце концов, вобьют нас в одну и ту же яму, вырытую в земле… – Дон, боле не говоря ни слова, указал притихшему слуге на проступившую в тумане расщелину и направил туда иноходца. Спешившись, они перекинули ружья за спины; прихлестнули поводья к высоким голым ветвям иссохшего дерева так, чтоб лошади не сумели сорвать их, и начали карабкаться наверх. Поднимались с частыми перерывами; подъем был небезопасен, и они не могли позволить себе враз подняться на самый верх, так как там их могли уже караулить… После второй передышки Мигель беспокойно посмотрел вниз: белесые испарения напрочь скрыли лошадей; казалось, под ними бесшумно катил свои воды Стикс[5 - Стикс – подземная река, через которую Харон перевозил души умерших (греч. миф.).], и вот-вот из тумана должна показаться лодка Харона[6 - Харон – сын Эреба и Ночи, перевозчик теней умерших через Стикс, реку подземного царства (греч. миф.). (Прим. автора).]. Пальцы горели даже в перчатках. Хвататься за острые выбоины и тянуть, волочить себя вверх было нелегким делом. Слуга обогнал своего господина чуть ли не на два корпуса: его мускулистое тело, словно сплетенное из одних рук и ног, с необычайной ловкостью карабкалось по осклизлым глыбам; наметанный глаз верно определял место, где можно было поставить квадратный носок сапога; крепкие пальцы всякий раз находили нужный выступ и прикипали к нему мертвой хваткой. Он уже почти достиг высоты и вдруг замер, точно его приколотили гвоздями. Правая нога Мигеля судорожно шаркнула по камню стены. Диего сморщил лицо. В глаза ему словно швырнули горсть песка. – Какого дьявола! – сквозь зубы процедил майор. Он ни черта не видел, но Мигель молчал, как заговоренный. Тишина заставила заледенеть кровь в жилах Диего, виски разворачивал бешеный пульс; он ощутил, как полукружия пота на сорочке под мышками удвоились в радиусе. «Баста», – проколотилось в мозгу, когда сверху донесся дроглый, полный неподдельного ужаса скорее выдох, чем шепот: – Змея… И вновь наступила тишина. Слышно было только, как ветер завывал в эбеновых трещинах стен, будто не в силах отыскать выход из заколдованного лабиринта. Язык прирос к нёбу, лоб и щеки Мигеля блестели, как морская галька. Немигающие глаза гремучей змеи были устремлены на него в каких-нибудь пятнадцати – двадцати дюймах. Звук его голоса боевито приподнял голову пресмыкающегося; рядом с ухом юноши ровно кто встряхнул кису с сухими фасолинами. Мигель не смел пошевелить и мизинцем. Он неотрывно таращился на свернувшуюся в пестрые кольца смерть. Ноги и руки начинала грызть судорога. Это был двойной капкан – спереди и сзади: змея и пропасть. Захлебываясь страхом, он не знал, что выбрать. А гремучая тварь вот-вот собиралась сделать бросок. И тут в трех футах от Мигеля раздался шорох. Змея отреагировала мгновенно, крутнув чешуйчатым треугольником головы и затрещав дюжиной погремушек. Ее раздвоенный глянцевитый, точно тело дву-хвостки, язык мелькал черной молнией. Мышцы Мигеля гудели; вены вздулись на висках и пульсировали в такт загнанного сердца, холодные ручьи пота катились по всей спине, сбегая под ремень. Слуга уголком глаза увидел майора, поднявшегося на одну с ним высоту. Тот не дышал. Лицо его было усеяно бисером прозрачной росы, в правой руке поблескивала голубая сталь клинка. Змея зашипела и в следующий миг узорчатой пружиной сорвалась в сторону де Уэльвы. Стилет отсек голову змеи, обдав кровавой слякотью лицо Мигеля. Оно мелко дрожало, напоминая кусок смятой кожи, по которому текли слезы облегчения. Глава 5 Они устроились на крупном уступе, напоминавшем своими формами наконечник копья. Выше над ними под острым углом нависала коричневая, с бордовой прожилью плоская скала, подъем на которую был бессмыслицей и даже безумием. Камень, отвесно брошенный с ее вершины, звякнул бы на самую бровку утеса, где схоронились испанцы, и продолжил бы свой полет до покрытых сизым налетом валунов у тропы. Мигель удовлетворенно отметил, что место, выбранное доном для засады, лучше не сыщешь. В семидесяти локтях под ними тянулось ложе ущелья; туман под теплыми лучами растаял, и ни одна живая тварь не способна была проскользнуть мимо незамеченной. Уступ покрывал всё тот же пышный мох, что и стены; прошлогодняя веснушчатая хвоя, точно оспины на лице, пестрила его глубокую зелень. Пережитое на время исчерпало силы Мигеля; он был пуст, что скорлупа выеденного ореха; подавленно молчал, стыдясь посмотреть в глаза хозяину. Побитый ветром, он супился с ружьем на коленях, – безликий, оторопелый, взлохмаченный. Его глаза с порозовевшими веками с каким-то чудным, рассеянным видом низали окрест. Такое ощущение души было знакомо майору, и оттого он не напрягал юношу, давая оттаять. Дон сам разложил оружие, прочесал через подзорную трубу каждый уступ и щель, осмотрел площадку – змей боле не было. Тем не менее, сердце покоя не знало. Всю дорогу от Саламанки, где на раскаленных равнинах произошла сеча королевских кирасир и повстанцев, его грызло худое предчувствие; до сих пор люди Монтуа шли самым простым путем. Нынче, когда он знал, кто есть кто, им следовало придумать что-то позаковыристее, а значит, и ему стоило быть осторожным вдвойне… Солнце подтянулось выше, ветер выдохся, и зелень застыла серым свинцом на уступах, изредка почесываясь листьями. Еще час, и в горячих тенях ее прохлады не ищи. Диего молчал. Мысль, заарканенная еще на подъезде к теснине, вновь запульсировала в голове: «Убьют – не убьют?!» «Значит, Монтуа, сей выкормыш ада, всё-таки жив!.. Теперь ясно как день, иезуит жаждет заполучить мою голову… Оно и понятно… Если не он, то это сделаю я… Одна моя пуля уже сидит в этом хромоногом дьяволе… Что ж, ваше высокопреосвященство, если мне повезет… – майор вдруг насторожился. – А герцог Кальеха дель Рэй?.. Он что же… с ним заодно?! – черная догадка, словно чья-то рука, сдавила горло. – Вот отчего мне, мадридскому гонцу, не была дадена охрана, вот почему старик стал бледнее смерти при одном лишь упоминании о генерале Ордена и двуречил мне… Боже! – дон стал сер лицом. – Да это же нож в спину Империи… Такой чертов альянс заколет Испанию с двух сторон! Мне они уже вынесли приговор… Надо же, какая трогательная забота! Ну да посмотрим, чья возьмет!» Последние клочья тумана уныло дрейфовали мимо уступа, тая в солнечной синеве, точно призраки под утренний крик петуха. Мужчины еще пару раз потрудили глаза в дальнозоркую трубу – всё оставалось по-прежнему, как и гнетущее чувство беды, пустившее корни в их душах. Слух привык к тишине, и теперь они различали звуки, ранее ускользавшие… С каждой четвертью часа испанцы раздражались все пуще. Они проскучали здесь достаточно долго для того чтобы испить бадью терпения. Их лошади уже могли быть значительно ближе к Монтерею – берлоге старого Эль Санто… Тут же ничего не было, кроме звенящей тишины и нер-вов… А солнце всё сильнее начинало гвоздить по незащищенной голове, подбрасывая корды[7 - 1 корд = 3,6 м3.] древесины в небесный камин. Дон расстегнул пуговицы камзола. Лучше не стало. Утер рукавом пот со лба. Озлобленный и издерганный, он прилег на плащ. Ни голубые небеса, ни солнце, ни беспечные трели птиц – ничто не радовало, ничто не занимало. Он чувствовал, что боится, и ненавидел себя за это. Он жаждал развязки: «…НО СКОЛЬКО, СКОЛЬКО ЕЩЕ ЖДАТЬ?!» Память поднимала якорь воспоминаний, за спиной лежала соленая прорва океана и почти вся Новая Испания. Он прошел ее от Веракруса до затерянных у черта на рогах, в горах Сьерра-Невады, индейских хижин, где только редкий железный нож да чумазый котел шептали о цивилизации. «Дьявол! И зачем я полез в это пекло?! Похоже, у меня зверский талант навешивать хомуты трудностей и нырять в дерьмовые переделки. Дернул же бес тащиться в Калифорнию? По предписанию, я обязан был лишь добраться до Мехико и через послание уведомить вице-короля о решении Кадисса… Быть может, во всем повинна кровь моих предков, от веку проводивших весь свой досуг в морских сшибках с португальскими и берберскими пиратами? Ползли столетия, но те, кто населял славный город Уэльва на реке Одиэль, жили, повернувшись спиной к суше, и судачили лишь о выгодах заморских странствий… Значит, кровь предков?..» – Диего усмехнулся своим мыслям. Более месяца им понадобилось, чтобы от Мехико добраться до мутной, гремучей Колорадо. Рубили до пузырей на ладонях плот для переправы империала и лошадей; едва не отдали Господу душу, прежде чем на другом берегу шагнули в страну, которую испанские миссионеры окрестили «Calor de forni» – жаркая, как печь. «От Веракруса до Монтерея – 380 испанских лиг, 1143 английских мили или 2117 российских верст! Однако… – Диего пожевал губами. – Впрочем, у нас сносная карета и добрая упряжка – четыре крепких лошади, не считая трех под седлом и двух вьючных». Он прикинул, что если они каждый день будут продолжать оставлять за крупами коней восемнадцать лиг, то через двенадцать дней – «Если Господь не отвернется!» – они, в конце-то концов, увидят стены Монтерея. Но в «кабинетную» арифметику, писанную чернилами по бумаге, дон верил мало. Его арифметика писалась кровью. «Нужны ли доказательства? Братьев Гонсалес уже нет в живых, да и мы сами идем по лезвию бритвы». Первой «хвост» углядела Тереза, а затем и остальным представился случай. Вот уже несколько дней подряд за ними пылил одинокий всадник. Прошло время, и он обнаглел до того, что в открытую топтал их след. И когда бы Диего ни оборачивался, взгляд всегда замечал упрямый силуэт, который дрожал и плавился в жарком сиянии калифорнийского солнца. Силуэт не приближался, но и не удалялся – он всегда находился в двух-трех полетах ружейной пули. Сначала открытие их встревожило, потом забавляло своей безобидностью, а теперь пугало своей фатальностью. Таинственный всадник шел по их следу, как волк по следу обреченного оленя. Их нервы были на пределе, когда, не доезжая Сан-Бонавентуро, они предприняли попытку узнать, кому понадобилось их выслеживать, кроме людей Монтуа и капитана Луиса… Отогнав карету, они залегли в распадке среди белых камней, не зная, что потеряют на этой затее уйму драгоценного времени… Ну, а когда к вечеру их руки уже притомились давить муравьев и отмахиваться от докучливых мух, шляпа Мигеля первой показалась над валунами, но лишь затем, чтобы пуля незримого чужака укоротила на ней и без того короткий обрубок петушиного пера. С того памятного дня, когда до ближайших кустов им пришлось добираться ползком, прошло немало времени, были пройдены новые мили пути, однако смутная тревога переросла теперь в откровенный страх. И вот теперь, предпринимая вторую попытку, им хотелось верить, что разгадка близка. «На сей раз нам не разойтись!» Глава 6 Снедаемый такими мыслями, андалузец вдруг ощутил острую боль в руке. Он отвел взор от тропы и мазнул взглядом ладонь – она судорожно сжимала затвор оленебоя, стальной рельеф которого впился в побелевшую плоть. «Malditas perro![8 - Malditas perro! – Проклятый пес! (исп.).] Куда он мог провалиться? Может, задержался или почуял неладное и объезжает теперь ущелье стороной?». Последнее предположение ледяным браслетом сжало сердце. «Да, мы порядочно отъехали от того проклятого места, прежде чем я подумал устроить засаду вторично… Но и этот мерзавец всегда тащился следом не ближе, чем за кастильскую лигу. Вот только…» – сосредоточенный взгляд Диего остановился на притихшем Мигеле, на его жилистых и сильных, как у зрелого мужчины, руках. Присут-ствие верного слуги вселяло уверенность, убеждало в том, что не он один испытывал беспокойство прошлых ночей из-за того, кто крался за ними во мраке… Дон хрустнул пальцами: «Что, если враг приблизился более, остерегаясь потерять их в тумане?.. Если так… И он раскусил наше намерение, то… либо как в прошлый раз уже где-то укрылся в камнях, либо…» Майор содрогнулся. Он взирал на пустынную тропу, будто та шептала ему именно тем голосом, которого он давно опасался. Воображение живо представило сиротливо покосившуюся на обочине карету, дроглые отблески костра на задумчивом лице притихшей Терезы, а рядом папашу Муньоса… Толстяк сжимает пистолеты и по обыкновению мнит себя не иначе как Роландом[9 - Роланд – маркграф Бретанский, наиболее прославленный из паладинов Карла Великого в целом ряде народных сказаний. Сюжетом эпиче-ской поэмы каролингского цикла послужила несчастная Ронсевальская битва (778 г.), а героем – Роланд.] в Ронсеваль-ском ущелье… Но где-то поблизости, в крапчатой тьме уже блеснули рубином белки, пальцы сомкнулись на рукоятке стилета, и вот-вот… Мигель с беспокойством кивнул вниз. Де Уэльва напрягся. Что-то древнее, похожее на страх, колыхнулось у него внутри. Их взгляды неотрывно скользили по дну ущелья – там лохматились, сгущались и набирали силу неясные тени. Руки увлажнились, мышцы одеревенели, но тропа оставалась пустой, как могила, ожидающая похорон. Но вот темь очертилась в густой силуэт немоты и жуткой очевидности… Майор замер. Слуга заметил, что в глазах дона мельк-нула искра догадки – стремительная и холодная, как капля ртути. Де Уэльва до ломоты сжал челюсти. Он вдруг почувствовал, будто два шипа вонзились ему в затылок. Майор не мог заставить себя оглянуться, отвести взгляд от застывшего лица слуги, глаза которого сияли мертво, как монеты старой чеканки. И всё-таки он нашел мужество обернуться. Футах в восьмидесяти над ними был он. Прозрачные клочья тумана таяли рядом, и сама фигура всадника вместе с конем казалась лишь призраком, готовым развеяться при первом дуновении ветра. Ноги чужака были обуты в разбитые грубые башмаки, в дырах которых гулял ветер. Диего различил и длинную бахрому мексиканского седла, и черный плащ, складки которого напоминали морщинистую кожу сложенных крыльев демона; серая тень монашеского капюшона скрывала таинственный лик. Всадник откинул клобук. Цвет лица удивительно напоминал продубленную кожу сапог; темных, тусклого цвета, кроенных из буйволиной кожи грубо, но прочно. Ржавый песок позабился в глубокие трещины и морщины сего лица, и оттого оно напоминало дно пересохшего озера. – Morituri te salutant[10 - Morituri te salutant – «Тебя приветствует обреченный на смерть» (лат.) – возглас римских гладиаторов перед боем, когда они проходили мимо ложи Императора. (Прим. автора).]. Мы знакомы, андалузец! Знакомы, ведь так?! Майор не мог узнать преследователя, не мог и ответить; но он узнал эти глаза, приходившие в ночных кошмарах и сводившие с ума своей адовой топью; глаза, в которых не было грани меж зрачком и радужной оболочкой; как и в черном провале ружейного ствола, третьим глазом смотрящего в переносье де Уэльвы. В памяти вспыхнул Малый кабинет вице-короля и портрет седовласого гранда в доспехах, отливающих синевой… Глаза эти принадлежали «портрету», но лишь теперь дон Диего узнал их истинного хозяина. Где-то внизу заржали лошади; песок заручьился из-под ладоней, срываясь с уступов вниз, а испанцы не могли оторвать глаз от черного всадника. – Так ты узнал меня, кадисский червь?! – голос был хриплый, будто кто-то слегка повредил монаху голосовые связки. – Ты человек Монтуа… верно? – Молись! – ствол ружья чуть приподнялся и смотрел теперь в лоб майора. Внезапно конь под монахом насторожился, вскинул морду, и… Диего стремглав катнулся в сторону, и тут же раскаленная добела боль вырвала из него крик, а мигом позже он услышал грохот выстрела. Вторая пуля с яростным визгом отколола кусок гранита в ладонь рядом с его затылком; каменная крошка засвистела во все стороны, выклевывая мох, чиркая скалы. Ухо слышало крик Мигеля, но было не до того: указательный палец майора уже дергал курок. Оленебой плотно харкнул огнем и дымом… Конь иезуита взвился на дыбы, точно прикрывая хозяина, но поздно: полчерепа вместе со взмокшим кровью капюшоном взлетели на воздух. Тело брата Лоренсо забилось, словно марионетка во власти бешеного кукловода; одновременно подковы коня выбили из камня искры. Ружье монаха, плавно описав дугу, полетело вниз, а вслед за ним, ровно подчиняясь руке сатаны, и дымчатый жеребец с распластанным по спине человеком. Майор выронил ружье, подавляя крик: громада из мяса, копыт и металла летела на него. Судорога мышц швырнула Диего на противоположную сторону уступа. Казалось, весь мир замер в неподвижности. Удар гривастой массы тяжисто сотряс твердь. Рядом с майором с сыристым хлюпом лопнуло брюхо коня, вишневая квашня кишок хлюстнула багряным каскадом; уступ задрожал, кроясь в паутине трещин, послышался скрежет камней и глины: огромный пласт земли, уходящий ступенчатым клином к тропе, ожил, осел и вдруг стремительно, поднимая бурые облака пыли, сорвался вниз, увлекая монаха, коня и де Уэльву. Андалузец уцепился за вновь образовавшийся край уступа, пальцы бороздили испревший мох, но влажная земля предательски продавливалась и крошилась, как гнилой сыр. – Не-е-ет! Не-е-ет! – хрипел он. Взгляд лихорадочно метался: небо вдруг запрокинулось и ахнулось в бездну, а ввысь взлетела земля, косматая травами, грязная и немая, как отсеченная голова, поднятая за волосы палачом. Глава 7 Диего слышал ритмичный грохот барабанов, тяжелую ступь пехоты и дрожь земли. Колыхались ряды штыков, река солдат бурно заполняла своими стальными волнами ущелье. «Сколько же их?! Сотни, тысячи, десятки тысяч! Боже, да это же инсургенты!» Он, точно ужаленный, дернул плечами, – боль псом укусила спину, ноги… Он застонал и разлепил глаза; вздох облегчения вырвался из груди – солдат не было; он перевел дух и с запозданием понял: в висках стучала и барабанила кровь. Он еще какое-то время пролежал на спине, глядя, как безоблачное небо затопляется золотом. – Мигель… Мигель! – майор с трудом перевернулся, и… испуг ворвался в него, словно клинок. Он лежал на крохотной ступени уступа длиной и шириной не более шести футов. Щуря глаза, Диего посмотрел туда, откуда сорвался – десять ярдов, не меньше. Глянул в них, в ущелье, и живот свела судорога. Майор отшатнулся к стене: голова кружилась, руки не слушались. – Миге-е-ель! – он поперхнулся кашлем. Легкие горели, будто натертые перцем, на губах скрежетал песок. Левая штанина была тяжелой от крови и покрыта коркой земли. Морщась от боли, дон оглядел рану: пустое, пуля монаха лишь чиркнула вскользь, содрав с груди лоскут кожи. Поразило другое: его спас от смерти подарок полковника Бертрана де Саеса де Ликожа. Если б не простреленная Библия, что придержала пулю… И всё же кровотечение было довольно обильным. Скрипя зубами, Диего сбросил камзол, осторожно стянул рубаху, располосовал ее повдоль и, как смог, перевязал рану. На лице запеклась кровь вперемежку с глиной; в усах земля и в волосах тоже; драный бархатный камзол был в дырах, а лосины изгрызла каменная крошка. «…Впору на бал в королевский дворец!» – костеря в хвост и в гриву судьбу, он стал карабкаться обратно наверх. За всё это время Мигель так и не подал голоса. Де Уэльва чертыхнулся. Взобравшись наконец на уступ, он увидел, что площадка пуста. На ней одиноко валялся его французский оленебой, а рядом, вверх дном, простреленный медный котелок. Разодранный пулей металл разверзся на обеих стенках колючими цветками. Дон оттолкнул бесполезную посудину. Путешествие для нее, как, похоже, и для Мигеля, кончилось весьма надолго. Бог знает, возможно и навсегда… – Мигель! Ты жив?.. – никто не ответил. – Мигель! – «Что за дьявольщина? Может, парень тоже сорвался?» – у Диего отхлынула кровь от лица. Тут за волной мха послышался шорох, и над губчатой зеленью показалось дрожащее от напряжения лицо юноши. Оно было землистого, трупного цвета, с глубоко запавшими полузакрытыми глазами. – Уходите, дон… – кровь толчками пошла из его рта. – Мне уже не помочь… спасибо за всё… я любил вас… – подбородок сильнее окрасился алым. – Так и не вышло из меня… настоящего… солдата. Глаза раненого закатились и стали видны белки, разбавленные розовой сетью полопавшихся сосудов. – Мигель! – майор бросился к нему. – Мигель… как же так… мальчик мой! – Диего, склонившись над слугой, не скрывал слез. Из груди офицера вырывались сдавленные рыдания. – Потерпи, потерпи!.. Жить – это большее испытание, чем умереть. Ты еще наденешь уланский мундир моего полка, клянусь небом, это так. – Руки его умело делали перевязку. Пальцы скользили по загустевшей жиже. Рана была – хуже нет – сквозная, в живот, под углом в сорок пять градусов. Толстый моток реаты, который Мигель прижимал к животу, разбух от крови и напоминал бесформенный шматок клюквенного желе. Дон рычал от бешенства: не было теплой воды, бинтов, спирта, не было ни черта, чтобы хоть как-то облегчить страдания друга. Сознание покинуло Мигеля, прежде чем майору удалось на реате, пропущенной под мышками раненого, спустить его вниз. Слава Всевышнему, что хватило длины веревки. Спустя час юноша лежал на мху у обочины тропы и рана была перевязана опытной рукой дона. Но Диего сокрушенно качал головой, глядя на серое лицо умирающего. Бесова пуля перемотала все кишки. Бедняге вряд ли могли пособить даже в госпитале, а тут… – Прощай, амиго, спи спокойно. Ты уже прибил свинцом свое имя на страницы истории. Amen! – Дон, тяжело вздохнув, прикрыл веки замолчавшего навсегда друга. Глаза его засырели от слез. Перед ним встал выбор. Завалить Мигеля камнями либо перевезти труп в лагерь и там похоронить более достойно, а может, просто оставить тело как есть и убираться подобру-поздорову… Он выбрал первое – на второе не было сил, последнее не допускала вера и любовь к слуге. Когда дело было сделано, дон, опираясь на приклад длинноствольного оленебоя, как на костыль, прихрамывая, направился в глубь ущелья. Лошади, истомившиеся на привязи и до одури застреканные оводами, навострили уши, а когда Диего, не обращая внимания на них, проковылял мимо, они раздергались, выворачивая лиловые яблоки глаз, оглашая жалобным ржаньем огромные стены ущелья. * * * В уланском полку считали, что у майора стальные нер-вы. И право, они были недалеки от истины, однако то, что открылось глазам андалузца, заставило его сжать губы. Нелепый кусок мяса кроваво пузатился меж валунов. Диего ступил ближе и разглядел копыта коня, уродливо тянувшиеся к небу. В двух местах, где ноги жеребца были сломаны, кожа лопнула, и сквозь нее обломком копья торчала кость. Рядом лежал монах. Тело его было изломано как у большой карнавальной куклы. У майора свело скулы: вдруг показалось, что мертвец улыбнулся ему оставшейся половиной лица, державшейся на белых, как картофельные ростки, сухожилиях. Де Уэльва смахнул пот со лба, глянул на ставшую розовой ладонь и скривился от боли. – Привидится же такое… Глаза его вдруг сузились, напряглись. Он быстро обошел труп и присел возле него с правой стороны. Внимание привлекла рука монаха, большая и мозолистая, покрытая многочисленными ссадинами. На узловатом безымянном пальце майор обнаружил перстень. Кровавый, сверкающий, он словно прикипел к коже. Диего раздвинул холодные пальцы, на массивной золотой оправе он прочитал зловещую монограмму Ордена Иисуса: «Цель оправдывает средства». – Ты ошибаешься, Монтуа, не всегда… Ex ungue Leonem[11 - Ex ungue Leonem – «Лев узнается по когтям» (лат.) – выражение, указывающее на возможность узнать автора по самому ничтожному отрывку из его произведений. (Прим. автора).]. В следующий момент узкий язык шеффилдской стали взлетел в горячий свет солнца: – Не всегда, Монтуа, не всегда! Глава 8 Отец Игнасио проверил в церковном подполе свечи: не все ли их поела мышь – и, оставшись довольным, полез на колокольню чистить от помета птиц колокол. Задрав голову, прищурил глаза: «Вон он, медноголовый, весь в птичьем дерьме». Этот колокол четверть века назад прибыл с ним в Калифорнию на корабле из Ла-Гуайра – скромного порта далекой Венесуэлы, где несет свои мощные воды Ориноко, где пики заснеженных гор, подобно каменному гамаку, поддерживают небеса, где стоят редукции[12 - Редукция (ранее – миссия) – место поселения обращенных в христианство индейцев.] доминиканцев. Монах драил сильными руками колокол, а сердце его сжимали персты печали. В сияющем отражении меди он зрел себя и былое… «Боже! Как покойно и славно было в Венесуэле, какой обстоятельностью и надежностью дышали увитые зеленью мощные стены, триумфальные арки, широкая площадь, где под сенью зубчатой листвы пальм дремали прекрасные здания из камня и дерева. Тут и там вздымались часовни и мощные, в два обхвата, столбы со статуями святых наверху. Большие – то деревянные, то каменные – кресты достойно и значимо молчали на каждом перекрестке и в конце улиц. Площадь редукции, где он прослужил без малого шестнадцать лет, окружали обширные мануфактуры, множество торговых рядов, арсенал, цирюльня, аптека, лекарская палата, коллегия, духовная семинария, прядильная мастерская для престарелых и калек, острог с грунтовой водой вместо пола для тех, кто ослушался Бога». Память переносила отца-доминиканца в прекрасные сады братства, переполненные овощами и фруктами, пышными коврами цветов, виноградной лозы, где даже кладбище с величественным мраморным кенотафом[13 - Кенотаф – могильный памятник, под которым нет праха умершего; воздвигались лицам, убитым в сражениях, утонувшим и т. д.] основателю утопало в душистой зелени апельсиновых и лимонных рощ. И всюду дозоры, караулы и низкие поклоны благодарной паствы… Ныне от всего этого остался небольшой колокол, который светло и прозрачно пел, созывая христиан на воскресную мессу, либо тихо скорбел, отзванивая погребальный ход. Падре Игнасио подтянул ременной пояс и стал осторожно спускаться вниз… «О, как тяжела, как неблагодарна доля подвижника. Ты несправедлива, жестока и колка, как иглы испанских мечей[14 - Вид кактуса.]». Такие мысли не раз посещали падре в минуты душевного протеста. Но когда крик издерганной души угасал в серой текучести будней, Игнасио смирялся с волей Фатума и повторял: «Помилуй меня, Господи! Слаб человек… Нис-пошли мне сил и терпения. Пусть останется легкая грусть, но не злость. Так много дел, и так мало времени… Смилуйся, помоги мне, Отец Небесный! Прошу Тебя, не оставляй раба своего…» И, право, печаль отца Игнасио была понятна. Что зрел он здесь, в стране скал и лесов, тысячелетиями не видевших и не слышавших голоса белого человека? Здесь, в крохотной миссии Санта-Инез, что лепилась ласточкиным гнездом на берегу Великого Океана, глаз не ласкали пышущие дородством монастыри и церкви. У центральных ворот располагались приземистое жилище и канцелярия местного коррехидора – начальника, сержанта Винсенте Аракаи; а чуть далее, от кукольного по размерам атрио[15 - Атрио – внутренняя площадь редукции, миссии, пресидии.], теснились в четыре рядка квадратные, из глины и обожженного кирпича, покрытые корой и дерном жилища крещеных индейцев: грязь вперемежку с болезнью. В темных глиняных сотах жались многодетные семьи бок о бок с собаками, кошками, крысами и домашней скотиной. В нишах и углах кишели тысячи хрустящих под ногой мокриц, сверчков и тараканов. Зловония и смрада хватало, однако шло время – и падре свыкся… «Человек предполагает, Господь располагает…» – успокаивал он себя и, всякий раз набираясь долгоречивой молитвой терпения и покорности, делал свое божье дело, пытаясь не замечать той зловещей и загадочной предопределенности, с какой сыпались беды на его схваченную сединой голову. Войдя в церковь, он миновал деревянные ряды тесно спрессованных скамеек, опустился на колено и перекрестился на престол, где в прохладе полумрака мерцало бронзовое распятие. Затем поднялся и не спеша направился к себе. Падре Игнасио жил при храме в маленьком пристрое, который, как и iglesia[16 - iglesia – церковь, храм (исп.).], был тщательно выбелен заботливыми руками паствы. Обитель священника состояла из единственной маленькой каморки. Места в ней было мало и для мышей, но падре не жаловался. Правый угол у окна занимал огромный, времен Конкисты, обитый латунными полосами сундук из воловьей кожи. Он верно служил падре одновременно и гардеробом, и ложем. Слева боченился обшарпанный от переездов комод, на нем одиноким штыком дырявил воздух шандал – простой и крепкий, как и его хозяин. Над сундуком висело распятие, выше, над ним, – трост-никовые полки, забитые ветхими трудами святых отцов, житиями христианских аскетов и мучеников, а также ру-кописями по схоластике и догматическому богословию. Игнасио отодвинул хромоногий табурет, опустился на колени перед распятием, желая вдумчиво подвести итог прошедшему дню. Выражение темных глаз было болезненно сосредоточенным. Это был взгляд зрелости, полный печали и горькой мудрости. Общаясь с Господом, падре поведал Ему о хлопотах и заботах: о тяжкой замене мельничного жернова, который приводился в движение усилиями людей и мулов. Затея эта отняла полдня, так как каменный великан был незауряден весом. Однако с именем Господа люди сумели-таки его водрузить на место, подняв на пупе без малого тысячу четыреста фунтов[17 - Фунт: английский – 0,4536 кг; русский – 0,4095 кг.] весу. Это весьма радовало отца Игнасио, принимавшего деятельное участие не только словом. Мельница вновь готова была поглощать зерно и давать приходу муку. С другой стороны, он с нескрываемой тревогой сетовал на то, что отвоеванные у леса и камня поля, возделанные под пшеницу, табак и маис, нынче предаются забвению и вид имеют весьма плачевный, напоминая ему земельные участки в Венесуэле, предоставленные доминиканцами в личное пользование туземцам. Причина же здесь, в Калифорнии, крылась в ином… Нет, не в лени скуластой краснокожей братии, и не в языческом упрямстве – индейцы местных племен были на удивление мягкими и покладистыми детьми природы… Причиной был страх, глубоко угнездившийся в их суе-верных душах. Он жил в лицах детей и взрослых, горящий и острый, ярко читаемый с первого взгляда. Пугающий всполох этого чувства падре стал примечать давно в блестящих глазах тех, кто приходил перед воскресной мессой на исповедь. Он был схож с ядовитым отблеском ртути, и отец Игнасио угадал в нем боязнь – ощущение, которое он сам испытывал за истекший год более, чем когда-либо. В очередной раз поднимая руку для творения крестного знамения, он поймал себя на том, что пальцы крепко сжимали колени. Он почувствовал кожей, что повис в руке страха, беспомощный, как крыса в когтях коршуна. Источником ужаса было частое и таинственное исчезновение людей… Нет, это не была череда случайностей… За последние год-полтора смерть стала образом жизни миссии Санта-Инез, а точнее, всей Верхней Калифорнии. Казалось, над ее обитателями тяготел суровый и злой рок. Будто прокляты неведомым проклятием, они влачили лихое бремя беды и горя. Рот Игнасио приоткрылся. Он смотрел на печально-молчаливый лик Христа и пытался что-то сказать. Руки его тряслись, лицо было искажено усилием. Упрек в адрес краснокожей паствы застрял в горле доминиканца. Индейцы упорно отказывались выходить на работы в поля. Ни ругань с кнутом коррехидора Винсенте Аракаи, ни страстные призывы и увещевания его самого не действовали, не вразумляли запуганных людей. Там, на далеких бобовых и гороховых полях, скрывавших изумрудные заросли дремучих гилей[18 - Гилеи – тропический лес (исп.).], сгинуло уже два десятка людей. Четверых удалось отыскать, но лучше бы их не находили. Падре сглотнул, утирая сырой лоб, тупо посмотрел на свои руки: они были мозолистыми, заскорузлыми в тех местах, где привыкли бывать черенки лопаты, мотыги и заступа. – Sacre Dios! Fiat justitia, pereat mundus[19 - Sacre Dios! Fiat justitia, pereat mundus – «Святой Боже! Да свершится правосудие, хотя бы мир погиб» (лат.). (Кстати, это выражение приписывается Императору Фердинанду I). (Прим. автора).], – слетело с обветренных губ. Плечи, покрытые сутаной грубого сукна, дрожали, на выгоревших ресницах застряли горькие слезы. Ему вспомнились те, четверо: трое мужчин индейцев-яма и женщина-мексиканка, а теперь и огромный, доб-родушный, похожий на мохнатого медведя в своем неизменном пончо кузнец Хуан де ла Торрес… Все они были найдены в разных местах с содранной на лицах кожей… У падре Игнасио снова тошнота судорогой свела желудок. Вспомнился смердящий запах гниения, который приносило дыхание бриза; в голове зашумело от несметного полчища мух, жужжавших черным покрывалом над трупами. В памяти появилось и лицо сержанта Аракаи, нервное и белое, как простокваша. Коррехидор с ужасом вскрикнул, когда поскользнулся на разбросанных в траве кишках. – Господи, защити и укрой меня и овец твоих! – продолжил молитву падре. – Спаси и сохрани нас, грешных… Дай силы Самсона[20 - Самсон – древнееврейский судья и герой, обладавший необычайной силой; вел борьбу с филистимлянами.] и укрепи дух наш! За что провинились мы, Господи? Вот, весь я пред Тобою… каюсь, Господи, каюсь… Очисти души наши от дурных желаний и помыслов. Помилуй нас, грешных, как помиловал покаявшихся ниневитян[21 - Ниневитяне – жители Ниневии, бывшей столицы древней Ассирии, на реке Тигр; столица была основана, по преданию, Ниномом; разрушена в 606 г. мидянами и вавилонянами. (Прим. автора).] после проповеди Ионовой… Через какое-то время Игнасио встал с колен; большой и сильный, он ощущал себя немощным стариком. Глянул в оконце, на стекле которого пестрели винно-красные кресты, подвешенные пучки чеснока и камфары, вымоченные в святой воде. Отец-настоятель не знал, в какой степени этот рецепт предосторожности, привезенный триста лет назад испанцами и португальцами в Новый Свет, мог обезопасить жилища от зла и нечисти. Однако в глазах его был одержимый блеск, когда после похорон кузнеца он настоял, чтобы каждый христианин на двери своей хижины начертил крест (точно в память о Ветхозаветной пасхе), вывесил чеснок с камфарой, окропил порог святой водой и три раза на дню повторял: «Христос – Ты воистину Сын Бога Живого». Падре вздрогнул: его насторожило царапание песка о стекло, будто кто-то швырнул горсть. Затем его окружила странная, вязкая тишина. Он вышел из комнаты. Вечер приполз незаметно. Сегодня день был особенно тяжелым и тягучим, как смола. Но отца Игнасио изумило другое. На площади, вкруг которой, словно пчелы перед ульем, завсегда собирался народ, в этот час не было ни единой души. Падре знал, что большинство индейцев, отстояв должное время за утренней мессой, на поля так и не вышли, они оставались при мастерских: занимались уборкой, вытаскивали по его настоянию на солнце циновки, чистили от паразитов жилища, – словом, занимались всем чем угодно, лишь бы не покидать стены миссии. Однако сейчас площадь и прилегающие к ней улочки были пусты, если не считать стайки долгогривых мальчишек, которые толкались у сторожевой вышки – дергали друг друга за вороные волосы и о чем-то спорили. Игнасио хотел было расспросить их о родителях, но они, не заметив его, побежали вдоль частокола, подпрыгивая, как маленькие бойцовские петухи. Вечер стремительно таял. В притихшем воздухе драным тряпьем чертили пируэты летучие мыши… С востока беспредельным фронтом катилась великая тьма. Не на шутку встревоженный тишиной в миссии, настоятель Санта-Инез, отложив все дела, направился к молчаливым хижинам. Глава 9 Петухи еще не пели. Диск солнца только-только собирался подниматься из багровой раны небес, когда в тяжелые, грубо выструганные ворота миссии Санта-Инез ударили. Звук напоминал удар камня, сорвавшегося с высоты. Падре Игнасио нахмурился, отложил гусиное перо: «Кого в сей час послал Господь?» Удар повторился – неотвратимо, зло. Монах-доминиканец перекрестился, подхватил со стола тяжелый шандал, вскочил со стула. «Черт! Где носит этого беспутного сержанта Аракаю? Опять дрыхнет, как мерин!» Игнасио щелкнул ключом, высунулся из-за церковных дверей. Серое небо с пурпурными венами угрюмо взирало на него. Вытоптанное артио миссии было пустым и молчаливым. Казалось, повсюду распростерся глухой полог тайны. Отец-настоятель с тревогой скользнул по нарисованным охрой крестам на окнах и дверях, на сухие головки чеснока, пучками подвешенные над порогом, затем перевел взгляд на высокие – в три ярда – ворота миссии и ощутил, как кожа на затылке схватилась льдистыми, колкими иголками. Каменные удары повторились; волнуя кроны дерев, простонал ветер. Холодный и влажистый, он задул свечу в дрожащей руке Игнасио, напомнив воем стенания близких Хуана де ла Торрес – кузнеца миссии Санта-Инез, когда гроб с его обезображенным телом опускали в черную пасть мукреди – могилы. «Это ОН… ОН… это ЕГО рук дело…» – шептали крестьяне… Люди наспех осеняли себя крестом, целовали распятие в руках бормотавшего молитву падре и уходили прочь… – Откройте ворота! – взорвался голос. – Эй, Аракая! Ты спятил, что ли? Это я – капитан Луис! Узнал мой голос? Хочешь, я немного отъеду назад – теперь видишь, старый перец, что тебя не дурачат?! – Теперь вижу, капитан, – раздался из-за глинобитной стены застуженный голос. Падре Игнасио заслышал топот босых ног и приметил встревоженного сержанта. Его жабьи ляжки обтягивали перелатанные лосины с сильно вытянутыми коленями; голые волосатые плечи прикрывал камзол нараспашку, из которого в полном величии выкатывался живот. Вид у Аракаи был жалкий и беззащитный. Окованные железом и медью ворота открывались с тягучим скрипом. Не дожидаясь, когда они распахнутся, всадники ринулись в образовавшийся проем. * * * Драгуны Луиса были злы и пьяны. Дорога – многие сотни испанских лиг по раскаленной альменде, по гористым тропам Сьерра-Мадре, – казалось, превратила их в демонов пустынь. С хохотом и скверной они кружились по площади стаей ястребов, подняв на ноги перепуганных крестьян и домашнюю птицу, тискали краснокожих девок и поднимали фляжки. Капитан Луис нежно поглаживал пальцами четырехдюймовую сигару и с насмешливой улыбкой, оставаясь в седле, наблюдал. Ухмылка не сошла с его губ даже тогда, когда на пороге церкви показалась знакомая фигура падре Игнасио. Сын губернатора де Аргуэлло, сняв ошейник со своей своры, не торопился надеть его вновь. Драгунам нужен был отдых, они заслужили его – и он не мешал им вкушать прелести жизни. Меж тем Рамон дель Оро, старинный приятель Луиса из королевских разведчиков-волонтеров, забросил как овцу к себе на седло смазливую мексиканку. Его роскошное белое сомбреро весело звенело монистой и было никак не меньше фургонного колеса. Дель Оро, по прозвищу Сыч, был родом из индейцев тараумара, но лишь наполовину; отец его был белым, но где он и кто он, не знал даже Господь. Быть может, оттого в груди Рамона и жила с детства двойная ненависть: как к тем, так и к другим, взросшая на крови непримиримых врагов. С годами ненависть сделалась образом жизни. С нею Сыч пил вино, с нею проливал кровь. Внешность полукровки не вызывала приятных ощущений при встрече. Он был скуласт и смугл, что седло. Мореная рожа на кряжистом пне шеи; топорные черты лица с перебитым в двух местах носом; и дикие усы, которые всегда топорщились то страстью, то жестокостью и упирались в серьгастые уши. Ко всему прочему дель Оро был упрям и несгибаем, что индейский лук. Решения принимал не задумываясь: был голоден – жрал, костенел в седле – заваливался спать, а поймав жертву – насиловал и убивал, торжествуя, если сия добыча была светла на волос и кожу. – Сука, даже дышать не вздумай против! Ты сегодня… станешь моей! – глаза Рамона горели пугающей похотью и жаждой. Меж чресел запульсировал, загудел ярый бубен желания. Его грубые ласки сыпались на затравленную девушку, трепетавшую осиновым листом. – Quitate! Quitate, carat![22 - Quitate! Quitate, carat! – Прочь! Прочь, зверь! (исп.).] – прерывистый крик вырвался из легких девушки. – У меня есть жених!.. Слышишь, отпусти, умоляю тебя, отпусти! Полукровка пьяно захохотал в ответ, затем оскалился, обнажив ряд привыкших к дракам зубов. Улыбка его расползалась шире, покуда не стала напоминать багровый рубец. – А ведь я, подружка, умею это… лучше твоего прыщавого сопляка. – Убирайся! – мексиканку колотила лихорадка страха, на виске билась жилка. Она боялась даже поднять глаза на волонтера. – А я не уверен в этом… Ну-ка, обними меня! Ух ты, какая гладкая… – он вновь загоготал жеребцом вместе с группой кавалеристов, которые задержались, увлеченные действом. – Эй, дель Оро! – гаркнул ротмистр с обрубленным наполовину ухом. – Берегись! Эта оса может ужалить! – Заткните рты! – проревел Сыч и, откровенно запуская пятерню под юбку, сплюнул: – У меня в штанах тоже есть жало! И клянусь, я им умею владеть не хуже, чем палашом. Драгуны замерли в ожидании. Опаленные солнцем лица – ни дать ни взять рыжие волки пустыни: губы вздернуты, хищно обнажая белые зубы, спины напряжены, точно готовые к броску. Волонтер спрыгнул на землю – дело пошло на лад. Пленница лишь раскрывала рот. Неожиданно медное лицо исказила гримаса отчаяния, и оно зашлось в крике. Мясистая ладонь сдавила горло – вопль оборвался. Стыдливо мелькнули ягодицы, юбка затрещала под алкающей рукой. Вне себя от страха, девушка принялась царапаться, извиваться, бить кулаками по тяжелым плечам. – Саб-ри-на! Саб-ри-на! – рвали ее слух истошные причитания отца и матери, сдерживаемых драгунами. Сыч лишь сыпал бобами хохота. Тыльной стороной ладони он ударил мексиканку по лицу. Задохнувшись от боли, она обмякла, руки упали. Прикосновение юной, полуобнаженной плоти разбередило Рамона. Девчонка теперь лежала тихо, раскинувшись, будто спала. Кофта и юбка были разодраны и сбиты в нелепый комок на поясе, из-под которого зазорно темнела сдвинутая бронза ног. Сквозь туман слез Сабрина смутно осознала: с нее срывают остатки белья. Дель Оро свирепо, с животным натиском навалился сверху. Она вскрикнула: меж лопаток зло вгрызлась каменистая галька. Насильник озверел, комкая несопротивляющееся тело, кусал и рычал, чувствуя пред собой какой-то манящий омут. Он не слышал ни хохота, ни криков, ни плача: всё двигалось и шумело где-то там, над ним, а здесь лежало тугое, податливое тело, которое он с жадностью мял, впиваясь ногтями, и жарко дышал в украшенное бисерной ниткой ухо: – Ну-ну, отзовись же красавица! Ты не хочешь меня? Не нужно так бояться солдат… Мы же любим вас, крепкозадых кобылиц. Не строй из себя монашку, все уже видели твои сиськи! Пальцы метиса судорожно расстегивали ремень штанов, глаза поедали плавные выпуклости смуглых грудей, когда свет заслонила фигура крепко сбитого человека. – Кого я вижу! Падре!.. Уж не собрался ли ты помочь мне облагодетельствовать эту девку? – волонтер вызывающе скалился, оценивающим взглядом щупая доминиканца. Тот молчал. Темно-серые глаза неподвижно смотрели в самый центр лба Рамона. – Эй, ты что? Брось так таращиться на меня! – дель Оро воинственно откинул сомбреро на спину. – Иди, иди своей дорогой… отец, ты же умный! Не мешай танцевать влюбленным… Уж я то знаю, что она соскучилась о звере между ног… Вместо ответа Игнасио протянул ему руку. Метис усмехнулся, выбросив свою. Чутье волонтера шепнуло: «ловушка!» – но поздно. Пальцы монаха впились в клешню Сыча, как стальные зубья капкана. – Кто же так делает, сынок? – доминиканец рванул насильника на себя. – Тебе еще учиться и учиться… Но я помогу тебе. В следующее мгновение боль ослепила Рамона, едва не лишив чувств. Удары кулаков были часты и беспощадны, как каменный дождь. Сыч был зол на весь мир, кровь тупо пульсировала в горле и черепе, короткие, с обгрызанными чуть не до корней ногтями пальцы тщетно пытались выхватить из ножен саблю. Пару раз удары священника загоняли его в узкий проход корраля, где зычно ревела недоенная скотина. Он поднимался, падал и вновь вставал, умызганный слякотью навоза, облепленный сеном и пухом птицы. Шарахаясь из стороны в сторону, он попытался отбежать, но метнувшийся следом кулак Игнасио настиг его, точно брошенный камень. Цокнули зубы, рот Рамона наполнился кровью. Утробно рыча, он схаркнул красной слизью вперемежку с белой эмалью и пал на колени. «Господи, помилуй меня, грешного», – спазмы удушья рвали нутро настоятеля Санта-Инез. Запаленные дракой легкие вздымали широкую грудь подобно кузнечным мехам. Утираясь жестким рукавом рясы, монах мельком глянул на разбитые в кровь костяшки кулаков, что-то пробормотал и под пристальными взглядами присмиревших драгун поспешил к девушке. Родители Сабрины целовали заступнику руки, расточали хвалу, не скрывая слез благодарности, но падре уже склонился в заботе над мексиканкой. – Дитя, ты в порядке? – руки Игнасио прикрывали непристойную наготу. От внимательного вопроса она лишь сильнее разрыдалась. Ощутив покровительство и защиту, Сабрина более уже не в силах была сдерживать чувства. Брови и нос заалели ярче, глаза закрылись, и сквозь слипшиеся, мокрые ресницы хлынули слезы. – Воды! – повелел падре, но в это мгновение яростный крик за спиной заставил всех повернуться. В тридцати футах от них, задрав в небо каблуки сапог из кожи ящерицы, корчился волонтер дель Оро. Его рука, сжимавшая саблю, была зажата в железных тисках капитанской краги. – Помнишь, я говорил тебе: «Берегись, приятель, я доберусь до тебя!» Вот так и вышло. – Луис улыбался. Сыч раззявил испуганно рот, показав искрошенные пеньки зубов. – Улыбка в тридцать два зуба – хорошее настроение, «маэстро де кампо», не так ли? О, да что с тобой случилось, похоже, ты целовался с кобылой, а? Сабля выпала из руки метиса, он подвывал от боли – пальцы Луиса едва не сломали кость. – Уж больно ты лихо скачешь, Сыч. Смотри… как бы не сломать шею. – Простите, дон, – Рамон преданно заглядывал в глаза капитану. – Ай, дель Оро… ты прост, как мычание, – сын губернатора покачал головой, – в который раз я слышу эти слова… Ужели проповеди падре Игнасио не научили тебя ничему?.. А ведь я предупреждал тебя, красная обезьяна, падре – кремень… с ним шутки плохи… – Хозяин, я не подумал… я… – Радуйся, что у тебя тело как у быка. Головой ты себя явно не прокормил бы. Ладно… – капитан бросил пистолет в кобуру. – Ты и на этот раз выжал из меня жалость. Живи. И выжги себе на лбу: шучу здесь только я! А теперь сделай так, Сыч, чтоб тобой не воняло. Глава 10 Проводив взглядом незадачливого волонтера, капитан де Аргуэлло развернулся на каблуках и медленным шагом направился к настоятелю, окруженному смирными овцами своей паствы. При каждом шаге облачко белой пыли окутывало носки его черных ботфорт, золоченые шпоры царапали землю, оставляя причудливый след. – Добрый день, падре, я, кажется, немного запоздал, – он приветливо кивнул священнику, провожая глазами уводимую родственниками девушку. – Это уж точно, Луис, так же, как и то, что ты запоздал поздороваться со старшим. А ведь я вас еще на коленях держал всех троих: тебя, Кончиту, Сальвареса… Вы были совсем детьми. Эти слова в устах доминиканца прозвучали столь горько, что капитан поморщился и с досадой ударил висевшей на запястье плеткой по голенищу сапога. – Теперь ты уже совсем взрослый, Луис, и можешь поступать как угодно. Но вот что я обязан был тебе внушить: мужчина всегда отвечает за свои поступки. Это еще очень давно говорил мне мой отец. – Но вы мне не родной отец, падре. – Верно, сынок, не родной. Но ты и остальные росли у меня на глазах. Тише-тише, Луис, повстанцы, краснокожие, всё я понимаю… но это мелочи по сравнению с тем, какое сердце бьется у тебя в груди: живое или такое, что им можно мостить дорогу… Кофейные глаза капитана стали мрачно задумчивыми, у левого глаза забилась жилка. Такой разговор для него был хуже пытки. Падре Игнасио со вздохом одернул подол рясы. Луис был ему дорог, настоятель знал, что он толковый молодой человек и, если не будет кривить душой, может стать не последним католиком. Но Луиса, да и Сальвареса, изуродовала вседозволенность, как отрава, просочившаяся в их жилы. Монах не ведал, что ожидает братьев впереди, но искренне переживал за них, так как слишком много судеб было загублено у него на глазах из-за глупой и страшной молодецкой дерзости. – Да, иначе я представлял встречу со старшим сыном уважаемого Эль Санто… – еще раз покачал головой Игнасио, – и это в такое-то время… в наших краях… Он молчаливым укором стоял перед драгуном: большой, крепко побитый сединой, с широким католическим крестом на груди. С тем самым, коий они, будучи детьми, так любили рассматривать, когда их родовой дом посещал настоятель из Санта-Инез. Луис стряхнул воспоминания, как крошки со стола. – Что-то вы не торопитесь, патер, принять дорогих гостей. Или вы уже позабыли обычаи предков? Взгляните на этих усталых, голодных бедняг. – Он чиркнул взглядом на двигающиеся по атрио гривастые каски, желтые мун-диры с пунцовыми эполетами и заключил: – Вам их не жалко? Глаза настоятеля превратились в сверкающие серые прорези, ответ был веским и твердым: – Честные католики не врываются в чужой дом как мамелюкская[23 - Мамелюки, или паулисты, – охотники за рабами из города Сан-Пауло (Юж. Америка), основанного иезуитом отцом Пайва. (Прим. автора).] бандейра[24 - Бандейра – экспедиция. Паулисты называли свои шайки и разбойничьи братства бандейрами, а себя – бандейрантами. (Прим. автора).]. Люди твои вели себя почище волков в овчарне! – Опомнись, старик! – слова монаха пырнули самолюбие молодого идальго. – Это ты опомнись, сын мой! И не забывай заповеди, данные нам Христом. Драгун чуть улыбнулся, в глазах его вспыхнул факел испанской крови. – Сбавь тон, старик, за такие проникновенные речи любому другому я бы уже давно затянул на горле шнурок святого Франциска![25 - «Шнурок святого Франциска» – веревочная или волосяная петля для удушения преступников, введенная в употребление францисканцами.] – Знаю, Луис… Как знаю и то, что сила в твоих руках, а жизнь моя в руках Господа. Они долго молчали, покуда Луис не изрек: – Ладно, падре, вы как обычно правы, мы оба покипятились, останемся друзьями. – Он выкинул руку и, гоняя под кожей желваки, добавил: – А право принимать решения оставим за Создателем. – Верно, сын мой… – глаза Игнасио потеплели. Он крепко пожал руку и с оглядкой шепнул: – Завтра празд-ник Святого Хуана… Зайди ко мне до торжества… Есть разговор. Глава 11 Кот Пепе лежал ночным калачом на хозяйском комоде и смотрел на Игнасио. В его сонных глазах, янтарных, как песчаное в солнечный день дно, покоилось что-то значительно большее лени. В их прозрачном стекле отражалась согбенная молитвой фигура хозяина. Монах просил Бога даровать ему силы и вновь отбивал поклоны, и безмерно напрягался в поисках конечного решения. Гибли люди, гибли ужасной, непостижимой смертью; и он, отец Игнасио, был бессилен что-либо изменить. Голова трещала от вопросов. Падре напоминал оголенный нерв. Решать приходилось только ему – это было жизненно необходимо. Но решить эту задачу он не мог. Кот вдруг зашипел, вскочив на лапы, выгнул спину черной подковой. Миг – нырнул с комода, прижался к ногам хозяина. Игнасио прислушался: за окном глухо стояло смоляное пятно ночи. – Наконец-то все угомонились. – Он вспомнил, сколько ему и коррехидору Аракае пришлось попотеть, прежде чем с грехом пополам удалось разместить на постой драгун. Очаг догорал, и мрак, поселившийся по углам обители, медленно ширился, змеился к центру, будто живой. Священник взял пару шишковатых поленьев в углу у стены, где хранился запас дров, и положил на мерцающий рубин углей. Пламя жадно облизало их огнистым языком, защелкало под корой, затрещало. По стенам заскакали карминовые отблески, поползли неясные тени, а падре Игнасио стоял недвижимый, ощущая торопливо бегущее тепло, и смотрел, смотрел в огонь… За окном клубился мрак, и бриз с океана сотрясал дряхлую оконную раму, шептал в частоколе, будто ведьма, ворожившая сквозь редкую гниль зубов. Монах налился тревогой, на какой-то миг он услышал свой внутренний голос: «Беги, Игнасио. Беги прочь!» И тут же дыхание гор плеснуло в ноги далеким детским плачем, а эхо откликнулось песьим хохотом. С неспокойным сердцем падре бросил невольный взгляд на тяжелую низкую дверь. Она была заперта на железный язык засова и мелко дрожала. Монашеская готовность к смерти оставила отца Игнасио. Сейчас она, смерть, виделась ему, крепкому духом и плотью, чем-то чужим и крайне далеким, тем, что является уделом преклонных лет, людей, уставших от мирских забот и волнений. Но… Шерсть на спине Пепе вздыбилась и колола воздух. Он задыхался в отрывистом шипе и плотно лип к хозяйским ногам: глаза кота немигающим стеклом таращились на дубовую дверь. Глядя на реакцию животного, священник ощутил, как морщины испуга зазмеились по его лицу. Похолодевшими руками доминиканец нащупал крест на стене и, запекая уста молитвой, перекрестил им дверь. Бутовый пол у входа вздулся, что готовый прорваться волдырь. Игнасио на подгибающихся ногах попятился, отдавив заверещавшему коту лапу. Вбитые в землю камни ожили и заскрежетали боками, наползая друг на друга. Сундук дрогнул и скакнул к стене под тяжкий стон древесины. Из щелей потолка, по стенам заизвивалась каменная пыль. – Прочь, прочь, исчадие ада! Иисус Христос покарает да испепелит тебя в прах! Дверь охнула дрожисто, повела краями, и падре увидел, как по ней побежали щелистые трещины. Слух стегнул вой, и такой, что его просквозило чувство: он тронется умом раньше, чем прекратится звук. – Dios nuestro salvador![26 - Dios nuestro salvador! – Бог наш Спаситель! (исп.).] Partes infidelium…[27 - Partes infidelium – страна неверных, страна дьявола (лат.).] – прохрипел Игнасио, и потребовавшееся усилие выдавило пот из его пор. Внезапно все стихло, и за окном послышались скорые шаги: хруст мелкого камня, песка. По стеклу нетерпеливо брякнули пальцы. – Падре, вы не спите? – Луис, ты? – через долгую паузу разродился Игнасио, сжимая в руке поднятый над головой крест, он всё еще продолжал пылать огнем и одновременно трястись от озноба, будто стоял пред вратами ада, в то время как за спиной безумствовала метель. – Да, я, святой отец. Откройте же! Голос принадлежал, без сомнения, дону Луису де Аргуэлло: низкий и резкий; однако что-то заставило монаха, когда он подошел к двери, сказать: – Прежде, чем я открою тебе, сын мой, прочти вслух «Pater Nostrus» – «Отче наш». – Что за блажь? – взорвался раздраженный голос. – Вы же сами, черт возьми, звали меня! За порогом нетерпеливо звякнула сабля, но глас отца Игнасио был категорично тверд: – Я жду. Дверь лязгнула засовом, как только прозвучали первые слова молитвы. Мрачно озирая крест на двери, пучки чеснока и камфары, драгун шагнул в мерцающий свет обители. – Спасибо, что пришел, сын мой. Сапоги не снимай, садись на сундук, – доминиканец с нетерпением громыхнул запором. Луис с походной непритязательностью расположился на углу прадедовского сундука и подивился, как можно настоятелю миссии ютиться в норе, от которой скривили бы нос даже презренные чиканос. Изумился и тому, что в очаге потрескивали дрова, хотя за дверьми стояла жара – не продохнуть. Однако, чуть погодя, Луис отметил для себя, что это было отнюдь не лишним: камень стен, точно вампир, сосал тепло. Игнасио запалил шандал, опустился на табурет, сбросив с него кота, провел рукой по давно не бритым щекам. – Вам плохо, патер? Что-то стряслось? – Луис был поражен фарфоровой бледностью собеседника. Тот тяжело дышал и был зажат, как картон… – У вас такой вид, будто вас крепко хватило громом. Широкоплечий монах нахмурился, ощетинившись густыми седыми бровями. – Плохи дела, Луис, черны как сажа. Ты ничего не слышал, когда шел через атрио? – О чем вы? – глаза капитана стали жесткие, точно пули. – Индейцы? Священник отрицательно качнул головой, засмотрелся на сирое пламя. – Бог с ним… – глухо выдавил он наконец, – голоса мне эти знакомы. – Затем тряхнул головой, будто скидывая остатки дурного сна, и сказал: – Может, не погнушаешься, поклюешь монашеского корму? Не дожидаясь ответа, он поставил на широкую лавку перед Луисом сплетенный из ивы кузовок. В нем лежало с десяток индейских ячменных лепешек – тортильей и запеченный в золе кусок дикой индейки. Вдовесок была по-ставлена подаренная русскими кружка с двуглавым орлом, полная козьего молока. Когда кружка и плетенка опустели, капитан с позволения Игнасио раскурил сигару и выпустил под потолок голубое щупальце дыма. – Ну, так чем я могу быть полезен? – губы Луиса сложились в улыбку. Но когда настоятель промолчал, она отчасти побледнела на его красивых губах, удержавшись едва-едва. Игнасио облокотился на стол. Пламя свечи заложило на его суровом лике глубокие тени. Он долго выжидал, прежде чем решился: – Ты давно ищешь ЕГО? – строгий взгляд настоятеля Санта-Инез будто приколотил капитана гвоздями к стене. – Ну… – Луис прикусил язык. Прямой вопрос монаха жужжал в его мозгу, как шершень. Улыбка сошла подчистую. – Откуда ты знаешь, старик?!. Какая-то сволочь взболтнула из моих?.. Ну! Говори, не бойся… – Успокойся, сынок. – Грубые пальцы Игнасио сгорстили оловянную кружку и сдавили с такой силой, что она сплющилась, вытянув шеи орлов. – Никто не сказал мне, Луис, ни «твои», ни «мои». Я прочитал сие по твоим глазам. Так ты видел ЕГО? – Да, черт возьми! У отрогов Сьерра-Невады… и при переправе через Рио-Фуэрте. Но если вы думаете, падре, что вы своими чесночными фокусами, – он стегнул взглядом по развешанным над дверью пучкам, – сможете отпугнуть ЕГО, то знайте, что тычете пальцем в небо. Эти дурацкие штуки ничего не значат. Кто побоится вашей ереси?! Но скажу вам другое – эта тварь не призрак, она из мяса и костей. Я видел его, как вас… – Я тоже… – с укором вставил Игнасио. – Что вы этим хотите сказать? – в карих глазах Луиса запылали гневливые искры, они блестели, будто глубокий плес, внезапно растревоженный брошенным камнем. – Ты думаешь, сын мой, твой бог – сила и злость?.. Ежели так, то плачь и молись: твой жребий – гореть в вечном огне. Не обижайся, смелость твою я одобряю – ее не купишь за песеты на рынке… Но пулей и саблей тут не обойтись… лучше не суй голову в пекло. Здесь требуется вмешательство Вседержителя. В твоем же поступке нужды нет. Лицо капитана исказилось. Прежде дружелюбный, он смотрел предостерегающе и враждебно. – Как это «нет»? Есть надобность! За голову этого двуногого койота, который бродит по Новой Испании и шутит шутки, его высокопреосвященство архиепископ Наварра обещал награду в тридцать тысяч реалов золотом! А я… – Луис сузил глаза в хищном прищуре, – не привык проходить мимо денег. Вот и думаю: дай, наклонюсь! Ну, что вы на это скажете, падре? Может, по вашему мнению, и ставленник Папы непроходимо туп, как пустая тыква?.. Si vis pacem, para bellum[28 - Si vis pacem, para bellum – «Если хочешь мира, готовься к войне» (лат.).], – так, кажется, говорили древние? Они помолчали. Слышно было, как на хребтах Санта-Инез шла перекличка волчьих стай. – Что я могу сказать… – серые глаза падре устало, из-под набрякших век смотрели на алый червячок фитиля свечи. – За сотни лиг не слышен крик жертвы с гороховых полей… Послушай, Луис, – монах понизил голос, – я строго-настрого запретил своей пастве бывать там, иначе единственным сбором в корзины станут их головы! А действует ОН стремительно… Мне рассказала на исповеди прихожанка из племени тиуменов, она… – Врет всё твоя баба, старик! – ноздри Луиса трепетали. – Уж я-то знаю краснокожих и негров: их духов, по-сланников тьмы и тотемы! От этих легенд можно свихнуться в каждой асьенде и миссии. Не теряй время, старик. Я солдат, а не охотник за призраками. Эта флейта не для моих ушей! Сын губернатора сплюнул в очаг, хрустнул новой сигарой. «Черт знает что! – кипело в нем. – Духи! Пророче-ства! Да все цветные – просто толпа старух и баб, в головах коих нет и унции мозга. А бабы… Они вообще любят поболтать… особенно, когда их разложишь на траве. Всё это бред, конечно». Капитан, веривший лишь в себя, не собирался ломать голову над сей чертовщиной. – Будь сдержанней, сын мой, – падре мягко поднял руку, чтобы успокоить пыл и умерить поток возражений Луиса. – Я только хотел уточнить: знаешь ли ты историю… о vacero…[29 - Vacero – пастух, ковбой (исп.).] – Ха! Разве есть в Калифорнии хоть одно семейство, в котором бы не пугали им непослушных детей? Игнасио удовлетворенно кивнул, поглаживая примо-стившегося на коленях настырного кота. – Так ты мне сказал, что у той индианки из тиуменов не было мозгов? Что ж, я согласен с тобой, Луис: человече-ство охотней верит в то, во что поверить невозможно. Мозгов, может, ей и не хватало, зато у нее были острые, как у всех краснокожих, глаза, да и язык имелся… – Почему «имелся»? – все чувства испанца свернулись в тугую пружину. – Потому что у несчастной была целая жизнь, покуда она не встретилась с НИМ вторично… Драгун нервно почесал шею, искусанную москитами. Монах продолжал молчать, механически поглаживая притихшего Пепе; морщины вокруг глаз и губ настоятеля стали глубже, а в серых, как мглистое утро, глазах оставалась роса страха. – М-м-да, – хрипло вымолвил он, чувствуя, как жжет его висок взгляд сына Эль Санто. – Цена спокойствия нашего края одна – смерть. – Что ж, где тонко, там и рвется! Мой эскадрон пересек всю Мексику, падре, с запада на восток и обратно. И вот что я вам скажу: идет война. Сегодня все люди в большой беде и не знают покоя! А с этой тварью, – Луис брезгливо поморщился от настоявшегося в обители плебейского запаха чеснока, – мне всё ясно! Бьюсь об заклад, это выверты какого-то инсургента, тронувшегося умом. Ну да ладно, у меня есть на этот счет свои соображения, падре. Клянусь камаурой Папы, я доберусь до него… и то-гда… – жесткая улыбка раскроила лицо капитана. – Я сдеру кожу не только с его лица! – Не зарекайся, – с плохо скрытым раздражением в голосе оборвал его Игнасио: – ЕГО не берут пули. Солдаты сержанта Аракаи стреляли в него… – Солдаты Аракаи! – лицо Луиса скривила гримаса презрения. – Да эти евнухи порох на полку не знают, как насыпать. Всё это дичь! Они просто послали пули в мо-локо… – Не знаю, не знаю… Олени не уходят от их свинца. – Так что же, падре, – де Аргуэлло терял последние крохи терпения, – по-вашему, он взаправду злой дух? – Двадцать человек только в Санта-Инез уже приняли дикую смерть. Последним был кузнец Хуан де ла Торрес, помнишь, наверно? Он подковал еще твою лошадь в прошлом году. – Духи, жрецы, пернатые змеи! Вы же белый человек, патер. Католик! – негодующе фыркнул драгун. – Да, но я еще и португалец, Луис. И всё, что касается потустороннего мира, у моего народа не вызывает кри-вых усмешек. Ожидание смерти для нас – хуже ее самой. – С меня довольно, падре! Увольте! Уберите свои догадки к остальным сокровищам, кои хранит ваш сундук. Пора поговорить о деле… – Луис поднялся, оживил пламенем свечи затухшую сигару, отошел к двери. – Меня интересует карета, знатный сеньор и девушка-мексиканка, которые были в ней. Его зовут Диего де Уэльва, ее – Тереза. – Карета? – Игнасио поднял в удивлении брови. – Нет, сын мой… Такое, ты знаешь, в наших глухих местах было бы событием, о котором трещат потом целый месяц… – Вы уверены, падре? – в глазах капитана замерцал зловещий огонь. – Как Бог свят. Монах уже думал о чем-то своем, уставший и постаревший за время беседы, как показалось собеседнику, лет этак на пять. Луис де Аргуэлло кусал губы. Он не хотел верить, но не мог, не мог отрицать, что и сам уже долгое время чувствовал всеми фибрами присутствие зла. В тайниках души он признавался себе, что боится уверовать в сказанное настоятелем Санта-Инез, так как сразу бы понял, как безна-дежны и тщетны его усилия. – Ты давно не был в Монтерее? – падре отпил из кувшина молока, чтоб смочить севший голос. – Полгода, а что? – Держись совета, который я дам тебе, сын мой, и ты только выиграешь. Я не возьмусь объяснять, отчего и зачем делаю сие… Твоя гордыня все равно не снизойдет до понимания сути… А посему просто выслушай. Луис насторожился и замер, впившись в седого монаха, взор которого стал тяжелым и темным, будто свинец. – Завтра же после крестного хода поезжай к отцу в Монтерей, отдохни, и пусть молитва не сходит с ваших уст… Игнасио стал доставать одеяло из сундука, а капитан стоял у порога с бледным лицом, словно вкопанный в землю столб. – Падре, – тихо сказал он, – благословите меня и окропите саблю святой водой. Священник задумчиво кивнул, вглядываясь в карие очи Луиса. Там тлели обида и горечь, посыпанные горячим пеплом страха. – Верно, сынок, где же еще прикажешь искать источник силы, как не в вере Божьей… Suum cuique[30 - Suum cuique – каждому свое (лат.).]. Святая вода хрустальной росой заискрилась на голубой стали, губы драгуна коснулись прохладной бронзы креста. – …охрани нас, возлюбленный Отец наш, и пребудь с нами, и дай нам знак, как исполнить волю Твою. Ты наш свет и спасение! Так убоимся ли мы кого?! Глава 12 За окном с утра стоял веселый гвалт: сетчатые гамаки-постели в хижинах были пусты. Люди, нацепив лучшую одежду, высыпали на бело-песочный берег реки: купались, поздравляли друг друга, пускали по течению разноцветную радугу цветов. Настоятель миссии падре Игнасио не знал, куда деваться от забот, бушели[31 - Бушель: в Великобритании – 36,368 л; в США – 35,239 л.] которых явно превышали все ожидания. Рослую фигуру доминиканца можно было увидеть в дюжине самых разных мест, и везде – с советом, приказом, помощью. С десяток краснокожих уже с азартом пыхтели над разделкой двух бычьих туш длиннорогой голландской породы. Детвора муравьями таскала хворост – пиршество обещало быть буйным, готовилось настоящее ассадо кон куеро[32 - Ассадо кон куеро – мексиканское острое блюдо (исп.). (см. ниже).]. Отец Игнасио помог пожилой индианке забросить на спину корзину с маисом, а сам подумал: «Только бы всё обошлось до крестного хода!» Тревога его была не напрасной. Драгуны дона Луиса браво подкручивали усы, озабоченно роились у дверей, так и норовя запрыгнуть в винные погреба. Благо, амбарные замки, посланные в дар господином Кусковым, служили надежно; стояли, как русские, – насмерть, – не собьешь! * * * К десяти часам прихожане стали стекаться к порталу церкви, что поражала искушенный глаз безвкусицей и деревенской аляповатостью. Однако дикарю, не знавшему в жизни ничего, кроме гор, рек и убогой лачуги, сия конструкция виделась грандиозным чудом. Внутреннее пространство iglesia было поделено на две одинаковые части рядком колонн из цельных, расписанных в едкие цвета стволов аракуарии. Все те же бьющие краски были повсюду: на стенах и потолке, на узких рамах подслеповатых окон. Давшая крен входная дверь хвастала плотной резьбой картин, в которых на поверку нельзя было сыскать и зерна христианских сюжетов, если не брать во внимание надписи: «Войти в храм женщине с непокрытой головой – такой же грех, как и прелюбодеяние». Ниже чьей-то ернической рукой было нацарапано: «Пробовали и то, и другое: что сравнивать свечку с…!» Надпись неоднократно замазывалась глиной, но народ крепко зарубил ее в памяти, и все усилия падре были напрасны. По стенам, следуя католическим устоям, были закреплены вырезанные из дерева семнадцать стаций – крестный путь Христа на Голгофу. Что ж, можно вообразить, как крепло чувство веры индейцев под монолитом вели-чия и помпезности христианского Бога. Блеск и мишура возымели действие куда сильнее, чем самая пылкая проповедь пилигрима с крестом. С левой стороны от алтаря в едва намеченной ризнице стояли деревянные фигурки святых, облаченные в расшитые бисером матерчатые платья. И сейчас падре Игнасио раздавал их своим помощникам: иеродьяконам Раньере и Оливу, а также наиболее доверенным из прихожан. Особо бережно были переданы реликвии миссии: керамическая статуэтка Святой Инессы и дарохранительница, резанная из слоновой кости. Вскоре на озаренной солнцем площади послышалось стройное пение гимна «gloria in excelsis Deo!»[33 - Gloria in excelsis Deo! – Слава всевышнему Богу! (лат.).] В сине-золотом воздухе закачались ярковышитые баньеры[34 - Баньеры – католические святыни, знамена (фр.).] – начался крестный ход. Из церкви появился настоятель Санта-Инез, за ним, вторя степенному мерному шагу, братья Раньера и Олива. Шестеро крепких индейцев, все в чистых белых хубонах, столь контрастирующих с бронзовым цветом кожи, несли бамбуковые носилки со статуей девы Марии и младенца Иисуса. Лоснящаяся кожа оголенных рук обтягивала глубо-кий рельеф мышц, глаза сияли священным восторгом, уста слаженно вытягивали гимн, открывая ряды белых зубов. Следом выступали военные: впереди капитан Луис де Аргуэлло с непокрытой головой, с карим бархатом строгих глаз; ветер с океана играл в прятки в жестких кольцах его волос. Сразу за ним пылили Рамон дель Оро с начищенным медным крестом на груди на нитке голубого бисера и «одноухий» ротмистр, всегда невозмутимый и энергичный, с выгоревшим ёжиком волос на голове. Далее плотными тройками гремели каблуками усачи-драгуны, а между ними и начальством торчал поплавком сержант Винсенте Аракая. С длинной, как пика, саблей, оттопыренными ушами и пышно-драными бакенбардами. Нос его был так же сломан, как и у Сыча, не то индейской дубинкой, не то винной бутылью; впрочем, Винсенте и сам толком не помнил, когда это приключилось и по какому случаю… Важно вышагивая по атрио, он яростно пучил глаза, если кто-нибудь из его гарнизона осмеливался забыться и нарушить субординацию. Замыкала шествие расстроенными рядами толпа индейцев и мексиканцев: гирлянды цветов на груди, кресты в руках, украшенные бантами всё тех же кричащих расцветок. Паства готовилась к крестному ходу: и не беда, что на всех мужчинах были одинаковые рубахи из грубого полотна, свободно ниспадавшие поверх таких же штанов, прикрывавших лишь смуглые колени; а на женщинах – рубахи-платья, что близнецы, без рукавов, перетянутые вокруг талии пестрыми, с колокольчиками шнурками либо узкой лентой. Зато всё, что только могло блестеть, – заколки, серьги и бляхи – жгуче горело, на совесть надраенное загодя. Сколько было нашито разнокалиберных пуговиц по боковым швам штанов, – никак не меньше, чем накопившегося за десять лет блестящего барахла в сорочьем гнезде. Тут и там мелькали красочные пончо с прорезью для головы, что одновременно служили и одеялами. На некоторых краснокожих красовались широченными лопухами полей соломенные шляпы, схваченные под подбородком сыромятными ремешками. И всё это двигалось, пело и сверкало, шлепая босиком по розовой пыли атрио. шествие обошло церковь и, справившись с гимном, заголосило псалмы, направляясь за ворота миссии окропить святой водой многострадальные стены Санта-Инез. Глава 13 День угасал. После полудня синеокие небеса затянула поволока мглы. От обеда до вечера чадные потемки над Санта-Инез сгустились плотнее, и дышать приходилось насилу. Высоко над миссией ползло на запад похожее на призрачный корабль огромное свекольное облако с кровавым пурпуром парусов. Корабль-призрак пожирал свет; казалось, его гнал ветер зла… А там, внизу, на грешной земле парило удушье, словно земля ожидала неистовой бури. Уставший от шума и суеты, Луис медленно брел по горластой площади мимо длинных внутренних галерей с закругленными сводами. В темной узи проулков шныряли крысы, подбираясь к порожним котлам, ждали удобного случая… Глаза их поблескивали красными световыми точками. Зубчатые листья пальм и магнолий тихо покачивались на горячем ветру, как ленивые опахала, и терпеливо ждали дождя. У их оснований на тростниковых циновках, а то и прямо на земле, сидели группы людей; глаза хмельно сверкали в отблесках костров, слышался хохот и жадное чавканье. Близ церкви звенели переборы гитар и живо играли скрипки. Обходя земляные печи, Луис вспомнил, как готовили ассадо кон куеро, – целое театральное действо: выпотрошенных быков для начала отбили цепами; после чего напичкали доброй арробой[35 - Арроба – 11,5 кг (исп.).] специй и трав; а уж только затем целиком на ремнях опустили в специальные ямы. Скрывище это мужчины заложили пластами земли в три ладони, а женщины запалили над ними огонь. Костры были разведены трескучие: огненные столбы в шесть ярдов высотой взлетали выше сторожевой вышки, отогнав народ жаром футов на сорок. Теперь же ямины были пусты, но продолжали дышать печеным мясом и проперченным зноем. Повсюду валялись обглоданные мослы и ребра. Стаи собак, тупеющие от лихорадки нетерпения, хватали их на лету; крошили в сладкую пыль и, рыча и трясясь от жадности, набивали дохлые животы до барабанного звону. Всюду мелькали лоснящиеся от жира лица и локти краснокожих; сыпались подзатыльники и ругань мамаш на нетерпеливые руки и головы детворы, когда раздавалось мясо. – Хороший праздник – день Святого Хуана! «Сытый Живот» – окрестила его краснокожая паства. «Что ж, в десятку, – отметил Луис, – индейцы всегда называли дерево деревом, а жабу – жабой». Капитан и сам испытывал приятную сытость в желудке, в голове изрядно шумели пары золотой текилы с хитрой добавкой тулапбя – кукурузного самогона. Жидкость решительно годилась для многого, и монахи, зная об этом, поощряли изготовление огненного снадобья. Тулапаем можно было заправлять светильники, отбеливать лен и вымачивать кожи, сводить ржавчину со старых ружей и гнать глистогонное для скота… Эта «беда» годилась на многое, вот только пить ее было нельзя: она прожигала кишки как свинец… И всё-таки ее пили! Меж тем багровый цвет неба налился гнетущим пурпуром. За стенами Санта-Инез замигали слабые огоньки хижин. Горы Сан-Рафел с востока виделись в этот час могучими челюстями, сложенными из толщи мрака и тьмы, и лишь западная плоскость базальтовых кряжей пылала спелым гранатом умирающего дня. «ЕГО не берет свинец…» – против воли, словно под палкой, повторил капитан слова отца Игнасио, чувствуя, как в нем накаливается спираль напряжения. «Ужели это правда, что я слышал от нянек еще ребенком? Легенда о Безумном Vaсero… и его Черных Ангелах?.. Нет, нет! Всё – дурь… не верю, – крутилась в голове единственная мысль, ровно заклинание ото зла. – Правда лишь то, что реально». Де Аргуэлло грязно выругался, ручеек пота сбежал из-под мышек по ребрам. У него было ощущение, ровно кто-то незримый с высоты созерцал лоскутный половик миссии, брошенный людьми у подножия гор. Луис слышал, как свистел ветер, летящий с вершин Сан-Рафел, и в этом холодном шелесте угадывал свое имя, словно этот кто-то звал его из-за опускающегося завеса ночи… Думы и чувства стали невыносимы: «К черту! Сегодня же побываю на этих гороховых полях… Посмотрим, чья возьмет!» Решение созрело окончательно и бесповоротно. Он опустил перчатку на ажурную гарду сабли и ощутил, как гневливо-радостно вскипела кровь в жилах, как хрустально прозрачен стал его мозг. Капитан резко повернулся к оставшемуся за спиной атрио и едва не поскользнулся: под ногами суетливо шурхнула с кучи отбросов крупная, как кошка, крыса. – Дель Оро! – зычно гаркнул он. Дважды повторять не пришлось. От собравшихся у костров, ярким светом полыхавших вдоль площади, быст-ро отделилась приземистая фигура. И вскоре в мерцающей темноте Луис разглядел подошедшего волонтера. Глаза его казались глубокими рытвинами, в густых усах запутались крошки лепешек и мяса. Капитан снял перчатку и протянул руку. Ее крепко сжимала шершавая ладонь Сыча. Луис не случайно окликнул метиса: у этой бестии был особый нерв и зверистая хватка. И если б у него доставало мозгов хоть на толику больше, дель Оро мог бы подняться на ступеньку-другую повыше, чем мелкий толкач награбленного и проводник у королевских волонтеров. – Колдовской час, дель Оро… Не так ли? – Мой любимый, сеньор, – на губах Сыча играла улыбка койота. – А что? – Он вдруг разом напрягся, превратившись в кусок стального прута. – Ты знал Муньоса, торгаша из Сан-Мартина? – Этого идиота? Что с ним? – Ничего. – Де Аргуэлло таинственно улыбнулся. – Возьмешь еще двоих и собирайся… Скажешь им: будут меньше чесать языки – каждому по галлону[36 - Галлон: американский = 3,8 л; английский = 4,5 л, т. е. 8 пинт; пинта – 0,56 л. (Прим. автора).] мескаля[37 - Мескаль – разновидность слабой мексиканской водки.] из погребов Санта-Инез… – А куда едем? – голос Рамона треснул, как рвущееся по шву седло. – Похоже, на тот свет, парень… На охоту за дьяволом… – капитан не спускал пристального взгляда с лица мексиканца. – А вы веселый человек, сеньор де Аргуэлло, – наконец прохрипел тот. – Решили сыграть в кости с духами, для которых мы сами слепые щенки. Им видно всё, дон, и известно тоже… Клянусь Святым Симеоном, – он перешел на шепот, – они даже знают, что мы сейчас замышляем против них… – Сыч промокнул шерстяным серапе бисер жемчужной испарины, выступившей у него на лбу, и неуверенно бросил: – Так ведь темь на носу, хозяин? – То-то и оно… Поедем в ночь, приятель, чтоб уж наверняка пощекотать нервы. – Он заглянул в узкие глаза Рамона. – Я что-то не пойму тебя, дель Оро… Ты что же, навалил в штаны? Или перестал любить золото? За шкуру сей твари нам причитается тридцать тысяч! – Золото! А я вот слышал, что оно от дьявола, сеньор. И что деньги Сатаны пропадают при белом свете, не выдержав Господней благодати… – Дур-р-ак, – не меняя тона, отбрил капитан. – Зачем дьяволу такое золото, что канет при свете? Ведь только на него он и покупает грешные души таких обезьян, как ты. «А таких, как ты, белая тварь?.. – закусив злость, по-думал Сыч, но перечить не взялся. – Черт с ним, пожалуй, Сам Господь Бог не властен над золотом… Уж если мне и ложиться в могилу, так богатым!» – заключил он и прохрипел: – Ну, что ж… доброй охоты, как говорят у нас. Вдруг, да вам повезет: схватите этого пикаро за хвост или ко-пыто… – Не мне повезет, а нам, дель Оро! – пальцы Луиса впились в плечо волонтера. – Ладно, хозяин… Покричим ЕГО на болотах или на этих чертовых полях. Может, ОН и взаправду вынырнет к нам со своей головой под мышкой, но тогда, – Сыч привыч-ным движением взялся за короткий мушкет с револьверным восьмизарядным магазином и фитильным запалом, – кто бы он ни был, я буду говорить с ним вот этим потрошителем. И будь я проклят, сделаю приятное его душе на небесах. – Ну, наконец-то, Рамон, узнаю старину дель Оро. Рад за твои мозги… Ты же знаешь, в этой жизни я больше всего уважаю два голоса: свой и смерти. * * * Четверть часа спустя кавалькада из четырех всадников промчалась через атрио за ворота миссии мимо разинувшего рот сержанта Винсенте Аракаи и его солдат. Одуревшие от возлияний кукурузного самогона и отборной картечи ругани сеньора де Аргуэлло, они, обутые в башмаки с длинными, по прадедовской моде, мысами, с аркебузами и гизбрмами в руках с тревогой пялились вослед пронесшимся всадникам. Трудно припомнить случай, чтобы в доминиканской миссии Санта-Инез аккорды гитар и болтовня затихали постепенно. Веселье бурлило обычно всю ночь, а потом, точно по мановению дирижера, оркестр сумятицы и шума смолкал. На миссию падала тишина, как тяжелая крышка по-греба, и слышались лишь шорохи ночи: всхрап лошадей, танцующих в коррале под тоскливую волчью флейту, по-скрипывание незакрытой двери, плач ребенка, потерявшего материнскую грудь, да усталое бормотание во сне. Но в эту ночь покоя не было. Не прошло и часу, как сладкие чары Морфея вспороли пронзительные ноты кавалерийской трубы. Кругом слышались взрывы ругани, грохот каблуков и ржание лошадей. По двору быстрым пружинистым шагом шел ротмистр Симон Бернардино. Обрубок его уха воинственно топорщился вверх, впалые щеки вол-нили сухожилия желваков. – Сержант Аракая! – рявкнул он. – Где, черт возьми, этот жирный хомяк?.. – сухие пальцы теребили темляк сабли. Откуда-то выбежал перепуганный коррехидор. Он был в надвинутой набекрень шляпе, под мышкой болтались голенища сапог и сабля, в зубах коптила техасская двадцатицентовая трубка. – Ага! Сержант Аракая! Вовремя, как всегда! – рот-мистр грозно распушил усы. – Я оставлен за командира. Слушайте приказ: выдать двойную норму фуража ло-шадям… – Вы очень заботливы, команданте! – хрипуче пискнул сержант. – Неплохо было бы позаботиться и о тройной норме для драгун!.. – Глаза его преданно смотрели на сурового ротмистра, живот, казалось, перекатился бочонком в грудь и теперь рвал ее от натуги. Симон Бернардино лишь изумленно покачал головой. Признаться, он не ожидал такой верноподданической прыти. – Приказы не обсуждаются, сержант! Исполняйте! – Но команданте! – возмущенно хлопая себя по вставшему на место брюху, возразил коррехидор. – Клянусь Святой Магдалиной, это невозможно! Обед был слишком плотным… – Молчать, сволочь! Исполнять! Сержант что-то хрюкнул испуганно и загремел прочь. – Тревога! Тревога! Что за черт? – полупьяные драгуны бестолково носились по двору; сталкивались, ругались и очумело оглядывались на врата, словно ожидая, что сейчас там появятся полчища воскресшего Монтесумы[38 - Монтесума – последний правитель империи ацтеков.]. Посредине атрио у каменного креста, опершись на посох, стоял отец Игнасио и наблюдал за суматохой. Внимание его серых глаз привлек гонец, заботливо накидывающий хлопковую попону на спину запаленного жеребца. Священник подошел к нему и окликнул вопросом: – Что-нибудь случилось, сынок? Солдат стянул с головы шляпу, вытер загорелое, сырое от пота лицо и хмуро кивнул: – Там, – он устало махнул на север – видели кого-то… Они напали на русских, сожгли мельницу на Славянке[39 - Река Славянка, или Русская, – название реки, данное русскими первопроходцами.] и ушли на Восток. – Кто же это? Гонец лишь пожал плечами: – Те, с кем они успели познакомиться поближе, болтать не любят. Они мертвы, падре. – А ты… не знаешь, сын мой… – сдавленно произнес Игнасио, – кожа на их лицах… Лоб угрюмого курьера треснул в морщинах: – Она содрана, как перчатки с рук. Настоятель понимающе кивнул головой и пошел прочь. Знакомый знобящий холод пробежал по его позвоночнику. Глава 14 Сразу за стенами Санта-Инез футах в трехстах начинался обрыв, вдоль которого занудливо вверх, к скалистой расщелине, тянулась широкая тропа. Всадники оставили за спиной уровень, на котором росла опунция и крючковатая поросль мескитовых кустов, пересекли караванный путь, отмеченный следами фургонных колес на красном известняке. Было совсем темно, когда Луис вместе с тремя спутниками миновал взгорье, за которым расстилалась долина. Спускались в долину осторожно, коней не гнали: древняя тропа была всем незнакома, верно, краснокожие проложили ее во времена совсем уж незапамятные. Днем она превосходно открывала обзор то спереди, то сзади, но сейчас… Дель Оро порол взглядом фиолетовый сумрак неведомого края, о коем изрядно понаслышался в бесконечной тряске через Новое королевство. Небес в этот час как не было: всматривайся не всматривайся в чернявую пелену – один черт, поверху увидишь лишь громоздящиеся горбы холмов, шеренги притихшего леса да хмурые луга, вспеленутые росистым туманом. Сыч втягивал в себя запахи прокаленной солнцем земли, вслушивался в рокот воды, в сухой шепот деревьев, в потрескивание оседающего под копытом коня камня, и чуял шкурой, чуял каждым хрящиком чье-то великое молчание, ожидающее своего часа. Признаться, его давно манила Калифорния, особенно когда сокровища ее рек и земель всплывали за бортом россказней пилигримов о таинственной и богатой стране. Нынче его пригвоздило бремя настоящей Калифорнии, и больше всего на свете он хотел бы сейчас очутиться за глинобитными стенами Санта-Инез, возле теплого очага с кружкой доброго тулапая в компании крепких драгун. Они миновали высоченную и одинокую, как перст, скалу, кою трапперы-гринго окрестили «Shit Foot»[40 - 1 Shit Foot – Нога Дьявола.], и пересекли Рио-Мангас в верхнем рукаве реки – там, где вода едва достигала коням до бабок. По левому берегу, следуя вниз за течением, они проехали мимо картофельных и кукурузных посадок, оставили с восточной стороны могучий хребет Сан-Рафел и прямиком врезались в сыристую прохладу леса, что к западу от миссии. Там, впереди, за притихшими стволами дремали гороховые поля. Всадники притомились: тяжелая еда, долгий путь до миссии, и вновь качка в седле, только теперь ночная, с нервами на пределе… Однако остановок они не делали. Капитан был суров и категоричен. Прошло два дол-гих, томительных часа тряски по тропе вверх и вниз, через взгорья и лощину, звенящую многими бродами. Луис не разрешил запалить даже факел, когда пробирались лесом… В течение последнего часа все четверо чувствовали чье-то незримое присутствие. Никто из них за всё время от ворот миссии не приметил ни краснокожих, ни чиканос, ни даже конского следа, лишь выдутые ветрами камни и ощущение таящейся угрозы враз отрезвило всех. Нервы натянулись, как тетива лука. Капитан понимал: нужно как-то разрядить обстановку, и поэтому, когда они въехали в чащу, решил прервать гнетущее молчание: – Как настроение, Сыч? – он сказал тихо, но так, чтоб его голос был услышан и следующими позади драгунами. Метис что-то буркнул под нос, скосив настороженный взгляд на Луиса. – Я понял, – де Аргуэлло ловко поднырнул под очередной веткой, – настроение у тебя на все сто: волки в желудке не воют, впереди славная охота, да и погода – грех жаловаться… Луна – добрая помощница, а, дель Оро? Сыч ухмыльнулся, думая о своем, и протянул в ответ: – А всё-таки круто мы въехали в Санта-Инез, дон? Дым и сера! Вы видели, как косились их бабы! А мужики выворачивали глаза, как загнанные жеребцы… Зря, черт возьми, вы не дали мне разделаться с этим доминиканцем… «Ай, дель Оро… Наглый самец, с тем самым пузырем жестокости и зла за душой, чтобы выжить в диких краях, но маловатым для того, чтобы порвать с бродяжьей жизнью… И всё-таки ты, дурак, – подумал Луис, – псом жил, псом и помрешь. – И тут же удивился: как это Сыч дожил до тридцати лет? Но сам и ответил: – пожалуй, потому, что думать в этих краях надо только о себе. Что этот сукин сын и делает». – Ладно, что было – то было. Хватит ерошить перья, дель Оро! Метис с неохотой заткнулся, сунув трубку в рот и, не разжимая челюстей, процедил: – Как будем действовать, дон? – Сообща, амиго. У каждого будет шанс первым схватить ЕГО за хвост. Скоро доберемся до гороховых полей и отдохнем. – Что? – белки волонтера блеснули во тьме. – Ты предлагаешь ЕГО ждать в открытом поле? – Дыши глубже, Сыч! Именно так, иначе как же я еще смогу высказать этой твари всё, что у меня накипело? ОН же нам задолжал, не так ли? – ОН всем нам задолжал, – послышались приглушенные голоса сзади. – Вот видишь, приятель? – Луис хлопнул его по плечу. – Больше жизни! Со мной все согласны? Я просто не узнаю тебя. – Вы всё шутите, капитан? Веселитесь, – волонтер мрачнел, по его лицу было видно, что он теперь мало по-лагался на рефлекс пальца, нажимающего на спусковой крючок пистолета. – Как лис в курятнике, а что? – Да как бы мы не стали теми петухами, сеньор… Дон де Аргуэлло едва заметно повел плечом, когда эти слова протанцевали в его сознании, а дель Оро вдруг вскинул голову, прислушался. Его белое огромное сомбреро, плывущее в темноте, замерло и, казалось, теперь парило над землей. Сквозь листву проскользил ветер, сбив полдюйма пепла с конца сигары капитана. И в этом порыве все четверо ощутили магический зов гороховых полей. Они не видели сего жуткого места, но знали, что глаза их точно приклеили к нему, через гибельную темь леса, коя, будто толстая паутина, скрывала далекие поля. Они лежали там, впереди, как языческий алтарь, ожидающий новую жертву. И вот уже в который раз Луис за последнее время внезапно ощутил на своей спине колючую ладонь страха. Он скрипнул седлом, – конь прял ушами, – пальцы сжали рукоять окропленной святой водой сабли. Лица их вновь целовал ветер, и был в сих поцелуях могильный холод, стягивающий под мундирами кожу, вызывающий в пересохших глотках привкус меди. Свежий аромат леса заглушил прелый запах седел и лошадиного пота. Но этот настой, называющийся в Мексике «бродяжьим пойлом», в сию минуту не пьянил путников ликером дальних странствий. Он приносил хмель жути, сковавшей их плоть. Фарфан, один из драгун, провел ладонью по лбу. Было душно, но пальцы, холодные и онемевшие, испугали его. Он не узнавал их, они не слушались, они были чужими. Кавалерист зябко поёжился, чувствуя пульсацию в висках, будто невидимый обруч сдавливал голову. – Капитан, – просипел он, – может… – Не может, Фарфан! – пресек его гневным шипением де Аргуэлло и без колебаний понукнул: – За мной! Глава 15 Антонио беспокойно прищурил глаза – нет, не нравилось ему все это, хоть сдохни! Тереза! Дочка! Ее слова – горячие пощечины – готовы были испепелить его дотла. – Тварь – она и есть тварь! Сучка неблагодарная! Дура! – Муньос дохлебал остатки вина, грязно выругался и сунулся за табаком. «Дьявол! Мне пятьдесят! А я, будь проклят… не сделал еще ни одного честного поступка! Если не считать, что народил дочь, да…» – тут он, правда, поперхнулся, призадумался и почесал плешь. «Господи, Боже ты мой!» – ее изумрудные глаза черта с два принадлежали черноглазой породе Муньоса и мамаши Сильвиллы. Початок крепко, как мерин хвостом, шибанул себя ладонью по щеке, оставив грязно-бурую полоску от раздавленного москита. Мясистое, томатного цвета лицо Антонио, обросшее жесткой шерстью бороды, схватилось бороздами морщин и озабоченности. Ему вновь, как и тогда, в таверне, захотелось превратиться в жука, забиться в тихую щель и спокойно прожить старость. Захотелось отчаянно, до адской чесотки: чтоб не сгибало ярмо проблем, чтоб не тянули книзу ядра забот и долга. Он вспомнил детство, оно было сурово: деревянные игрушки, прибитые к полу, щедрые затрещины отца и ругань матери… Да, оно было суровое, но беззаботное и счастливое, как любое детство… Но мать его была угнана после набега индейцами в горы, а отец убит местным коррехидором за невесть какую малость давным-давно, когда Антонио было двенадцать лет. Муньос стоял, мучительно соображая, как ему поступить, а ветер меж тем продолжал усиливаться. Он лохматил пышную зелень, жалил щеки песком, обрывал листья и устилал ими поляны. Початок лихорадочно искал хоть какой-то опоры, чтобы втиснуть ее между собой и необходимостью принимать решение. Внезапно он ощутил себя гнусной, трусливой до пят крысой. «Иисус Мария!» Уж он-то знал истину: любил и гордился в душе дочерью, несмотря ни на что, до такой степени, что был не в силах предать ее ради спасения своей шкуры. Лес поглотил Терезу, она исчезла, и Антонио знал, что если она даже и слышала его крики, то ни за что на свете не повернет карету. «Уж больно горда», – и в сравнении с ней он, Антонио Муньос, казался себе полным ничтоже-ством. Он представил Терезу на козлах гремящего по ухабам империала. «Нет! Я не оставлю тебя среди когтей и клыков диких скал». Подтянув свисающую через пояс мозоль живота, он крякнул в сердцах: – Будь спокойна, дочка, твой папаша не до конца еще пропил совесть! Я не брошу ни тебя, ни твоего сумасбродного майора. Он зыркнул на лошадей: взнузданные беспокойством, они глазели на человека, целиком полагаясь на него. Под взглядом животных Початок вдруг почувствовал себя одиноким и слабым. «Да! – признавался он себе. – Как теперь недостает компании отважных братьев Гонсалес. Одно дело – куражиться в тесном кругу друзей и даже провожать их в бой, совсем иное – остаться с опасностью наедине». Проверяя замки пистолетов, он с тоской поду-мал о своей таверне и зримо представил разделяющее его расстояние. Оно было просто пугающим. «Три тысячи чертей, в такие дали я еще не забирался». Антонио засопел, вспоминая, как жена восприняла его отъезд: пожалуй так, как она воспринимала все его выверты в жизни, – не разжимая губ, с молчаливым гневом. – Я обещаю помнить о тебе! – заверял Муньос. Но она лишь покрутила пальцем у своего виска и пошла кормить птицу. – Дур-р-ра! – он втиснул оружие за пояс, а перед глазами всплыло кособокое крыльцо таверны, закопченная кухня, где пузатятся родные кувшины и миски на полках; выше молчат подвешенные на дюймовой доске латунные тазы и противни; из подвала тянет хмелем и уксусным за-пахом бочек; и где-то мирно гудит залетевшая в дом пчела. На пороге память его вновь увидела донью Сильвиллу – большую и грозную, как мортира. Однако на сей раз она не стреляла шрапнелью гнева, по щеке ее катились градины слез. От представленного у Муньоса защипало в носу. «То-то, бестолочь! Видишь, каково тебе без меня? – протрубило горном в его душе. – А вот если убьют меня, или сердце мое не выдержит жестоких испытаний?!» – Муньос смахнул накатившуюся слезу; большая и одинокая, она застряла сверкающей горошиной в черных дебрях усов. Он тут же представил свою могилу, политую слезами скорбящих родственников и облепленную притихшими соседями из округи Сан-Мартин; и сердце его покрыла щемящая горько-сладкая волна, а в голове мелькнула эпитафия, выбитая на могильном камне: «Ну что, песьи дети, очистки окраин, теперь поверили, что бедный Антонио Муньос действительно много страдал?!» Но тут же толстяк подумал, что кто-то, да вздохнет облегченно и злорадно шепнет, стоя у гроба: «Что ж, Початок, я всегда думал, что в тебе много дерьма, но столько!..» Или еще ядовитее: «Жаль, амиго, что ты оборвал рост своих могучих рогов, но спи спокойно, приятель, мы постараемся, чтоб на том свете они превратились в цветущее дерево. Твоя Сильвилла – самая честная и безотказная из всех „давалок“, живущих в Сан-Мартине. А ее зад-ница, Тони, не беспокойся, будет расти как на дрожжах. Вот, кстати, наш молчаливый друг, что бывает с бабами, ежли „топтать“ их почаще». – Ах, вы, ублюдки! Жеребцы с яйцами! Ну, погодите! Я укорочу ваши горящие пушки в штанах! Ослиное копыто вам в зад, а не смерть Муньоса! Сильвилла, смотри у меня, я скоро вернусь, моя любимая стерва! И то-гда!.. – тут Антонио почувствовал, что если он немедля не справит малую нужду, то его холщовые штаны потемнеют цветом. Едва он присоседился к ближайшему кусту и толстые пальцы принялись судорожно возиться с крючками гульфика, как сзади раздался голос: – Не расстегивай штаны, папаша, мы на службе! – У тебя своя служба, у меня – своя, – огрызнулся Муньос, и… сердце его обложило льдом. Тяжелая рука легла на его горячее от страха плечо. * * * Они долго стояли, поедая друг друга глазами, – Антонио Муньос и капитан Луис де Аргуэлло, в окружении тех, на кого старый возница боялся даже бросить взгляд. Рука Початка наконец пошевелилась, точно у нее были собственные мозги, и робко почесала нос. Драгун чуть кивнул и улыбнулся одними глазами: – Ну вот и встретились, Антонио. Буэнос диас. Чертовски рад снова увидеть тебя. Как дела, пузан? – С каких пор?.. – карие сливы глаз Антонио ерзали по лицу Луиса, заглядывали в немигающие глаза – увы, в них не было и намека на пощаду. – С тех самых, как мы нежно расстались… Ну, что ты мнешься? Говори, что у тебя на уме, свинья! – Кружка вина и грудинка, сеньор… Дом и… – пытаясь свести на шутку, промямлил толстяк, но… кулак капитана срубил его. Муньос рухнул на землю как мертвая туша, а сын губернатора с оттяжкой пырнул его пару раз сапогом по ребрам так, что под носком что-то хрустнуло. Вытирая расхлестанный рот и бороду, ставшую бурой, трактирщик насилу поднялся. Облизывая языком губы, он ощутил, как шатаются в гнездах десен зубы. – Запомни, что шучу здесь только я! – Кто эта тля, дон? Похоже, засранец собрался рожать? – из-за спины капитана выступил Сыч, глаза его сверкали от возбуждения, губы жевали окурок сигары. – В точку, дель Оро! Пиво расперло ему брюхо, как у беременной бабы. Я же сразу сказал тебе, это мой компаньон. – Да ну? И вправду он? Но как вы угадали, еще там… в засаде? – проводник снял палец с курка. – Да потому, что только такой осел, как он, мог оказаться на окраине гороховых полей с бутылкой. Драгуны смеялись долго и громко, пока Луис не обо-рвал их вопросом: – Это ты так оставлял нам свои метки, гниль? – А это вы так прикрывали меня? – Муньос шел ва-банк, и его наглость без берегов возымела действие. Капитан слушал его. – Они издевались надо мной, сеньор… Пытали! Я не виноват, – шмыгал носом толстяк, сплевывая на траву черные сгустки крови. – Они били меня! – Мало, папаша, мало! – Они бы убили меня, дон, если б я не открылся… – Это было бы лучше для тебя, старик. – Дон, я ненавижу этого андалузца! Верьте мне! – отчаянно напирал Муньос. – Клянусь Матерью Божьей… Я… – Твоя отцовская ненависть, однако, не мешает твоей шлюхе спать с ним под одним одеялом. – Но, сеньор, почему бы вам… – Заткнись! Всё, что ты скажешь, Початок, будет очередным враньем, так что уж лучше не зли меня. Ты знаешь, я даю дышать и другим, но если мне наступают на ногу, в ответ я ломаю обе. – Капитан вдруг дернул Антонио за сережку-кастельяно. Толстяк испуганно поднял глаза. – Отчего не подвесишь такую же в другое ухо? – Луис дернул больнее. Початок вскрикнул – из мочки потекла кровь. А капитан подмигнул: – Вся Новая Испания поняла бы, что ты козел совсем, а не наполовину. Антонио сник, будто из него выпустили весь воздух: – Что же теперь будет с Терезой? – А, с этой-то… она сама себе сделала боль! – не задумываясь отрезал Луис и недвусмысленно кивнул стоявшим рядом драгунам. «Вот так! – грохнуло в голове Антонио. – Не делай добра – не получишь зла. Боже! Девочка моя! Они истопчут тебя, разорвут… – он ощутил, как его засасывает холод черного безумия. – Они не верят… и жить мне осталось, как рыбе на берегу». – Эй, волнуешься, пивной чан? – большим пальцем Сыч вжикнул по острому лезвию своей «рафаэллы». – Что ж, не напрасно. Я отрежу твою башку, высушу по рецепту моих предков и поставлю на шкаф, чтоб сопляки не воровали сахар у моей бабы. Сердце Початка заколотилось в горле, когда ветки хрустнули под сапогами волонтера. – В сторону, Сыч! – глаза капитана сверкали, как полированный агат. – Запомни, дель Оро, ты в сем деле ше-стой подползающий. Это мой чикано. – Похоже, в вас столько гнева, дон… – зловеще прохрипел волонтер, нехотя убирая в чехол нож, – что… что хватит спалить в пепел форт Росс… и тебя, приятель. Сыч благоразумно прикусил язык. Луис, крутнувшись на каблуках, подошел вплотную к прислонившемуся к дереву трактирщику. – Кстати, старик, – голос капитана стал тверже, тон ниже, – не забывай и о нашем договоре… Если мы здесь не найдем ЕГО, – де Аргуэлло окинул взором молчаливые горы, – ты понял, о ком я говорю, папаша?.. – Старик испуганно кивнул головой. – То эти места станут твоей могилой. – Да здесь и так ни черта нет, дон! Только зря ночь проторчали на этих полях! – послышались раздраженные голоса драгун. – Плохо ищете! – вспыхнул Муньос, губы его плясали от страха. – Легче, легче, папаша, – Луис сдавил горло возницы и несколько мгновений смотрел ему прямо в глаза. – Ты чуешь шкурой? У моих людей возникают недовольства… Ну, а когда есть проблемы, сам понимаешь, хочется от них избавиться. Короче, так: ты сейчас возьмешь лошадь и поедешь в ущелье за этой парочкой… – Откуда вы знаете, что они… – просипел Антонио, обжигаясь от взгляда драгуна. – Знаю! – капитан улыбнулся одним краем губ. – И ты сделаешь это живым духом, туда и обратно… мы будем вас поджидать в Санта-Инез… И только пискни против – в твоем сале засядет столько свинца, что им можно будет затопить шлюпку. Ну, да что тебя учить? Ты сам догадываешься, как умеет щекотать ножом дель Оро… – Хорошо, ваша светлость, я поеду туда, но при одном условии… – Антонио нервно хохотнул; в смехе его звучал звон брошенных на пол монет. В горло Муньоса уперся нож полукровки. – Куда ехать?.. – Початок слабо охнул, нервы его не выдержали, точно лопнули перетянутые струны. И он почувствовал, как в штанах стремительно потеплело и резко пахнуло мочой. – Сегодня же поедешь! – прорычал метис. – У меня один вопрос, – Антонио жалобно хлопнул глазами, – можно, я поеду сейчас… Только вот боюсь, дон, что мне не найти их. – Старик хватался за последнюю соломинку. – Я не знаю эти места… – Брось скулить. Вот и узнаешь. Учитель умирает в ученике. – Капитан шлепнул ладонью по потной щеке и подытожил: – А ты всегда был из способных, Антонио. – Только когда увидишь ядовитый плющ или кактус, – сквозь зловещий хохот вставил дель Оро, – не подотри ими задницу, пузан! Под гогот драгун Антонио зашаркал к лошадям. Он шел, поникнув плечами, подавшись вперед, будто получил жестокий удар ниже пояса. Он чувствовал их глумливые взгляды на затылке и спине, но с каждым шагом повторял одно: «Будь спокойна, дочка, отец на твоей стороне!» Часть 2 Меч Вакеро Глава 1 Тереза что было силы натянула вожжи, осадив коней на полном скаку. Они встали, поводя боками, запаленно хватая воздух. Их горячечное дыхание вырывалось из ощеренных пастей молочными клубами, падало на взмокшие холки в морозном вечере. Близость высокогорья давала о себе знать. Девушка разжала онемевшие пальцы, шмыгнула носом, огляделась. Слева, на востоке, параллельно тропе, по которой она приехала, горизонт был закован хребтами Сан-Рафел; на западе, сколько брал глаз, тянулась черно-зеленая щетина лесов, ныряющих в океан; а впереди чернела дымящаяся пасть ущелья. На землю навалилась странная немота, как перед бурей: ни гомона птиц, ни шума листвы. – Диего-о-о-о! – крик Терезы вновь вырвался одинокой птицей из клетки: – Диего-о-о-о! «О!.. о!.. о!.. о!.. о!..» – пугающе ухали горы, стонали и замолкали в потревоженной эхом вечности. Она соскочила на траву, медленно обошла четверку лошадей, надеясь на отклик, на то, что углядит хоть какие-нибудь следы, но их не было и в помине. Буря с песком сделали свое дело: от скачки и напряжения легкие ее горели огнем, в голове у затылка заныла, запульсировала боль, но это даже где-то радовало девушку, так как боль помогала не опустить вконец руки и не потерять сознание от страха. В какой-то момент паника оглушила Терезу, сдавила хомутом шею, дав почувствовать, что у нее не хватит сил войти в каменный зев ущелья. Сердце стучало где-то у горла. Рубаха липла от пота, голова чесалась: песок позабился в волосы и плотной коркой осел у корней; но она заставила себя шаг за шагом идти вперед, не обращая внимания на сии неудоб-ства, понимая: обратной дороги нет! День медленно угасал: небо из светлой бирюзы превращалось в тусклый янтарь; и мексиканка торопилась, зная, что ночь вырвет из ее рук последний шанс. Она прошла уже футов сто пятьдесят мимо мрачных, обглоданных ветром камней, мимо огромных, торчащих из песка ребер какого-то неведомого зверя, на которые ей было даже жутко смотреть, когда ее слух ранил слабый стон. Сердце заколотилось сильнее, но тут же она подумала с жаром отрезвления: «Не торопись!» Черное крыло тени каньона нависло над Терезой, когда она увидела его. Распростертое тело лежало рядом с холмом из придорожных камней, который своими очертаниями напоминал склеп. Чуть поодаль она успела разглядеть стреноженных лошадей, остальное… застлал туман слез. Они жгли глаза, катились по щекам обессилевшей девушки. Сбросив мешавшие ей сандалии, она, босая, кинулась к любимому. – Ты жив?! – только и смогла вскрикнуть Тереза, чувствуя, как темнеет в глазах, как подкашиваются ноги… Она рыдала, прижавшись к его окровавленной груди, в бессознательной лихорадке гладя пальцами дорогое лицо, будто не веря; точно слепая, коя спешно жаждет убедиться в спасении возлюбленного… – Как ты? Он не сказал ни слова, лишь дрогнули пересохшие губы. Рана оказалась куда опасней, чем ему представлялось. Тереза бросилась к империалу, вытащила из-под откидной сидушки обшитую кожей круглую флягу на широком ремне; спотыкаясь, вернулась назад и, бережно приподняв голову майора, стала его поить. Дон пил жадно, судорожно дергая кадыком, захлебываясь. Затем, откинув голову, проронил: – Ничего. Пока поживу. Счастлив, что дождался тебя и вижу… – затем отдышался и, скосив глаза на бугор, горько выдавил: – Мигеля убили… Он здесь… Я похоронил его. Она вздрогнула, покосившись на холм, сердце сжалось. Ей вспомнилось открытое лицо влюбленного юноши, вспомнилось хмурое утро, букет полевых цветов, робко положенных на ее колени, подаренный талисман… Боль и отчаяние не вмещались в Терезу. Осторожно она опустила голову раненого, стараясь оградить его от страданий, но Диего всё равно скривился, сцепив зубы; и она, утирая слезы, проклинала себя за неловкость. В ответ он сжал ее локоть слабой рукой и, прерывисто дыша, молвил: – Будет, Терези, на войне как на войне. Мы всё равно победим этих дьяволов… Мигель погиб настоящим солдатом, как должно мужчине. – Он через силу улыбнулся и серьезно сказал: – Любимая, наверное, я скоро… – Нет! – она едва не закричала на него. – Перестань нести чепуху! Ты что, всегда так шутишь? Вы слишком славно выглядите для умирающего, сеньор. Она пыталась шутить, пыталась хоть как-то взбодрить его, но понимала, что получалось фальшиво. Понимал это и Диего, но был благодарен и топорщил усы в натянутой улыбке. – И всё же, Тереза, если что… – он оборвал ее, – королевский пакет, он здесь, на груди, – сожжешь… В моем сундуке, ты знаешь, – деньги… там хватит вашей семье, чтобы купить большой дом в Мехико и боле не думать о нищете… – А ты? – черная прядь прыгала в дергающихся плачущих губах. – Если станет совсем… застрелишь. Обратный путь не легче, а от живого трупа – одна обуза. – Замолчи, или я… – девушка сжала кулаки, в глазах блестели теперь слезы гнева. – Ну, вот видишь, – майор как мог подмигнул ей и пришпорил улыбку, – у тебя довольно характера, чтоб нажать на курок и облегчить мою участь. Да, похоже, затеяв эту игру, я… проиграл… Черт! Где мой пистолет? – он шеркнул рукой по земле. – Почему я никогда не могу най-ти то, что мне надо? – Потому, что за вами некому ухаживать, мой господин, – она подала ему лежащий в стороне трехствольник и положила руку на давно просившую бритвы щеку. – Ты не умрешь. – Это был приказ. Диего согласно дрогнул веками: – Тем более, что я всегда загадывал умереть в родной Андалузии в объятиях такой сеньориты, как ты. Глянь-ка, кровь перестала течь? Тереза осмотрела рану и удовлетворенно кивнула: – Считайте, что вы родились в рубашке, сеньор! Ну что, я подгоню экипаж? Де Уэльва удержал ее за подол: – Посиди еще рядом, успеется. Она не противилась, но и времени не теряла: не раздумывая, отхватила ножом длинный кусок от юбки, ставшей выше колен; осторожно перевязала раненому руку, а оставшийся лоскут намочила водой из фляги. Стараясь не дышать, она омыла ему лицо, выжимая материю так, чтобы капли влаги попадали на шею и грудь. – Странно… – Что странно? – переспросила Тереза. – Признаться, я никогда не видел прежде, чтобы женщина так обхаживала мужчину. – Значит, такие были у тебя женщины, – фыркнула Тереза. – А мне так нравится. – А я мечтал об этом. – Я тоже, – смущенно добавила она, промокнув его лоб. Вокруг было тихо и безлюдно, как при сотворении мира. Де Уэльва, держа ее искусанные москитами руки, глядя на густые волосы, что проволочными кольцами ниспадали на уши и серую от пыли шею, задумчиво сказал: – С того времени, как Господь создал нас, мы дерзаем создать Его по образу и подобию своему. Пытаемся заглянуть в глаза Бога, не ведая, что это око Бездны. – К чему ты это? – голубая жилка явственно проступила на виске девушки. Чуть выше переносицы, между бровями восклицательным знаком сбежались тоненькие, словно трещинки на разбитом стекле, морщинки. – Подожди, – задумчиво ответил он. – Веришь, сегодня… когда я бросил последний камень на могилу Мигеля… мне показалось, я заглянул в это… око. – И что?.. – Мне показалось, Творцу не до нас. Мы слишком далеко забрались, Тереза. Он потерял нас из виду. – Они помолчали, прислушиваясь к голосу тишины, прежде чем майор заметил: – Похоже, кошка решила поиграть с мышью. Есть тут у меня в ваших краях друг по имени Монтуа. Только не протянуть бы раньше времени ноги – гостинец хочу послать ему. – Де Уэльва загадочно улыбнулся и, предупреждая встречный вопрос, заключил: – Ну да Бог с ним, это мои счета. Он вновь посмотрел на нее, на этого лохматого чертенка в ободранной юбке, и поймал себя на том, что губы его бессознательно расплылись в улыбке. Откуда-то снизу в сердце застенчивой незнакомкой тихо постучалось и вошло светлое понимание СЧАСТЬЯ; он ликовал и был благодарен жизни за то, что они с этой девчонкой с окраины Мехико так прекрасно понимают друг друга, и что им не надо даже слов, а достаточно взгляда. И благодарил случай, что Тереза, оказавшаяся в тот день и час в таверне «Золотой Початок», – ныне его любовь, именно его, дона Диего де Уэльвы. И что им вместе хорошо и весело! Ему вдруг остро захотелось отдать свою жизнь за эту, с черными от земли пятками, танцовщицу, дочку Муньоса, которая раз и навсегда полюбилась его душе. – Послушай… Она поняла быстрее, чем он сказал, и, отыскав в его подсумке коробку с сигарами, протянула ему. – Прикури, я не смогу… – Но я… – тушуясь, заикнулась было Тереза, но тут же вжикнула огнивом. Желтые брызги крохотными кометами разлетелись с шипением по сторонам. Смешно вытянув шею, подавшись грудью вперед, она осторожно поднесла затлевшую сигару к спело-красным губам. – Боишься? – Я? – она беспечно сделала вдох, и… сухой кашель когтями разодрал ее горло… Сигара упала на пряжку ремня испанца, а из глаз Терезы потекли слезы. Диего, морщась от боли, растянул губы в улыбке. Поднял сигару, сунул себе в рот, продолжая давиться волной обидного смеха. Терезе от жгучей неловкости хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не быть посмешищем. Но странно, вместо осуществления своих помыслов она, прокашлявшись, улыбнулась. А Диего, коего минуту назад Тереза хотела «задушить», был совсем и не гадкий, а напротив, всё тот же, именно тот белозубый идальго, вызвавший у нее своей прямой и широкой душой желание быть повсюду с ним рядом. – По-моему, тебе было одиноко, как и мне? – он с наслаждением затянулся сигарой и чертыхнулся: – Как всегда и всего не хватает! – Святая Дева, вам ли унывать? Разве что-нибудь есть в вашей жизни, чего вам не хватает, Диего? – Да… и очень много, – он решительно откинул сигару. – Например, тебя. Кстати, почему ты до сих пор не вышла замуж? – Жених еще не родился, – она ловко подложила под его голову свернутый валиком каррик. – А если правда? – он сжал ее пальцы. – Не за кого было. Луис думал: за кем сила и деньги, тот и всемогущ. Хм! Вот и получил хвост от крысы. Он прижал к щеке ее теплую ладонь: мягкую и уютную, как сама Тереза. – Ты не понимаешь, чего ты стоишь… – А вы знаете, сколько я стою? Он усмехнулся ее шпильке и поцеловал руку. Лицо ее осторожно нависло над ним, скрыв небо пенным каскадом волос, и губы прошептали: – Спасибо… Пальцы его погрузились в струи волос, охватив ее затылок, притянули к себе. Она, упираясь ладонями о траву, близко-близко склонилась, касаясь грудью его плеча. Дон попытался разглядеть ее – пустое. Он весь ушел в прикосновения, туманящие сознание… Он ощущал, как ее губы сладко приоткрылись двумя свежими лепестками, и как проснулся и зарычал в нем зверь всепокрывающего желания. Но Тереза уже шептала на ухо: – Пора уезжать! Майор не спорил: рана красноречиво напоминала о себе. Поднимаясь, они вспугнули вышедшую к ущелью олениху. Дернув лакированным носом, она стремглав унеслась прочь, немало удивив понуро стоящих лошадей. Хромая на обе ноги, опираясь на плечи Терезы, майор кое-как доковылял до кареты. Боль кромсала на части. Звуки: хруст гальки, скрип рессор, звон упряжи, – всё так же несло с собой адову муку и застилало огненным мраком глаза. Когда он садился в экипаж, ему хотелось умереть, но из-за пропитанного болью мрака, схватившего его мозг стальной перчаткой, он даже не осознавал, что жаждал сего. Вода из фляги отчасти облегчила его страдания; устроившись поудобней, так, чтобы не открылась рана, он ласково потрепал девушку по щеке: – Если мне… не будет суждено умереть здесь, – он с тоской бросил взгляд на сине-зеленое ожерелье гор, – Богом клянусь, мы обвенчаемся. Тереза покачала головой, крепко сжала ладонью его холодные пальцы: – Это только мечты, дорогой. – Но это и реальность. Она посмотрела в сторону, однако он заметил, как дрогнул ее подбородок, как обозначилась на нем горькая ямочка. – Я люблю тебя за твои мечты, но тебе ли… – она закусила губу, – предаваться им! Ладно, не терзайся. С меня довольно и того, что ты есть. – Перестань! – он вновь сморщился от боли. – Ты ошибаешься, если думаешь, что я из тех подлецов, которые салютами признаний в постели заметают следы. Лучше подумай о доме, о Мехико… ты не будешь скучать, когда я увезу тебя в Мадрид? Она помолчала, накручивая прядь на указательный палец, и, скорее для себя, ответила: – Нет, я не буду скучать… Глава 2 Могила Мигеля без креста, без имени, политая кровью Диего и слезами Терезы, давно осталась за поворотом горной тропы. Дон бредил: «Я не хочу умирать! Не хочу… не хочу…» Болтанка в карете вконец его доконала. Боль свила гнездо в правом боку и грызла, рвала, кусала на каждой выбоине, на каждом повороте. Тереза не находила места: измочаленная четверка лошадей еле-еле тащила империал. Девушку охватило отчаяние: «Он умрет раньше, чем я доберусь до человеческого жилья!» Она чувствовала, как одеревенели руки. Вожжи стали чугунными – не удержишь. Глаза застеклили слезы: «Проклятый отец. Трус! Ненавижу! Всё! Больше он от меня ничего не дождется! Пусть сгниет со своими дублонами и превратится в червятник, – плевать». Срывая злость на животных, она без меры поднимала кнут, представляя, как хлещет отца, но тут же замаливала свой грех, пугаясь собственной жестокости. Всякий раз стон Диего отдавался болезненным эхом в ее любящем сердце. Солнце гранатовым взрывом уходило на западе в океан, обуглив небо в багряный цвет, когда тропа, по которой гремела карета, раздвоилась, Тереза придержала лошадей, стер-ла слезы с распухших век и призадумалась в выборе. «Боже!..» – она не могла припомнить, чтобы дорога дельтой разбегалась по сторонам. «Что делать?» – при одной только мысли: «Заблудились!» – плечи просквозил холод. Серый туман распускал свои щупальца над дальним лесом, откуда слышалось уханье сов и какие-то неведомые голоса. Она накинула через голову толстое пончо: становилось свежо, ветер гулял в скалах, гудел в постромках упряжи и в разбитых фонарях, словно не в силах выпутаться. Мексиканка уже решила рискнуть побеспокоить вопросом майора, когда услышала позади глухой топот. Тереза затаила дыхание. Внутри всё разом оборвалось. Превозмогая страх, обернулась. Позади расплавленным серебром дрожала безлюдная долина, и дальние горы – такие бесплотные, призрачные – тающими силуэтами тянулись средь сизых звездных небес. Она скосила глаза влево, туда, где круче холмилась долина, и обмерла. Что-то темное, значительно превышающее человека, припадая к траве, рывками бежало наперерез. Более мексиканка не раздумывала, лошади – тоже. Карета неслась – не остановишь. Их била тьма, мелькали холмы, гривы, звезды. На повороте к лесу она не выдержала и обернулась вновь. Последние отблески солнца уже канули в невидимый океан; во все стороны раскинулась мглистая альменда с непроглядной чернотою лесов, с ползучей травой, буграми и ямами, похожими на оспины на лице, в каждой из которых примостилась ночь. На сей раз Тереза ничего не узрела. То жуткое, что ныряло меж трав, исчезло, отстало, а быть может, затаилось где-то… Жарким потоком ее заполнило облегчение. Четверка сбавила прыть и теперь, поводя чуткими нерв-ными ушами, раздувая курящиеся паром бока, трусила вдоль леса рысцой. Из кареты не доносилось ни звука. «Как там Диего?» – сердце снова знобило от мысли, если любимый… Но животный страх приковал ее к козлам, и она не смела даже пошевелиться. Бессознательно она уставилась на неровно обрезанный край бумазейной юбки. Мятая и грязная, та липла к ногам, точно вторая кожа, волглая и холодная. И нечто тревожное и пугающее было в трепыхании этого замызганного обрезка ткани, едва прикрывавшего беззащитные бедра. Теперь дочку Муньоса поглотили те ощущения и мысли, что поедают человеческий мозг, когда он не спит, ко-гда молчаливая, многоглазая тьма присасывается к каждому дюйму плоти. Девушка вздрогнула, когда поняла, что кони встали. «Гони!» – бил в набат ее внутренний голос. «Гони!» – но тело отказывалось подчиняться, а воля была не в состоянии заставить его двигаться. Точно в горячечном сне: ни шороха, ни тени, и… панический ужас расплющил ее. Он смотрел на Терезу красной луной с содранной кожей. Единственный уцелевший глаз прилип к переносью. Глазницы до краев затекли кровью. Из разверстого рта торчали зубы; толстые посиневшие пальцы, болтающиеся в воздухе, почти касались ее лба. Тело подвешенного за ноги головой вниз человека было покрыто живым копошащимся покрывалом из перепончатых крыльев летучих мышей. Скопище мерзких тварей, образующих кожистый кокон, громко пищало, кусалось за место, выгрызая кусочки мяса. Терезу вывернуло: окровавленное месиво дышало. Там, где был рот, вспух вишневый пузырь и лопнул. Воздух, напоминающий затхлый подвальный сквозняк, насильно входил в ее легкие. И тут она узнала эти синие толстые пальцы! Эти мясистые ладони, тыльную сторону которых расцвечивала татуированная роза. «Боже!» Нет сомнений, это они, эти руки держали ее, когда она еще не умела ходить, это они награждали ее лаской и болью затрещин, это они!.. – От-е-е-е-е-е-е-ц!!! – завизжала дочь, взрывая могильную тишь гор и лесов, срывая с веток ночных птиц и летучих вампиров. Смерть отца казалась нереальной, так как открылась слишком внезапно и дико, чтобы постичь и осознать ее. Обезумевшие кони рванули; лязгнули грызла под неистовый перебор копыт. И тут же в безумном вихре вскружилось, запенилось всё: скакал огонь и мрак, и отовсюду: из трещин и нор, корней и дупел – заскрежетали, закорчились и двинулись на Терезу безглазые призраки. Они надвигались фалангами, слепо врубались в дверцы кареты, колеса, взбирались на козлы и падали на Терезу; щупали когтистыми черными лапами, срывали одежду, присасывались к соскам и горлу, цеплялись в волоса и тащили невесть куда. А она задыхалась, захлебываясь в вопле, ногти впивались из по-следних сил в вожжи. Девушка упала с козел на передок: задыхаясь, рвала на себе шерстяное пончо, точно то было паутиной, а кони несли и несли, отданные себе и страху, без шор и кнута, в безмолвную дроглую даль. Она держалась за бронзовые поручни, подбрасываемая на ухабах, исхлестанная ветром, медленно выходя из охватившего ее безумия. По небу плыла круглая голова луны, но Тереза боялась даже взглянуть на нее. Она тут же превращалась в освежеванное лицо отца, кое шептало, не разжимая губ: «Вот и всё, дочка…» – Люди!.. Люди!.. Иисус Мария, смилуйтесь надо мной! Святая Тереза, не оставляй меня! Мексиканка уткнула лицо в горячие лепестки ладоней, свернулась дрожащим клубком, охрипший от крика голос скулил: – Помогите… Помогите… И жутко и жалобно звучал сей одинокий призыв, и не было ему, теряющемуся в ночи, ответа. Могильной плитой накрывала его немота, омывая фиолетовым сумраком пустыни. Колеса всё тише хрустели по каменистому крошеву, скрипел каретный фонарь, и всё глуше, дальше и жалобнее всплескивал сиротливый плач: – Помогите… Помогите… Глава 3 Брезжил рассвет. В вуалевых, плавящихся струях жаркого марева ночная жизнь расползалась по норам. Утренний багрянец натягивал шкуру рыжей лисицы. Унылая палитра сумерек бежала под штурмом нового дня, облаченного в доспехи цвета жженого янтаря. От испан-ских мечей – кактусов и мескито[41 - Мескито (исп.) – в высшей степени засухоустойчивые растения; растут в пустыне, но присущи и кустарниковой зоне. Название этого растения произошло от испанского mezguite, которое, в свою очередь, является видоизмененным индейским словом mezgaitl.] – расползались чернильные тени, а гранитные и песчаные складки горбов Сан-Рафел расцветились ало-боевой охрой краснокожих. Брат Олива, весьма преуспевший в кореньях и травах монах-доминиканец из Санта-Инез, то и дело погонял осла вишневым прутиком; он помнил строгий наказ настоятеля: «Поспеть к вечерней мессе!» Вот он и погонял во всю прыть уставшего от ишачьей судьбы длинноухого Хвостобоя. – Ну! Ну же! Бесова тварь! Тупой дармоед, ослиное ухо! – брат Олива не стеснялся в выражениях, за кои сам бы в ином месте, да его бы власть, не преминул наложить епитимию на чей-нибудь поганый язык. – Пшел! Пшел, лентяй! – бормотал он, успев перебрать всю пакость преисподней в сочетании с именем упрямого животного. Вокруг вольготно и широко разворачивался в марше широколистный лес. Какой-то первозданной девственной тайной веяло от него, и, казалось, нет ему ни начала, ни конца. Но это только казалось; старожилу Оливе лучше чем кому-либо было известно, что за третьим поворотом Индюшиной тропы, откуда начинали обнажать свой скелет каменистые хребты Санта-Инез, брала свой разбег скудно-травная альменда, прозванная в народе Печь Дьявола. Близился полдень, и брат Олива, памятуя о надвигающемся пекле, без устали продолжал подрезвлять Хвостобоя. Одно радовало душу старого монаха, привыкшего значительную часть времени проводить в скитаниях по окрестным лесам и долам в поисках целебных трав, – сбор ныне был на славу. Его знания и навыки в округе уважали все – от мала до велика. За опыт и умение ему случалось не раз быть званым влиятельными семьями в Монтерей, Санта-Барбару, город Ангелов и даже более удаленные от Санта-Инез пресидии. В крохотной келье брата Оливы, уставленной всякой всячиной, дремала его гордость – фолианты, беременные знанием веков. В особую книгу, запеленатую в свиной переплет с навощенным золотым обрезом, он собственноручно, год за годом, вписывал изобретенные им самим, либо услышанные в индейских племенах рецепты снадобий от той или иной заразы; но прежде чем обмакнуть перо в глиняную чернильницу, доминиканец всякий раз опробовал приготовленное зелье. Крапчатый осел медленно, со знанием дела, стригнул ушами и зацокал к последнему повороту. Воздух покуда оставался мягким, но колкая потливость зноя уже начинала вкрадчиво пощипывать морщинистую шею монаха. Продубленная кожа на его лице висела сухими складками, волосы вкривь и вкось изрядно побила седина, но при этом степенные лета не лишили подвижника кипучей энергии. Старик был живым и юрким, как аризонский песчаный варан. «Да-а… – думал он, – места те же, а люди?.. Нет, не тот нынче пошел бандейрант – ленивый, мелкий душой. Раньше – другое дело. Так преспокойно я бы черта лысого проехал от Лос-Оливоса до Санта-Инез: либо содрали бы скальп, либо обобрали до нитки!» Последние годы он был вооружен лишь словом Божьим, а тогда… на дикарей больший эффект производило огненное слово оружия. Порох и свинец были на вес золота, и если человек шел на охоту, то обязан был принести добычу на каждый взятый в подсумок заряд. Монах смочил губы мелким глотком: путь еще долгий, а воды в тыкве на донце. Перед его мысленным взором проплыли впервые увиденные тридцать лет назад сверкающие фонтаны брызг величавых водопадов Калифорнии. «Это было незабываемое зрелище! Может быть, даже не для смертных». Повсюду сыпались пенные ленты, низвергающиеся с отвесных базальтовых круч. Голубым хрусталем они дробились внизу и, разлетевшись на мириады невидимой влаги, вздымались с бездонного дна, чтобы на краткий восторженный миг вспыхнуть в лучах солнца, и вновь, нырнув в круговерть бахромистых струй, ринуться в бездну. «Боже, как свеж и сырист был воздух! – старик на миг мечтательно прикрыл глаза. – Как дрожали на листьях, брызгая всеми цветами радуги, горсти алмазных капель! А повсюду взгляд ласкали гигантские ложа из пышных перин мха и серебристых трав!» Да, многие сотни лиг остались за спиной брата Оливы. Многие жизни унесли они… Внезапно старик резко придержал осла. Жилистые ноги в стременах напряглись. Впереди, к юго-западу, лежала темная, прямая, как лезвие, черта – это была граница степи и леса, пугающая, как стартовая полоса риска. К востоку, насколько хватало глаз, не было ни одной живой души, зато там, где бурая шкура альменды собиралась в морщины, кружили стервятники. «Два, пять, семь, девять… – прищурившись, подсчитал монах, – много для дохлого броненосца или змеи, но достаточно…» Он тихо направил Хвостобоя в рябую тень молодой дубравы. Теперь он проклинал себя, что перестал брать оружие. Сухая, как лапа ястреба, рука монаха вытянула из подсумка кнут. Это было серьезное оружие в умелых руках и, признаться, мало кто улыбался в Санта-Инез, когда видел этот предмет в пальцах брата Оливы. Кто-кто, а паства зарубила в памяти крепко: монах управлялся с ним не хуже, чем с обеденной ложкой, и без особого труда мог этой штуковиной выхлестнуть глаз змее. «Странно всё это», – старик, не отрываясь, следил за поведением грифов и канюков. Хищники не торопились пикировать вниз. – А жаль… – кусая пересохшие губы, отметил странник. – Как пить дать, либо засада, либо… Уж лучше б эти бестии сложили крылья, я пожелал бы им приятного аппетита. Выждав четверть часа, монах в объезд сквозь заросли, так, чтоб опасное место осталось слева, покинул укры-вище. Когда копыта Хвостобоя ступили на выжженную траву равнины, Олива почувствовал, как на него солнечным затмением накатила слабость. То, над чем кружила теперь уже чертова дюжина лысоголовых птиц, всё еще оставалось невидимым. Ползком взбираясь к вершине холма, он зацепился рукавом за ершистый корень юкки, – по лицу покатились маслянистые бисеринки пота. Переведя дух, старик вновь зашуршал травой. Сделав последнее усилие, он замер, пораженный увиденным. Впереди, у подножия пологого склона, завалившись набок, стоял безлошадный империал. Порванная упряжь валялась в пыли, дверцы сорваны, морилка и лак с корпуса были содраны песком до светлой древесины. Монах прищурился: ни людей, ни животных углядеть не удалось. Он посмотрел вверх: стервятники упрямо резали воздух крыльями. Олива лишь качнул головой: «Гриф – птица терпеливая, хитрая… Ее не проведешь… Значит…» Вдруг кожа на лице натянулась как на барабане. Его тень опустилась на крупного темно-коричневого скорпиона, обнимавшего лапами камень. Членистый хвост крутнулся в воинственном изгибе, черное жало защищало свой угол. Злобы в нем было, как на свинье грязи. Старик тихо ругнулся сквозь зубы и черенком кнута откинул опасного соседа. Вскоре показалась карета. Ее видавшие виды колеса крепко не досчитывали спиц и были на четверть занесены песчаными дюнами. «Боже милостивый! – доминиканец прищурил глаза. – Бедняги, похоже, угодили в самую пасть пыльной бури». Он выждал еще какое-то время: слух резал лишь редкий крик пестрой четы ястребов. Сцепив зубы, монах медленно двинулся дальше; птицы с недовольством затрещали крыльями, поднявшись на пару воздушных этажей. Теперь Олива не замечал их, взгляд его прикипел к невесть откуда взявшемуся империалу. Под ногами захрустел песок. Белая ряса липла к телу, будто намазанная клеем. Он сделал еще несколько шагов сквозь жесткую поросль чапарраля, когда обо что-то споткнулся, едва не отведав камней и пыли. «Sit tibi terra levis!»[42 - Sit tibi terra levis! – Да будет тебе легка земля! (лат.).] – его башмак зацепился за разбросанные ноги девушки, что без признаков жизни лежала в двух футах от задних колес империала. Монах болезненно сморщил лоб, сердце его бешено сту-чало о ребра. В какой-то момент он почувствовал голово-кружение. Ища поддержки, Олива судорожно вцепился одной рукой в разбитый обод каретного колеса, а другой – за оставшуюся дверцу. Она с легкостью распахнулась, и брат Олива проглотил вместе с трухой свой собственный крик. В рот ему смотрел массивный трехствольник, а из салона донеслось хриплое: – Кто ты? – Я… я… иеродьякон Олива из Санта-Инез… – насилу справляясь с одеревеневшим языком, пролепетал старик и не узнал свой голос. Тот стал тягучим и низким, как басы церковного органа. Рука офицера опустила пистолет, голова откинулась на сиденье, глаза закрылись. И тут монаха, будто пуля меж глаз, настигла мысль: сие тот самый испанец и сеньорита, о коих он был наслышан от пьяных драгун и капитана Луиса. Глава 4 – Слушай команду! Мушкет к боку! Фитиль с курка! Фитиль на место! Мушкет ко рту! С полки – сдувай! На бой бери! Мушкет вниз! Порох на полку сыпь! Утряси! Полку закрой! Стряхни! Сдуй! Мушкет на левый бок! Порох и пулю в мушкет! Пыж – на полку! Забойник возьми! Пулю и пыж – добей! Забойник на место всунь! Правой рукой мушкет подыми! Левой посошок – готовь! Мушкет на вилки! Готовьсь! Эти стародавние, как житие Колумба, команды сержанта Аракаи терзали слух Диего два раза в день: утром и вечером уже третьи сутки! Он просыпался под них и засыпал. Он знал их наизусть, не хуже «Pater Nostrem» и ненавидел как черт ладан. «Вот счастье-то! – думал Диего. – Ну и горластый петух в сапогах за окном… Такой порадовал бы своим голосищем на параде и самого короля. Но клянусь Святым Себастьяном[43 - Святой Себастьян – католический святой; при римской империи Диоклетиан был начальником преторианцев, а затем перешел в христианство, за что и был казнен в 288 г.], сейчас бы я лично забил в его глотку кляп». – Пулю и пыж – добей! Забойник на место – всунь! – остервенело лаяли команды. Майору казалось, что Санта-Инез насчитывает гарнизон в две, если не в три сотни защитников; и, уж сто против одного, все они лучшие стрелки в округе. Диего шевельнулся в кровати, стараясь подняться. Напряжение ясно читалось в его запавших глазах. Он чертыхнулся; было обидно ощущать себя слабым. Когда первый укус отчаяния миновал, де Уэльва вновь попытался подняться. Ладони стали скользкими от пота. Он попробовал повернуться и сбросить на пол ноги, но отбитое тело прошила боль. Затея не удалась. После нескольких тщетных попыток майор оставил свое намерение и сосредоточился на экономии сил: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43018826&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Хубон – длинная рубаха испанских крестьян. 2 Канжика – каша (исп.). 3 Паут, слепень, овод – разновидности мух-вампиров. 4 Бурро – осел (исп.). 5 Стикс – подземная река, через которую Харон перевозил души умерших (греч. миф.). 6 Харон – сын Эреба и Ночи, перевозчик теней умерших через Стикс, реку подземного царства (греч. миф.). (Прим. автора). 7 1 корд = 3,6 м3. 8 Malditas perro! – Проклятый пес! (исп.). 9 Роланд – маркграф Бретанский, наиболее прославленный из паладинов Карла Великого в целом ряде народных сказаний. Сюжетом эпиче-ской поэмы каролингского цикла послужила несчастная Ронсевальская битва (778 г.), а героем – Роланд. 10 Morituri te salutant – «Тебя приветствует обреченный на смерть» (лат.) – возглас римских гладиаторов перед боем, когда они проходили мимо ложи Императора. (Прим. автора). 11 Ex ungue Leonem – «Лев узнается по когтям» (лат.) – выражение, указывающее на возможность узнать автора по самому ничтожному отрывку из его произведений. (Прим. автора). 12 Редукция (ранее – миссия) – место поселения обращенных в христианство индейцев. 13 Кенотаф – могильный памятник, под которым нет праха умершего; воздвигались лицам, убитым в сражениях, утонувшим и т. д. 14 Вид кактуса. 15 Атрио – внутренняя площадь редукции, миссии, пресидии. 16 iglesia – церковь, храм (исп.). 17 Фунт: английский – 0,4536 кг; русский – 0,4095 кг. 18 Гилеи – тропический лес (исп.). 19 Sacre Dios! Fiat justitia, pereat mundus – «Святой Боже! Да свершится правосудие, хотя бы мир погиб» (лат.). (Кстати, это выражение приписывается Императору Фердинанду I). (Прим. автора). 20 Самсон – древнееврейский судья и герой, обладавший необычайной силой; вел борьбу с филистимлянами. 21 Ниневитяне – жители Ниневии, бывшей столицы древней Ассирии, на реке Тигр; столица была основана, по преданию, Ниномом; разрушена в 606 г. мидянами и вавилонянами. (Прим. автора). 22 Quitate! Quitate, carat! – Прочь! Прочь, зверь! (исп.). 23 Мамелюки, или паулисты, – охотники за рабами из города Сан-Пауло (Юж. Америка), основанного иезуитом отцом Пайва. (Прим. автора). 24 Бандейра – экспедиция. Паулисты называли свои шайки и разбойничьи братства бандейрами, а себя – бандейрантами. (Прим. автора). 25 «Шнурок святого Франциска» – веревочная или волосяная петля для удушения преступников, введенная в употребление францисканцами. 26 Dios nuestro salvador! – Бог наш Спаситель! (исп.). 27 Partes infidelium – страна неверных, страна дьявола (лат.). 28 Si vis pacem, para bellum – «Если хочешь мира, готовься к войне» (лат.). 29 Vacero – пастух, ковбой (исп.). 30 Suum cuique – каждому свое (лат.). 31 Бушель: в Великобритании – 36,368 л; в США – 35,239 л. 32 Ассадо кон куеро – мексиканское острое блюдо (исп.). (см. ниже). 33 Gloria in excelsis Deo! – Слава всевышнему Богу! (лат.). 34 Баньеры – католические святыни, знамена (фр.). 35 Арроба – 11,5 кг (исп.). 36 Галлон: американский = 3,8 л; английский = 4,5 л, т. е. 8 пинт; пинта – 0,56 л. (Прим. автора). 37 Мескаль – разновидность слабой мексиканской водки. 38 Монтесума – последний правитель империи ацтеков. 39 Река Славянка, или Русская, – название реки, данное русскими первопроходцами. 40 1 Shit Foot – Нога Дьявола. 41 Мескито (исп.) – в высшей степени засухоустойчивые растения; растут в пустыне, но присущи и кустарниковой зоне. Название этого растения произошло от испанского mezguite, которое, в свою очередь, является видоизмененным индейским словом mezgaitl. 42 Sit tibi terra levis! – Да будет тебе легка земля! (лат.). 43 Святой Себастьян – католический святой; при римской империи Диоклетиан был начальником преторианцев, а затем перешел в христианство, за что и был казнен в 288 г.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 220.00 руб.