Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Куколки Лия Рейн КУКОЛКИ (Когда нам больно, мы танцуем) – роман о любви. Вы окунетесь в клубок чувств и отношений: две женщины и их мужчина; одна женщина и два мужчины, один из них – непримиримый, жесткий и временами грубый, другой – его противоположность, полон нежности, любви и обожания. Расстаться с первым означает для героини потерять и второго. В романе поднимается вопрос, обладает ли любовь исцеляющей силой. Автор дает нам ответ. Лия Рейн КУКОЛКИ Танцуй, танцуй, иначе мы потеряны (Пина Бауш) Часть 1. Отель Закон компенсации В детстве я ухаживала за цветами в саду. Я знала их по именам и запахам и имела обыкновение беседовать с ними. Большие и яркие цветы издали бросались в глаза, но были в саду и мелкие невзрачные цветочки, которые служили им фоном. – А иначе для чего нужно существование таких цветов, как не оттенять тех, кто красивее и ярче?… Не сразу я поняла, для чего такое существование… Когда наступала ночь, яркие и выдающиеся укладывались спать, а невзрачные, свободные теперь от бремени своей службы, раскрывались и начинали издавать интенсивный аромат. Не сразу я поняла, что это они дарили самые интересные запахи. Не сразу я поняла, что девушки – это цветы… Не сразу поняла: чем невзрачнее цветочки, тем слаще они пахнут в ночи. И это знание впоследствии стало моей поговоркой. Закон компенсации. С детства я наблюдала за тайной жизнью цветов и особенно волновали меня невзрачные, на которых никто не обращал внимания, особенно мужчины. Запись 1. Сон Однажды мне приснился сон. И он был такой же больной, как то, что произошло потом, там, за пределами сна. Но я была такая упрямая: я не хотела верить в сон, я хотела верить, что у меня хватит сил переделать сон, который начал распространяться на жизнь, которая за пределами всех снов. Я стояла в потемках, приглушенный свет окружал меня, закулисное пространство вокруг, а впереди – сцена и свет. Пахло старой бумагой и пылью. И мне вспомнилось: тогда, в детстве, тоже пахло пылью, деревом и старыми газетами. Я стояла в потемках, упершись лбом в белую известку. И она тоже пахла – эта стена, старая побелка, известка. Меня мучала жажда, сильная жажда. Я была очень уставшей, от долгого стояния в углу – уставшей – и ноги уже начали трястись, но мне не разрешали ни выйти из угла, ни сесть в углу. Я должна была стоять. Рядом с моим лицом запомнились навсегда книжная полка и брошюры, газеты, что-то еще… Как я люблю книги и запах новой бумаги! А тогда я стояла в углу с трясущимимися ногами, уставшая уже стоять и плакать. Мое лицо распухло от слез, мои глаза болели… Слез больше не было. Была жажда, очень хотелось пить. Тьма распространилась по комнате, наступил вечер. Родители разговаривали на кухне, они про меня забыли. Слез больше не было. В тот день я разучилась плакать. Мне было четыре года и я не знала, за что меня наказали. Я разучилась плакать и постарела на много лет в тот вечер. Теперь, когда я плачу, мои слезы не льются из глаз, они остаются где-то внутри… Там, внутри, резервуар во мне… Боюсь, что он уже переполнился: с некоторого времени слезы в него не вмещаются. Резервуара не хватило на всю жизнь. Возлюбленный, нежный и пылкий, сказал как-то: Ано, высморкайся! Но я не сделала этого, а у меня бежало из носа, и тогда он повторил: Ано, высморкайся!! И я взяла конец шарфа, а мы шли как раз по улице, недалеко от петербургской чебуречной, – названия русских улиц не задерживались у меня в памяти, – и я взяла кончик шарфа, ведь тогда была зима, и приложила к носу вместо платка. Секунду спустя я почувствовала: неприязнь родилась в сердце возлюбленного. Неприязнь от того, что я сморкалась в шарф. Кончик шарфа намок. Я не стала ему объяснять, что когда-то давно я разучилась плакать… Это очень долгая и старая история на самом деле… Я не стала ему объяснять, что резервуар переполнился… У него переполнился свой… Я не стала ему объяснять, что с недавнего времени мой организм перешел на другой режим: он выпускал слезы не через глаза, а через нос… Соленая водичка осталась на кончике шарфа. Да, в те дни у меня часто протекал нос, а в детстве я уже не плакала. В школе у меня было две клички: монашка и Жан Дарк. Дети со мной могли делать что угодно – я не плакала. Какой прогресс, думала я, глядя в открытое окно, которое выходило на какой-то петербургский проспект. Я смотрела не вниз, на дорогу, троллейбусы, пешеходов, а смотрела вверх. Вечерние фонари тоже светили вверх. Сверху на нас безвучно падал большими хлопьями снег. Пушистый, без веса, без слова, без направления. Небо было темно-лиловое и раздутое жидкостью. И оно хотело от этой жидкости освободиться. Оно освобождалось у меня на глазах. Какой прогресс: я снова могу плакать, хоть и через нос, подумала я. И душа моя тоже хотела освободиться от жидкости. Я стояла у окна, высунувшись наружу, и хотела освободиться. Какой свежий, влажный был воздух. Возлюбленный сказал мне, что любит меня, но это был как раз тот день, когда люди ведут себя так, если бы любовь – это была боль. Я поверила ему. Мне снился сон. Я стояла в потемках. Мое сердце было словно железное. Во сне, за кулисами, пахло пылью и газетами. Папье маше, марионетки, куклы, маски… Кто-то включил софит на сцене. Передо мной стояло существо без лица и держало перед собой весы. Вот теперь я его и увидела, скорее почувствовала. Некто держал весы передо мной. Эти весы были для меня. На одной чаше весов моя жизнь, – сказали мне. – На другой чаше весов – возлюбленный. Что я выбираю? – спросили меня. Я выбираю возлюбленного, – сказала не раздумывая. Ты уверена, что у тебя хватит сил? – меня спросили тогда. Я ни в чем не уверена, – ответила я, – я просто сделала выбор. Потом было долгое молчание. Долгая тишина. И звуки исчезли, и запахи исчезли, и вскоре сон. Все закончилось. Что это было? Я дала обет? Спустя некоторое время появилась мысль: я могла бы выбрать во сне и возлюбленного, и свою жизнь. Почему мы выбираем именно одно из двух? Почему не одно из трех? Почему мы не выбираем и первое, и второе? Почему мы не думаем, что можем отказаться и от первого, и от второго, и от третьего? Но больше я уже не могда попасть в тот сон, и сны перестали мне сниться. Запись 2. Куколка Занятия закончились. Я сидела на лавочке в раздевалке и рассматривала свои ступни. Наша группа уже разошлась, я была последней и не торопилась домой. Кто-то забыл свои балетки, а я была босиком. Кто-то вошел в раздевалку, я подняла голову и взглянула вошедшей в глаза. Глаза ее были две влажные, непроницаемые сливы. Не оторваться. Кожа как мрамор. Откуда ты такая?… Куколка. Куколка – это было не мое, заимствованное слово. Я начала заимствовать слова у возлюбленного. Были и другие. И куколка начала раздеваться… Где же я ее видела уже, на каком мастер-классе? Мне хотелось подняться с лавочки, подойти к ней и сказать: возлюбленный, если бы тебя увидел, назвал бы куколкой. Еще была куколка, которую мы увидели в скором поезде на Петербург. Он обратил на нее мое внимание: где ее сделали такую, на каком заводе? А мне было жаль, что она работает на такой работе, развозит закуски пассажирам. Ведь она могла делать в своей жизни что-то особенное. Давай, возьмем ее с собой? – предложил возлюбленный. Я ничего не ответила, промолчала, возможно, это была шутка, но в каждой шутке есть своя доля правды… Или, может быть, доля тайного желания, которое так проявляется… Нет, не проявляется, вдруг вылетает изо рта, и начинает жить свободной жизнью, и претворяться в жизни. И благодаря нашим бесконтрольным мыслям и желаниям жизнь становится хаотичной, как черно-белый фильм без сюжета и без связи, а если связь эта есть, то это тонкие невидимые нити меж нашими тайными желаниями и черно-белыми кадрами. Были ли у меня тайные желания? Да, были, даже у меня – такой. И когда я стояла с распухшим лицом в углу у книжной полки, и тогда у меня были желания. Я промолчала тогда в поезде и не ответила, брать ли куколку нам с собой или нет домой. Такой была не первая шутка. И все привыкли, что я железная: мне можно сказать, что угодно, да и сделать тоже. Это была не первая шутка и не-шутка, а была идея возлюбленного – двух куколок уложить на своем диване и заняться с ними любовью. Брошена была им давно, эта мысль, когда мы были вместе, после чего желание безнадежно угасало и захотелось подняться с дивана и закрыться в ванной. Уйти в ванную, чтобы поплакать? – спросил как-то возлюбленный. Он привык, что девушки уходили от него в ванную, чтобы поплакать. Он не знал, что я больше не умею плакать и мне не нужно прятаться в ванной. Бонусы жизни. Те девушки, которых я знала, уходили в ванную, чтобы поласкать себя, если их слишком мало ласкали на диване. А просто надевали презерватив и делали с девушкой то, что им было нужно. Потом недоласканная девушка уходила в ванную и делала вид, что ей нужно принять душ. Умиротворенная сама собой, девушка возвращалась назад, мужчина уже спал – и ночь, и нервы были спасены. Фантазия возлюбленного уже начала воплощаться в жизнь прямо у меня на глазах. И его прежняя возлюбленная любила треугольники, а я чувствовала себя устаревшей моделью барби, глядя на людей. Я не любила сложные геометрические фигуры. Куколка… Я смотрела прямо перед собой и машинально одевалась, сидя на скамье, в то время как она раздевалась: мраморная кожа, точеные ручки-ножки-грудки… Я не подошла к ней и не сказала: возлюбленный тебя бы отметил, как он отмечал других, ведь у него проницательный глаз и он видит, и замечает все красивое и гармоничное, – в то время как у меня не было гармонии внутри. Я не поняла, что со мной произошло в прошлую среду. Вдруг я заметила, проходя по улице, что мужчины замечают меня. А раньше я была словно прозрачная, да, как стекло: они шли и смотрели сквозь меня, в то время как я их замечала, они меня – нет. Я была для них невидимой. И вот почему-то все резко изменилось. Это весна, да? – хотелось спросить их. Во мне внутри все было то же, что и прежде. Возлюбленный был где-то… Где-то далеко. Мужчины смотрели мне в глаза, а мне хотелось опустить голову, чтобы их взгляд не проникал мне в душу, но каждый раз мы встречались глазами, и неизменная фраза застревала у меня на губах: у меня внутри болит. Теперь я тоже стала чьей-то куколкой, кто-то мечтал взять меня с собой, а раньше мне казалось, я просто устаревшая модель барби. И так я сказала возлюбленному: я устаревшая модель. Так старомодны были мои идеи верности, ожидания, порядочности. Я не знаю, почему оказалась именно такой. Мне непонятно было также, почему я родилась такой нежизнеспособной. Пока я не познакомилась с возлюбленным, мне было неизвестно, насколько отличаюсь от людей, что я могу любить вот так – со смирением и робостью, с глубокой тишиной в сердце, со всеприятием. И где-то там, в глубине, еще появилась, поселилась боль. Он сказал, что любит меня и позвал к себе. Но я ведь знала, что у него подруга – девушка с золотыми волосами, – и я была нужна им, и я не согласилась. Когда они соединялись, они усиливали негатив друг друга. Им нужен был кто-то третий, чтоб разбавлять их отношения, чтоб их сохранить. Меня позвали, но я осталась дома. Я была очень далеко и, как в засаде, сидела и смотрела из своей страны, как раскачивается их лодочка. Все сильнее и сильнее. И меня звали, и приглашали, и говорили о любви. Тем временем происходили разные события, наш круг был посвящен в них. Это было событие из жизни человека, которого ты любишь и знаешь дальнейший ход событий: он поехал на вокзал, чтоб встретить знакомую девушку и привезти ее к себе. Потом они созвонились с его золотовласой возлюбленной. Она была в курсе, она была в курсе всего происходящего. Ее оповестили о том, что произойдет в тот день между любимым и той девушкой с вокзала. Она дала тогда благословение – златовласка? Переспать с девушкой, которую возлюбленный забрал с вокзала… Еще одна куколка… Потому был этот утренний звонок, этот договор, своего рода разрешение. А после звонка возлюбленный будет заниматься любовью с куколкой… И мы все друг друга знали… И златовласку знали, и куколку знали… И все так перемешалось в то время, и я не верила больше словам, особенно словам о любви. Если меня любят и зовут к себе, приглашают приехать в другую страну, в другие обычаи, в другую погоду, то почему? Почему он это делает? – подбирает куколок и спит с ними… – так размышляла я. Он и правда любит меня? Что это за любовь? Верила ли я его словам, особенно словам о любви?… И все же я приехала к нему. Я – устаревшая модель барби. Запись 3. Девушка с золотыми волосами Куколка, которую возлюбленный забрал тогда с вокзала, сказала мне, что они хорошо провели время… Она осталась довольна, то есть, это было не время, а кусочек жизни в один день. Ничего не значащая встреча, телесное соединение, время утекало до самого вечера… Я поняла, почему он принял ее в себя, а она – его… Но я не поняла его возлюбленной… Эта ситуация была больная и разрушающая. В моем мире девушки не сдавали своих возлюбленных на одну ночь, не сдавали на один день, не сдавали на две недели отпуска: четырнадцать дней наслаждения, чтобы больше никогда не встретиться. Не в этой жизни. Одноразовые встречи. Одноразовая любовь. Я не была создана для одноразовых встреч и такой же любви. Она – любовь – крепко поселялась в моем сердце, гнездилась там, обустраивалась, росла… Она должна была расцветать… Но, когда однажды я заглянула внутрь себя и посмотрела, что там произрастает в этот раз, я увидела там боль. И тогда я начала танцевать. Когда мне было больно, я танцевала. В тот миг боль уходила и я забывала обо всем, даже о возлюбленном. Музыка проникала в меня и вытесняла боль. Да, когда я заглянула внутрь себя, увидела бездонную черную дыру, в которую утекали мои силы. Я не знала еще, что с ней делать, узнала лишь позднее. А тогда… Музыка и движение – они были мое спасение. Зачем ты зовешь меня к себе, если у тебя есть подруга? – спросила я как-то возлюбленного. Я знала и его, и Алексу, девушку с золотыми волосами (таких изображали на картинах прерафаэлиты), не зная еще ничего о параллельных встречах, о коллекции, но чувствовала кожей всю эту многослойность отношений… Я не хочу на твой конвейер, – сказала как-то ему. Соблазнить и бросить, – это такой тип мужчин. Потом женщина не нужна. Скука. Это были словесные не то что перепалки – короткие диалоги, все в образах, символах, похожие на юмор: я не хотела на его конвейер, эти его женщины на ленте – мелькали у него перед глазами, он даже не помнил лиц, подробностей, они приходили в его жизнь и исчезали: исчезали сами или он исчезал их сам… Возлюбленный говорил: не убегай. И наступило время, я перестала убегать, напряжение растаяло во мне, я расслабилась, напряжение меж нами тоже стало исчезать, словно я приняла его в свою жизнь… В то время как я стала к нему приближаться, своими мыслями и чувствами, стала мысленно привыкать к нему и понимать смысл его слов, что находился за границей понимания, возлюбленный, он начал отдаляться от меня. И я не поняла, почему. Когда не понимаю, я смиряюсь. Чем меньше женщину мы любим? Я тоже отдалилась, как будто занялась своими делами. И через некоторое время он снова позвал меня к себе. А как же твоя подруга? – снова спросила я. У меня не было привычки к треугольникам, в моем мире люди жили по-другому. Если бы я стала третьей, возможно, в их систему вошла б уравновешенность, но мне не хотелось приносить себя в жертву, свою жизнь, свои чувства. Из его ответа было видно, он не понял, что я хочу и о чем веду речь. У людей стало обычным делом – иметь несколько партнеров одновременно в разных городах, и эти партнеры или знали друг о друге, или не знали. Но было бы удобнее, если бы знали. Тогда не нужно было прятаться, лгать, все контролировать и жить в напряжении. До возлюбленного я только издали слышала об этом, но такие встречи не были частью моего мира и тех, кто был в моем мире. И, когда я открыла для себя другую сторону любви, если это любовь в человеческом понимании, я ужаснулась. Я подумала: зачем вы причиняете себе боль, зачем вы создаете себе эти события, вовлекаете в них других? Зачем создаете черную дыру? Возлюбленный не понял моей мысли, он решил, что я запретила ему общаться с Алексой, но это было не так. Во мне поселилось удивление: мы разговаривали об одном и том же на разных языках. Я замолчала. Кажется, во время моего молчания я занималась своими делами. Через некоторое время созрело решение: мне нужно тщательно подбирать слова для своих чувств или… Может быть, о чувствах лучше было и не упоминать? Складывалось впечатление: я замороженная рыба, холодная, непробиваемая, абсолютно твердая и равнодушная ко всем, особенно к себе. Но это была неправда: я интенсивно чувствовала и переживала. Я поняла: свои мысли нужно было переводить на язык мужчин, а не выдавать их в том виде, в котором они возникали в голове. И вскоре я перевела свою мысль возлюбленному: тебе нужно сделать выбор, с кем ты хочешь быть. С кем ты хочешь быть из нас. Тогда я еще не знала, что кроме меня и нее, были параллельные линии в его жизни. И она какое-то время этого не знала. И потом, много позднее, я переименовала ее из прежней подруги в прекрасную подругу. Мою. И, когда наш возлюбленный ложился после телефонного звонка в постель с куколкой, встреченной на вокзале, он не знал, что самая большая боль, которую он мог причинить Алексе, – это предательство, потому что ее предавали телесно и другие, и это стало темой ее жизни, ее сценарием, ее черной дырой. Но он не догадывался об этом. Желал ли он наслаждаться? Было ли у него подсознательное желание причинить боль? Или он совсем не думал, что делает? Скорее, последнее. Люди, большинство из них, жили словно в летаргии и не понимали, что они делают со своей жизнью и жизнью других. Но о чем думала куколка? Ни о чем, так же, как и возлюбленный. Люди не думали о том, не имели привычки, что входят в жизнь других и так же выходят, оставляя за собой следы… Мне стало больно, словно у меня внутри теперь было две дыры, когда прежняя подруга превратилась для меня в прекрасную подругу, теперь мою. И я не знала, что придет время, мы встретимся с ней снова и обнимемся. И это было незабываемое ощущение объятия с родным человеком, я жила воспоминанием о нем и оно исцеляло. Стихи слетали с губ, как поцелуи… И я получала от нее нежные письма, и в них были боль и отчаяние, а она была моим отражением, и я смотрелась в нее, как в себя. Почему ты делаешь себе так больно? – мне хотелось спросить ее. Но, наверное, мне нужно было сначала спросить об этом себя, почему я делаю – себе? Запись 4. Quelques Notes d'Amour Мальчик мой любимый, сладкий и нежный, больной… Никогда я не обращалась к нему так, я лишь мысленно с ним так разговаривала. Вот мои колени, приклони свою головушку, мне хочется прикоснуться к твоей голове, провести легко ладонью по волосам, погладить. Так люблю тебя, дорогое чудо. Я знала, вот это он берет, вот это принимает, вот этого ему нужно много. Погладить по голове, поцеловать в макушку. Макушка… Все началось на тренинге по телесным практикам. Он приехал с Алексой на Кипр, я в группе никого еще не знала, я была из другой страны. Начали мы с упражнения: мы искали друг друга в комнате с закрытыми глазами. Вся группа, участники, поделились на пары. Кажется, мы остались с ним последними, и так мы стали парой. Задание заключалось в том, чтобы прочувствовать своего партнера, запомнить ощущения от него, а потом его найти с закрытыми глазами в комнате, заполненной людьми. Передо мной стоял молодой человек, мне незнакомый, я не обратила прежде внимания на него. Во-первых, у меня не было привычки обращать внимания на мужчин, словно они не составляли половину мира и не правили им. Во-вторых, я видела: он приехал со своей подругой. Такие молодые люди не существовали для меня. И вот, мы стояли друг против друга, и я почувствовала нечто… От него шло тепло, очень нежное тепло… Странное чувство удивления и радости возникло во мне, колыхнулось внутри и я знала, от меня пошло то же… То же самое… Вот теперь я его приметила. Потом нам дали задание закрыть глаза и искать друг друга. Сначала я стояла некоторое время, пытаясь понять, куда же направляется теперь это самое тепло, которым обдало меня лишь недавно… Я сделала несколько шагов и пошла уже к теплу. Мы не касались друг друга. Мы просто нашлись. И теперь стояли друг против друга в другом конце комнаты, а несколько секунд до этого мне показалось: кто-то большой и мягкий, и нежный накрыл меня со спины своей любовью, окутал и колыхнул, отчего у меня закружилась голова. Я была поражена, а лицо мое ничего не выражало. Я решила промолчать и происшедшее оставить в тайне. Мне казалось, я украла у кого-то кусочек счастья, вот как если бы с одной стороны мне было стыдно, а с другой – я не хотела возвращать кусочек счастья и с кем-то делиться. Мне хотелось, чтоб это теплое чувство продолжалось. В задумчивости я отошла в сторону. Мне хотелось его запомнить, чтоб наедине к нему вернуться и посмаковать. В душе я была очарована и радостна, и счастлива, и удивлена. После занятия я вернулась в свою комнату в отеле. В тот раз горничные почему-то запоздали с уборкой. Моя горничная как раз собиралась выходить из комнаты, когда я вошла, мы столкнулись в дверях. Проходя мимо, она успела коснуться моего плеча рукой и поцеловать меня в щеку. В комнате я долго стояла у окна, смотрела на заходящее солнце и смаковала в себе кусочки счастья того дня. Я не знала еще, что молодой человек попросит у меня адрес, напишет мне, когда вернется домой, и станет человеком, которого я полюблю. Мне кажется теперь, я всегда его любила, еще по прошлой жизни, – и мы старые знакомые. Мне казалось иногда, мы снова проживали прошлое или только вспоминали с ним его. И оно не было безмятежным. Я не знала, когда мы встретимся, он вспомнит про кусочки счастья и я пойму, почему у меня закружилась голова: он коснулся моей макушки, когда мы искали друг друга. Поцелуй в макушку… Но встреча будет нескоро. Запись 5. Первый раз На самом деле возлюбленный выбрал не выбирать, это такой способ освобождения от другого человека: молчать, пока человек сам не оставит тебя в покое. Возлюбленный сказал мне, у него привычка вычеркивать людей из жизни. Я понимала его, сама же я не вычеркивала, у меня было по-другому: люди сами исчезали. Я не знала, что для этого нужно специально сделать, они просто исчезали, я ни с кем не ссорилась. Он тоже не ссорился. И он не делал выбора. Можно сделать так, что тебя просто оставят в покое… И вроде как ты никого не бросал. Я не хотела быть кем-то вычеркнутой из жизни, я не хотела на конвейер. Мне казалось, моя жизнь сразу обесценится, я превращусь в еще одну куколку, которая потом звонит-звонит-звонит и пишет… А ей никто не отвечает… Потому что она уже вычеркнута. Я поняла эту систему, несмотря на свою старомодность и наивность. Потому я медлила. Но мне говорили о любви и дали пожизненое приглашение в гости, и я не понимала, это слова или что-то большее. Я знала, что я чувствую: нечто глубокое и влечение к нему. Но что на самом деле чувствовал он? Когда мы говорили о любви, мы говорили об одном и том же? Место рядом с ним освободилось? Или место на конвейере? Я сидела в самолете, уткнувшись в иллюминатор, чтоб никто не видел моего лица: я не знала, что меня ждет впереди, я утирала нос вместо глаз, словно у меня был насморк. Я решила: мне никогда не понять, что он имеет в виду под любовью, если я не приеду и не прикоснусь к нему, и не обниму его, и не прижмусь всем телом, если не почувствую его рук, его крепкого объятия, когда тебя мягко приподнимают над землей, прижимают к себе, и ты расслабляешься всем телом и словно прилепляешься, и льнешь, и делаешься мягкой и податливой. Я приехала. Первое прикосновение… Все было первым. Когда я проходила паспортный контроль, меня пробуравили два глаза, потом еще пара глаз… Я получила свой багаж и пошла на выход… Сердце у меня колотилось: сейчас я увижу его, буду держать его за руку, мы обнимемся, – я едва могла вздохнуть. И он заметил меня первым, он стоял сбоку и ждал. Я вздрогнула: кто-то сделал шаг в мою сторону, а потом был только восторг. Дружеское объятие и мы отпрянули друг от друга на секунду, но потом я снова прильнула к нему. Не помню, чтоб со мной когда-то происходило нечто. Мои руки обвили его шею, моя щека прильнула к его – и та была мягкой и прохладной, все его тело ощущалось очень теплым и притягательным, приглашающим… Меж нами не было того самого поцелуя… У меня внутри был восторг и нежность, их было очень много. И он снова обнял меня. Мне хотелось держать его за руку, не отрываться от него, касаться его плеча свои плечом, не расставаться. Его взгляд был удивленным, чего я не понимала. Тебе слишком много от меня? Тебе слишком резко? Тебе непонятно? Однажды меня назвали гением импульсивной женственности. Как странно, как глубоко, как точно… Как он мог понять, тот человек, что это про меня? Почему он не сказал, что я замороженная рыба? Как разгадал? – ведь он не знал ни меня, ни моих мыслей, ни моего тела. Возлюбленный был удивлен. Если бы он знал, сколько у меня всего внутри! Это для тебя, именно для тебя, – подумала я. – Если хочешь, бери. Я для тебя открыта. В тот день я не ощутила благодарности к нему, но много позднее – благодарность за тот вечер и за его бережное обращение со мной – тихая благодарность, совсем бессловесная. Он был предупредительным, а я не знала, как себя вести. Я не умею общаться с мужчинами, – сказала ему. – Мне нужно сначала научиться. Учись со мной, – сказал возлюбленный. Хорошо, – ответила ему. И вот я до сих пор училась, и иногда было невыносимо тяжело… Тем вечером… Наверное, это произошло слишком быстро? – Как-то я спросила его. – Это было тебе слишком быстро? Может быть, нужно было подождать? Я не умела играть с мужчинами, завлекать их, соблазнять, – была простая, простодушная, доверчивая. Пожалуй, от этого мужчинам скучновато было: им хотелось стремиться за добычей, преодолевать препятствия, добиваться, выкладываться… Азарт, гонка, адреналин… Со мной ничего этого не было. Я не дала ему ни препятствий, ни гонки, ни адреналина. Возлюбленный спросил меня, будем ли мы спать вместе? Ведь он мог пойти на диван. Я ответила, да, вместе. Он спросил меня, нужно ли ему отвернуться: я раздевалась. Да, отвернуться, – ответила ему. Он сидел, отвернувшись, на постели. Я скинула одежду, оставшись в белье, и прошмыгнула под одеяло. Нет, тогда не было страсти и не было опыта, было желание и было смущение, как все будет? И что произойдет? И что делать? Происходило все медленно, и было потом оценено, и выросло в глубокую благодарность и привязанность. Мы прижались друг к другу, я положила ему голову на плечо: так много нежности было к нему… Иногда до слез. И вот этот первый поцелуй в губы, осторожный, и вот первое прикосновение к моей обнаженной коже, и вот я прикасаюсь к нему… Я делала то, о чем давно мечтала. Он бережно ко мне прикасался, я узнала его руки. Мне кажется, я была немного неуклюжей… Мне казалось, хочется всего и сразу, как ребенку. Он медленно меня раздел, и я смутилась, мне хотелось полной темноты и больше одеяла на себе. И вот я взглянула мельком на свое обнаженное тело и на его, и было непривычно, и я прикрыла глаза, и смущение стало уходить… И тогда еще не знала: он любит видеть и смотреть. И он бережно вошел в меня и… В то время как он был во мне, мне показалось: я – в нем. И теперь ему принадлежала: бери-бери-бери меня. Я чувствовала – как это приятно принадлежать и отдавать себя совсем, растворяться и исчезать… Как приятно, когда выстраивается ритм, когда тело начинает звенеть, когда все мысли исчезли. Все. * * * от твоих прикосновений дрожат листочки и бабочки, и губы Запись 6. Невинность И ты узнал меня. И ты был удивлен. Сначала возлюбленный возвел меня на пьедестал, думая, что я недоступна, чего не было с самого начала. Ему хотелось бы, чтоб я была недоступна, потому что так интереснее. Интереснее игра. Но мне не хотелось на пьедестал: тебя сначала возводят, а потом же и сбрасывают. Я поняла, когда это сбрасывают произошло. Когда возлюбленный стал позволять себе грубые слова. Немножко разочарования хорошо сочетались с глубоким облегчением. Меня сбросили. Когда тебе говорят, что у тебя плоская грудь и тебе нужен бюстгалтер, да, для этого коричневого платья до пят, ты уже не принцесса. Когда тебе говорят, что ты съела ведро картошки, в то время как это был кулечек картошки фри. Когда тебе говорят про морщинки, когда напоминают высморкаться… Кажется, это были такие шутки. Я больше не принцесса… Радостно порхавшие бабочки в животе складывали в тот миг свои голубые крылышки, как если б укладывались на зимовку. Иногда я смотрела на губы возлюбленного, которые очень хорошо знала, они мягкие, сухие и теплые, расслабленные, иногда требовательные… Они умели скользить по телу, и об этом можно было только мечтать, когда лежишь одинокой ночью в постели и смотришь в потолок, и только луна светит в окно и не дает уснуть. Его губы были мягкими и теплыми, они следовали повсюду. Для них не было преград. Где-то они останавливались и впивались, отчего внутри, в животе, начинало звенеть… Я не знаю, что это… Там что-то открывалось и начиналась жизнь. Эта жизнь в животе вибрировала, потихоньку распространялась на все тело, и вот уже все тело звенело, пронизанное мягкой дрожью, кажется, сокращалось все: кожа, мышцы, каждая клеточка, связки. Голоса не было. Дыхание прерывалось. Глаза смыкались сами и больше их было не разлепить… А губы продолжали скользить, мягко, все вниз, и вниз, и вниз. Сладкая агония… Слышался голос, он выходил из моего рта, но я слышала: это не мой. Это не мой голос, я слышала его в первый раз. Возлюбленный молчал, его голоса не было, а я не могла раскрыть глаз, еще не могла. Я лежала расслабленная, легкая дрожь еще гуляла по телу, глаза были закрыты. И на внутреннем экране я видела вспышки энергии, такой яркий фейерверк, всполохи желтого, зеленого, фиолетового. Все это происходило внутри меня – эти вспышки. Мои руки были расслаблены, мои губы, мой рот, все лицо. У меня теперь был другой голос и другое лицо. Наконец, я раскрыла глаза и заметила: возлюбленный рассматривал меня. Уходил ли и он в это время куда-то далеко, глубоко и очень сладко? Или он только смотрел? Мне так хотелось тогда, чтоб он сходил туда вместе со мной. Почему ты не закрываешь глаза? – спросила я как-то возлюбленного. Он ответил, что хочет смотреть. Хорошо, смотри. Это было для меня удивительно: если ты смотришь снаружи, как ты можешь тогда глубоко чувствовать? Какая ты чистая, – он сказал как-то вначале. Больше он этой фразы не повторял. Но ведь и после я не стала грязной. Я поняла тогда, меня невозможно замарать: во мне всегда оставалось нечто, что никогда не менялось, не тлело, не пачкалось об другие слова, события, тела. Моя внутренняя сердцевина. Я поняла, что люблю его губы. Он мог говорить нечто незначительное, что мужчины находят значительным. Иногда я слушала его и не слушала. Мне нравилось, что он говорил и его губы приходили в движение, как приходят они в движение, когда скользят по телу. Сами слова были не так важны – было важно движение губ. И когда я наблюдала за ними, внутри меня словно пробегал приятный ветерок, который поднимал бабочек в животе. В тот миг я переставала понимать, о чем он говорит… Мне хотелось взять его за руку и отвести в другую комнату, и я брала его за руку, в другой комнате чтоб с ним понежиться… Я продолжала смотреть на его губы, усиливая наваждение, но с его губ иногда слетала фраза, которая сама по себе не несла грубости, жестокости или иронии, но она съедала все наваждение, все влечение… И я мягко убирала свою руку с его, и он даже не успевал заметить, что его собирались вести в спальню. Я не вовлекалась в смысл таких слов, они пролетали мимо меня, я начинала заниматься своими делами. И мы шли понежиться в другой раз. Я была ему благодарна. Я была ему благодарна за тот первый раз, когда он первый раз раздел, увидел меня без одежды и узнал меня. Какая ты красивая, – он сказал, разглядывая меня обнаженную. Но я не понимала, о чем он говорит. Запись 7. Опрокинута Какая ты красивая, – сказал возлюбленный. Точнее сказать, он воскликнул, разглядывая меня обнаженную. Я лежала на животе, он сидел рядом, склонившись надо мной. Рассматривал меня. Но я всегда была такой, хотелось мне сказать, всегда. Разве ты не знал, что я, когда позвал к себе? Ты позвал к себе, пригласил в том числе и то, что сейчас видишь, – лежащее в твоей постели и обнаженное. Ты удивлен? Я тоже была удивлена. Мне было привычным слышать, что я некрасива. Мне говорили это в детском саду: какой некрасивый ребенок! Мне говорили в школе одноклассники, говорили родственники. Слова возлюбленного звучали странно и непривычно. Мой мозг получил информацию, но не мог ее переварить. Ему нужно было время, ему нужны были подтверждения. Следующий день был размеренным, за мной ухаживали и обо мне заботились. Я ничего не делала все дни. Когда позднее, много позднее, я спросила возлюбленного, что могу для него сделать, он сказал: будь со мной. И вот, все дни я была с ним. Я не помню, чем были наполнены те дни, кажется, мы никуда не выходили. Было холодно, у меня не было теплой одежды. Моя теплая одежда была для того климата совсем не теплая. Дни были наполнены чувствами. Их трудно пересказывать. Я была влюблена, с каждым днем становилась все более беззащитной, расслабленной и доверчивой. Мы ничего не делали все дни. Однажды я подошла к нему и спросила, кому принадлежит та расческа? Она лежала в ванной, эта расческа и в ней – женские волосы. Мой взгляд не хотел встречаться каждый раз с этой расческой, но он все время на нее натыкался. Да, когда я заходила в ванную. Возлюбленный сидел на кухне, которая одновременно служила ему кабинетом, перед ним стояли свеча, компьютер, кружка с кипяченой водой, я. Я тоже стояла перед ним. Секунду назад я спросила, кому принадлежит та расческа. Это не были волосы его прежней возлюбленной, которая впоследствии стала моей подругой. Возлюбленный назвал имя… Она приезжала к нему пять раз в год и оставалась у него пожить. Мне показалось, я ослышалась. Я стояла и моргала, и молчала. Мне хотелось переспросить, мне хотелось, чтоб я ослышалась. На следующий день возлюбленный скажет: он не может жить один… Но сейчас я стояла и молчала. В моей памяти запечатлелась каждая деталь, как если бы тот миг стал фотографией… Это была черно-белая фотография. На ней изображена девушка, она стоит перед сидящим молодым человеком. На самом деле прошло несколько секунд: вопрос – ответ. На самом деле в голове ни одной мысли, но огромная пустота длительностью в вечность. Девушка стоит перед молодым человеком… На фотографии не видно: у девушки начинает кружиться голова по мере того, как смысл сказанного доходит до нее. На фотографии не видно, но девушка чувствует: она незримо начинает опрокидываться назад, как если бы у нее из-под ног внезапно вытянули коврик или поставили подножку. Я почувствовала, что опрокидываюсь от его слов… И я ушла в другую комнату. Ведь я замороженная рыба и во мне ничего не происходит. Все, что угодно, можно было сделать со мной или мне сказать. В комнате, в одиночестве, я успокоилась. Моя жизнь показалась мне обесцененной, я поняла, что попала все-таки на этот конвейер, хотя не хотела, не хотела. Мне показалось вначале: я что-то особенное для него, спутав одно с другим, мои чувства были к нему особенные, мой поступок приехать к нему был особенным. Но не я сама – для него. Потом я все больше и больше наблюдала развертывающуюся картину, как моя особенность таяла в его глазах и сошла на нет: его слова изменились, его присутствие в моей жизни, его продолжительные исчезновения повторялись. Оказавшись в комнате, я немного успокоилась и решила: все равно останусь, пока не закончатся эти пять дней, пока не закончится виза. Я приняла решение не уезжать раньше времени. Но мне нужно было как-то расслабиться, потому что внутри у меня все тряслось. К вечеру у меня заболело в животе. Я чувствовала себя лишней в его квартире. Я чувствовала себя лишней в его жизни. Если бы я знала… Эта фраза застряла в моей голове. Если бы я знала, что ты не свободен, я бы никогда не приехала. Если бы я знала, осталась бы дома. Если бы знала, не стала бы переписываться. Если ты не свободен, почему ты сказал, что любишь меня и пригласил к себе в гости? Я не стала задавать этих вопросов, потому что, хотя я и не умела толком общаться с мужчинами, понимала, они не любят женских истерик и подобных разговоров. Я продолжала сидеть в комнате одна. Он ничего тебе не должен и не обязан… Он ничего тебе не обещал… О! это была ключевая мысль! Можно было сказать, что любишь человека, но это совсем не было обещанием! Я поняла признание в любви как обещание!.. Но это ведь не истинно… Но если я говорила человеку: я люблю тебя, – это означало: я твоя и больше мне никто не нужен. Мы говорили с ним на разных языках, то, что он называл любовью, было не тем, что я называла любовью… Тогда я не понимаю, любит ли он меня? И, если нет, то зачем я здесь? Ради дружбы? Но зачем мне дружба? У меня есть друзья. Я сидела одна в комнате. Наверное, это нормально для его жизни? Я поняла, в те минуты мое доверие к нему исчезло. Оно исчезло… А до это было полным, безоговорочным, абсолютным. Меня словно обманули, но нет… Но нет! Меня никто не обманывал, мне просто не сказали всей правды. Но я не могу быть с ним, если у него есть отношения. Я не могу разрушать чью-то жизнь, причинять кому-то вред или боль. Старомодная барби, которая тоже случайно попала на конвейер… Технический брак. Хорошо, я все же останусь… Это было бы незрело и смешно, совсем комично что-то говорить и объяснять: в моем мире жили по другим правилам. Я не была бы понята, а выставила бы себя посмешищем. Наши миры соприкоснулись и получилось вот так. Я понимала, для его жизни, пожалуй, это все нормально, как он жил, – так думала я, сидя в комнате. И вечером наши миры снова соприкоснулись. Но уже телесно. И телам было хорошо, и нежно, и сладко… И я почувствовала, что начинаю снова открываться и расслабляться. На некоторое время я забылась, но на следующее утро снова вспомнила. Что я здесь делаю? И дни прошли, и я уехала. Запись 8. Долгое пребывание в ванной Это было долгое пребывание в ванной, расслабляющее. Мысли и воспоминания текли мягко и ненавязчиво. А тогда я пришла к психологу со своим списком, в нем – имена десяти мужчин, с которыми мне приходилось общаться в жизни. Мой вопрос был: что во мне есть такого, что вызывает агрессию в них? Что я делаю неправильно? – мне давно хотелось в этом разобраться. И эта женщина предложила рассказать о каждом, о ситуации между нами. Это был долгий рассказ, под конец я спросила: что не так? А вы не поняли? – спросила она. Нет, потому и пришла, – ответила я. Что объединяет всех этих мужчин? – спросила она. Что объединяет, что объединяет… Ума не приложу, что объединяет… Они все становились в какой-то момент недовольными мной и агрессивными, я искала причину в себе. Один из них мне так и сказал, ищи причину в себе… А вы понимаете, что они ваше внимание направляли с себя на вас и пытались вам внушить, что вы не в порядке? – улыбнулась женщина. О! – я замолчала в растерянности: никогда еще не смотрела на ситуацию с этой стороны. А вы понимаете, что это один из субтильных видов манипуляции – внушить человеку, что с ним что-то не в порядке? О! – произнесла я и замолчала, и мое молчание было долгим, потому как память начала раскрываться и сцены вставали перед глазами: я все время чувствовала себя виноватой, хотела что-то исправить в себе и со всем сказанным соглашалась. Так что же объединяет мужчин из вашего списка? – настойчиво спросила психолог. Они чувствовали мою слабость и думали, что со мной можно так обращаться? – спросила в свою очередь я. И да и нет, – улыбнулась женщина. – Это еще не корень проблемы: они думали, что вы слабая и с вами можно делать все, что угодно, но это не факт. И вы думали, что вы слабая, вам внушили, но это не факт. Так что же их всех объединяет? Не знаю-не знаю-не знаю! Потому и пришла! Женщина некоторое время молчала, а потом произнесла: они ведь все слабые! Да?!.. О! Мы обе долгое время молчали. Моему мозгу нужно было переварить: агрессия – как способ защиты, внушение ущербности как способ уничижения и манипуляции. Игры-игры-игры. Так забавлялись взрослые люди. И я захотела выйти из этой игры. И это есть корень проблемы? – спросила я. Нет, – ответила она. – Корень «проблемы» в том, что вы сильная. В вашей жизни время от времени появляются раздражители, чтоб урвать кусок вашей силы, которой им не хватает. В вашей жизни был хотя бы один мужчина, который любил вас? О! Я не знаю… – тут мне пришлось задуматься, – не знаю, я привыкла, что меня любят женщины, но я люблю мужчин… Я не могу вспомнить ни одного… Я всегда очень старалась… Из этого списка, с которым я пришла, ни с одним из них я не была в постели. Я не хотела и меня не приглашали, это были деловые связи. Такой трудный вопрос… Тогда мне показалось, с глаз сдернули пелену и я увидела себя. Другую себя. Это я? Если так будут снимать слой за слоем, то верно, мое зрение восстановится? Теперь, когда будут раздражать, не вовлекайтесь и не отдавайте им свою силу! – проговорила женщина. А разве нельзя так сделать, чтобы не раздражали, отключить этот механизм? – спросила я. Женщина засмеялась: вы слишком вкусная… Но ведь слабые люди не умеют любить, – сказала я ей на прощание. Много позднее, когда я получила агрессивное письмо от знакомого и распознала ситуацию и повторяющийся рисунок игры, я не вовлеклась. Я открыла почту и почувствовала: какая-то грязная волна ударила меня в лоб и грудь. На минуту мне стало трудно дышать, но я сделала дыхательные упражнения. Закрыла глаза, представила, что нахожусь в свете: свет во мне, свет вокруг. Мне захотелось поговорить с возлюбленным, мне хотелось поделиться. Он говорил, я могу делиться с ним и рассчитывать на его поддержку… Поддержка… Даже если не она, а поговорить: слова, эмоциональная близость, близкое присутствие в моей жизни – так было важно и так нужно, когда я вернулась домой… Но именно в те дни он исчез – возлюбленный – и был недоступен, недосягаем. Напрасно я писала и звала. Когда мне становилось одиноко, звала. Но он был недоступен, недосягаем, где-то далеко. Это стало таким непостижимым правилом: когда мне нужна была его поддержка и участие, он исчезал. Может быть, к нему на дом приехала новая девушка и живет у него, ему не до меня? Был такой удобный тип, они были согласны на все: на внушение ущербности, на принятие эфемерной вины, на принятие грубых слов, на принятие чужих привычек. Что мне? – спросила я, – попрощаться с ним? Запись 9. Отель для одиноких девушек Я снова была у него в гостях. Да, снова. У тебя много женских предметов в квартире, – сказала ему. Я не всегда жил один, – ответил возлюбленный. Этим мы и отличались друг от друга: количеством опыта. Я не чувствовала себя как дома, я не чувствовала себя в гостях. В пространстве, в котором я оказалась, до меня происходили события, другая жизнь, мне абсолютно непонятная. Предметы указывали на прошлые события и по предметам я читала, они так много говорили о владельце. Однажды ко мне приехала одна девушка, испугалась и уехала, – сказал как-то возлюбленный. Наверное, она увидела плетки, которые висят у тебя в маленькой комнате? – спросила я. Может быть, она увидела тот сексколокольчик, другие атрибуты, которые стояли на виду? Или она ничего не увидела. Прислушавшись к тишине квартиры, услышать голоса, и настроения, и те слова и чувства, что застряли в атмосфере, и поскорее сбежать. Я спала в той же постели, что и Алекса. Она сказала потом, у нее затекала шея. Так я поняла, что мы все спали в одном положении с возлюбленным, именно так, как нам предлагал спать с ним он сам. Я спала в той же постели, что и куколка с вокзала. Квартира была населена бледными тенями девушек. Глубокое пространство, плотное и вязкое, словно болото, летаргия, сонное царство. Хотелось только спать-спать-спать и бездействовать… Потеря воли… Спячка… Антимир, назвала позднее Алекса. Ее ум думал ярко, рационально, резал, а на срезе открывалась истина. Ее логичный мужской ум. Я так не умела, а только чувствовала все. Он отравил меня, и это нечто теперь живет во мне и разрастается, – сказала мне Алекса о нашем возлюбленном, – эта его темнота, части его во мне… Мне было понятно, о чем она. Это казалось бредом, но это был не бред… Разве мы не привлеклись к нему на эту глубокую разрушающую силу: боль, наслаждение, власть, контроль? Или мы привлеклись на его прекрасные слова, его интеллект, его манеры, нежное обхождение? – незрелые, доверчивые девушки. Соблазнить и бросить – заворачивали во многие прекрасные фантики. И разве девушки не хотели быть соблазненными? – Да-да-да… Красиво и нежно соблазненными. Хотели ли они потом быть брошенными и нести в себе части темноты по жизни? Многие даже не понимали, во что они вовлекались и что с ними происходило. Но мы с прекрасной Алексой поняли. Только это произошло с большим опозданием. А чем больше опоздание, тем больше вовлеченность. И я не знала, чем могу помочь ей. На человеческом языке это был все бред, что произошло с нами. Моей задачей стало не дать поглотить себя черной дыре, не принять в себя темноту, как мне казалось… Я понимала, если с задачей не справлюсь, то не смогу любить. Я не смогу любить мир, себя и возлюбленного. Я умру. Возможно, я буду еще много лет ходить по земле, но уже не буду жить, а буду черной дырой, которую никто не видит кроме меня. Твоя беспокойная потребность в новизне? – спросила я возлюбленного. – Тебе каждый раз нужна новая, иначе рутина и скука? А если так: остаться на всю жизнь с одним человеком, и скучно не будет: миры людей такие безграничные, и всей жизни не хватит – узнать своего любимого. Да, при условии, что тебя впустили в тот мир, а не так, что ты скользишь по поверхности жизни другого человека на холостом ходу. Что ты успеваешь узнать о человеке, соединяясь с ним легковесно и быстротечно? – это были мои незаданные вопросы. Возлюбленный так мало занимал места в моей жизни, и ему было так мало нужно от меня, что разговаривала с ним мысленно и писала письма, и неотправленные письма скопились в ящике. Я не задавала неудобных вопросов, я ходила на цыпочках вокруг его ран и стралась быть удобной. Почему я все это делала? – задала себе вопрос позднее. Почему! – я не хотела, чтоб меня вычеркнули из жизни. А позднее сказала себе: даже если ты ходишь на цыпочках, тебя вычеркнут, это не играет роли, это вопрос времени. Я устала ничего не знать о нем. Он был скрытным и говорил туманно о себе и не отвечал на важные для меня письма. То, что я знала о нем, это было от других… Нелестное… Нелестное о нем. И однажды возлюбленный мне написал: у меня с другими девушками нормально, только с тобой вот так. Как? Это означало, мои старания были напрасны и больше не нужно стараться. Казалось бы, должно было прийти облегчение и нужно отпустить. Но облегчения не произошло, а лишь чувство ущербности начало расти во мне. Запись 10. Утешитель Она пришла на занятие по модерну в красных итальянских туфлях на высоком каблуке! Я завидывала? – не помню, чтоб испытывала именно это чувство. Скорее, восхищение! Восхищение туфлями. Восхищение ею. Она была куколкой. Мраморное личико, плоская грудка, точеные ручки и ножки… Девочка-девочка-вечная девочка… О таких и мечтают взрослые мужчины, которые желают себе девочек. Это желание могло быть таким сильным, что куколке простили бы ее капризность, и изменчивость настроения, и неверность, и требовательность, и недоступность. Чем меньше женщину мы любим, – вечная классика. Чем меньше мы любим мужчину, тем более ценными становимся в его глазах. Игры взрослых людей. И вот дистанция уменьшилась, и ты раскрылась, впустила его в свой мир и через некоторое время начинаешь слышать сарказмы в свой адрес и грубые шутки, и думаешь: я больше не принцесса. И не знаешь, как это исправить. Как? Не-куколкам, как я, отводили второстепенные роли. И мы были довольны, потому как в свете рампы мы смотрелись бледно и проигрышно: не было ни породистости, ни лоска, этой самой ухоженности и гламурности, которая буквально блестела и кричала из человека, и его невозможно было не заметить. Нравится тебе или не нравится, а некоторые выпадали из толпы и кричали собой: вот она я! Итальянские, я видела их в витрине и они безумно нравились мне, и я не мечтала о них, а только поглядывала, и они, эти туфельки, стоили четыре сотни, как раз столько нужно было мне в месяц, чтобы прожить, и даже неплохо прожить. Произведение искусства, – я пела дифирамбы дизайнеру, – деликатес в повседневном аутфите! Куколкам полагались подарки. Сначала были большие глаза у нашей группы: откуда у тебя такие туфли, деньги на туфли? И потом прозвучала фраза, очень тихо, без всякого стыда и смущения, а как само собой разумеещееся: он дал. Он – это был наш преподаватель. Я уже давно подозревала: хотя некоторые люди и видели меня каждый день, все же не подозревали о моем существовании. Вопросы собственной невидимости давно волновали меня, точнее сказать, с детства. Потому, когда я встретила его прошлым летом, да, на какой-то хореографической тусовке, он меня не заметил, не увидел, не узнал, но я его – да, – ведь и за его жизнью, которая моей проходила совершенно параллельно, и за нею наблюдала. Его черная кожаная куртка была еще более потертой, и вот уже стала заметной лысина, и лицо словно стало рыхлым и начало сползать, черты теряли определенность. Внутренняя загнанность, которая была глубоко внутри, стала проступать наружу и бросилась мне в глаза. Я поняла, что он безнадежно опускается. Теперь он больше не возил своих студенток на дом, потому что и они вроде как не хотели. Срабатывал инстинкт самосохранения: не соприкасаться с разложением и внутренней надорванностью другого человека, которое как заразная болезнь, как ржавчина. Теперь к нему на дом приезжали зрелые одинокие женщины. Он заботился о них. Я называла его квартиру отелем для одиноких женщин. Он называл это заботой. Однажды мы ехали в машине втроем: я, мой знакомый за рулем и женщина, которую нужно было отвезти к нашему преподавателю, о которой нужно было позаботиться. Она была милая, стеснительная, занимала в машине совсем мало места, от неловкости говорила всякую ерунду, как маленькая девочка, в то время как мы были в два раза младше ее, но по поведению в два раза старше. Мне было ее жаль: у нее, как и у нашего преподавателя, на лице просвечивали неявные еще, но мне достаточно заметные симптомы разрастающейся ущербности, причина которой мне была непонятна. Жизнь, драма, травма?… Им обоим требовалось какое-то, мне неведомое, исцеление. Но когда они встречались и пили, и потом он заботился о женщине… Желавшие оба забыться, они усиливали эту самую болезнь вместо того, чтобы исцеляться близостью друг друга. Он все больше пил, и краснота больше не сходила с его лица, и когда жизнь совсем подтачивала его силы, он пускался в путешествие, которое должно было называться любовью… И в этом путешествии он был не в силах уважать тех, кто путешествовал с ним. И его попутчицы, каждый раз новые, не могли уважать его. Мне хотелось сказать. Мне хотелось прийти к нему и сказать, почему он разрушает свою жизнь, обслуживая женщин, которые почему-то решили, что могут приехать к нему в любое время и он их обслужит. Мне хотелось сказать ему, что они его не уважают, тем более речь не идет о спасении. Они нуждались в утешении, эти женщины… И они знали, куда можно приехать… Это была такая скорая помощь. Отель для одиноких женщин. Мне хотелось приехать к нему и закричать, чтобы он услышал меня: вы – талантливый хореограф! Вы известный человек! Мы у вас многому научились! Почему вы не уважаете себя? Почему позволяете пользоваться собой? Конечно, я не сделала этого. Я произносила такие тирады у себя в голове и никогда вслух. Кто я такая, чтоб приезжать и кричать? – Да, гений импульсивной женственности! Он годился мне в отцы. А тогда мы ехали втроем, эта женщина что-то лепетала, а я думала про себя, понимает ли она, кто он? Талант, величина, дар. Я прошла бледной тенью в его жизни, кто я была такая? Мы уже подъезжали к его дому, припарковались, и мой знакомый вышел из машины, чтоб сначала переговорить с ним, я осталась в машине с женщиной и молчала, мне не хотелось разговаривать. Потом произошло невероятное. Мой знакомый вышел из подъезда и направился обратно к машине, сел на свое место и молчал несколько минут. В машине было полное молчание, потом он наконец произнес: он не хочет, я увезу вас обратно. Женщина встрепенулась, она не сразу поняла, что слова относятся к ней, потом неуклюже вздернула правым плечом и засмеялась. Мне смех показался теперь неуместным. Он был грубым и совсем не сочетался с ее маленьким телом и той обволакивающей милотой, с которой она несла свою чепуху всю дорогу, пока мы ехали. Такую жесткую перемену в человеке я видела первый раз в жизни. Я отвернулась к окну и ехала всю дорогу молча. Смех, конечно же, прекратился и наступила напряженная тишина. Женщина молчала, время от времени подтирая побежавшие глаза носовым платком. Она молча вышла, когда мы остановились у ее дома, и больше мы ее не видели. Мой знакомый набросился на меня, едва она скрылась из виду: почему я молчала все время! Ему пришлось сидеть с этой дебилкой на переднем сиденьи и слушать, как она хлюпает носом. Я промолчала, удивившись его монологу, понимая, что была не единственной, кто заметил: наш преподаватель совсем опустился. Запись 11. Лежа на тротуаре Я не совсем помнила, что произошло ночью. Иногда наша способность что-либо запоминать словно схлопывается. Неясная тень в памяти: что-то произошло… Утром не могла вспомнить. Мой любимый сказал, только его фразу я запомнила: я изнасиловал тебя. И я помнила его лицо, которое становилось жестоким иногда, в некоторые моменты, и тогда я закрывала глаза, потому что меня ничто не удивляло больше, а он давал мне то лучшее, что он мог дать, и я знала, что он старался. Даже я так не старалась. Есть вещи, которые мы в жизни делали так, как делали, и по-другому мы не могли, и не могли изменить себя, а если только себя сломать. Или дать себя сломать другому. Я знаю, что некоторые события своей жизни не помню. В тот момент, когда они происходили, моя память схлопнулась, и это спасло мне жизнь, мою психику. В тот день фраза возлюбленного застряла в моей голове и всколыхнула древние воспоминания, которые я хотя и не помнила, но они жили во мне своей жизнью и никуда не исчезли. Ничто не исчезает никуда. Словно это произошло в какой-то другой жизни и страна была другая. Я стояла в ванной под душем, стараясь, чтоб вода не намочила мне голову. Мне скоро нужно было выходить, а на улице было по-осеннему прохладно и ветрено. Волосы должны были оставаться сухими. Это было одно из событий моей жизни, которое спало во мне много лет, а теперь, когда оно поднялось из памяти, я не смогла соотнести себя с ним, с той собой. Вот эта я, сегодняшняя, смотрела, как голенькая девушка стоит по душем и… Ничего не делает больше… Летаргия. Дверь в ванную отворилась. Она не была закрыта, в двери не было замка, не было крючка. В дверях стоял молодой человек и смотрел на девушку. Струи воды равномерно стекали по ее плечам, спине, вниз-вниз-вниз. И она обернулась, и удивилась, и засмущалась, и сказала ему, чтоб он вышел. Ей нужно принять душ… И еще она что-то объясняла и лепетала, и на самом деле это были такие незначительные слова, немножко значительнее воздуха, не такие, как он, легковесный и прозрачный. И молодому человеку нравилось это лепетание, это легкое словесное сопротивление, оно завораживало, и он понял: не то чтобы он ее хочет… Он хотел, конечно, иначе как бы она оказалась у него в гостях… Она плескалась в его душе. Он понял, что больше не может безучастно стоять. Ее нет завораживало, ее лепетание и смущение. Он скинул одежду и оказался в ванне и… Здесь моя память схлопнулась. Помню, я оказалась в ванной на полу, лежа на спине, мое тело было мокрым и холодным. Я дрожала всем телом. Моя нагота и беззащитность. Сколько времени уже прошло? И что произошло?… Рядом со мной сидел этот человек и плакал, он ненавидел меня и еще больше себя. Неуклюжий, сутулый, слабый. И никому не нужный. Я медленно поднялась. Он больше не обращал на меня внимания, точнее сказать, он так был внутри себя и в своем горе, так им поглощен, что внешний мир перестал для него существовать. Он плакал и что-то выкрикивал, и я не старалась его слова понять: он говорил кому-то, но это была не я. Я подобрала свою одежду и вышла из ванной. В коридоре я оделась. Мне было слышно, как снова включили душ. Он стоял теперь на моем месте под струями воды, что-то кричал и жаловался. Я вышла из квартиры. У меня не работал душ уже вторую неделю, мне обещали, что пришлют мастера и он починит. Я не знала, сколько еще можно его ждать. Я пошла к знакомому принять душ, это была его помощь и забота обо мне, его приглашение. Теперь я шла обратно домой. Моя способность думать притупилась, а координация нарушилась, и мне не хотелось, чтоб кто-то меня заметил, например, полиция. Полицейские так заботятся о гражданах, подходят, задают вопросы, предлагают помощь. Мне теперь никто не поможет, – подумала я, – я теперь грязная. Иногда молодой человек даже не понимал, что изнасиловал девушку. Потом он приносил одеяло, пытался заботливо прикрыть ее и… Он натыкался на черный взгляд и ненависть на губах. Мне было еще непонятно, что произошло. У меня немножко болело тело. Я не могла собраться с мыслями, у меня была неверная походка и дрожали руки. И что-то внутри тряслось. А у того человека, у которого я была, – он теперь стоял под душем, – у него была истерика. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42678624&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 176.00 руб.